ДМИТРИЙ ГАВРИЛЕНКО

ЗАКОЛДОВАННОЕ С Л О В О

СВЯТАЯ ЧИСТОТА

25 апреля 2010 года в Концертном зале им. П.И.Чайковского Дмитрий Швед представил публике новую сольную программу "Романсы и вальсы весны...". В концерте приняла участие Валентина Пономарева и Губернаторский оркестр Московской области. В первой части своего выступления Дмитрий Швед пел в сопровождении струнного квартета и играл на акустической гитаре. Исполненные им романсы сразу же очаровали слушателей чистотой звучания и завораживающей глубиной душевных оттенков. Поистине русская песня - неисчерпаемая криница прохладной свежести и самой теплой нежности. Не зря Дмитрий Швед окончил когда-то ГИТИС: его манера исполнения не только безукоризненна по существу, но и артистична в высшей степени. Приятно видеть, что у такого старинного жанра, как русский романс, есть современный рыцарь, отдающий ему душу.

Впрочем, сам Дмитрий Швед смотрит на свое истовое служение иначе: "Романс называют старинным, но про него нельзя сказать "устаревший". Мое глубокое убеждение , что русский романс - не музейный жанр...". Не присоединиться ли и нам к этим выстраданным словам? В самом деле, среди нелепого и грязного на эстраде бьет чистый родник. Не полезнее ли для желудка (я уж не говорю про душу) напиться кристальной воды? Дмитрий Швед представил слушателям светлую музыку и слова, полные светлого смысла. Его светлый костюм не только усиливал этот свет, но и помогал понять, что у чистоты один исток - чистота. Романсы, исполненные Дмитрием Шведом, принадлежат прошлому нашей страны, но прошлому не прошедшему, а длящемуся, тому прошлому, которое в наших сердцах. Не поселилось ли оно там навсегда вместе с классическим наследием наших предков? Во всяком случае, каждый романс, прозвучавший в этот вечер на эстраде, порождал самый теплый отклик со стороны слушателей, самую горячую благодарность с их стороны. Чувствовалось, что слушатели понимают, какой тяжести работу делает Дмитрий Швед, поднимая на эстраду русский романс в его первозданной прелести. Сколько лет романсу "Гори, гори, моя звезда"? Никто из присутствующих в Концертном зале им. П.И.Чайковского не мог сравниться по возрасту с ним. А в исполнении Дмитрия Шведа романс прозвучал свежо и молодо, несмотря на минорный настрой. Что уж тут говорить про "Очи черные", которым талантливый певец прибавил энергии и задора!

Не только минувшие века в репертуаре Дмитрия Шведа. Вот-вот исполнится 65 лет со дня Победы в Великой Отечественной войне. И что пел по этому поводу Швед? Он исполнил одну из самых задушевных песен о войне, наиболее интимную, сокровенную, - знаменитую "Темную ночь". Трудно разве ощутить ее родство с романсами девятнадцатого века? Последователен Дмитрий Швед, и в этой его последовательности я чую будущее давнишнего жанра.

Вторую половину концерта певец посвятил русскому офицеру. Одет он был в гусарский мундир. Уверенно, бодро звучит Губернаторский оркестр Московской области. Романс "Офицеры русские" в исполнении Дмитрия Шведа раскрыл такую же бодрость духа и силу. Казалось, у певца проснулось второе дыхание. И несомненное ощущение родства тех, что носили гусарские мундиры, с офицерами в советских кителях. За плечами и тех, и других были величайшие жертвы и славные победы. Артистизм, исполнительское мастерство Дмитрия Шведа и Валентины Пономаревой, душевная реакция на их выступления слушателей воскресили во мне надежду на второе рождение русского романса, глубокого, чистого, святого в своей чистоте.

Среди публики было немного молодежи, но ведь романс - жанр элитарный по нынешним временам. Требуется определенная работа души, и хорошо уже то, что у части юного поколения эта работа ведется. Молодежь начинает осознавать, какие мощь и глубина скрываются за тонкими стенами русского романса.

РАЧИТЕЛЬ ПЕСЕННОГО СЛОВА

Их встреча не была запланирована заранее, великий поэт только что вернулся в Москву после ссылки. Коронованный две недели назад новый царь Николай I публично назвал Пушкина после аудиенции умнейшим человеком России. А Петру Киреевскому исполнилось в ту пору лишь восемнадцать лет. И все-таки родник отечественной фольклористики начал пробивать себе дорогу со дня встречи поэта и его восторженного поклонника.

Среди озорной, нередко бесшабашной дворянской молодежи Петр выглядел белой вороной. Он был молчалив, сторонился шумных компаний, от родителей унаследовал философский склад ума. Общению с другими людьми мешала застенчивость, вставая неодолимой преградой в приобретении новых знакомых, однако случай был особенный: Петр впервые увидел Пушкина, стихи и поэмы которого он внимательно и с такой любовью читал. Природная застенчивость не смогла воспрепятствовать их знакомству. Ведь Киреевский боготворил великого поэта и уже давно приготовился к тому, чтобы выразить переполнявшие его чувства при встрече. А Пушкин, в свою очередь, не мог не выделить из своих поклонников Петра Киреевского, мать которого Авдотья Петровна находилась в близком родстве с В. А. Жуковским, старшим другом и покровителем поэта. Состоявшийся разговор был краток, но он во многом определил дальнейшую судьбу Петра. Поэт рассказал, что ему удалось записать в Михайловском русские народные песни, исполненные красоты и глубины чувства. Поделился планами издания их отдельной книгой. Слова Пушкина произвели большое впечатление на молодого человека. Он и сам уже осознавал отшлифованное веками совершенство народной поэзии, ее первозданность и цельность. Но кто он такой? Один из многих дворянских детей, не нашедших пока своей дороги в жизни. Иное дело - Пушкин. Это имя у всех на устах, и только его авторитет может привлечь внимание публики к старинным песням. Петр Киреевский решил в меру своих сил помогать великому поэту. Требовалось своего рода подвижничество, так как поле, на которое ступил юноша, было давно засеяно и щедро плодоносило, однако обязывало иметь немалые знания для сбор урожая. Планы великого поэта вдохновляли Петра, помогая сохранять надежду на благополучное завершение начатого. Посетив одну деревню, дотошно расспросив ее старожилов о народных песнях, записав их тексты, он отправлялся в другую, расположенную зачастую на значительном расстоянии. Но это не смущало энтузиаста, ощутившего свое подлинное призвание. Его записи увеличивались с каждым днем.

За месяц набиралось столько великолепных песен, что юноша готов был пуститься в пляс при мысли о том, что скоро они попадут в руки Пушкина, умевшего ценить подлинную поэзию лучше других. И там и сям встречал Петр в его произведениях вкрапления из устного народного творчества. Это и задушевные песни, и мудрые в своей краткости пословицы и поговорки. Киреевский живо представлял себе, как обрадуется поэт его записям, как непременно укрепится в мысли о необходимости донести до читателя всю роскошную прелесть старинных строк - настоящий подарок от народа-языкотворца.

Получилось же все совсем не так, как воображал молодой человек. Он не знал многих обстоятельств нелегкой жизни поэта, когда Александру Сергеевичу зачастую было не до песен. Приходилось заботиться о куске хлеба да о том, чтобы расквитаться с долгами. А фольклористика требовала много специальных знаний и кропотливого труда. Пушкин, познакомившись с записями Киреевского, увидел в нем и знатока, и работягу-энтузиаста. Вместо того чтобы забрать у молодого человека записанные им народные песни, поэт без колебаний передал ему свое собрание, значительно пополненное во время поездок в Болдино и под Оренбург. Тем самым поэт как бы благословил Киреевского на дальнейшую скрупулезную работу. Он хорошо понимал, что русская фольклористика стоит лишь в самом начале долгого пути. Пушкин выразился по этому поводу лаконично и ясно: "Дело находится в надежных руках Киреевского".

И не ошибся, оказавшись настоящим провидцем. В Киреевской слободке под Орлом Петр тщательно обдумал состав будущих "песенных" книг. Здесь он многократно перечитывал пушкинское собрание. В нем попадались прекрасные образцы устного творчества нашего народа:

Беседа моя, беседушка,

беседа смирна!

Во той во беседушке

девицы сидят,

Девицы сидят,

речи говорят:

"Лучина-лучинушка,

не ясно горишь,

не вспыхиваешь".

"Али ты, лучинушка,

в печи не была ?"

"Я была в печи

вчерашней ночи.

Лихая свекровушка

воду пролила,

меня залила".

Пушкин обещал Киреевскому написать предисловие к сборнику народной поэзии, однако намерение осуществить не удалось. В рукописях Пушкина сохранились небольшие замечания о свадебных песнях, в которых он усмотрел "семейственные причины элегического их тона". Но гораздо более важным свидетельством увлечения поэта фольклором является портрет Петра Киреевского, нарисованный им в рукописи поэмы "Полтава". Куда-то вдаль смотрит чуть курносый молодой человек, светлоглазый, темно-русый. Определенно ощущаются в его облике целеустремленность, готовность пройти до конца избранной стезей. Пушкин будто бы предчувствовал, что Киреевскому придется преодолеть немало трудностей.

В 1848 году Петр Киреевский начал публиковать сокровища старинной поэзии. Непростое это дело растянулось на многие годы. Тысячи песен пришли к читателю, открыв ему со всей полнотой мир народных чаяний, упорного труда, религиозных обрядов и веселых празднеств. П. В. Киреевский был признан основателем русской фольклористики, но нельзя забывать, что первый камень в фундамент новой науки заложил наш великий Пушкин, вдохновенный рачитель песенного слова.

ТАЙНА КАРАНДАШНЫХ СТРОК

25 марта 1836 года невысокий смуглый человек вышел из четырехэтажного дома Баташова на Французской набережной и направился вниз по течению Невы. Пронизывающий ветер лохматил густые бакенбарды. Прохожий спешил. Остались позади роскошные особняки, Зимний дворец... Конечная цель прогулки - Васильевский остров. Там располагалась Академия художеств. Однако коренастый крепыш не был художником.

Прохожий - Александр Пушкин, известный поэт, камер-юнкер двора Его императорского Величества. Настроение у поэта было скверное, под стать промозглой погоде. Недруги, то наступая, то лицемерно пятясь назад, ехидствовали. Немало сплетен вылили они на курчавую голову поэта.

Желая забыть хотя бы на время о всевидящих глазах недоброжелателей, камер-юнкер пришел в мастерскую скульптора Б.И.Орловского, выходца из семьи крепостных крестьян. Орловскому выпало на долю хоть в какой-то мере утешить поэта, отвлечь его от горьких дум. И стать адресатом одного из последних пушкинских посланий.

Поэта и академика объединял жгучий интерес к античности. Мудрость и величественную простоту находили они в произведениях старины. Орловский стремился следовать творческому методу античных скульпторов. За работу из алебастра «Фавн и вакханка» Борис Иванович был удостоен академического звания. Пушкин задержался возле этой статуи: спутница бога вина Вакха изображена молодой, слегка захмелевшей в объятиях лесного божества Фавна.

Гость не прошел также мимо статуи полководцев М.И.Кутузова и Барклая-де-Толли. Часто размышлял он об их роли в Отечественной войне 1812 года. В работах скульптора Пушкин ощутил соответствие собственным взглядам. Это взволновало поэта, он сейчас же схватился за карандаш. Всего через несколько минут на свет появилось стихотворение «Художнику» - десять строк, посвященных Орловскому. Не многие удостоились такой чести!

Борис Иванович не спеша прочитал рожденное на его глазах произведение, поблагодарил поэта. Вокруг них скопище скульптур и гипсовых моделей всех созданий академика. Они - молчаливые участники встречи, длившейся недолго. Поэт вскоре простился и ушел. Рукопись, рожденная в мастерской Академии художеств, сохранилась до нашего времени. Текстологи, дотошно изучившие основные рукописи Пушкина, почти не обратили внимания на экспромт, сочиненный как бы мимоходом за несколько месяцев до гибели. А зря. Вот что прочитал Б.И.Орловский 25 марта 1836 года:

ХУДОЖНИКУ

Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую:

Гипсу ты мысли даешь, мрамор послушен тебе.

Сколько богов, и богинь, и героев!.. Вот Зевс Громовержец,

Вот исподлобья глядит, дуя в цевницу, сатир.

Здесь зачинатель Барклай, а здесь совершитель Кутузов.

Тут Аполлон - идеал, там Ниобея - печаль...

Весело мне. Но меж тем в толпе молчаливых кумиров -

Грустен гуляю: со мной доброго Дельвига нет;

В темной могиле почил художников друг и советник.

Как бы он обнял тебя! Как бы гордился тобой!

Исправления, которые автор пытался внести в текст, но затем отбросил, говорят сами за себя. «Грустен и весел» он заменил было на «с душою скучной», то есть вообще намеревался отказаться от веселости. Назвал Аполлона идеалом и тут же засомневался, зачеркнул это слово, чтобы в конечном итоге восстановить опять. Все-таки Аполлон - бог солнечного света, покровитель поэзии. Ниобея, дочь царя Тантала, тоже не случайно появилась в экспромте. Согласно мифу, она родила шестерых дочерей и шестерых сыновей. Гордая своими детьми, отказалась принести жертву Латоне, матери Аполлона. Разгневанная Латона попросила Аполлона и его сестру Артемиду наказать царицу, и боги своими стрелами перебили всех детей Ниобеи. Ее же превратили в камень, источающий кристальной чистоты воду: Ниобея и после смерти оплакивала своих детей.

Пушкина чрезвычайно волновала эта история. Проникновенно говорит об этом строка, где впервые у Пушкина упомянуты вместе Ниобея и хладнокровный убийца ее детей. Обильную пищу для размышлений дают эти несколько слов. Решение идти ва-банк уже принято Пушкиным. В мастерской Академии художеств он сказал о своих намерениях поэтическими средствами. Он мог погибнуть. Он беспокоился за семью. Откуда взяться радости? Лишь беспокойство выплеснулось из души поэта. Последние стихотворения населены преимущественно образами из античной мифологии. Жена поэта Наталья Николаевна писала в ту пору брату: «Я тебе откровенно признаюсь, что мы в таком бедственном положении, что бывают дни, когда я не знаю, как вести дом, голова у меня идет кругом. Мне очень не хочется беспокоить мужа своими мелкими хозяйственными хлопотами, и без того я вижу, как он печален, не может спать по ночам и, следственно, в таком настроении не в состоянии работать, чтобы обеспечить нам средства к существованию: для того, чтобы он мог сочинять, голова его должна быть свободна».

В письме - даже лексическое совпадение со стихотворением, посвященным Орловскому. А рукопись экспромта в свою очередь подтверждает документальные факты всем своим строем, каждой запятой, каждым исправленным словом...

«МНОГО ПОЛЕЗНЫХ ИСТИН»

О ПЕДАГОГИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДАХ А.С.ПУШКИНА

Часть молодежи, люди образованные, пылкие, выступила с оружием в руках против существующего строя. Выступление было подавлено властями, но обстоятельства могли сложиться менее благоприятно для них. Скорее всего, осознание именно такой возможности в развитии событий заставило власть предержащих уделить некоторое внимание образованию. В числе немногих, которым царь Николай Первый повелел высказать свое мнение о воспитании подрастающего поколения, находился двадцатисемилетний поэт Александр Пушкин. Страх был уже пережит, государь хотел, чтоб он не повторился, а корни свободомыслия – это было для него совершенно очевидно – отыскали подходящую почву на ниве просвещения.

Благодаря императорскому распоряжению, слякотной осенью 1826 года в селе Михайловском на свет Божий появилась официальная записка «О народном воспитании». Единственное произведение поэта, полностью посвященное образованию, где Пушкин предстает перед читателем не литератором, а администратором. Несвойственный поэту жанр выявил его пристрастия в вопросах, не очень «близких и знакомых». Пушкин понимал, что необходимо соблюдать осторожность. Тем не менее в своей записке он ни в чем не покривил душой, освещая заданную тему так, как понимал ее с высоты небольшого жизненного опыта.

Итак, своего рода ролевая игра, в которой игрок – знаменитый поэт, ловелас и дуэлянт. Если бы он находился в ту пору в царской администрации, то, прежде всего, подавил бы «воспитание частное» - домашнее воспитание дворянских отпрысков и воспитание в частных пансионах. Аргументы весомые: «…ребенок окружен одними холопами, видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, об истинной чести».

Еще одна радикальная мера - уничтожение экзаменов. В обоснование ее поэт приводит следующие причины: «…указ об экзаменах, мера слишком демократическая и ошибочная, ибо она нанесла последний удар дворянскому просвещению и гражданской администрации, вытеснив все новое поколение в военную службу. А так как в России все продажно, то и экзамен сделался новой отраслию промышленности для профессоров. Он походит на плохую таможенную заставу, в которую старые инвалиды пропускают за деньги тех, которые не умели проехать стороною».

Пушкин видит немалую опасность для общества в чинах, введенных еще Петром Великим. Он не предлагает уничтожить их, понимая несбыточность этого желания. Молодой дворянин, имея куцый жизненный опыт и такие же познания в науках, по-прежнему будет стремиться к своему тридцатилетию стать «полковником или коллежским советником». За рубежом, замечает поэт, «молодой человек кончает круг учения около 25 лет». Ясно, что на общественную стезю он вступает более подготовленным, умудренным разнообразными жизненными впечатлениями. Вывод автора: надо удержать юношество в общественном заведении, «дать ему время перекипеть, обогатиться познаниями, созреть в тишине училищ, а не в шумной праздности казарм».

Сказал свое слово Пушкин и о военном образовании. Сам он не служил, но значительная часть его приятелей – офицеры русской армии. Поэт неплохо знал их быт, частые шумные попойки. Выступая против доносов, Пушкин предлагает создать в кадетских корпусах полицию из лучших воспитанников. Ее задача – оберегать нравственность. За найденную у кадета «похабную рукопись» - тягчайшее наказание, за направленную против властей – «исключение из училища, но без дальнейшего гонения по службе…».

В роли администратора поэт строг, но справедлив. Можно предположить, что некоторые администраторы, обладаюшие тогда реальной властью, многие мероприятия, предложенные

Пушкиным, одобрили бы, но, конечно же, далеко не все. Они лучше знали императора и ни за что не написали бы таких строк: «Уничтожение телесных наказаний необходимо. Надлежит заранее внушить воспитанникам правила чести и человеколюбия; не должно забывать, что они будут иметь розги и палки над солдатом; слишком жестокое воспитание делает из них палачей, а не начальников». Поэт реально смотрел на вещи и явно опережал свое время. Из программы обучения семинаристов поэт предложил убрать латинский и греческий языки, заменить их более необходимыми предметами.

Пушкин не был бы Пушкиным, если бы, говоря о преподавании истории, не коснулся вопроса тирании. Смел наш поэт! Имел свое суждение и считал нужным его открыто высказать, невзирая на лица. Собственной рукой в шести листах черновой рукописи сократив текст, вычеркнув значительные его куски, поэт оставил самые крамольные строки, за которые ему, судя по всему, и «вымыли голову» (слова поэта из письма 1827 года А.Вульфу по поводу записки Николаю Первому). Пушкин предложил власть имущим «…не хитрить, не искажать республиканских рассуждений, не позорить убийства Кесаря, превознесенного 2000 лет, но представить Брута защитником и мстителем коренных постановлений отечества, а Кесаря честолюбивым возмутителем. Вообще не должно, чтоб республиканские идеи изумили воспитанников при вступлении в свет и имели для них прелесть новизны».

Это была заветная мысль поэта, она соответствовала букве и духу его записки, и он просто не мог ее не высказать. Не вычеркнул при повторном чтении рукописи, хотя и чувствовал ее глубинное несоответствие с постановлениями правительства. В своих корыстных интересах представители администрации всячески подчеркивали законность и незыблемость власти Кесаря. Им не было дела до исторической истины. Лучше, если даже римская истории служит обоснованием их собственной власти. Все это месяц спустя в завуалированной форме выразил в своем письме поэту шеф жандармов Бенкендорф: «Государь император с удовольствием изволил читать рассуждения ваши о народном воспитании и поручил мне изъявить вам высочайшую свою признательность. Его величество при сем заметить изволил, что принятое вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее вас самих на край пропасти и повергшее оную толикое число молодых людей. Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих-то началах должно быть основано благонаправленное воспитание. Впрочем, рассуждения ваши заключают в себе много полезных истин».

Не зря Пушкин вычеркнул из черновика слова: «…с надеждою на милость монарха, не ограниченную никакими законами». Надежды даже на ограниченную милость к возмутителям общественного спокойствия, носителям вериг в Сибири и «замыслов, более или менее кровавых и безумных», быть не могло.

ДВУХ СОЛОВЬЁВ ПОЕДИНОК

(Урок-инсценировка)

Образовательная цель: углубление знаний учащихся о жизни и творчестве А.С.Пушкина и о тех, кто был рядом с ним, совершенствование навыков выразительного чтения стихотворений и их всестороннего анализа; воспитательная цель: дать учащимся понятие об истинной дружбе, расширить представления о гражданственности в поэзии.

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО УЧИТЕЛЯ: Ребята! У вас уже есть знания о детстве нашего великого поэта Александра Сергеевича Пушкина, об учебе его в Царскосельском лицее и кратком периоде службы чиновником в столице. Сейчас, хотя вы находитесь отнюдь не в театре, познакомитесь с самыми настоящими актерами-любителями. Вы наверняка их узнаете, потому что актеры, занятые в инсценировке, - это ваши товарищи. Перед вашими глазами сейчас развернется один из важных моментов пребывания Пушкина на юге. Два одногодка, два молодых поэта: Александр Пушкин и Федор Туманский. Друзья и сослуживцы. Пушкин - невысокого роста, непоседливый и талантливый, Туманский - более спокойный, но тоже по-своему даровитый поэт. Светские их знакомые предложили устроить поэтическое состязание на манер тех, что были в Древней Греции. Тему сообщили заранее: "Птичка". Федор Туманский отлично знал, что его нынешний соперник удостоился похвалы самого Василия Андреевича Жуковского, подарившего ему свой портрет с надписью: "Победителю - ученику от побежденного учителя". И все-таки Туманский не стал уклоняться от участия в соревновании. В нашей инсценировке помимо авторов выступят представители групп поддержки, одетые так, как это было принято в ту пору в светском обществе, и председатель жюри во фраке выскажет окончательное решение. Итак, перенесемся мысленно в девятнадцатый век.

ФЕДОР ТУМАНСКИЙ: Я дерзнул соперничать с нашим первым поэтом потому, что меня очень уж настойчиво просили об этом и прежде других сам Александр Сергеевич. Моих скромных сил хватило лишь на следующие строки:

Птичка

Вчера я растворил темницу

Воздушной пленницы моей:

Я рощам возвратил певицу,

Я возвратил свободу ей.

Она исчезла, утопая

В сиянье голубого дня,

И так запела, улетая,

Как бы молилась за меня.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ Ф.ТУМАНСКОГО: Стихотворение наполнено искренним чувством. Оно выражает благодарность крылатой певунье за ту радость, которую дает нам ее вдохновенное мастерство на фоне милой природы. Пение, похожее на молитву... Это очень хорошо сказано.

АЛЕКСАНДР ПУШКИН. Я решил принять участие в состязании, чтобы доставить удовольствие его устроителям. Внимание почтенной публики к поэтам и поэзии всякой похвалы достойно. Пусть то, что волнует автора, точно так же глубоко взволнует и читателей, и и слушателей. Тогда всем станет ясно, что поэтическое слово не напрасно молвится.

Птичка

В чужбине свято наблюдаю

Родной обычай старины:

На волю птичку выпускаю

При светлом празднике

весны.

Я стал доступен утешенью;

За что на Бога мне роптать,

Когда хоть одному творенью

Я мог свободу даровать!

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ А. ПУШКИНА: Стихотворение пронизано ощущением праздника. Это радостное ощущение связано с нашими вековыми традициями. В нем заключено восхищение чудом жизни и обновления. Поэт находит истинное счастье, освобождая из неволи певунью, замечательное творение Божие. Спрятан в заключительных строчках и легкий налет грусти, вызванный тем, что поэт в силах освободить из неволи лишь одно только творение Божие, в то время как несвободу испытывают многие.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЖЮРИ. Нам показалось, что стихотворения Пушкина и Туманского равно прекрасны. В них отразилась любовь авторов к природе и миру в целом. Чувства поэтов находят отклик и в наших сердцах. Вот что значит истинное чудо поэзии! Мы долго колебались, кому отдать пальму первенства. И в конце концов решили отметить стихотворение Туманского. Оно нам показалось более человечески-прекрасным. Поздравляю от всей души победителя!

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО УЧИТЕЛЯ: Если бы мне пришлось в то давнее время высказать свое мнение, я, не колеблясь, отдал бы пальму первенства Пушкину хотя бы за удивительную гармоничность его стихотворения. А ведь при этом в нем скрыт еще и глубокий подтекст. Поэт призывает обратить внимание на неосвобожденных рабов-крепостных крестьян, над судьбой которых поэт не властен. В поэтическом состязании приняли участие и другие литераторы, но по-настоящему в поэзии остались лишь два стихотворения - Пушкина и Туманского. Теперь я объявляю конкурс выразительного чтения стихотворения среди слушателей. Надо выбрать то стихотворение, которое больше понравилось - либо Пушкина, либо Туманского - и прочитать его как можно более выразительно.

Слушатели, пожелавшие участвовать в конкурсе, читают по очереди выбранные стихотворения.

Вновь с подведением итогов выступает председатель жюри.

На дом предлагается понравившееся стихотворение выучить наизусть.

НОВЫЙ ШКОЛЬНЫЙ ЖАНР

В овладении культурой устной и письменной речи в процессе обучения учащихся хороши все жанры, кроме скучного. Каждый из них по-своему способствует будущей активной производственной и научной деятельности человека, пробуждает интерес к сокровищам русской и мировой культуры. Но особое значение на уроках русского языка я придаю коллективному сочинению в стихах. Этот жанр помогает сплотить класс, добиться от него слаженной и целенаправленной работы. Коллектив учащихся становится в творческом процессе единым организмом, решающим общие задачи. Поистине получается: один за всех, и все - за одного. При этом зримо присутствует элемент индивидуального соперничества, так как при подведении итога урока я непременно отмечаю тех учеников, которые внесли наибольший вклад в общее дело. Немаловажно и то обстоятельство, что учащиеся на практике чувствуют, на сколько выразительной, эмоциональной должна быть их речь и на сколько зависит это от лексического разнообразия, богатства грамматического строя, пестроты интонационных оттенков. Класс погружается в живую творческую атмосферу. И, конечно же, это происходит не вдруг. Необходимы предварительная кропотливая работа по систематизации школьной терминологии в области стихосложения, глубокое осознание того, что стоит за каждым термином. Потом можно уверенно ставить творческую задачу: слушатели поймут.

В восьмом классе в первой учебной четверти я предложил написать на одном из уроков коллективное сочинение на тему "Осень". Предложил использовать для этой цели хорей, т.е. двусложную стопу с ударением на первом слоге, и парную рифму, напомнил учащимся, что слово "хорей" в буквальном переводе с греческого означает "плясовой". В силлаботонике этот размер нередко передает легкий, бездумный характер героя, хотя прямой связи между чередованием ударных и безударных слогов и содержанием стихотворения нет. Каждый ученик предлагает свой вариант строки, а мое дело - выбрать наиболее подходящий, отвечающий семантике произведения и в максимальной степени соответствующий его ритму. В итоге получилось:

Осень

Золотая осень к нам пришла сейчас,

Листья облетают каждый хмурый час.

Дождик каплет споро: тучи в небесах;

Потемнели воды в реках и прудах.

Травы неживые, сонные торчат,

На цветок последний пчелы не летят.

А в лесу холодный, мрачный неуют,

Здесь грибы от сырости больше не растут.

Хвалю ребят за активную работу, обращаю их внимание на то, что в итоге получилась пейзажная миниатюра со всеми приметами этого жанра: лаконизмом, законченностью и гармонией. К недостаткам можно отнести слишком примелькавшийся эпитет "золотая", которым чаще всего определяют начало осени (в стихотворении речь идет о второй половине ее), и выпадение последней строки из ритмического рисунка. Попутно повторяется правило о правописании "не" с глаголами (не летят, не растут).

Надо сказать, что на следующем уроке развития речи, посвященном коллективному творчеству, восьмиклассники учли указанные недостатки. Урок состоялся в начале декабря, и тема стихотворения была обусловлена сезоном. Учащиеся продемонстрировали свое умение пользоваться амфибрахием, означающим трехсложную стопу с ударением на втором слоге. Напомнил ребятам, что амфибрахий в переводе с греческого означает "кругом краткий", иначе говоря: вокруг долгого среднего слога в стопе находятся краткие. Амфибрахий как стихотворный размер по-настоящему расцвел лишь в творчестве русских поэтов XX в., начиная с К. Бальмонта и А. Блока. Но и восьмиклассники дружными совместными усилиями смогли сочинить неплохую миниатюру:

Зима наступила,

Бело все кругом.

Поля опустели,

Леса побелели

Под светлым ковром.

И речку сковало

Прозрачным ледком,

И тихая ива

Заснула красиво,

Укрывшись снежком.

Обращаю внимание ребят на то, что у них получилось стихотворение из двух строф, каждая из которых состоит из пяти строк - это пятистишие называется квинтетом, а в испанской лирической поэзии такую строфу называли квинтиллой. Можно повторить заодно деепричастный оборот и его синтаксическую роль в тексте. При подведении итога урока непременно учитываю творческий вклад каждого восьмиклассника.

Интересное стихотворение на ту же тему написали учащиеся VII класса. Я их попросил использовать хорей как один из наиболее популярных размеров в нашей поэзии и мужские рифмы чередо-

вать с женскими. Как обычно, один ученик записывал строки на доске - если они по общему мнению класса хороши и одобрены мной. Плохие строки совместными усилиями учащиеся доводили до нужной кондиции. Преимущество такого метода работы в том, что неудачный стих, написанный мелом, легко стереть с доски и заменить другим. В результате кропотливого труда семиклассников получилось следующее:

Зимушка-зима

С неба сыплется снежок,

Закадычный мой дружок,

Потому что он хрустящий,

Белый-белый и блестящий,

Самый лучший сын зимы,

Заметает все холмы.

Ветер выпущен из клетки,

Он пригонит к нам метель,

Обломает иве ветки

И накроет шубой ель.

Я качусь на санках с горки,

Не боюсь я ничего.

Я - внимательный и зоркий -

Возле дома своего.

Стихотворение хорошо передает прелесть зимнего пейзажа, тяжесть и одновременно воздушную легкость снега, когда мчишься на салазках и вовсе не чувствуешь его. Недостатком является слияние звуков "м" в строке "Он пригонит к нам метель". И все-таки класс заслуживает похвалы за точно сделанный характер лирического героя, за безукоризненное соблюдение стихотворного размера. Ученики переписывают "Зимушку-зиму" в тетрадь и дома заучивают наизусть. Стихи, сочиненные коллективно, они учат с удовольствием, рассказывают выразительно, с искренним энтузиазмом.

В итоге семиклассники могут быть довольны своим творчеством. Оно развивает ритмическое чутье, музыкальность, расширяет лексический запас, помогает выработать подлинный эстетический вкус, учит чувствовать поэтический текст.

В каждом классе коллективное сочинение способствует разнообразию уроков развития речи, мобилизации творческих способностей учащихся. Не зря школьники с таким интересом относятся к коллективному творчеству. Оно позволяет даже слабому ученику поверить в свои силы. Ведь неизбежно в стихотворении оказывается и частица его труда. Интеллектуальные способности каждого выше в коллективе, чем вне его. В стихотворении "Наш класс", написанном семиклассниками, есть далеко не случайные строки:

Ученик один за всех

Борется отважно,

Друга выручить не грех -

Это очень важно.

Воспитание чуткости, доброты и взаимовыручки - еще одна положительная сторона совместного творчества учеников. Стремление помогать друг другу не может появиться у школьника как с куста: оно формируется исподволь повседневными усилиями педагогов и семьи. Коллективное творчество на уроках русского языка активизирует этот процесс, конкретно показывает, как взаимопомощь может пригодиться в нынешней нелегкой жизни. Оно максимально способствует также приобщению учащихся к русской поэзии, имеющей многовековую традицию, остающейся вопреки всему подлинной школой мысли и чувства.

ЗАКОЛДОВАННОЕ СЛОВО

Поздней осенью 1847 года И.С.Тургенев писал из Парижа В.Г.Белинскому: «Современник» идет хорошо. Одно: опечатки! Ни в одном трактирном тюфяке, ни в одной женской кровати нет столько блох и клопов, как опечаток в «Современнике». В моих «Отрывках» я их насчитал 22 важных, иногда обидно искажающих смысл. «Сторожился» вместо «сторонился», «ложась» вместо «ложились»... Фразы целиком пропущены и т.д. Сие есть неприятно. Нельзя ли хоть на будущий год взять корректора? Ась? Скажите это г.г. издателям».

Белинский не замедлил передать Н.А.Некрасову претензии автора по поводу опубликованных в десятом номере журнала рассказов «Бурмистр» и «Контора». Однако критик был в ту пору уже тяжело болен и не мог предпринять более энергичных мер для улучшения качества близкого ему издания. «Блохи и клопы» в «Современнике» продолжали плодиться. В начале 1849 года Некрасов опубликовал очередной рассказ из «Записок охотника» под интригующим названием - «Гамлет Щигровского уезда», в котором автор одним из первых в русской литературе сопоставил характер орловца с шекспировским образом. В гостях у Николая Васильевича Киреевского, в его родовом поместье Шаблыкино, Тургенев насмотрелся не только звериных чучел, оленьих, лосиных рогов, кабаньих копыт, но и переночевал в гостинице Киреевского, похожей на своеобразную охотничью кунсткамеру. Здесь он познакомился с человеком, ставшим впоследствии «Гамлетом» - героем рассказа. Уездный Гамлет умен, образован, но оказывается лишним среди буйной помещичьей жизни, заполненной охотой и кутежами, а также расширением доставшихся по наследству угодий. Лишним Гамлет чувствует себя и среди мелких уездных чиновников, занятых постоянно тем, чтобы «убыток навести на прибыток». Все, что характеризует Гамлета, стилистически беспримесно, и это позволяет автору возвеличить героя из глубинки, вывести его на европейский простор. Иначе обстоит дело с другими действующими лицами. Лупихин, к примеру, говорит о штатском генерале в отставке: «У него дочь из свекловичного сахару, и завод в золотухе...» Тут читателю несложно догадаться, о чем речь. Лупихин привык много болтать, иногда кажется: он жужжит, как пчела в родимом улье. Торопясь высказаться, перепутал слова. Дальше следует уже непосредственно авторский текст: «Сановник... с негодованием, доходившим до голода, посмотрел на бороду князя Козельского и подал разоренному штатскому генералу с заводом и дочерью указательный палец левой руки».

Во всем творчестве Тургенева нет более загадочной фразы, чем эта; главным образом из-за слова «голод», вошедшего в причастный оборот. Как и в случае с «Бурмистром» и «Конторой», при публикации «Гамлета Щигровского уезда» в журнале «Современник» были допущены опечатки. Впоследствии автор их поправил. Готовя рассказ для переиздания в 1880 году, Тургенев внес более ста исправлений. «Негодование, доходившее до голода» в «Гамлете Щигровского уезда» осталось неизмененным. Необычный синтаксический оборот, приобретши таким образом каноническую форму, стал камнем преткновения для исследователей. Текстолог С.А.Рейсер пытался разъяснить тайну следующим образом: «Ошибки такого рода возникают из какой-то описки автора, когда рука не успевает зафиксировать мысль полностью: скорее всего перед нами фрагмент фразы с какими-то пропущенными словами».

Если бы дело обстояло так, то загадка давно была бы раскрыта. И в академическом издании сочинений Тургенева мы не встретили бы таинственной строки. Но она по-прежнему кочует из книги в книгу. В любом издании «Записок охотника» без труда можно отыскать «негодование, доходившее до голода». Слово «голод» в строке будто заколдовано. И в этом есть великий смысл. Во-первых, оно совершенно четко написано автором в черновой рукописи рассказа, хорошо сохранившейся до нашего времени; во-вторых, Тургенев много раз перечитывал рассказ, готовя прижизненные издания, и оставил в нем таинственный оборот без изменения. Важный аргумент в пользу неприкосновенности текста - косноязычие Лупихина. Оно предшествует загадочной строке, естественным образом продолжает характеристику гостей орловского богача, в основном таких же богачей, все еще чувствующих себя голодными, то есть постоянно занятых приобретением новых имений. До Гамлета ли им с его самобичеванием?

ОДНАЖДЫ В СТЕПАНОВКЕ

Иррациональным ныне никого не удивишь. Но иррациональные события случались и в прошлом. Они дают благодатный материал для учителей литературы и истории.

Последние дни весны были в Степановке, недавно приобретенном орловском имении А.А.Фета, жаркими и в прямом, и в переносном смысле. Плотники переделали крышу барского дома, кровельщики покрыли ее железом. Крестьяне, ездившие в извоз до Москвы, привезли оттуда не только мебель, но и паркет, заблаговременно заказанный Фетом на три комнаты. Это представляло некоторую роскошь, но расчетливый хозяин не жалел затрат на пол, который, по его словам, "прислуга не в состоянии на другой же день испачкать до невозможности". На исходе мая заканчивались и заботы, связанные с ремонтом, который был осуществлен основательно. Теперь, глядя на барский дом со стороны, нельзя было поверить, что еще не так давно защищала его от дождя ветхая соломенная крыша.

Посмотреть на перемены в захолустном имении приехали ближайшие друзья - писатели Л.Н.Толстой и И.С.Тургенев. Они знали, что Степановка - это прежде всего безлесное поле, похожее на блин, посредине - дом хозяина. Ни живописных видов, ни парка. Зато здесь, кроме хорошей погоды, были тишина, гостеприимство хозяина и его жены Марии Петровны. Природа благоприятствовала отдыху, благодушному настроению. День 26 мая, когда гости появились в доме, прошел мирно. Встретившиеся литераторы отлично знали как характеры друг друга, так и особенности творчества. Им было о чем поговорить. Отдохнув с дороги, они, как писал позже Фет, "пустились в самую оживленную беседу, на какую способны бывают только люди, еще не утомленные жизнью".

Толстой и Тургенев недавно вернулись в Россию после второго заграничного путешествия. Лев Николаевич кропотливо работал над повестью "Казаки", у Ивана Сергеевича уже опубликован в журнале "Русский вестник" роман "Накануне". Во время разговора Толстой дал роману положительную оценку, уточнив при этом, что образ главной героини не получился жизненно достоверным. Через два часа Мария Петровна пригласила мужчин на обед. Ее стараниями были приготовлены блюда, очень понравившиеся гостям. Но беседа не окончена, и они, поблагодарив хозяйку, отправились в сопровождении Фета на прогулку. Ничто не предвещало бурю. Фет, как обычно, был любезен, Толстой и Тургенев подчеркнуто внимательны друг к другу. Они направились по открытому полю в рощицу. Дом еще ранее осмотрели со всех сторон. Теперь всем хотелось прохладной тени и лесной тишины. Благоухала трава с еле заметными в ней цветами. Изредка пролетали пичужки, привыкшие никого здесь не бояться. Писатели, разлегшись на лужайке, продолжали разговор. Среди любимой ими неброской природы беседа шла легко, искренне, порой с доброй шуткой и смехом.

Фет как хозяин радовался этой идиллии. Он хорошо знал о прежних стычках между его гостями. Они вспыхивали порой совершенно неожиданно. Когда-то, вернувшись из Севастополя с батареи, Толстой остановился у Тургенева, кутил, с цыганами якшался, в карты играл ночь напролет, а затем отсыпался до двух часов пополудни. Иван Сергеевич объяснял это недостаточностью общей культуры, пытался ограничить легкомыслие приятеля. Не тут-то было: нашла коса на камень. Порывистая душа Толстого оказалась поистине ненасыщаемой в погоне за новыми жизненными впечатлениями и их глубоким, всесторонним осмыслением. Для Тургенева наиболее характерно состояние непоколебимого спокойствия и добродушия. Во многом благодаря этому спокойствию ссоры случались и исчезали без следа, как закатный солнечный лучик. Фет был прекрасно осведомлен о желании Тургенева посеять в более молодом коллеге восхищение красотами Парижа, его культурными ценностями, а в итоге получился пшик, потому что Толстого потрясла там не Сорбонна, а гильотина. Повторное пребывание за границей вроде бы сблизило знаменитых литераторов. Так мирно, так весело беседовали они сейчас на опушке рощицы, что не вдруг заметили, как поубавилось света: солнце находилось уже за деревьями. Близился вечер. Фет был доволен своими гостями: рассказы их об иноземной жизни яркие, запоминающиеся. Где еще услышишь такое?

Между тем Мария Петровна подготовила постели для гостей: одного решила оставить на ночь в гостиной, а другого в библиотеке. Это лучшие комнаты в доме. Хозяйка старалась, чтобы писатели не испытали ни малейшего неудобства.

Следующее утро обещало прекрасную погоду. Роса быстро исчезла, на небе - ни облачка. К восьми часам столовая уже переполнена солнцем, словно снопами свежей соломы. Тихо, чисто везде. Благодать. Хозяйка сидела за самоваром, когда гости вошли в столовую. Иван Сергеевич сел справа от нее, а Лев Николаевич - слева. Фет вспоминал впоследствии: "Зная важность, которую в это время Тургенев придавал воспитанию своей дочери, жена моя спросила его, доволен ли он своей английской гувернанткой. Тургенев стал изливаться в похвалах гувернантке и, между прочим, рассказал, что гувернантка с английской пунктуальностью просила Тургенева определить сумму, которой его дочь может располагать для благотворительных целей. "Теперь, - сказал Тургенев, - англичанка требует, чтобы дочь моя забирала на руки худую одежду бедняков и, собственноручно вычинив оную, возвращала по принадлежности".

- А это вы считаете хорошим? - спросил Толстой.

- Конечно, это сближает благотворительницу с насущной нуждой.

- А я считаю, что разряженная девушка, держащая на коленях грязные и зловонные лохмотья, играет неискреннюю, театральную сцену.

- Я вас прошу этого не говорить! - воскликнул Тургенев с раздвигающимися ноздрями.

- Отчего же мне не говорить того, в чем я убежден? - отвечал Толстой.

Не успел я воскликнуть Тургеневу "Перестаньте!", как бледный от злобы, он сказал: "Так я вас заставлю молчать оскорблением".

Оба гостя дошли, что называется, до точки кипения. Тихое, светлое утро разом исчезло, оставив в столовой туман почти дикой вражды. И двух растерянных свидетелей происшедшего: Фета и его жену. Вконец расстроенные, гости разъехались. Последовал вызов на дуэль и предложение стреляться на опушке леса с ружьями. Полный набор "вековых предрассудков" с добавлением ружей, заменивших дуэльные пистолеты. Русская литература могла бы лишиться одного из своих лучших представителей.

Фет пребывал в подавленном состоянии. Он дорожил отношениями с обоими писателями. Поместье Тургенева находилось недалеко - рукой подать, зато сам он проживал за границей. Толстой был большим домоседом, а это великое преимущество. Прекрасный ценитель поэзии под боком - лучшего не пожелать. Никакие хозяйственные заботы не могли заставить Фета забыть о том, что он - поэт. Оценкой Толстого Фет дорожил, полностью доверяя его эстетическому вкусу. По этой причине в воспоминаниях Фета заметен реверанс в сторону Льва Николаевича. На самом деле вина за испорченный отличный майский день на каждого участника ссоры ложится поровну. Дело в том, что Тургенев до самозабвения любил свою внебрачную дочь Полину, обучавшуюся во Франции с детьми Виардо. В России Полина не имела бы права на наследство, оставаясь на положении крепостной. Всей душой желал Иван Сергеевич, чтобы его дочь вышла в Париже замуж за порядочного человека. Его невыносимо обидели слова Толстого об игре на сцене. Это была совсем не игра. Жизнь заставляла писателя воспитывать Полину в соответствии с традициями, сложившимися в Западной Европе. Невосприимчивость Толстого к таким нюансам предопределила утрату Тургеневым контроля над собой, потерю самообладания. Лев Николаевич исподволь привык, что его приятель обычно покладист, сдержан, а тут вдруг предстал совершенно иным - готовым броситься с кулаками, словно с цепи сорвавшись. Если бы Толстой не похоронил за границей своего старшего и любимого брата Николая, его реакция могла бы быть иной. В сложившихся обстоятельствах ему не хватило прежде всего душевной чуткости в отношении к словам приятеля, житейского опыта. Лев Николаевич к тому времени еще не был женат, его суждения зачастую носили юношески-максималистский характер. Все эти частности обусловили ожесточенность конфликта, чего никогда не случалось прежде.

Теплой майской ночью долго не могли уснуть Фет и его супруга. Они постоянно возвращались в разговоре к ссоре двух писателей, невольно чувствовали себя виноватыми. Ведь столкновение произошло в их доме, на их глазах.

Мария Петровна рассказала о конфликте своему брату, критику В.П.Боткину. Он способствовал примирению литераторов в тот момент, когда Толстой стал видеть в оттяжке дуэли проявление Тургеневым трусости. Надо отдать должное и Фету, который не подбросил в костер вражды ни одной хворостинки, то есть вел себя в высшей степени достойно. Иван Сергеевич после ссоры писал ему о Толстом: "...Я (без всяких фраз и каламбуров) издали очень люблю его, уважаю - и с участием слежу за его судьбою, - но вблизи все принимает другой оборот. Что делать! Нам следует жить, как будто мы существуем на различных планетах или в различных столетиях".

Приятельские отношения двух писателей безвозвратно канули в прошлое. Никогда уже не удалось им беспристрастно посмотреть друг на друга. Неожиданная ссора в Степановке имела далеко идущие последствия. Даже благожелательно отзываясь о художественных произведениях друг друга, Толстой и Тургенев при всем желании не смогли забыть майский солнечный день - он стал поистине роковым для их дружбы.

«…ЧТОБЫ ВЫСЕКЛИ МЕНЯ»

ПОЖЕЛАЛ ШКОЛЯР В ПАРОДИИ НИКОЛАЯ ДОБРОЛЮБОВА

Он знал, что недоброжелатели называют его очковой змеей, и не обижался на них. Злоба недругов для него – своего рода медаль. Не приведи Господи оставить публику равнодушной – все остальное можно пережить. Он сначала журналист, потом критик. И в качестве первого немало насолил властям, равнодушие которых ему, конечно же, не грозит.

Он протер заранее приготовленной тряпочкой очки и задумался. Николай Иванович Пирогов был не из тех людей, что дают журналистам прозвища. Не барин, изнеженный титулом и родословной. Не сановник, ослепленный своей карьерой. Нет! Это подданный Его Величества науки, прогрессист по роду деятельности. Один взмах скальпелем – и нет больного органа. Наркоз снимает боль, йод уничтожает вредоносные бактерии. Что было до Пирогова? Пытка для пациента. Хорошо бы и в общественной жизни больной орган – чик, и готово. От него только нагноение и смрад. Лучше радикального метода нет ничего. Но освистать, подписавшись псевдонимом, Пирогова-педагога, пожалуй, стоит. Он своим авторитетом узаконил розги для гимназистов. Атавизм и сплошное Средневековье. Попечитель многих учебных заведений издал циркуляр «Правила о проступках и наказаниях учеников гимназий Киевского учебного округа». Ясно, как восприняло это большинство педагогов. Они привыкли сечь учеников и не нуждались в каких-либо правилах. Педагоги, подписчики «Свистка», были людьми иного склада и принципиально выступали против телесных наказаний нерадивых школяров. К ним хочется обратиться с едким словом, осуждающим любителей пофилософствовать на тему, какой лозой лучше пороть гимназиста (для его же блага будто бы). Он изведал на себе, что значит моченая лоза, и внутренне не мог смириться с поркой, даже если она санкционирована педсоветом. Именно такую форму телесного наказания предлагал сохранить Пирогов в своих «Правилах…». Грош цена его, Конрада Лилиеншвагера, сатире, если не осмеять в ней знаменитого хирурга. Пусть знает, что от ювеналова бича не спасают никакие заслуги перед обществом.

Критик водрузил очки на положенное им место и написал заголовок: «Грустная дума гимназиста лютеранского исповедания и не Киевского округа». Он еще раньше решил дать стихотворению длинное название. Такое непременно привлечет читательское внимание. В околожурналистских кругах возникают в последнее время, как грибы после дождя, разговоры о «Правилах…», сплетни всякие. Наделал хирург шуму, нечего сказать. Для «Свистка» тема выигрышная, благодатная, можно сказать. Вот только какой размер взять? Ямб? Нет, пушкинский ямб будет явно не то, чересчур легок. Тут надо потяжелее, сарказм нужен, издевка. Лучше хорей. Лермонтовская печаль подойдет как нельзя более кстати. И он уже ни на секунду не усомнился в том, что за основу проще всего взять одно

из самых известных стихотворений. Такие стихи сами подталкивают мысль, сообщая ей необходимую остроту и не позволяя отступать от заявленной темы.

Выхожу задумчиво из класса. Вкруг меня товарищи бегут;

Жарко спорит их живая масса,

Был ли Лютер гений или плут.

Говорил я нынче очень вольно,

Горячо отстаивал его…

Что же мне так грустно и так больно?

Жду ли я, боюсь ли я чего?

Тут он понял, что ему не вместить сатирический пафос в пяти емких, как у Лермонтова, четверостишиях. Форму третьей строфы он еще сохранил. Четвертое лермонтовское четверостишие должно дать ему два, и пятое – столько же. Подчеркнуть надо и юмористическую сторону дела. Юмор углубит сатиру, привлечет любителей позубоскалить. Уверенной рукой он записал продолжение.

Нет, не жду я кары гувернера,

И не жаль мне нынешнего дня…

Но хочу я брани и укора,

Я б хотел, чтоб высекли меня!..

Но не тем сечением обычным,

Как секут повсюду дураков,

А другим, какое счел приличным

Николай Иваныч Пирогов.

Я б хотел, чтоб для меня собрался

Весь педагогический совет,

И о том, чтоб долго препирался –

Сечь меня за Лютера иль нет;

Чтоб потом, табличку наказаний

Показавши молча на стене, Дали мне понять без толкований,

Что достоин порки я вполне;

Чтоб узнал об этом попечитель,

И, лежа под свежею лозой,

Чтоб я знал, что наш руководитель

В этот миг болит о мне душой…

Он хотел было поправить последнее четверостишие, улучшить его грамматическую сторону, но тут взгляд критика упал на часы. Увы! Не один час просидел он над бичеванием Пирогова, назначившего в «Правилах…» порку розгами также и за религиозный фанатизм. Поклоняйся хоть Лютеру, но в меру. Умей соблюсти, школяр, золотую середину. А вот сатира золотой середины ох как не любит. Ее надо непременно заострить, чтоб проникла в читательское сердце и взволновала его. Долго он маялся с поркой этой, а ведь «Свисток» должен еще пройти цензуру.

Впрочем, особых последствий она не имела. Цензор заменил было в названии гимназиста на ученика, но затем восстановил название и сделал пометку: «Печатать как было». Признал правоту автора, что случается редко. А вот от фамилии, имени и отчества основоположника военно-полевой хирургии цензор оставил лишь инициалы. Их расшифровать тогда мог любой. Не зря же многих представителей читающей публики нещадно секли в свое время мочеными розгами.

ДУХ НЕОТРИЦАНИЯ

Всеволоду Крестовскому не исполнилось и двадцати лет, когда столичные журналы стали печатать его стихи. В 1862 году одна за другой вышли две книги его стихотворений. Они не имели успеха. Слишком заметным было в них влияние Фета, Аполлона Майкова, Некрасова. «Натуры в нем нет», - вот так коротко, но точно отозвался о стихах Крестовского известный критик Аполлон Григорьев. Салтыков-Щедрин, впрочем, был мягче, назвав его «писателем не без таланта». Сын офицера, Крестовский умел петь, рисовал, имел успех как рассказчик и декламатор, был общительным и веселым человеком.

Некоторые из стихотворений, написанных Крестовским, стали песнями, сейчас, впрочем, малоизвестными. Одна из них называлась «Ванька-ключник».

Словно ягода лесная,

И укрыта, и спела,

Свет княгиня молодая

В крепком тереме жила.

У княгини муж ревнивый;

Он и сед, и нравом крут;

Царской милостью спесивый,

Ведал думу лишь да кнут.

А у князя Ванька-ключник, Кудреватый, удалой,

Ваня-ключник - злой разлучник

Мужа старого с женой.

Хоть не даривал княгине

Ни монист, ни кумачу,

А ведь льнула же к детине,

Что сорочка ко плечу.

Целовала, миловала,

Обвивала, словно хмель,

И тайком с собою клала

Что на княжую постель.

Эта история закончилась плохо. Старый князь обо всем узнал, жену запер на замок (она потом покончила с собой), а Ваню-ключника приказал повесить.

Но стихи стихами, а известность Крестовскому принесла проза. Приключенческих романов печаталось немало. Редакции стремились привлечь подписчиков. «Петербургские трущобы» (1864-1867) пришлись по сердцу не только подписчикам «Отечественных записок», но их родственникам и друзьям. Видно, привлек местный материал, колорит повседневности, знакомый многим читателям журнала. Номера с романом шли нарасхват.

Теперь надо было закрепить успех. Молодой литератор, не достигший даже тридцати, не собирался оставаться автором одного романа. Новое произведение должно было представить публике совершенно другого Крестовского, не знакомого ей по прежним книгам.

Крестовский решил, что пойдет дальше. Он усилит идею пагубности нигилизма и либерализма. Он знает, как это сделать. В отличие от предшественников, он широко станет использовать приемы авантюрного романа, он будет политизировать произведение, использовать приемы репортажа. Новому роману он даст подзаголовок - «Хроника о новом смутном времени государства Российского». Роман, получивший название «Панургово стадо», станет первой частью дилогии, которая вместе со следующим романом, «Две силы», составит дилогий «Кровавый пуф».

Они пришли к читателю в один год, 1869-й - «Панургово стадо» и «Обрыв» Гончарова. Гончаров развенчивал нигилизм с присущей ему мягкостью в образе молодого разночинца Марка Волохова. Крестовский был жестче. Он был молод, горяч и настроен по-боевому. Но одно все-таки объединило двух авторов в их жизни. Идя по стопам Гончарова, Крестовский решил совершить кругосветное путешествие и осуществил это намерение без колебаний, познав на практике, что Земля - шар, обогатившись впечатлениями от неизведанных просторов.

Роман «Две силы» вышел в 1874 году. Сколько шуму было! Крестовский отвечал работой. Писательство - единственное, что мог он противопоставить разрушающим идеям. А еще он написал книгу «Очерков кавалерийской жизни», «Историю лейб-гвардии Уланского Его Величества полка». Крестовский стал первым русским журналистом, которого правительство официально прикомандировало к штабу действующей армии, и в этой должности он принял участие в русско-турецкой войне. Какое-то время редактировал газету «Военно-летучий листок». Заметки и корреспонденции с фронта печатались в газете «Правительственный вестник», а очерки он посылал Каткову в журнал «Русский вестник». Экзотике Туркестана Крестовский посвятил книгу «В гостях у эмира Бухарского. Путевой дневник» (1887). Тогда он служил там чиновником особых поручений. Многое видел и многое успел запечатлеть... Крестовскому казалось, что главное в его судьбе - дух не отрицания, а уверенности в торжестве простой и разумной жизни.

Он прожил всего пятьдесят пять лет. Для прозаика мало. И все-таки в лучших своих произведениях успел выразить заветное - то, что вызрело в глубине его души.

И КРАТКИЙ МИГ ГРЕХОПАДЕНЬЯ

Мать поэта Алексея Апухтина, урожденная Желябужская, похоронена в Болховском уезде на погосте села Александровского. Девятнадцатилетний Алексей тяжело переживал ее смерть как уход самого близкого и дорогого человека. Имущество было разделено братьями, и с тех пор Апухтина не тянуло в родное село.

Во время работы старшим чиновником особых поручений при губернаторе в Орле он привык проводить лето в имении своих приятелей Владимира и Александра Жедринских. Эта привычка сохранилась и после того, как Апухтин стал надворным советником, а затем - действительным членом английского клуба в Санкт-Петербурге, что означало упрочение не только общественного, но и материального положения. Поэт охотно ездил в гости к Жедринским, потому что его с возрастом стала одолевать полнота и он в тайне надеялся за время летнего путешествия сбросить лишние килограммы. Да и Рыбница, имение Жедринских, располагалось в столь живописном месте, что поэтическое вдохновение просыпалось здесь само собой, без всяких усилий.

Особенно доволен остался Апухтин 1883 годом. Рыбница много способствовала его крупному «улову»: здесь он в форме отрывков из дневника (что придало произведению исповедальный характер) написал поэму «Год в монастыре». Болезненная полнота все чаще заставляла поэта обращаться к образу Иисуса Христа и пройденному им тернистому жизненному пути. Его пример - единственное, что помогает лирическому герою, ставшему послушником старца Михаила, переносить непривычные трудности. Старец Михаил верит просто и без особенных раздумий. Его словно окружает нимб чистых помыслов. Он чистосердечно исполнил завет Евангелия: «Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы».

Иное дело - лирический герой. От прошлой мирской жизни он унаследовал привычку верить разумно. Перспектива и у такой веры есть, однако сомнения лирического героя замечены в монастыре и восприняты как грех, достойный кары.

Апухтин читал поэму Жедринским вдохновенно, с искренней любовью читал. И постарался, как мог, выделить голосом строки:

Я заглушить в душе не мог негодованья. Ужели правосудный Бог

За краткий миг грехопаденья

Нас мукой вечною казнит?

Владимир и Александр, как самые близкие к поэту люди, хорошо поняли его. Их вера не была фанатичной, каждый в глубине души надеялся на милость Божью. Да и слова Евангелия, знакомые с детства, помнили прекрасно: «Если бы у кого было сто овец и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся? И если случится найти ее, то, истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяноста девяти незаблудившихся». Братьям это место чрезвычайно нравилось. Но вот старец Михаил не разобрался в сомнениях лирического героя, обозвав его «смердящим псом и дьявольским сосудом». Непоколебимая вера возвышает старца. У него нет проблем с прошлым. Он - строгий духовник и по-своему справедливый. Завершение земного пути старца окрашено отнюдь не в мрачные тона:

Когда ж в последний раз он стал благословлять,

Какой-то радостью чудесной, неземною

Светился взор его. Да, с верою такою

Легко и жить, и умирать!

Теперь послушник предоставлен самому себе. И здесь в поэме появляются необычные, трепетные ноты. Уже не прошлое дает знать о себе, а приветливо кличут настоящие радости. Наступила весна, Пасха. Обновляется природа, да и душа человеческая не камень. Вот запись, которую Апухтин читал у Жедринских со слезами на глазах:

«Она была твоя!» - шептал мне вечер мая,

Дразнила долго песня соловья,

Теперь он замолчал, и эта ночь немая

Мне шепчет вновь: «Она была твоя!».

Как листья тополей в сиянье серебристом,

Мерцает прошлое, погибшее давно;

О нем мне говорят и звезды в небе чистом,

И запах резеды, ворвавшийся в окно...

Пропуская мелодию этих строк через свое «я», поэт предчувствовал, как привлекут они композиторов. За годы дружбы с П.И.Чайковским Апухтин узнал, какие слова нужны для рождения прекрасного романса. В тот момент он чувствовал, что сделал даже больше, чем необходимо. Строки почти сразу же привлекли композиторов А.Т.Гречанинова, Г.А. Гольденберга, Ц.А.Кюи, А.С.Аренского, А.В.Анохина, М.И.Иванова, Г. Базилевского, С.Д.Волкова-Давыдова. Зазвучала чудесная музыка, дополняя гармонию строк, возрождая весеннее настроение. Между тем черное монашеское одеяние все более отдаляется в поэме от послушника. Он никак не может позабыть мирские страсти. И вот лирический герой поэмы наказан. Он лежит в белье, терзаемый болезнью, которую он воспринимает как наказанье свыше за «ропот греховный».

Но опять-таки Бог оказывается милостивее, чем предполагал старец Михаил. Перед лирическим героем появляется образ матери. Находясь так далеко от Александровского, Апухтин живо вспомнил Марию Андреевну, обретшую там вечный покой. Советы матери - они не только мудры, они от мира сего, а не от потусторонней силы:

И в этот час одна я видеть смела,

Как сердце разрывается твое...

Но я сама любила и терпела,

Сама жила - терпи, дитя мое!

Лирический герой терпит, и вот игумен сказал об искуплении греха болезнью и открывающейся в связи с этим возможностью пострижения в монахи. Предстоит в Божьем храме произнести обет. Но накануне пострижения послушник получает от любимой письмо из пяти строк, зовущих его в мир. Герой поэмы спешит уйти из кельи:

Прощай же, тихая, смиренная обитель!

По миру странствуя, тоскуя и любя,

Преступный твой беглец, твой мимолетный житель

Не раз благословит, как родину, тебя!

Он понял здесь, что каждый человек, созданный по образу и подобию Божию, должен пройти свой, предназначенный ему путь. Есть за что благодарить бывшему послушнику монастырь! Он готов теперь по-настоящему дорожить любовью, готов к преодолению трудностей в житейском море. Лирический герой предпочел мирские соблазны, но обитель от этого только выиграла, потому что ей нужны смирение и вера, на которых она просуществовала уже многие столетия.

Показав все это со всей тщательностью и глубоким проникновением в суть дела, Апухтин ни в чем не задел основ православия. Его поэма - одно из немногих произведений такого рода, написанных в ХIХ веке. Да к тому же творение поэта вызвало к жизни симфоническую ораторию «Год в монастыре» и оперу «Призрак», созданные М.А. Данилевской и исполненные на сцене уже после смерти А.Н. Апухтина.

МЫСЛЬ РУССКАЯ В ПАРИЖЕ

Профессор Богословского института в Париже С.Н.Булгаков после выхода в свет важнейшей его работы «О богочеловечестве» все чаще обращается к осмыслению пройденного пути. Перед много повидавшими, усталыми старческими глазами в уютном рабочем кабинете возникают картины прошлого: небольшой уездный городок Ливны, где он родился, семинария, в которой он учился с четырнадцати лет. Притупившиеся чувства вновь ожили, по-хорошему волнуя сердце. Ливны! Дорого дал бы он за возможность краешком глаза посмотреть на родные места. Многое - незримое даже для самых близких друзей - связано в нем с далеким провинциальным городком. Он хорошо помнил жителей - спокойных, трудолюбивых, мудрых в решении повседневных забот. Такие разве могли взбаламутить Русь? Противопоставляя свое понимание Бога и человека разрушительному нигилизму, он еще в 1917 году дал одной из своих работ многозначительное название - «Свет невечерний». И это в ту пору, когда вокруг автора все более сгущалась тьма. А в новом, совсем уж тревожному году вышел сборник «Тихие думы». Ни одно лихолетье не породило столь не соответствующий своему духу философский труд! Малая родина, ее неспешные будни подвигли преданного своему делу ученого на противостояние с властью. Противостояние чисто научное, мировоззренческое. Принял сан священника. Не испугался. Не юлил змеем. Результат - высылка за границу, далеко от города его детства. Смена вех состоялась во всех отношениях зримо и бесповоротно, но остались указатели возвратного пути. На них он работал целую жизнь. Была одно время пора, когда материализм вошел в моду. Он искушение преодолел, потому что смотрел вглубь. В сборнике «Вехи» это запечатлено еще до всеобщей сумятицы. За границей - «Смена вех», в которой он тоже не считал нужным кривить душой. Стихия не бывает бесконечной. Возрождается разрушенное.

Нынче не зря он стал итожить пройденное. Надо подготовить речь, посвященную гибели Пушкина. Если в прошлое не окунуться, ничего не получится. Речь предстоит произнести на торжественном заседании в Богословском институте. Назвал ее просто, но выразительно: «Жребий Пушкина». По-иному просто нельзя. Будут присутствовать люди, чрезвычайно чуткие ко всякой фальши. Поэтому озаглавить лучше по существу, в соответствии с печальной датой - столетием со дня смерти. «Жребий» - пушкинское слово - в его произведениях не раз встречается в значении «судьба, участь». Итак, название есть. Главная мысль: Пушкин - «самооткровение русского народа и русского гения». Полились энергичные, образные строки, посвященные поэту. Но только ли ему? «...Определяющим началом в мышлении Пушкина в пору его зрелости было духовное возвращение на родину, конкретный историзм в мышлении, почвенность. В этом же контексте он понимал и значение православия в исторических судьбах русского народа. Последнее, естественно, пришло вместе с преодолением безбожия и связанной с этим переоценкой ценностей. Действительно, мог ли Пушкин с его проникающим в глубину вещей взором остаться при скудной и слепой доктрине безбожия и не постигнуть всего величия и силы христианства? Только бесстыдство и тупоумие способны утверждать безбожие Пушкина перед лицом неопровержимых свидетельств его жизни, как и его поэзии. Переворот, или естественный переход Пушкина от неверия (в котором, впрочем, и раньше было больше легкомыслия и снобизма, нежели серьезного умонастроения), совершается в середине 20-х годов, когда в Пушкине мы наблюдаем определенно начавшуюся религиозную жизнь».

«Духовное возвращение на родину» присуще и самому старому философу. Перо в руках - парижское, а мысль по-русски глубокая, как старинный колодец посредине села. Любой может утолить жажду. И докопаться до сокровенного смысла строк. Собственную жизнь он сопоставил с жизнью национального гения. У обоих «естественный переход» к вере произошел после двадцати пяти. До того еще была брошюра «О рынках при капиталистическом производстве», была «Гаврилиада». Разрыв с легкодумными увлечениями молодости был неизбежен. К нему привела не только логика развития дарования, но и почвенность, подкрепленная знанием провинциальной России. Уездный городок снабдил своего сына чуткостью души, глубиной мысли.

Речь старого философа в Париже раскрыла некоторые тайны его собственной биографии. «Простая детская вера в Бога и Его милосердие, столь свойственная светлой детскости его духа, озаряет его своим миром», - сказал с кафедры в Богословском институте Сергей Булгаков, имея в виду последние часы жизни великого поэта. Глубокая вера озаряла и старость мыслителя, сохранившего родину в своем сердце.

ЛЕВ ОЗЕРОВ И ПОЭЗИЯ

Семнадцатилетним студентом Суражского педагогического училища послал я свои стихи поэту и критику, профессору Литературного института им. М.Горького Льву Озерову. У меня почти не было надежды на отклик столь известного литератора. И тем не менее ответ пришел. Не только ответ, но и небольшая серая книжка избранной лирики с дарственной надписью под собственной фотографией: "Дмитрию Гавриленко на добрую память от автора". Размашистая округлая подпись сделана обыкновенной шариковой ручкой - у меня же осталось впечатление, что поэт подписался по старинке - гусиным пером. Это было живое ощущение связи с неувядающим миром русской классики.

Подарок Льва Озерова чрезвычайно обрадовал меня. Не откладывая дела в долгий ящик, я принялся читать то, что он считал лучшим у себя, и быстро понял, насколько по-родственному теплой была эта связь поэта как с Пушкиным, так и Фетом. Речь шла не о каких-то формальных приметах творчества, а о глубинном родстве, строгом отношении к слову и особой, внутренней зоркости, когда поэтом познаются сперва свои закоулки, а уж потом он выходит к людям.

В предисловии к книге за свежесть мировосприятия были особо отмечены строки поэта:

Этот дождь зарядил надолго,

Вся в булавках сизая Волга.

Мне в них понравился прежде всего эпитет "сизая", точно отразивший состояние реки, а уж потом - сравнение с булавками. Образ привлекательный, неожиданный. Однако я испытывал некоторую досаду из-за его, как мне казалось, неточности. Родившись возле реки и проведя на ее берегах детство, я не раз попадал под ливень, одежда промокала до нитки и порой зуб на зуб не попадал от холода. Да, эти всплески напоминали булавки, но булавки неоткрытые, а как их тогда можно было воткнуть? Открытая булавка, острием воткнутая во что-либо, - это горбыль, похожий на рыболовный крючок. Тяжелые капли дождя падали в реку отвесно, напоминая наконечники копий. Саму стройность, короче. Признаком долгого ливня я считал пузырящуюся воду, а не эти наконечники, которые исчезали, как только ливень ослабевал.

Сомнения были серьезные, но я не стал писать о них Льву Озерову. Почему? Все самобытное в поэзии всегда имеет шероховатости, незначительные неувязки - думал я. Они могут оказаться плодом моего воображение или субъективного подхода. Тем более что строки в ту пору прижились в лирике, широко цитировались, ими любовались, как невестой. То, что их будущность оказалась скромнее настоящего, было связано, вероятно, с прочувствованной мной неточностью.

У Афанасия Фета тоже есть неожиданные строки:

Опять серебряные змеи

Через сугробы поползли.

Их ожидала иная судьба: даже спустя полтора столетия восторг читателей нет-нет да и воскреснет на страницах какого-нибудь периодического издания. Та же пейзажная лирика, но чего стоит точность и смелость поэтического образа! Как только заканчивается зима, просыпается тягучий такой ветерок: он переметает с одного места на другое снег, сверкающий на солнце. Поэт двадцатого века не посчитал бесчестием для себя заимствование фетовского образа: "Дуют ветры в феврале, Воют в трубах громко, Змейкой мчится по земле Белая поземка" (С.Маршак).

В моей подборке Озеров отметил понравившиеся ему стихотворения галочками; строки, особо привлекшие внимание, пометил крестиками. И крестики, и галочки были сделаны простым карандашом, их можно было при желании легко стереть - за всем этим я рассмотрел величайшую тактичность Льва Адольфовича, бережное отношение к чужой рукописи. Внешне она выглядела, кстати, бедолагой, если не замухрышкой: ученическая тетрадь без обложки, исписанные с двух сторон листы. Буквы слегка просвечивали, мешая читать то, что записано с обратной стороны. Однако поэт разобрался во всем и вник в каждую строчку. В этом - характер служения Льва Озерова русской Поэзии.

Мне показались характерными для поэта следующие пометки: "не вижу" - значило, скорее всего, очень плохо, художественно неубедительно; "констатация" - плохо, скуден подтекст. А на одном стихотворении Лев Адольфович сделал вовсе не характерную для него пометку. Оно посвящалось неграмотной деревенской старухе, жившей одиноко на свою скудную пенсию. Подспорьем был огород, с которого она собирала столько картошки, что хватало ей самой, городским родственникам, а кое-что она сдавала осенью государству, чтоб получить прибавку к пенсии, отложенной для гостей, наведывавшихся осенью. Сгорбленная непрестанным трудом, старуха весь день хлопотала по хозяйству, рано ложилась спать и вставала ни свет ни заря. В ее хате - "неумолкающий язык радио" - так я написал в стихотворении. Заканчивалось оно следующими строчками:

Хлопотала для себя

И для рода,

Возводила города

И заводы.

Лев Озеров возле них сделал карандашом замечание: "Вы могли бы писать сказки". По правде сказать, сказочного тут я ничего не находил. Старуха была из тех, что победили Гитлера и восстановили хозяйство после войны. Я в этом был убежден, все остальное о войне мне казалось тогда если не сказкой, то расцвеченными россказнями. Лев Озеров и войну отразил через пейзаж. Ветер у него:

Поднимающий веки убитым,

Опускающий веки живым.

Ощущается горе. Глубокое, тягостное. В последней строчке "веки" - лишнее слово; короткие стихотворения чувствительны к такому избытку. Цельность эстетическая соблюдена, художественный уровень высокий, но не классический в силу мелочи - одного только слова. Кстати, Михаил Светлов, помогавший Озерову войти в дом, называемый поэзией, писал куда сказочнее, чем я. Герой самого известного стихотворения у него "ушел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать". А сказать поточнее: чтоб других осчастливить, может быть, против их воли. Это был своего рода бродячий сюжет эпохи, но то, что за счет почти бесплатно работающих женщин страна зализывала глубокие раны, - не было сказкой или мечтой вроде перманентной революции. Да и возможна ли сказка? Какая Василиса Прекрасная запряжется в плуг вместо быка и будет пахать землю? Пахать, чтоб не сдохнуть с голоду самой и детям. Впрочем, даже на понравившихся мне стихах Льва Озерова я заметил не сказочный, не деревенский, а какой-то дачный налет:

Березовыми рощами

Стоят дымки над крышами.

Яркое сравнение, однако не хватило внутреннего сцепления, житейской мелочи, в итоге - чисто внешний образ матушки-зимы ( его вполне мог рассмотреть обычный человек ), в то время как в пейзажной лирике Пушкина и Фета иной характер сравнений и ассоциативных связей.

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит.

( Александр Пушкин )

Здесь поэт посмотрел в глубину, увидел хорошо скрытое, подспудное - сверх того, что может увидеть обычный человек. Лес пуст - чисто внешняя примета, а Пушкину видна еще и его "чернота". Все в инее, скрыто порошей - Пушкин рассмотрел, что кое-где ели показывают свою настоящую одежду. Лед блестит - Пушкин увидел еще и блеск реки под панцирем льда...

Пейзажная лирика Льва Озерова хранит в себе заветы предшественников и собственную эстетическую цельность, не допускающую пустопорожней игры со словом. Подняться же до уровня "царей" ("Ну, а царей-то помним много ли? Из Александров - только Пушкина,,,") он не смог. Может быть, сказалась эпоха, отличительная черта которой - насилие над духом человеческим; может быть, оторванность от этих самых "дымков над крышами", от живой народной поэзии с ее потрясающими страстями.

Лев Озеров был не рыцарем (он ни с кем не сражался), а Санчо Пансой не общечеловеческой, а русской культуры. Не зря, наверное, на многих его письмах меткой рукой нарисован профиль Пушкина.

ВМЕСТЕ КЛАССНО СОЧИНЯТЬ

Опыт коллективного стихотворного творчества

Коллективное сочинение в стихах - классный жанр. Классный - не только предназначенный для использования в классе, но и наиболее эффективный. Вместе ребята быстрее исправляют стилистические погрешности, находят орфографические ошибки. Коллективное творчество вдохновляет даже слабых учеников, активность которых на уроке обычно оставляет желать лучшего. А в данном случае они тоже стараются вставить в стихотворение свою строку.

Технология работы такая: один ученик записывает на доске одобренные его товарищами и мною строки. Запись мелом позволяет вносить улучшения в текст. Окончательный вариант учащиеся списывают с доски в тетрадь. Мои наблюдения над процессом работы подтверждают: одна голова - хороша, две - еще лучше. А если много голов? Намного лучше!

В прошлом году наша школа отмечала девяностолетие со дня основания. Я предложил шестиклассникам и семиклассникам написать коллективное сочинение на тему «Наша школа». В обоих классах опыт коллективного творчества был первым. Вот стихотворение, написанное шестиклассниками:

В нашей школе юбилей:

Ей девяносто лет.

Мы поздравляем учителей,

Лучше которых нет.

Приглашаем их на концерт,

Будем петь, танцевать,

Веселиться, улыбаться,

Учеников всех развлекать.

Добрые слова в адрес своей школы отыскали и семиклассники. Наверное, именно стремление учащихся сказать эти слова помогло найти нужные для торжественной даты эпитеты.

Любимая наша школа,

Школа - это наш дом.

Нам нравится в ней учиться

В краю благодатном, лесном.

Сегодня в нарядной школе

Отмечаем мы юбилей,

От души поздравляем

Одноклассников, учителей.

Мы нарядили школу,

Разукрасили в яркий цвет -

Общий праздник будет в школе.

Лучше школы нашей нет.

Стихотворение семиклассников больше по объему, но чувства в нем выражены схожие: благодарность школе и учителям. Есть еще одно обстоятельство, роднящее оба стихотворения, - отсутствие в них единого стихотворного размера. Чувства учащихся оказались сильнее законов стихосложения.

В обычном школьном сочинении ученикам было бы труднее выразить охвативший их энтузиазм. Стихотворная строка более гибкая. Показательны строки, сочиненные учащимися к новогоднему празднику. В них уже ощутим определенный опыт коллективного творчества. И у шестиклассников, и у семиклассников стихи получились более гармоничными, чем на тему школьного юбилея. Вот коллективное сочинение учеников шестого класса:

Новый год! Новый год!

Счастье новое несет.