Жили и были в тридевятом царстве молодой царь с царицей своей. Хотелось царю, чтобы богатырь и наследник у него родился, кому же этого не хочется, но детей у них пока не было.

Любил царь путешествовать, и отправился он по чужим странам да землям, на мир посмотреть и себя показать. Путешествие это затянулась, долго его не было дома в царстве своем родном. И через девять месяцев или около того, раньше дети на свет реже появляются, но родила царица в ночь, не мышонка, не лягушку, а прекрасного сына. И как принята было в те допотопные времена, называла она его Иваном, а коли царский сын он был, то и стали звать его Царевичем.

И ничего о том нашему царю не было известно, видно не особенно он интересовался делами в царстве своем, или гонец его с ног сбился, но отыскать никак не мог, чтобы весть самую радостную передать царю-батюшке.

Но недаром говорится, что в гостях хорошо, а дома лучше, сон увидел он о доме милом, тоска запоздалая взяла его, и повернул он коня своего назад.

И если до сих пор не было с царем наших никаких страшных происшествий и испытаний, при его-то беспечности, то прямо перед домом родным и отвернулась Доля от него, может он ее чем и обидел ненароком. Только день выдался жарким, солнце пекло, умаялся путешественник, и жажда на него нестерпимая и напала. Много бы отдал царь, чтобы водицы испить студеной. Хотя и знал он, что разная опасность в воде таиться может, особенно в полдень, когда русалки завлекут, или еще какие бесы попутают, только охота пуще неволе, уже и вовсе бдительность царь наш утерял, ни о чем кроме воды студеной и думать он не мог более.

И стал метаться он, осмотрелся, да и увидел озеро лесное, то самое опасное. И бросился он к спасительному, или губительному источнику. В запарке он понять не мог, что принесет оно, да и не задумывался, беспечен был царь. Сначала делал он что-то, а потом думать начинал.

Выглянул серый волк из леса, хотел предупредить его о том, что за все платить надо, или хотя бы у водяного ласково разрешения испросить, потому что хоть и царь, но не над всем же миром царь, а в озере том и свой царь имеется, и почтения ему хочется, да ласково слова. Но не стал ни о чем серый волк говорить, он и без того среди других волков посмешищем считался - не в меру добр и сострадателен к людям беспечным был. А тут еще ворон над головой его раскаркался, предупреждая, что если вмешается он, то всем ворон расскажет о том, что волк не по-звериному себя ведет, слишком человечным стал.

Промолчал волк, но и ворона не слышал страдавший от жажды царь, бросился он к озеру, как угорелый, впрочем, почему «как» именно угорелым в тот полдень он и был.

А на беду его даже не добряк Водяной, а сам царь Морской в том озере оказался, заплыл он к водяному посмотреть, как дела у него идут. Жаловаться другие стали, что больно он добр, прощает бесчинства людям, а те совсем от рук отбились, озера поганят, и другим почтения не оказывают. Решил Царь Морской все своими глазами узреть, и что же он увидел.

Какой-то тип с бешеными глазами, не здравствуй не прощай хозяину озера, нагло вторгся, и пить давай. Подтвердились все скверные ожидания и доносы оправдались. Как тут не взбелениться было Царю Морскому.

Под горячую руку наш царь к другому царю попался, и схватил тот его за бороду, не раздумывая. А что, царь, не царь, но если ты не у себя дома сидишь, то не стоит особенно вольничать, на любого царя управа отыщется.

Напился уже царь, и хотел порадоваться тому, что самое заветное желание его исполнилось, да радость очень уже мимолетной оказалась. И понял царь, что поймал его кто-то и крепко держит.

- Пусти, - завопил царь.

- И не подумаю, а ты спросил позволения, прежде, чем в мои владения вторгаться.

Понял царь, что так задохнуться и жизни лишиться недолго. Не шутил с ним повелитель морей. Тогда и взмолился он:

- У меня свое царство есть, возьми, что желаешь, только отпусти меня.

Этот царь от других не особенно отличался, за свою бесценную жизнь отдать мог все, что вздумается, потому что был уверен, что нет ничего такого, что было бы дороже, чем его спокойствие.

И на этот раз не задумался он о том, что и в его царстве-государстве за такой долгий срок могло много чего случиться и появиться, что вовсе ему отдавать потом не захочется, потому и обещать так пылко не стоило.

И во второй раз ворон над головой дико заорал, а у волка сердце от боли сжалось, только он по-прежнему таил молчание, да и не услышал бы его полузатопленный князь, у которого совсем от страха и нехватки воздуха ум за разум зашел. Как за воду недавно, за свободу свою все бы он отдал, глазом не моргнув. А Царю Морскому только того и надо было, но еще ему нравилась власть свою почувствовать. И опять же Водяного поучить надо, как в строгости держать тех, кто не особенно с ним считается. Царь он или не царь? Вот пусть все и знают, и видят.

И был ли царь Морской очень мудрым, или только казаться ему таким хотелось, но он поспешно выпалил (наш-то царь и дух мог испустить, если тот помедлит, тогда толку от него немного будет), вот и спешил царь Морской с требованием:

-Ты мне отдашь то, чего дома не знаешь.

Мудреными слова были, и думать особенно долго некогда, воздуха бы дохнуть да побольше, и свободу почувствовать, и в третий раз не стал раздумывать князь, а быстро-быстро, на беду свою согласился с требованием пленителя своего.

И даже не поверил, что больше никто его не держит крепко-накрепко, и топить не собирается. И отбежал он от озера, оглядываясь, на коня своего быстро вскочил, и отправился в путь. И стал он по дороге убеждать себя в том, что ничего этого не было, а все ему только померещилось. И никому ничего он не должен.

И поверил бы, если бы ворон над головой не прокаркал:

- Вот так цари детей своих в рабства и отдают.

- Каких детей, не каркай, черный, - огрызнулся он.

Но вой волка зловещий подтвердил слова ворона, только далеко уже наш царь был, он знал, что чем быстрее заповедный да страшный лес покинет, где к царям никакого почтения нет, тем лучше будет и целее станет.

До дома и царство его на самом деле было рукой подать, царица его веселая да радостная встречает, едва дождалась, думала уж пропал, где царь совсем и волки его съели. Но на радости такой говорить ему ничего скверного не стала, а совсем о другом она заговорила. И сказала ему, что родился у них сын и наследник, и здоров он, не по дням, а по часам растет, никакой беды она с ним не знает.

И разрыдался тут же царь наш, смотрел на младенца он и горькими слезами заливался, словно родился у него мышонок или лягушка, или какой неведомый зверюшка, а не добрый молодец - богатырь. Бывает же такое. Конечно, цари, как и все остальные могут и от счастья рыдать, но что-то и на то не было похоже, уж больно убивался царь наш легкомысленный да беспечный.

Страх взял царицу, не знала она, что и сказать, как утешить его, кто же поймет царей, даже если они мужья ваши, но не любит их домовой, только и норовят они в путешествие отправиться.

И когда царица зарыдала вместе с ним, то пришлось ему всю ту историю, когда бояре разошлись озадаченные, и рассказать. И еще пуще царица зарыдала, теперь она знала , что за беда подкараулила их и в какой ловушке у владыки морского они оказались.

Ей-то бабки да няньки рассказывали, как себя с разными духами вести следует, чтобы не прогневить их, но что после драки кулаками - то махать. Вытерла слезы она, и резонно заметила, что слезами делу не поможешь. Но не в чем царя своего упрекать не решилась, она хоть и молодая была, но уже мудрая, да с таким царем другой и быть не стоило.

Жили они теперь в страхе все время, и смотрели на то, как рос и матерел царевич их, который им уже и не принадлежал вовсе.

И когда отправился царь на охоту уже со свитой своей, чтобы если что-то случилось, то защитить его воины доблестные смогли. Но так надоело царю всего бояться, как только за городские ворота он выезжал, что в тот день, как раз в полдень палящий и решил он, что отдавать все равно надобно, и захотелось все страхи разом и прогнать. Сын уже взрослым был, понять его и простить должен, потому что к родителям, даже таким почтение испытывать требуется всегда.

И хорошо, что в такой решительный момент, царевич, ни о чем не подозревавший, рядом был. Приказал он свите ждать на перекрестке, взял царевича и к тому самому незабвенному озеру и повел его.

Но не смог признаться царь, что они тут делают, может быть потом и придумает чего в оправдание, а тут ну ничего в голову ему не приходило. Незаметно перстень свой уронил он, и приказал сыну - поищи перстень мой, очень он дорог мне, а как найдешь, так и домой ворочайся. А сам его в песок поглубже и ногой загнал.

Ворон снова увидел старого своего знакомого и стал волка звать, чтобы тот полюбовался на того, которого давеча волк по доброте душевной спасти хотел. Пусть убедится в том, что не достоин царь спасения и усилий волчьих был.

И пока парень старательно приказ отца своего исполнял и перстень искал , того уже и след простыл, припустил он быстрее, к свите своей, и радовался еще, что все так складно получилось, хотя особенно-то радоваться нечему было. Но долг платежом красен. А он вроде никому, даже Царю Морскому ничего не должен был.

А волк на призыв ворона на этот раз не один явился, рядом с ним довольно шустро семенила старушка, чтобы встретить Царевича.

- Вот и пропажа наша, куда это ты, царевич.

Он отвлекся от поисков, увидел, что совсем один остался, и разозлился.

- Отстань от меня, и без тебя тошно, перстень сыскать никак не могу.

Старушка обиженно надулась.

И тут царевич вспомнил, как много раз матушка ему говорила, что нельзя обижать незнакомцев, особенно, если они в чем перед тобой не провинились, они и пригодиться, и помочь могут. Ведь не просто так она тут нарисовалась.

Царевич весь в отца своего пошел, сначала что-то делал, а потом задумывался о том, и как задумывался, так и всегда получалось, что не особенно хорошо он делал все, за что брался.

И бросился он за старушкой. И стал виниться перед ней.

- Ты уж прости меня бабушка, расстроился я очень, отец меня попросил перстень отыскать, а я никак не могу правиться с этим несложным делом.

Старуха решила, что лучше поздно, чем никогда, и хотя парень не особенно сообразителен, долго до него доходит, но все-таки, молод еще, исправится никогда не поздно.

А старушка эта даже не ведьма простая, а сама Яга была, которой волк давно ту самую историю рассказал. А ворон все подтвердил, потому она теперь и появилась перед ним, решив, что раз парень не в чем особенно не виноват, то надо ему помочь как-то, хотя бы добрым словом и мудрым советом, из одного мира в другой шагнуть. Когда цари от чего-то сбегали, то ведьмы в дело и вступали. Вот и она решила, что срок ее настал и этого парня на прочность испытать, да к Царю Морскому, который его уже заждался, проводить.

Вот и поведала она ему то, о чем ни матушка прежде, ни отец недавно сказать не решились:

- Обманул тебя царь - государь, не за перстнем он тебя отправил, отдал он тебя Царь Морскому, которому от бездумья своего пообещал когда-то в запарке. Вот сядь на камень да и жди, пока придет царь и заберет тебя, да бежать не вздумай, он и без того уже заждался, да больно сердит.

Как услышал такое царевич, так и заплакал он, волк аж передернулся. Сколько видел он в жизни царевичей, все они так плаксивы были, что противно аж. И этот не лучше других.

Но старуха, в отличие от волка к слезам царевичей привычна была, сколько их через руки ее прошло. Похлопала она его по плечу, да и говорит:

- Ну, хватит, успокойся, уж муж почти взрослый, а как девица брошенная рыдаешь, слезами горю не поможешь, лучше послушай меня, пока время есть, а если исполнишь все, что скажу, да ничего не перепутаешь, то и вовсе с тобой ничего такого не сделается. И от слов ли этих или от воя волчьего, но смолк в один миг царевич. Он решил, что полезнее будет старуху послушать.

- Спрячься за куст смородины, - уже говорила ему старуха, чтобы не видеть и не слыхать тебя было. Двенадцать лебедей тут появится, девицы это красные. Но ты на этих не особенно заглядывайся, жди тринадцатую, потому что в ней твое спасение и будет. А когда они обнажаться, да сорочки побросают, ты ту самую тринадцатую и забери, и не отдавай ее до той поры, пока кольцо она тебе свое не подарит. Только не в батюшкином перстне, а в том кольце и будет для тебя спасение. Если перепутаешь что, сделать не сможешь, пеняй на себя, никакого волк тебе на помощь не придет. Это она вспомнила, как волк из всех бед другого Ивана Царевича вызволял, когда тот за птицей, конем и девицей отправился. Но с тех пор запретили волку таким царевичам помогать. Когда бог подземного мира Ний, повелитель его узнал от той же Яги, чем его волк занимался, вместо того, чтобы души погибшие к нему везти в подземный мир, как он бестолковому царевичу помогал, да еще и воскресил его, когда братцы с ним расправились.

- Это правда? - спросил тогда грозный Ний.

А что было сказать на такое. Только молчал волк, да хвост прижал, как пес дворовый. Тогда Ний, помня о том, что до сих пор волк его ни в чем таком замешан не был и предупредил.

- Смотри, если еще хоть с одним царевичем непутевым возиться будешь, то мало не покажется.

Знал волк, что это не пустая угроза, вот и лапой не шевелил больше, что бы с царевичами не случалось, а ворон на всякий случай за ним еще и следил, чтобы не попал волк в беду да угроза Ниева, не исполнилась. Сжился он уже с этим волком, и скучно ему будет, если в дремучести свои упрячет его Ний, да на свет белый больше не выпустит, даже поболтать и поругаться не с кем.

Но не посмотреть на нового царевича он все-таки не мог. Вот и ворон его искушал, на тот самый берег и подталкивал все время.

А Яга тем временем допугивала царевича:

- Если не сделаешь этого, то сам узришь, какой частокол кругом дворца его есть и на каждом коле по черепку болтается, только один кол свободный, твоей головы он дожидается, не забывай про то.

Поблагодарил царевич старушку, хотел он радости обнять ее крепко, да остановила она его:

- Ты ступай, ступай, вот лебеди уже сюда летят.

И не решился он ее обнять, хотя и благодарил еще на ходу.

Двенадцать лебедей закружились над озером лесным, лучшего места для купания и не найти было, чтобы никакие наглые глаза чужие за нагими девами не подглядывали на беду свою, потому что дорого бы тем неразумным такое развлечение оказалось, не увидели бы они больше белого света. А девам лишних жертв никак не хотелось, потому что за пролитую кровь ответ держать надо было.

Они ничего тут не опасались, и даже очень вольно обнажались, кружились в странном танце и в воду и прыгали. Ягу они разглядели, конечно, потому что глазастыми были, только она всегда ходила, где ей вздумается, и пусть старуха на прелести их полюбуется, чего ее-то бояться? А того, кто за смородиновым кустом затаился и не дышал почти, они еще и не видели вовсе. Зато царевич их даже очень хорошо видел, как же они прекрасны были. Волк даже взвыл, но не от красоты девиц, а от того, что все повторялось, и никакие наказы и этот царевич не помнил, как только нагих девиц он видел.

Вой зверя и отрезвил его немного, и вспомнил он, в какой опасности остается. А девы между тем хохочут, плещутся, играю, и такая страсть охватила душу его юную, что окаменел он, и сам как волк выть уже готов был, но тут та самая тринадцатая и явилась. Она не просто была прекрасна, если верить старухе, в ней и спасение его было. А вот и сорочка уже на песке немного в стороне от остальных упала, как лист, от дерева оторванный. И с огромным усилием заставил себя двигаться царевич, и стрелой из лука выпущенной бросился он к веще заветной, а потом назад, еще быстрее прежнего.

- Успел, - одновременно выдохнули и волк и ворон, и перевели дыхание. А девицы так ничего и не замечали, а может русалки их отвлекали, потому что не любили они лебедей белых, которые летать могли, и были вольными птицами. А они же приговорены к воде и деревьям, и не могли взлететь, хотя и представляли себе, как прекрасно это, над землей парить.

Вот девицы и следили за тем, чтобы русалки им не навредили, ловушек в воде не сделали, не затащили их в омут, а за пустым берегом что смотреть - там ничего интересного нет.

Но на этот раз они просчитались. И когда все остальные уже прикрыли наготу свою прекрасную, одна из них так и осталась без одеяния своего. Удивились они , стали искать, как недавно царевич перстень искал. Сорочка не перстень , вскоре убедились они, что нет ее нигде, да это и сразу видно было.

- Время вышло, отправляйтесь домой, а то батюшка разлютуется, - говорила девица, - а мне одной ответ держать надо.

Уселась она на тот самый камень, где недавно сидел Иван да Ягу слушал, и потребовала она:

- Выходи, кто бы ты ни был, если старый человек, то будешь родичем мне милым, если средних лет, да женат, братом мне станешь, если добрый молодец, другом милым будешь.

- А точно так будет? - поинтересовался царевич.

Но он уже устыдился, что в словах девицы сомневался, не должен он ее недоверием обижать, тем более это его положение плачевное.

Но она уже протягивала ему кольцо золотое, и сразу узнала его:

- Ты не так глуп, или научил тебя кто, да все равно, пошли, пора нам к батюшке давно. Вот дорога в подводное царство, в этом озере она и начинается.

- Но кто ты? - не удержался Царевич.

- Я дочь его, Василиса, меня Премудрой называют, тебе повезло, что ты мою рубашку украл.

- Повезло, - повторил Царевич, - хотя он знал, что это было за везение. Если бы не опомнился он и не вернул старушку, то уж и не знал бы куда бежать и кому что сказать. А так еще надежда на спасение оставалась, а она, как известно, умирает последней.

Она же уже обернулась, стала Царевной Лебедью и улетела от царевича.

Побрел он по дороге указанной, но уже не так грустно и горько было ему, потому что хотелось Василису снова увидеть, а где, как не у отца ее Царя Морского мог он отыскать ее теперь? Потому как не крути, а все туда идти ему надо было.

Страшно было царевичу, если с земли на воду взглянуть, то там тьма кромешная, и что в темноте такой отыскать можно. Но еще раз ему удивиться пришлось, потому что как только перешел он границу то, то и оказалось, что там все так же как и на земле, и свет такой же белый, только его называют тот свет, но свет это, а не какая ни тьма была, вот диво-то дивное, и поля там бескрайние, как в царстве его, и леса дремучие, и поселки, и даже солнышко греет.

Оказывается везде жизнь была и жить можно, если бы не грозный царь Морской, а он уже заждался, говорят, то и печалиться не о чем, но там и Василиса была, а ее -то он успел всем сердцем полюбить, и кольцо на пальце было, и надежда оставалась, что не чужой он ей. Хоть и не особенно хорошо, он с ней поступил, когда сорочку ее украл, но она премудрая и понимает, что нет у него никакого другого выхода, а если поняла, то и простила его уже наверняка. Так все успокаивался царевич и уже песенку он веселую насвистывал по дороге той, и жизнь в теле молодом бурлила да кипела.

Но около дворца Царя Морского пылу у него немного убавилось. Потому что издалека он слышал, как тот гневен был и со слугами своими расправлялся, а уж ему точно милости ждать не стоило. Но он поспешил туда, навстречу царскому гневу, а что еще оставалось, раньше встретишься с ним - скорее успокоиться, а дрожать да прятаться - только хуже будет.

- Явился, не запылился, - взревел царь морской, - и сколько еще тебя ждать прикажешь? Уже и русалок за тобой посылал, и Яге наказывал, чтобы скорее отправляла, да с них, как с гуся вода. Все защищают да покрывают нагло молодца такого, словно я зверь какой, а может и зверь, только то, что обещано было вынь да положь, нечего обещания разбрасываться, если исполнить не можешь, али не хочешь, хитрости да трусости никогда я не потреплю.

Помолчал немного Царь Морской, чтобы дух перевести, умаялся он, пока с царевичем разговаривал, а потом, чтобы поскорее его отравить с глаз долой, и заговорил:

- Есть у меня пустошь в царстве моем на тридцать верст стелется, одни камни, да рвы, да буераки. Что хочешь, твори, но чтобы завтра там все гладко было, рожь посей, вырасти к утру, а если не сделаешь этого, то кол черепок твой уже дожидается.

И пальцем своим красивым с рубином на нем, на тот самый кол и указал царь морской.

Как услышал задание такое Царевич, который дома пальцем о палец не ударил и ничего толком не знал, так за голову и схватился, которой недолго еще на плечах его богатырских, судя по всему красоваться оставалось.

- Чего медлишь, али времени я тебе на работу много дал, могу убавить, - прикрикнул на него царь.

Он и припустил подальше, слезами обливается, только далеко ли убежишь. И думал он о том, что если бы и научился там, дома , чему, то и тогда бы не справился, потому и жалеть не о чем особенно. А черепа с колов на него уставились. Не каждый день живого и рыдавшего царевича видели они. Он же от горя своего горького и про Василису позабыть успел. Хорошо, что она из окна терема своего его увидела. И одна из всех, потому что не чужой он ей был, и спрашивает:

- Что с тобой Царевич, что такое у батюшки моего случиться могло, что рыдаешь ты, словно на похоронах, никто не помер вроде.

- Не помер, так помрет,- недолго ждать осталось, - сквозь слезы соленые царевич ей отвечал.

- Может, расскажешь, отчего помирать собрался, - усмехнулась Василиса.

Она знала о задании, но хотела, чтобы поведал он ей об этом сам, так и душу облегчит, а то противно на рыдающего царевича смотреть было.

И рассказал он ей во всех подробностях о тех заданиях, которые Царь Морской ему надавал.

Ушам своим не поверил он, когда сказала ему Василиса

- Это не беда еще. Поспи лучше, а утром видно будет.

- Но как же тут заснешь?- поразился царевич.

Только обманулся он на этот раз. Только на лавку улегся и заснул богатырским сном, если жизни до утра только осталось, - думал он в полудреме, то перед погибелью надо хоть выспаться хорошенько, а плакать всю ночь, так лучше все равно не станет, надо передохнуть немного.

Василиса же слуг своих призвала, и смотрела, как и что делали они в ту ночь. Но к утру все было сделано, что батюшка требовал. Проснулся царевич, посмотрел на колы сначала, где головы болтались, а когда ровное поле с рожью увидел, то глаза теперь начал - не могло быть такого, не могло, а было. Все исполнено в самом лучшем виде..

- Такого не может быть, - шептал царевич, но было, и он поспешил успокоиться, и с улыбкой подумал о том, что если и слетит голова его, то не в этот день. И хотел он Василису обнять, но та только строго взглянула на него. И понял он, что глупо ведет себя, нельзя им выдавать себя перед царем, потому что у того повсюду могут быть лазутчики, и донесут ему, что тут такое случилось вдруг. Но от радости великой забыл он про осторожность, хорошо хоть Василиса Премудрой была и за двоих думала в тот момент.

Он поспешил к Царю Морскому, потому что знал, что тот не любит ждать, да и печалиться больше ему пока не о чем было особенно.

И сразу заметил он, что и Царь настроен был по-доброму, ему уже донесли, что работа сделана, и не так глуп парень, как кажется. А то, что он не особенно смахивал на того, кто всю ночь трудился - тоже хорошо, значит, силы у него богатырские имеются, - так царь и рассудил в тот момент.

Но недолго восхищался трудами его грозный царь, еще раз испытать его решил он.

- Раз ты умелец такой, - усмешка скользнула на тонких губах его, - то есть у меня еще одно задание для тебя. Триста скирдов и в каждой по триста копен пшеницы обмолоти -ка ты, дорогой мой, если не сделаешь этого - на себя пеняй.

Едва вышел Царевич из дворца царского, понял он, что все напрасно было в ту ночь, и разрыдался пуще прежнего. Откуда только слезы брались у него, а еще говорят, что только царевны бывают несмеяны. Ведь и представить не мог он себе, что у Морского Царя такое хозяйство громадное быть может, и на что ему столько хлеба было, словно решил он поиздеваться над бедным пленником, и совсем извести его трудом непосильным, от которого, как известно кони дохнут, и отец тоже хорош, нашел кому обещать его. Уж коли виноват, то и отправлялся бы сам на царя этого батрачить с рассвета до заката, а он-то в чем повинен.

Долго бы он еще сетовал на судьбу свою несчастную, да слезы лил, если бы снова около терема Василисы не оказался, хотя ни о чем он ее просить во второй раз не хотел уже - язык не поворачивался, но ноги сами его сюда привели, а она и на этот раз равнодушна не осталась. Правда, терпения у нее было не меньше, чем мудрости, любой другой рыдавший царевич у которого забот только больше становилось, надоел бы уже. Но она терпелива была, и думала о том, что это ее дом родной, а он здесь хоть и в неволе, но все-таки вроде как и в гостях был, а законы гостеприимства обязывали помочь чужаку, потому что неведомо кем он может оказаться. Если простая лягушка царевной может обернуться, а она сама Лебедем белым, вдруг перед ней Даждьбог или Ярило, который ее на прочность проверяет, и в жены возьмет.

Догадывалась ли Премудрая, что это только простой и не очень умный, и ничего не умевший делать царевич или нет, как знать, но она помогла ему и на этот раз..

- Успокойся, и поспи до утра, а я что-то придумаю, - услышал он золотые слова, на которые и не надеялся особенно на этот раз. Конечно, она ему колечко отдала, но разве значило это, что должна она была все время спасать его и прикрывать, а если царь Морской дознается, что тогда с ними будет. Ему так и так помирать, но так, которая предала отца своего, да такого грозного.

Он испугался за помощницу свою, но боялся не особенно долго, если ее премудрой прозвали, то как-нибудь выкрутится, дома и стены помогают, а вот он за что горе мыкает такое, да бросает его судьба из огня и в полымя.

Засыпая на этот раз решил царевич, что если не лишится он головы и домой вернется, хотя верилось в это с трудом, то до самой Мокоши доберется и спросит у нее , кто ему такую судьбу определил, почему он столько страдать да маяться должен был, и пусть она ему за все ответит.

И странно было знать, что тот, чья жизнь на волоске висела, а он спать укладывался, смел так о богине думать, но каких только чудес в мире том не бывает.

Посмотрела Василиса на спящего царевича, усмехнулась, собрала муравьев и велела им зерно собрать из скирдов.

Едва добудились царевича утром русалки царские, потому что проспал он прием у царя морского.

- Спит, как убитый, - одна другой говорила, вот изработался, недаром люди говорят, что от работы кони дохнут. Может и он помер уже.

- Да ничего с ним не сделается, я не знаю, как это все делалось, только никогда не поверю, что он хоть один сноп сам молотил.

Но не пойман, не вор, русалки знали, что скор был на расправу Царь Морской и решили, что лучше не попадаться под горячую руку его. Снесут ему голову или нет, это еще вопрос, а вот то, что они неприятностей себе насобирают - это точно.

Так все и осталось укутано неразгаданной тайной, а неразгаданной она оставалась потому, что разгадывать ее никто особенно не спешил.

Проснулся царевич, и испугался даже, видно и на самом деле он все проспал, хорошо бы, если бы и расправу проспал тоже, но нет, с этим царь всегда успеет.

А царь Морской уже был на гумне и увидел своими глазами, что все сделано именно так, как он и велел, хотел он придраться к чему-то, да не к чему было. А то, что проспал работник, это понять можно было. Царь был хоть и строг, но справедлив. Нельзя казнить за то, что все исполнил. Но у него еще задание в запасе оставалось. Еще не все потеряно.

- Если ты мастер такой, - резко повернулся к нему Царь, то сделай мне храм из чистого воска, пусть к рассвету он будет, хочу свой храм, чем я хуже Громовержца, - говорил царь. Это последняя служба, ничего больше не потребуется от тебя.

Вот так вот, не успел порадоваться тому, что молотить не надо, все как-то само сделалось, а уже храм ему подавай.

Идет царевич из дворца, и как обычно слезами умывается. Уж лучше бы сразу голову ему царь Морской снес, сколько же он мучить может и над ним измываться.

И совсем духом упал царевич, решил, что лучше умереть, и спать не хотел и рассвета ждать тоже. Потому что отчаяние настоящее в душу его прокралось. И решил он, еще раз на Василису взглянуть, попрощаться с ней, потому что она одна была к нему добра, да и отправляться на тот свет. Хотя его вдруг осенило, что уже и отправляться - то некуда особенно, разве не на дне морском он в это время оставался.

И от этого ему еще хуже стало. Он вдруг понял, что в случае чего и помереть по-человечески не сможет.

И снова стала пытать его Василиса, только на этот раз все значительно дольше длилось, он вроде бы совсем не в себе был. Замучилась она с ним совсем и узнала, наконец, почти случайно, что батюшка храм хочет получить от царевича.

- Отправляйся-ка лучше спать, - уже не так ласково говорила она, - толку от тебя мало, а мне надо еще и дело сделать.

Обиделся он за такое обращение, но в чужой мир со своими правилами ходить нельзя, это всем известно, даже царевичам русским, и пошел он спать, потому что никаких сил не хватило на все это смотреть у бедняги.

В тот момент и Яга появилась, легкая на помине, должна же она была узнать, как питомец ее устроился у Царя морского. Плачевной картина эта оказалась, и спросила она у Василисы:

- А нужен ли он тебе такой, может, снесет ему Царь-батюшка голову, и потеря не велика будет..

- Ну, о чем ты говоришь, - возмутилась Василиса, - как могу я смотреть на такое, может он и не очень умелый мастер, но душа у него хорошая, а перед отцом моим любой богатырь растеряется, разве не видишь ты, каков он.

- Да все я вижу, тебя меня жаль.

- Не хорони меня заранее, еще надо храм ему построить, а там и видно будет, уж если чего он захотел, так не отстанет.

Василиса Яге была благодарна за то, что всему она ее научила и теперь не отказывала в помощи, а у царевича просто помощника такого не оказалось, вот он и мается, как неприкаянный. Может жалость это и не любовь, но тоже чувство, и не его вина, и не ее заслуга, что с ней рядом все время Доля была, а с ним Недоля еще до рождения его ходила. И только вместе они должны быть, чтобы он ни на том, ни на этом свете не пропал.

Так думала Василиса, пока Яга беседовала с Царем Морским.

Он насторожился, когда ее тут увидел, странно она как-то появилась, уж не колдует ли чего.

- Вот как ты старых знакомых приветствуешь? - обрушилась она на него, - не потому ли и гости у тебя только насильственно появляются. А еще про меня говорят, что я кого-то убиваю, посмотрели бы они, что творится с молодцами, которые у тебя побывали, только те, кто увидят это, уже никому ничего рассказать не могут, они тут и остаются, а в лес мой и выходят и заходят, потому и слухи распускают.

Заговорила его Яга совсем, и то верно, что язык без костей, а Василисе долго разговоры вести некогда было, пока царевич спал да во сне казнь лютую видел, и с жизнью прощался, она же уже собрала всех пчел и приказала им храм для Батюшки из воска слепить.

Когда Яга уходила от приятеля своего, почти уже храм был готов. Постояла она немного, усмехнулась про себя и еще раз Василису пожалела, и зачем только такой умнице достался жених такой, но кольцо ее у него оставалось, и сама она к тому приложила немало сил. Что теперь после драки кулаками махать.

Как только вернулась Яга, на той стороне ворон с волком уже встречали ее, стали они расспрашивать, перебивая друг друга, как царевич на дне морском поживает. И поведала она им.

- А что с ним сделается то, пока в этом мире Серых волков да Василис навалом, то слезы льет, то спит, как убитый, Царь уже извелся задания ему давать, а он чужими руками жар загребает, да и только.

Обидно стало Серому волку за то, что старуха так его старания с прошлым царевичем оценила, и решил он напомнить ей.

- А рубашку-то у Василисы не я, а ты ему посоветовала стащить, али забыла уже, с кого все это начиналось. Оторвал бы ему Царь Морской голову, кол бы украсил, и Василиса может и одинокой бы осталась, но, на мой взгляд лучше быть одной, чем с таким царевичем.

Ничего старуха ему не сказала. Не говорить же о том, что в Книге Судеб все это прописано. И будь ее воля, ни за что бы она не связала судьбу своей Василисы любимой с этим царевичем, но ни Лада, ни она сама, никто другой никогда не смогли бы пойти против Мокоши и судьбы, вот и творят только то, что творить им и должно. Но может не так и не права судьба, не могут быть оба одинаковыми, что тогда за жизнь у них будет, если два умных и трудящихся и два лентяя и глупца соберутся, нет, так будет только хуже еще. Это только на первый взгляд кажется, что все не то, и не так, а если присмотреться хорошенько, и мозгами пораскинуть…

Но что же в тот момент на дне морском происходило, пока Яга размышляла и превратностях судьбы и любви.

Проснулся Иван царевич, на этот раз он встал даже раньше срока, спать уже надоело, и осторожно в окошко выглянул. А там уже храм стоит, да такой, что дух у него так и захватило. И около храма того царь Морской стоит и любуется творением этим.

Он быстро, не особенно раздумывая, бросился туда, на ходу одевался, даже умыться забыл, но ничего страшного, это еще он успеет сделать, главное - напомнить царю, что задание было последнее, и вроде бы он ему больше ничего не должен был.

- Хорошо, убедил, - только и произнес царь, - быть тебе наследником, выбирай любую из моих тринадцати дочерей, да и женись, не хочу больше свадьбу откладывать.

А сам смотрит за тем, кого выберет мастер его. И как в воду смотрел, тот сразу к Василисе и бросился. Не знал царь Морской , что там за чертовщина была, но понимал, что помогала она ему.

- А еще мудрой ее называют, да ни одна дура такого жениха не выберет, вот уж точно, любовь зла. Но как эту кашу заварила, так пусть ее и расхлебывает, - про себя решил царь, но с грустью подумал о том, что у этой есть хоть какой-то жених, а у остальных двенадцати вообще никаких, одни головы на кольях и остались.

- Ничего, пока они здесь, страшного ничего натворить он не сможет, и выбраться отсюда никогда не сможет, сам за этим прослежу, - думал он, когда приказы о свадебном пире отдавал.

И все бы так и было мирно и гладко на дне морском, если бы не захотелось царевичу домой отправиться. Сны ему сниться начали, скучал он, да от безделья маялся, и так по землям родным погулять хотелось, батюшку увидеть и сказать ему, что ничего с ним не случилось, пусть не надеется, что сгинул он без следа.

А отец его ни на что особенно и не надеялся, главное, что он долг свой исполнил, и Царь Морской его в покое оставил, потопа не устроил в царстве его государстве, а сын, что же сделать - если нет его больше, на нет и суда , как известно нет.

Об этом он вечером перед сном Василисе и рассказал, она знала, что рано или поздно такое случиться, сколько в гостях не оставайся, а дома все одно лучше, только может ли он себе представить, во что это на деле выльется. Нет, конечно, никогда ничего Иван царевич особенно представить себе не мог.

- Беда пришла, - подумала молодая жена, но ничего она ему не сказала, что заранее расстраиваться, снова он слезы лить начнет. Но была такая странная вещь, что упрям был царевич, он не откажется от желания своего.

Но перед уходом она предупредила его.

- Мы пойдем туда, куда хочется тебе, но погоня будет великая, Царь Морской догонит нас и убьет. Не век же колу быть свободному

Она была уверенна, что он должен знать, что их ждет, чтобы потом не упрекал ее за то, что она его не предупредила.

- Лучше помереть, чем тут просто так оставаться, настаивал он.

Тогда поколдовала немного Василиса, как Яга ее учила, и убежали они, зная, каким долгим и трудным путь их на землю будет.

Когда утром пришли слуги царские в покои молодых, удивились, что все еще спят она и будить стали. Три раза за ними ходить пришлось, а все отвечала Василиса, что не выспались они и позднее поднимутся.

Понял царь, что происходит что-то у них, приказал дверь сломать, а там пусто, их уже и след простыл. Даже не поверил он сначала дерзости такой царевича, но теперь ему не стоило пощады ждать, если спокойно и сытно жить не хотел под его началом, пусть жизнью и головой своей расплачивается за строптивость свою дикую.

А погоня царская уже за ними неслась, так что все сотрясалось, и буря началась на море-океане. Много невинных людей потонуло. Но ни о чем не думал царь Морской, ему нужно было вернуть беглецов. Русалки уже тела собирать и пристраивать замучались, а мудрые водяные говорили, что это только начало, потому что царевич бы один далеко не убежал, конечно , но ведь с ним Василиса была, она вся в отца своего пошла, и никому не ведомо, чья победит.

Но когда припал к земле царевич, то услышал он погоню, и оглянулся на жену свою. Уже и пожалеть успел о том, что сбежали они, что он себя такой опасности подвергал и ее в это впутал, вот до чего необдуманные желания и капризы доводят. И хотел уже заплакать он и прощения попросить, но остановила его Василиса:

- Поздно о том думать теперь, и раскинулся перед ними по ее велению и заговору зеленый луг, стал он вмиг сгорбленным старым пастухом, возмутиться не успел, что ему этого совсем не хотелось, боль в костях такая началась, что стонал он без умолку, еле ногами перебирал. И Василисы уже не было рядом, только овечка сидит рядом с ним. И так он бессилен был, так немощен, что и плакать уже не мог, лучше помереть.

Но слуги царские наступали уже, некогда помирать стало, надо было ответ держать.

- Не видал никого я, люди добрые, да и не вижу почти ничего уже, - лепетал царевич.

- И как только тебе скот доверяют, - возмутились воины и повернули назад. Так и пришлось им царю рассказать о том, что старик один так стонет, а они словно сквозь землю провалились.

- Сквозь какую землю, балбесы, али не на дне мы морском, некуда им валиться. Самих вас баранами сделать надо, если вы не смогли такой простой хитрости разгадать, на что мне такие слуги бестолковые и ума не приложу, бегите и тащите и старика и всех его овечек сюда, если он вас там дожидается. Увидите, как этот старик сбежит от вас и след его простынет.

Но царь понимал, что ему просто предупредить их следовало. Теперь-то оплошности такой уже не допустят пади.

И снова погоня настигать беглецов стало, теперь уже не так боялся Царевич, он не понимал, почему еще больше волнуется любимая его, если им так ловок обмануть удалось воинов.

Тогда и моргнуть глазом не успел он, как капище перед ним раскинулось, и стал он жрецом, снова старым да немощным, только на этот раз дух великий был у него, такой, что кажется, мог он тучи на небесах останавливать и с богами говорить. А как шагнул волхв такой к ним навстречу, так и оторопели стражники, потому что знали они о повелителях бурь, да не сталкивались с ними прежде никогда, и теперь не хотели. Что-то быстро спросили они у жреца, но ответа не расслышали и дальше помчались. Рассказали они царю, что до самого края света добрались - пусто.

- И что нигде не было никого? - допрашивал он.

- До капища самого дошли, то ли Волхв, то ли Перун сам и никого более.

- Совсем сдурели воины мои храбрые, - взревел он, если вы царевича от Перуна не отличите, надо бы вас громами да молниями рассечь, да некогда мне, а я над ним потешался, а вы-то много ли стоите, если вас Царевич приблудный, как детей малых провел.

О Василисе он говорить не стал, потому что это особенно обидно и болезненно было. Не мог он душу свою рвать, да и некогда было особенно. И как волк за Еленой Прекрасной сам рванулся, а Царевича оставил дожидаться, так и царь Морской сам на коня вскочил и за ними бросился, умаялся он, но не мог допустить, чтобы они от него сбежали, и так уже опозорили его, дальше некуда, не хватало такого сраму, что выберутся со дна морского да на землю вернуться, не бывать такому. Что в море упало, то и пропало, так всегда было и так дальше будет.

Теперь уже Василиса и сама услышала и почувствовала, что не стражники глуповатые и доверчивые, а сам батюшка гонится, и не будет пощады им никакой. Тогда и появилось озеро бескрайнее в один миг на глазах у них, и селезнем уплыл царевич, потому что толку от него никакого, хорошо, если ускользнуть сможет, ну а нет, она его о том предупреждала, сама она серой уткой стала едва в камышах заметной, и ждет, трепещет.

Царь Морской взглянул на озеро, и сразу обо всем догадался, куда и кто подеваться мог. Пуще прежнего обозлился он на то, что дочь его упрямится, обхитрить его хочет, а таким протокам , как царевич всегда везет. Недолго думая, орлом он обернулся. И стал он то за одним, то за другим гоняться, а схватить никак не может.

И когда совсем он умаялся, то снова обличие свое принял, и домой вернулся, пусть делают, что вдумается, она еще наплачется в чужом мире с таким мужем.

Долго они еще не могли поверить, что он оставил их, а не затаился где-то, но потом все успокоилось, они снова назад превратились в добра молодца и красну девицу и отправились на землю.

И вот и солнечный свет настоящий, который чуть не ослепил их, и тридесятое царство перед ними раскинулось, о котором царевич и забывать уже начал.

Оставил он Василису в лесу заповедном, один пока к своим наведаться решил, ведь неизвестно еще что и как там у них, может уже и царь чужой, или вообще какое чудовище тут поблизости, не мог он такую бесценную жену, без которой давно бы погиб, подвергать опасности.

Бродила по лесу заповедному Василиса, сначала волка с вороном встретила там, а потом и до Яги - любимой своей добралась. И удивилась, и обрадовалась та.

- А муженек - то твой делся куда, - Яга ее допрашивать стала, неужто царь прибил его все-таки. Только не проси оживить, если так случилось, то к лучшему это. И тогда обо всем ей Василиса и поведала, что пошел он в царство свое, чтобы взглянуть на то, что творится там.

- Да как после всего, что ты с ним натерпелась, посмел он бросить тебя?- удивилась Яга.

- Не говори напрасно, вернется он.

Ворон и волк переглянулись, не особенно веря, старуха усмехнулась.

- То ли мудрость ты свою с ним растеряла, то ли над старухой издеваешься , да когда это такие, вырвавшись назад возвращались. Только ведь и тебе к отцу ворочаться никак нельзя.

Задумалась старуха. Она чувствовала ответственность свою за царевича этого, который никогда себя по-царски и не вел, так, только одно название, а на самом деле черт знает что.

Сначала волка она хотела на поиски, чтобы подсмотрел и подслушал отправить, но как черта помянула, так тот и появился.

- Тарас, дело тебе есть, а ну-ка к царю нашему отправляйся, да посмотри, что там царевич Иван творит. Смотри, если он Василису обидеть захочет, а ты проворонишь, рога повырываю, хвост в узел завяжу, со свету сживу.

Черт посмотрел на свой хвост, и решил, что должен все сделать, чтобы с ним, а особенно с Василисой беды такой не случилось.

Успел он в царский дворец как раз вовремя. Не знал старый царь печалиться ему или радоваться. Как можно было оценить то, что сын его с того света вернулся, не обрушится ли на их царство бед всевозможных. Сначала хотел он его назад отправить, но царица подсказала, она не так перепугана была, что тогда все беды и обрушатся на них.

- Как можешь ты в третий раз сына нашего предавать, да пусть все царство сгорит, но его не позволю Я тронуть, в первый раз промолчала, во второй, больше не собираюсь.

Он знал, как опасно с бабой глупой спорить, а если она царица, то особенно. Но решил, что и сам в чем-то перед сыном своим виноват, пусть остается, тем более что наследник ему все еще надобен был.

Когда черт Тарас появился, то он и заметил, что никакой речи о Василисе нет, словно ее никогда и не было. Та, которая столько для него сделала, и в дремучем лесу заповедном в избушке Яги ждала его, так и останется там до конца дней своих, пока такой же Ягой не станет.

Мог ли отчаянный черт такое допустить, да после этого еще с завязанным узлом хвостом ходить? Да ни за что на свете.

А царевич время даром не терял, он уже на пиру говорит о том, что жениться ему пора, и стал обсуждать с отцом, к какой королевне послов отправлять.

Черт и ушам своим не поверил, конечно, у царевичей память коротка, но не до такой же степени. Засучил он рукава и за дело принялся. Тарас и так бы все сделал, чтобы безобразия такого не случилось, но когда Яга с ее угрозами в спину дышит.

И появилась Лебедь перед царевичем, когда он прогуляться в сад вышел. И везде за ним она двигается, шагу не дает ступить, того и глядит клюнет его.

Прибежали с луками слуги царские, решили птицу убить, молчит царевич, то ли оторопел он, то ли дар речи потерял, и только когда стрелы ими выпущенные полетели назад в стрелков, и стали они падать, словно деревья подкошенные, и визжать от ужаса, тогда и приказал царевич убрать луки. Но еще до приказа его побросали они их на землю и разбежались кто куда.

Взглянул на Лебедь белую царевич, ни слова не сказал ей, и бросился в лес заповедный, где жену свою оставил. Черт Тарас, сбрасывая оперенье, едва за молодцем поспевал.

- Какой прытки, - ворчал он по дороге, - прямо и не догонишь, вот что значит припугнуть хорошенько. Ничего не понял царь, когда вышел он в сад свой, там валялись три воина его, стрелами прострелянные, и к земле пришпиленные, перья лебединые летали повсюду, как осенние листья и сын как появился неожиданно, так вместе с конем и пропал.

Правда, не совсем пропал он, а вскоре вернулся с красавицей девицей.

- Стрелу я пустил, и попала она в заповедный лес, но там жена моя и оказалась, - рассказывал Иван царевич отцу ту историю, которую для него Василиса по дороге сочинила, чтобы не особенно родителей пугать, и не напоминать о том времени, когда батюшка ее таким чудовищем для него оказался.

Она понимала, что царь старый был и больной, и пожалеть его надо было. А вот царице она сразу понравилась, почуяла та, что не только любит она его, но с такой царицей, ничего не страшно ни царству их, не сыну ее.

Черт Тарас вернулся после свадьбы их к Яге, и рассказал о том, как и что там было, как лебедем оборачиваться ему пришлось, да колдонуть немного, чтобы стрелы в другую сторону полетели.

- А в остальном все хорошо, а эти сами виноваты, нечего было так усердно службу нести, всего должно быть в меру, а прыти при таком беспамятном да бестолковом царевиче особенно.

Посмотрела на него Яга, но хвост решила ему все-таки не завязывать, похвалила даже и по голове погладила.

Умер скоро старый царь, но так и не узнал он Василисину тайну. А когда стала она царицей, то полюбили ее все в тридесятом царстве, и век ее золотым назвали. Конечно, царем Иван считался, но он с радостью все на плечи ее переложил, давно убедившись в том, что она Мудрая, вот и пусть правит, потому, что очень уж хорошо у него это получается.

Он отправился в путешествие, только скорее готов был умереть от жажды, но ни к одному озеру не приближался, от каждого из них страшная опасность исходила.

Ничего никому не хотел он обещать. И путешествовал, пока Василиса правила, очень хотелось ему на мир посмотреть и себя показать, видно было это в крови у него. Но не сердилась на него Василиса, потому что не мешал он ей. И все было ладно да складно в тот золотой век в тридевятом царстве. Это вам и Яга подтвердит, и волк серый, и ворон, а им все это известно было из первых уст.