ДМИТРИЙ ГАВРИЛЕНКО
НЕ ВОЛШЕБНИК, А ЧУДО
РЕЧКА НЕЗНАЙКА
Зеленая речка Незнайка,
Незнайки зеленого речь.
Зеленая речка Незнайка
Не может себя уберечь.
Зеленая речка Незнайка
Не может играть синевой,
Зеленая речка Незнайка
Случайно осталась живой.
Зеленую речку Незнайку
Устали деревья стеречь,
Зеленую речку Незнайку
Не бросишь, как дерево, в печь.
Зеленая речка Незнайка
Не знает – увы – ничего,
Зеленая речка Незнайка
Не видит конца своего.
Зеленая речка Незнайка
Размыла исток голубой,
Зеленая речка Незнайка
Не плачет уже над собой.
НЕ ВОЛШЕБНИК, А ЧУДО
Родничок – не волшебник, а чудо.
Он растет неизвестно откуда
В ослепительных залежах мела,
Над которыми круча присела.
Здесь тропинка – с пути не собьешься,
Сердцу – холодно, если напьешься.
Я стою, очарован избушкой,
Что побелена вечной старушкой.
***
Твердой тропке не десять годков,
А наверное, десять столетий.
Охраняют её с двух боков
Зимы, осени, вёсны и лета.
Но тропинка выводит к мосту.
Раньше ветхим он был, деревянным
И берег под собой красоту,
Разливавшуюся океаном.
Нынче речка – один из ручьев,
Мост над нею висит из бетона.
Здесь услышу не грохот и рев,
А подобье железного стона
И увижу с моста в полный рост
Времена, что давно миновали.
Много было страданий и слез,
Но и тропка, и речка, и мост
Гармонично сосуществовали.
***
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.
Сергей Есенин
«Ходить здесь надо осторожно.
Вот в легкой зелени пырея
Сверкает будто бы дорожка –
Канава топкая, чернея,
Где трактор землю грыз, а ныне
Стена отвесная нависла.
Здесь летом душно, как в пустыне,
И воздух тут от пыли кислый,»-
Рассказываю терпеливо
Ученикам про жизнь болота,
А солнце сверху – с рыжей гривой:
От пыли стерлась позолота.
Раскрылась пасть – корми машину.
Мелькает торф, как будто птица.
Я в передышку фото выну -
Миг, что ушел и ночью снится.
И в нем, беспечный и бездумный,
Устойчиво, как скифский камень,
Стоит мальчишка, чуть угрюмый,
С привычными к труду руками.
Ходить не будет осторожно:
Он знает, где среди пырея
Сверкает будто бы дорожка –
Канава топкая, чернея.
Он видел, как слегка у края
Уж воду колыхнул в карьере.
Он рос, трудясь, а не играя,
Открыт добру, любви и вере.
Когда менялся запах лета
На предосенний, предморозный,
Для девочки чернявой Светы
В болото лазил за рогозом.
Но вот крутнулась пыль по следу,
И торф – на новую машину.
Работают устало дети,
Я с ними гну на солнце спину.
И кажется, что на коне…
Так нет, здесь кони не проскачут.
Живет и будет жить во мне
Мальчишка, верящий в удачу.
***
За околицей
Блестит черемуха,
С рассветом солнечным
Одна у омута.
И пусть в волнах она
Вся черной кажется –
Соцветья белые
В узоры вяжутся.
В узоры вяжутся,
Как будто вышиты
На фоне розовом
Под синей крышею.
Внизу мальчишками
Порой изломана -
Как церковь светлая,
Царит у омута.
И беззащитная,
И безответная,
Для злых и добрых глаз
Равно заметная.
Моя здесь родина,
Леса знакомые,
И сердце каждый раз
Цветет черемухой.
ДВЕ БЕРЁЗЫ
Две березы под нашим окном
Вновь заплакали светлою кровью.
Я не дрогну ни сердцем, ни бровью –
Загрущу лишь о вечно родном.
Мне во сне бы увидеть отца,
Мать в заботах больших и печалях.
Два похожих усталых лица
Из морщинок и новых, и старых.
***
Николаю Рубцову
Вспахано поле. Над полем
Синяя птица плывет.
Скользким знобящим покоем
Все захлебнется вот-вот.
Всю синеву в поднебесье,
Холод ее и тепло,
Ангельской силой и бесьей
В узел единый свело.
Синяя птица играет
Левым и правым крылом,
Пламенем синим сгорает
Над охладевшим теплом.
А ВПЕРЕДИ…
И ветви, как сети, упруги,
И крик бесполезен, и ругань.
Сбивается конь от натуги
Не криком, а лешим напуган.
Тут сумрачно все, и усилья
Копыт и колес незаметны,
А в луже, раскинувши крылья,
Закат разрастается медный.
Но в березняке грязь подсохла,
Валежник трещит, а телега…
Обмотаны оси осокой,
Да это уже не помеха.
БАБЬЕ ЛЕТО
Бабье лето плывет
Паутиною в долы.
Вот веселый народ –
Ребятишки из школы.
Выпускник за рулем,
Он шофер экстра-класса.
«Эй, садись, подвезем
До десятого класса,»-
Крикнет он малышу,
Пятикласснику Феде.
Тот залезет под шум,
На машине поедет.
И ни капли вражды,
Ни обид, ни печалей.
У большой борозды
Дружно слезут вначале,
По два станут на ряд,
Солнцу выставив спины,
Поля пестрый наряд
Убирая в корзины.
И пройдут до конца -
До опушки осенней,
До златого крыльца
В золоченые сени.
«Можно и отдохнуть!»-
Только скажет учитель –
Свой у каждого путь,
Диким хмелем увитый.
Федя ягоды рвет,
Собирает орехи.
Бабье лето плывет
И в лесу – без помехи.
***
Слушает село единым ухом
Тишину. Вся замерла окрестность,
Словно судорогою ее свело.
Изредка могучим резким стуком
Наковальня оглашает местность.
В кузнице упряталось тепло.
***
Орешник сменяет рябинку…
Негромко торопим коня,
Подпрыгивая на корнях,
Что вылезли спать на тропинку.
В последней прозрачной листве
Не шорох – осенние вздохи,
А мы все левей и левей –
Последыши цепкой эпохи.
Становится обод седым,
Увеча, ломая помехи.
Оглянешься: сзади следы
И градом – орехи.
***
Людям в мире светит лишь полсолнца
Да погожей ночью - пол-луны.
Ни полушки, ни червонцы
В небо не занесены.
ВОСТОК И ЗАПАД
Восток и Запад. Запад и Восток.
Где тонко, там - увы!- уже не рвется,
И дело это шумом отзовется,
Какой-нибудь кометою с хвостом.
Восток проснулся - тихо дремлет Запад,
А всадники уже несутся вскачь,
Чтоб сердце, а не кожу расцарапать,-
Не инь и янь, а сука и сукач.
***
Осень в столице - дерзкая дева,
А не девственница-целина.
В непогоду случайно разделась
И осталась голой одна.
Осень в Москве презирает счастливых,
Уберегших мужей от измен.
Где гармонии переливы?
Соглядатай-мобильник взамен.
ВНЕДОРОЖНИК
Внедорожник ползет вне дороги,
А поэт, как всегда,- вне судьбы.
Он простой, и незлой, и нестрогий,
И не раб. Остальные - рабы.
Будет жить он всегда - кровь из носу -
Небожитель, истец и отец.
Внедорожник подвержен износу:
Сталь в груди не прочнее сердец.
Снег летел, и дожди моросили,
Он глазами сиять перестал
Вне дороги - Арбата - России...
Сталь в душе - это лучшая сталь.
***
Я молюсь. На брусчатке - иконы.
Я молюсь, и молюсь, и молюсь...
У молитвы свои есть законы:
В ней надежда, и радость, и грусть.
Я молюсь на коленях. Прохожий
Рот раскрой и смотри на меня.
Ни ковра, ни Кремля, ни рогожи,
Только небо - ни ночи, ни дня.
И ни звука никто не ответил,
Даже шепота не принесло...
Разве есть что понятней на свете,
Чем молитва святая без слов?
***
Спаси, сохрани и помилуй,
Великий, бессмертный, себя.
Спаси, сохрани и помилуй
Любя, негодуя, скорбя.
Спаси, сохрани и помилуй
Безвинное чадо своё,
Спаси, сохрани и помилуй
Пресветлое имя Её.
Спаси, сохрани и помилуй
Учение все в чистоте,
Спаси, сохрани и помилуй
Мучения те на кресте.
Спаси, сохрани и помилуй
Посев, и покос, и жнивьё.
Спаси, сохрани и помилуй
И гнев и прощенье своё.
СУЩНОСТИ
Иду пешком,
А ездил
На телеге и в автобусе,
Троллейбусе и метро.
Летал
На качелях и в самолете,
Что столетье назад
В совокупности
Было бы невозможно.
В этом я вижу
Сущности
Человека и века –
Практичного и эклектичного,
Шумного и умного.
***
В тишине не слышно тишины,
Тишина слышна лишь после грома
Или возле шумного аэродрома
В перерыв, когда кузнечики слышны.
А любовь? Она слышна всегда,
По-особенному звучно в непогоду,
В час лихой, когда притихнут города
Школьником, во рту держащим воду.
МЕСТНАЯ
Вся жизнь – в труде, и труд ей даже снится,
Как бригадир, стучавшийся в окно.
Приподнята в избушке половица
Над ямой. В ней картофеля полно.
Знакомы только местные названья
Лесов и трав, речушек и канав,
А родила и вырастила Ваню,
И он теперь – всемирный космонавт.
SILENTIUM
Уехали гости, а вот
И первый снежок на деревья...
В деревне Прасковья живет
Да с ней по соседству – Лукерья.
К Прасковье приходит она,
Как только подоит корову.
И проговорят до темна:
От слова – к безмолвному слову.
***
Какие стройные просторы!
Какие смелые леса!
Они просторам – словно шторы,
Задвинутые в небесах.
Широкий луг давно скосили,
А запах трав стоит ещё.
Здесь вижу, слышу дух России,
Дыханье легкое её.
***
В небесах – опустевшая синь,
Полетела листва на опушки.
Знаю я, что от горьких осин
Горьковаты подружки-волнушки.
Но светло и просторно в лесу,
Будто солнце весну воскресило.
Здесь не волка спугнешь, не лису,
А раздетую осень России.
***
Я спрятался в дожде, я в камышах,
Я очутился там, где мокрый ветер.
Со мной слух, зренье, тело и душа.
И представленье о померкшем свете.
Неясно вижу голос далека,
Прекрасно слышу стебля колыханье
И знаю: для меня струит река
Серебряное чистое дыханье.
В душе моей шумит широкий дождь,
В дожде шумит душа, дыша над ухом.
Замерзну я – всех сотрясает дрожь,
Хотя вокруг не холодно и сухо.
***
Муза счастья! Ты шлюхою стала
И готова с любым - не горда.
Бесшабашно сошла с пьедестала
И забыла о нем навсегда.
Муза счастья слыла недотрогой,
Я любил ее больше себя,
Шел за нею дорогою строгой,
Где теперь - лишь голодная бля...
***
Осени чистые очи
Долгой любовью люблю.
Дни листопада и ночи
Я ни за что не просплю.
Сердце готово молиться
Деревцу в пёстрой красе.
В небе высокие птицы
С нею прощаются все.
Прелести этой тревожной
Им не увидеть нигде.
И потемнел невозможно
Пух в охладевшем гнезде.
***
Я все позабытое слышу.
Созрели тяжелые сливы
И падают гулко на крышу
К ногам лопухов и крапивы.
Избушка похожа на терем,
Высокие окна светлы.
Добавились к прежним потерям
Когда-то жилые углы.
Я слышу: умывшись росой,
Бегу на рыбалку босой…
Внести бы охапку пырея –
Постели не нужно иной,
Прилечь да забыться скорее
За чистой и прочной стеной.
***
Эта птица королева Подмосковья – королек,
И направо, и налево путь ее равно далек.
Клювик тонкий, голос звонкий, тоньше нити голосок,
Он ласкает перепонки, как от ветра колосок.
Легче пуха, легче духа безбоязненный пилот,
Реактивный, но беззвучный и бесследный самолет.
Быстрым крыльям в тесной чаще ни тропинок, ни дорог,
Но полет всегда удачен, а точнее – даже строг.
Вот грибник, он смотрит зорко и не слышит ничего,
Темной молнии не видит над своею головой.
Тише тихого напева тот ничейный уголок,
Где летает королева Подмосковья – королек.
***
Я, исконный упрямый прохожий,
Беззащитен, одухотворён.
Все дороги на свете мои,
И леса исхожу, и тропинки.
А оседлая жизнь – для звезды,
Да и то я узнал, наблюдая, -
Звёзды, падая, ярче горят.
И в груди – неуемное счастье!
Отпылают цветы на полянах –
Наливаются золотом листья,
И тогда уж непросто берёзку
Отыскать в этом тихом костре.
Ну и главное я понимаю:
Путь ведёт человека не в небо,
Но всегда – к человеку другому.
МОЙ ВЫСОЦКИЙ
В нашем городе свой был Высоцкий,
С непродажной гитарой ходил.
Постепенно поддатый, высокий,
Он имел при себе заводил.
Заводилы его заводили,
Покупали в ларьке пузыря.
Он ценил европейские стили,
И как я понимаю, не зря.
Подражая актёру-кумиру,
Находил в каждом деле изюм
И являл восхищённому миру
Непорочный джинсовый костюм.
Всем приятель, и голос душевный.
Лишь чуть-чуть, как Высоцкий, хрипел.
Вскормлен пригородом и деревней,
Днём работал, а вечером - пел.
Вот приеду, найду я скамейку.
Нет актёра - Высоцкий поёт.
Некто скажет:
′Открой да налей-ка...′
Это молодость - счастье моё.
«КАТЮША»
Как много памятников в мире
Высоких - малых и больших!
И короли, как при Шекспире,
Порой красуются на них.
А наш - из черного металла
Над черноземом вознесен
И смотрит в небо с пьедестала
Притихшими стволами он.
"Катюша", немцев сокрушая,
Пройдя дорогами войны,
Остановилась, боевая,
На обозренье всей страны.
Тропинка извилась бечевкой...
Нить Ариадны - ратный труд.
Вблизи деревня Карасевка,
Где люди русские живут.
И мир большой, расширив душу,
Нахлынет солнечной волной.
Я поблагодарю "Катюшу",
Отвесив ей поклон земной:
Такие, не жалея силы,
Стирали свастику с Земли
И до рейхстаговой могилы
Врагов успешно довели.
СВЕЧА В ЗЕРКАЛАХ
Господь, видящий тайное...
Закоулки закоулочков, где ни фонарей, ни фонариков -
только луна и спрятавшееся за железными заборами жилье.
Глубь глубины... Колодец колодцев...
Вдохнула в себя луна легкие облачка. Посветлело вокруг.
Справа - табличка с большими белыми буквами: улица Шоссейная.
На заборе напротив - табличка с буквами помельче: улица Станционная.
Выдохнула луна облачка: и один забор, и другой скрылись во мраке.
Померещилась несуразица? Невозможно стоять на двух улицах сразу, невозможно ехать, идти, плестись, колдыбать.
Не перекресток, не два не совпавших измерения.
Если ты спешишь от шоссе по Шоссейной, то не можешь в то же мгновение торопиться по Станционной.
Но неисповедимы пути... Непредсказуемы отражения...
И ведет тебя вперед вопреки всему от шоссе Шоссейная улица,
от станции - Станционная.
Обе таблички пялятся друг на дружку в неустойчивом свете луны.
Свеча в зеркалах - много свечей, и у каждой колеблется пламя по-своему.
ПАМЯТИ ОТЦА
Сноп соломы - на радость ему,
Чтоб скучать не пришлось на досуге.
А досуг - только час, я его растяну
Разговором о юге и вьюге.
Он работает, я говорю,
И соломинка спицей мелькает.
Непогоду я боготворю:
Суматошная прелесть какая!
Все смешалось. И небо, и лес
Наконец-то не видят друг друга.
Будто крылышек ангельских плеск
У соломинки этой упругой.
Из соломинок выплелся жгут,
Из жгута - огневеет шкатулка,
А ее огоньки подожгут
Не окно - снегопад в закоулках.
Это память блестит об отце.
Без него она вышла на волю,
Засверкала, как сноп, на крыльце
И воскресла пшеницею в поле.
Он молчал, и молчанье сплелось
С мастерством, и шуршаньем, и пылом.
То, что он говорил,- все сбылось,
Все, что я говорил,- позабылось.
***
Не убьете меня. Не найдете.
Я живу в темных водах Лох-Несс.
Снятся волны до самых небес,
Ну а в небе – русалка в полете.
Обожженные солнцем народы!
Как спокойней, светлей и вольней
В ненадежной стихии моей
Вне надежных законов природы!
***
Прощай, восемьдесят восьмой!
Приехал к родным домой,
Пришел по одной из троп.
Избушка бела, как сугроб,
А в ней на столе – черный гроб,
На лавке – такой же гроб.
Землю и здесь трясло?
Не армянское ведь село.
Мирный атом тут воевал,
Стариков убил наповал.
До смерти не отрыдать.
Прощайте, отец и мать!
У ПОГИБШЕЙ ДОРОГИ
Я стою у погибшей дороги.
На колдобинах желтых и серых
Нет машинных следов – только ноги
Человека и зверя.
И шумят на обочине вязкой
Три березы, а рядом – могилки,
Спят кресты в рушниковых повязках
Да пустые бутылки.
И не верится без колебаний,
Как смогли незаметно исчезнуть
Все дома, и антенны, и бани?!
Словно канули в бездну…
***
Льдистая изморозь грязной усталой дороги.
Взгляд ее светлый слегка в глубине и нестрогий.
Чистая изморозь ночью безлюдной легла,
И посветлела над нею тяжелая, мокрая мгла.
Свежая изморозь – это не краденый свет поднебесный,
Это не снег, прилетевший из непредсказуемой бездны,
Это простое, земное, родное созданье,
Но у него потайное, нездешнее вовсе заданье.
Белая изморозь так отстраненно бела,
Будто Снегурочка, будто не ела она много дней, не пила.
Колется изморозь эта глазами. Она холодна,
Будто колодец слепой без покрышки надежной и дна.
Смелая изморозь грязной усталой дороги
Скрыла всю грязь, Млечный Путь да и месяц двурогий.
ПОРОША
Узнал ее глаза. Вернулся в детство сказкою,
Схватил за луч знакомый. Вот она со мной.
Всем холодом, и теплотой, и ласкою,
Всем космосом и щедростью земной.
То звездочкой, то искрой, то соринкою,
То спаренной пушистою звездой...
Пороша нежная, как ноша материнская,
Пороша мягкая, как матери ладонь.
***
Я не знаю его названия:
Мелкий лист и зеленый стебель...
А над ним сухостой названивает
В постаревшем, уставшем небе.
Но когда черной почвы месиво
И морозцу не одолеть,
Зелень свежая смотрит весело,
Как цветов букет на столе.
***
Легкий снежок пролетел над землей
Множеством звездочек, дружной семьей.
Первый, пушистый, как враг, осторожен,
Землю спешил приголубить порошей
И успокоить. За ним прилетели
Юные вьюги, седые метели.
***
В прошлом году
Ты казалась мне
Елкой в лесу,
А теперь –
Елкою в комнате.
Это такая ужасная разница,
Такой ужас,
Что даже игрушечный Дед Мороз
Скорчил гримасу,
Осознавая
Мою беспомощность
Перед законами жизни
И хаосом в них.
***
На Чистых прудах выхожу из подземки
не в сторону памятника Грибоедову, а в противоположную.
Стоит враскорячку каркас металлический.
От ближайших фонарей блестят на нем места сварки.
Сужающееся кверху сооружение выглядит
внушительным, но нелепым на фоне праздничных окон
Главпочтамта и Чистопрудного бульвара.
Вот начали украшать это чудовище;
оно обросло темно-зелеными лапами, опущенными вниз.
Повесили гирлянды. Елка засветилась по-новому, улыбнулась
и Главпочтамту, и Чистопрудному бульвару, и случайным прохожим.
На носу - праздник, и уже блеснуло в нем нечто языческое,
сродни Деду Морозу, Снегурочке, ряженым,
которых невозможно узнать
под ворохом пестрой одежды и слоем косметики.
Здесь нельзя сказать "новогодняя ель",
так как она в настоящий момент
на какой-нибудь опушке замерзла слегка
и машет колючими лапами,
будто отмахивается от назойливого ветра.
"Новогодняя елка" - подходит вполне:
именно она, неуклюжая, негнущаяся,
ухитряется одушевлять собой
бойкий и быстрый праздник.
***
Наша ёлка умеет плясать.
Как стучат и звучат каблучки!
Загляделись луга и леса
На хвоинки её и сучки.
Машет лапой и песню поёт,
А притопнет - посуда звенит.
И присяд, и пригляд, и полёт -
Воплощённого счастья зенит,
Потому что любуемся мы
Смелой зеленью кроны живой.
На взъерошенных космах зимы -
Не склонённой её головой.
***
И тихая – а ночь живет.
Укрытая тяжелым ветром,
Она, мне кажется, вот-вот
Воспламенится черным светом.
Луны и Сириуса нет,
А на снегу сияют тени,
Как продолжения корней,
Растущих в космосе растений.
***
Какие чистые березы!
Какие грязные снега!
Уходят праздные морозы,
Тоскует мглистая пурга.
Откуда пестрое смешенье
У погибающей зимы?
Как бы мишени мельтешенье
И вниз растущие холмы.
Ох, неуютно здесь простору…
Среди белесой тесноты
Пурга отодвигает штору
И снова прячется в кусты.
***
Мороз и праздник. Лучше нет
Ранневесенних дней.
Мартует солнце - всех планет
Красивей и ясней.
А рядом небо зацвело,
Как незабудки, - вдруг...
Гуляют город и село -
Друзья среди подруг.
И каждый подарил букет
Нездешней красоты:
Мороз добавил звёздный свет
На листья и цветы.
***
Расцвели засохшие сады
Не от солнца, не от Первомая –
Почему – я сам не понимаю –
Расцвели засохшие сады.
Может быть, весенняя вода
Корни и сердца их воскресила.
Всем на свете, как святая сила,
Может быть весенняя вода!
***
Высокий дождь прошел селом
Центростремительно и прямо,
И снова солнце расцвело,
И одуванчик засветил упрямо.
Весенний дождь не плачет, а поет.
Он улыбается сквозь слезы
И отправляется в полет
В тот мир, куда растут березы.
ПАСХА
Светлый день Воскресенья Христова,
День весны и весеннего сна,
Не волшебного сна, а простого,
Даль в котором ясна.
В тихом сне все событья известны.
Шла осинка из леса в село,
Шла, раскинув наряд свой прелестный,
Словно чудо зеленое шло.
Свет не клином, а стежки-дорожки
Разбежались и снова сошлись.
Как звенят у осинки сережки!
Родились - да и свесились вниз.
Все проселки забытые - тезки,
Не пустуют они никогда.
Как сережки звенят у березки!
Ты откуда идешь и куда?
Шли по разным проселкам. И что же?
Вдруг сошлись в середине села
И узнали друг дружку. Похоже,
Их земля благосклонно свела.
Обнялись восхищенно сережки,
Похристосовались меж собой
И остались цвести у дорожки
И зеленой, и желтой гурьбой.
***
Ложку к черту - за сошку
Я возьмусь за свою,
Посажу я картошку
И ее воспою.
Не для денег работа,
Не для славы стихи.
Тяжко - каплями пота -
Искупаю грехи
Тех, кто в город уехал,
Кто деревню губил,
Кто находит утеху
В переводе чернил.
В этом есть постоянство,
С ним придет мастерство...
Я от плоти крестьянства,
Я - от сердца его.
***
Терпко пахнет зеленый укроп
В конце огорода,
Нарублю я поленницу дров,
Поправлю ворота.
Вот корова пришла с молоком.
Символ – всюду понятный.
Этот мир называют мирком.
А он – необъятный.
***
По асфальту вдруг зашлепал дождь-
Ноги туч, могучих и сырых.
Как хозяин, осмотрел дворы,
Дал ручьям команду, словно вождь.
Заглянул он даже и туда,
Где живет озлобленно собака,
Хоть и сообщившая о том.
Но торчит у вспухшего пруда
Перед земляникой в полном баке
Женщина под проливным дождем.
Дом ее от города далек,
А вокруг - стена или забор,
Пузыри плывут с каких уж пор,
И дрожит в большой руке кулек.
***
Береза чёрная растёт,
Ко мне протягивая ветку
И листья грустные на ней.
Я кланяюсь всему святому
И вслушался в её слова:
«Ты негр своей семье и другу,
Я – негритянка для сестёр,
И потому на тень похожа
И закрываю травам небо».
Деревья говорить не могут!
Береза чёрными устами
Не верещала, а вещала
Простое устное враньё.
И чувствую: на голове
Фуражку поднимают волосы,
Как будто я на тень похожий
И закрываю людям солнце.
ДЕРЕВЬЯ В ГОРОДЕ
Здесь не слышно щебета и гвалта.
Шорох шин прервется на минуту –
Ветви шелестят, к земле пригнуты:
Благодарность вечному приюту,
Благодарность прочному асфальту.
Но и эти ветви как свирели!
И природе кажется самой:
Из лесу деревья прилетели
И вот-вот отправятся домой.
***
Лошади и коровы
Обходят в песках бессмертник,
Мягкий и золотистый -
С запахом крови.
Стебель почти без листьев,
Так для кого же зонтик?
Песок сухой, а в небе -
Ни тучки на горизонте.
Слышал я: немцы когда-то
Скупали за соль соцветья.
В России своим солдатам
Пытались найти бессмертье.
А лошади и коровы
Обходят в песках растенье,
Которому нет соседей...
Лишь сверху - печальные тени.
БАЛЬНЫЕ СОНЕТЫ
1
Закончился роскошный листопад,
Шептал, шуршал и в небесах растаял.
Морские волны все еще не спят,
Катясь легко, как истина простая.
Не спит, а дремлет суматошный сад,
На листьях перепревших вырастая.
Закат к морозу красен, полосат,
Лихих карет спешит к подъезду стая.
О, сколько быстроногих щеголих
Степенно по ступеням в дом вошли
При родственнике, важно разодетом!
Лакеи, кланяясь, встречают их;
С мелодией от ноты соль-земли
Зашелестели платья над паркетом.
2
Оставил Пушкин важные дела,
Задорный, молодой и кучерявый.
От жесткого рабочего стола
Он к ней пришел, забыв заботу славы.
Причудливо фортуна их свела!
Одесса, как Помпея в бликах лавы,
Царицею сидит среди села
И улыбается, о Боже правый!
Где лесть свила покойный уголок –
И фоб, и фил, и фавн, и англоман
На редкость злоязычны и бесчестны.
Печально улыбается пророк,
Предвидя кратковременный роман,
Спеша на бал к волшебницам чудесным.
3
Тут нежные воздушные тела,
Как символы души простой, открытой,
Которая кружилась и плыла -
Кружила зал, как легкое корыто.
И каждая любимого ждала,
Сверкнув поэту грацией забытой:
Она – из материнского крыла,
Пушинкой - из усадебного быта
С надеждой тайною явилась в свет
Под множество строжайших глаз
С напутствием бодрящим, кратким, лестным.
А талию ее стянул корсет,
А ножки из-под платья напоказ
Наполнены изяществом прелестным.
4
Все юноши волнуются при этом
Предчувствии избранницы своей,
А бал плывет мазуркою – балетом
Все грациозней, бойче и быстрей.
Элиз жива традицией – заветом
Из русско-польских смешанных кровей,
Богатством предков, добрым их советом,
Приветливостью, красотой бровей.
Как древность рода Пушкина чарует!
В причудах танца ценит он задор
И за него поставить может пять.
Он даму взял на грудь, он озорует,
Шепнув куплет про волю и простор,-
В шикарном зале блеск и шум опять.
5
Наполнены изяществом прелестным
Все те, кто ожидает котильон.
В роду кадрили больше всех известным
Считается в роскошном вихре он.
И вертопрахам, и кокеткам местным
Веселья будет полный павильон,
Но шум пойдет по всем домам окрестным,
Что Пушкин платьем белым окрылён.
О, не проста графиня Воронцова!
Жена вельможи не заметна в ней,
В ее живых пленительных чертах.
Горят, пылают губки так пунцово,
Как будто привлекают все верней
Невинностью в брильянтах и цветах.
6
Спеша на бал к волшебницам чудесным,
Нельзя не слышать крылья за спиной.
Они плясать помогут в круге тесном
Вдоль зрителей, столпившихся стеной.
Зашаловливит котильон, и здесь в нем
Графине не блистать уже одной.
Надежда в сердце Пушкина воскреснет
На радостную связь с душой родной.
И непременно станет на колени,
И угадает искренний девиз,
Разгадывать незримое мастак.
Через платок без устали и лени
Перемахнет в присутствии девиц,
Лелея женщину в своих мечтах.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/