Часть 2 – Антон. Не студент

Глава первая – Знакомое лицо

После встречи с Антоном прошло несколько лет. Наш разговор с ним остался в моей душе открытой раной. И вот я снова в дороге…

Четыре часа тряски в электричке умотали меня вконец. Особенно досаждала жажда. Все устремления свелись к одному: как можно быстрее выпить горячего чаю! Выскочив из электрички, я тут же побежала в станционный буфет. И только выпив стакан живительного напитка, стала замечать происходящее вокруг. И тут я увидела его. И сразу узнала. И сразу вспомнила, что его зовут Антон.

Мы встретились глазами. Антон подошел к моему столику.

- Ты узнаешь меня, Антон? «Антон», ведь я не ошиблась?

- Нет. Я Вас тоже узнал и рад Вас видеть.

- Присаживайся. Ты не спешишь?

- Нет,… Я что-нибудь перекусить хотел.

Голос Антона звучал неуверенно, да и сам он очень изменился. Был какой-то нервный, испуганный, напряженный. Казалось, он постоянно ожидал нападения и опасался, что его будут бить. «Украсть чего-нибудь в буфете собирался? – почему-то мелькнуло у меня в голове. – Может, у него денег, как всегда, нет?»

- Пельмени будешь? – поспешила предложить я. – Угощаю!

Антон улыбнулся. Я заказала две порции пельменей и чаю.

Антон немного смущался, но торопливо ел. Я глотками отпивала чай.

- Мою порцию не съешь? Чего ей зря пропадать, я сыта.

Антон снова улыбнулся, и я пододвинула к нему свою тарелку с пельменями. В этот раз я заметила, что зубы Антона давно просятся к стоматологу.

- Мы не виделись три года, Антон. Так как твои дела? Как учеба в универе?

Антон отодвинул пустую тарелку и расслабленно откинулся на стуле.

- Я универ бросил. Точнее, меня отчислили: первую сессию не сдал. Да и не сдавал даже…

- Расскажи мне о себе, - попросила я. – Ты мне вроде как близкий человек.

Антон задумался. Мне показалось, что он принял решение «отработать» свой обед.

- Ну, отчислили. Из общежития, естественно, выселили. … Но домой я не поехал. Не мог, понимаете?

Он посмотрел мне прямо в глаза. Я понимала.

- Нашел работу на большом предприятии… с совместным иностранным капиталом. Там общежитие давали.

- А какая работа?

- Понятно, какая. Самая востребованная – грузчик!

Теперь улыбнулась я.

- Ну, через эту работу многие достойные люди прошли. А чего же ты хотел? Специальности у тебя ведь не было никакой. И потом, такая работа временная. Зато дает желание расти дальше.

- Ага, дает. И я хотел. Хотел пойти учиться на водителя электрокара, да не дали: везде блатных продвигают, а я – безродный, без связей.… Работал я на мебельном предприятии, в лакокрасочном цехе, в респираторе весь день. Жара и вонь … как в аду. По три смены. Платили, конечно, хорошо, но в свободное время в общаге мы только спали и пили: ни на что другое сил не оставалось. А я пить не хотел: у меня здоровье слабое.

- Молодец, что оттуда ушел, - поддержала я.

- Да сам бы, может, и не ушел. Военкомат достал. Я ж в армии не служил.

- Ну, не говорила ли я тебе при первом нашем знакомстве, чтобы ты пошел в армию и отслужил, как полагается, как все делают? – оживилась я. – Неужели ад армии намного страшнее лакокрасочного ада?

- Вам не служить, потому и рассуждать легко, - криво усмехнулся Антон.

Мы молчали, и я чувствовала, как раскалывает льдину, на которой мы дрейфовали, пробежавшая между нами трещина.

- А домой вернуться?

- А дома тоже военкомат сети раскинул.

- Так как же?

Антон уловил в моем дрогнувшем голосе неподдельное сочувствие.

- Да не пропал, не сгинул. Нанялся к одному предпринимателю водителем такси.

- Так у тебя права были?

- Нет. Он мне их купил.

- Ах, Антон, это ведь так опасно!

- Жизнь вообще штука опасная. Ездить я научился и справлялся неплохо. Квартиру с одним студентом снимал, деньги были…

- …«девочки», - закончила про себя я.

- А как твои одноклассники-друзья, которые в столице учились?

- Не знаю, я с ними связь потерял.

- А девушка твоя любимая?

Глава 2 – Разные устремления

Антон глубоко вздохнул и перевел взгляд в окно.

- Она с другим.

- Ты так думаешь или знаешь?

Глядя вдаль, Антон неопределенно пожал плечами.

- Какое это имеет значение? Мы расстались.

- Конечно, - с сожалением сказала я, - любить на расстоянии не всем дано.

- Дело не в расстоянии. Даже живя в одном городе и в одной квартире, мы бы не смогли любить друг друга.

Видно было, что Антон озвучивает давно уже вызревшие в нем мысли. От его слов я внезапно ощутила в себе какую-то большую утрату. Словно меня обокрали до нитки. Такая в них была безысходность.

- Ну, а другие девушки, попроще? Работа таксиста способствует общению…

- Девушки «попроще» даже не знают, что такое любовь, - сказал Антон, по-прежнему, глядя в окно.

Я стала смотреть в направлении его невидящего взгляда. Я видела рельсы запасных железнодорожных путей, пустую электричку, застывший маневровый тепловоз. Цепко всматриваясь в них, я словно хотела увидеть нечто, что могло бы объяснить мне причину их расставания. Антон объяснил сам.

- У нас с ней разные устремления, - вдруг сказал он.

- Я думала, вы любили друг друга.

- Любили. Пока не разобрались в своих устремлениях. Когда разобрались – разошлись.

Может, оттого, что мне было жаль их погибшего чувства, мне казалось, что могила, где Антон похоронил свою любовь, все еще открыта.

- Ей нравится жить в большом городе, ей нравится носить дорогие вещи, нравится бывать на престижных мероприятиях. Она мечтает об отдыхе в турецком отеле «пять звезд»! - Антон с яростью посмотрел на меня.

- А что в этом плохого? Для этого она учится, приобретает профессию, чтобы потом работать и обеспечить себе достойный уровень жизни.

- Вот-вот, только об уровне жизни она и думает! Она никогда не полюбит мужчину, если у него не будет достойного, по ее мнению, дохода.

- И что? Что тебе мешает достичь такого дохода?

- Зачем?! Когда я только смотрю на этих выфранченных топ-менеджеров, на их самоуверенные тупые лица, на резиновые тела с искусственным загаром, мне бритвой хочется полоснуть себя по горлу от отвращения!

- А чего, чего же ты хочешь, Антон?

- Не знаю.

Его эмоциональный порыв иссяк. Антон тупо уставился в стол.

- У меня одна жизнь, и тратить ее на семейное гнездо, на тряпки для любимой и отдых с услугами аборигенов – это преступление. Я не создан для этого.

- Положим, - сказала я. – Тогда чему ты хочешь посвятить, нет, посвящаешь уже, свою жизнь? Какая у тебя цель?

- Не знаю,… я еще не определился.

- То есть, мы вернулись к тому, о чем говорили с тобой в поезде три года назад: ты не знаешь, чего ты хочешь, так?

- Так.

- Прости, Антон, а может, ты просто отстаешь в развитии? Видишь, она уже определилась с устремлениями, а ты нет.

Антон молчал.

- А помнишь, что я тебе тогда советовала?

- Просить помощи у Бога! – не забыл Антон. Но сказал так, словно бросил мне в лицо жестким снежком.

Глава 3 – Судьба-индейка

- Чем же тебе Бог не угодил? – изумилась я.

- Глухим оказался!

Сказано это было со злостью и вызовом. Я молчала. Вести разговор, когда оппонент в состоянии агрессии, бессмысленно, тем более говорить о Боге. Но Антон хотел продолжения.

- Я полгода был иноком в одном монастыре. Милость Его на своей шкуре познал.

- Как ты там оказался?

Кривая усмешка исказила его лицо.

- Когда был таксистом, в аварию попал. Я не был виновен: меня подрезали, - горячо заверил он. – Обошлось без жертв, но машину я разбил. Хозяин меня, конечно, отмазал, но за машину 2 тыщи зеленых потребовал. А где их взять? На родителей моих наехал, меня на счетчик поставил. Пришлось бежать…. А куда – без документов? Хозяин-то их у себя держал, как цепь от моего ошейника. …. Ну, мыкался я по России, пока не осел в одном монастыре. Работал там на стройке. Вот жизнь монастырскую и увидел. Изнутри, а не как Вы, из окна своей квартиры.

Я молчала. «Не суди, о чем не знаешь», - думала я о себе. – Конечно, представление о монастырской жизни у меня книжное, из хороших книжек. Да и там говорилось о суровости нравов и трудностях быта. Но люди сознательно шли в монастырь, их Сам Господь туда на служение призывал, как избранных. Значит, предназначение такое у них было – пройти эти испытания. Зачем? Цель у Него была в отношении этих людей.

Для тех же, кого насильно ссылали в монастырь, как жен Ивана Грозного или сестру Петра 1, там была настоящая тюрьма, пожизненное заточение.

Антон же прятался в монастыре. И его прятали! Не милость ли это Божия?

- Полгода каменщиком у них работал по 10 часов в день. Еле ноги унес оттуда.

- И куда?

- Да взяли меня в одну бригаду гастарбайтеры, на строительство подмосковных дач. А что? Специальность каменщика-штукатура я отлично усвоил и ремонт квартиры полностью сделать могу.

- Видишь, - улыбнулась я, - специальность-таки ты приобрел. Не бывает, значит, худа без добра. А сейчас где? Здесь что делаешь? Хозяина-таксиста уже не боишься?

- Уже не боюсь. Сегодня ему 2 тысячи вернул, а он мне – документы.

Антон полез за пазуху и вытащил потертый паспорт.

- Антон, ты свободный человек! – радостно воскликнула я.

- Нет. С учета в военкомате я не снят. Пока возраст не выйдет – свободы не видать.

- Что, так и будешь прятаться?

- Не знаю. Видно, судьба мне такая выпала.

- Судьба? Выпала? Что ты такое говоришь! И кто это такую судьбу тебе выдал?

Антон поднял глаза вверх.

- Ну, нет! Судьба – это твой путь, который ЗА тобой; это те поступки, которые ты совершил; тот след, который ты сам за собой оставил. Только, глядя на ПРОЖИТУЮ жизнь человека, мы можем говорить, какая судьба у него была. Посмотри, что у тебя позади: был студентом, таксистом, иноком, каменщиком.… Сколько всего построил-нагородил! А счастья нет, потому что все неказисто.

Глаза Антона горели.

- Почему не возразишь против «неказисто»?

- Так оно и есть.

- А почему, знаешь? Потому что все построено без прочного фундамента. На лжи все построено, на обмане, как зАмок на болоте. На тебе долг висит. Не перед военкоматом, перед Родиной и даже больше – перед людьми. Как ты бился, чтобы долг таксисту отдать! А Родине – не хочешь? Знаю, опять скажешь, что мне легко рассуждать в своей квартире. Но другие ребята ведь служили? Служили и благополучно вернулись. А почему? Потому что НЕ БОЯЛИСЬ. А может, ты, Антон, просто трус? Боишься боли при удалении зуба и ждешь, когда воспалительный процесс распространится по всему организму?

Антон молчал. Но злобы и агрессии от него уже не исходило. Я видела перед собой человека, почему-то очень близкого мне. Хотелось его обнять и погладить по голове, как маленького.

- Пойдем отсюда, - предложила я. По улице прогуляемся.

Антон глянул в окно.

- Не хочется светиться.

И опять в его голосе сквознула нотка страха. «Боится. Может, долг-то и не отдал? Тогда почему сюда вернулся?». Я смотрела на него и опять, как при первом нашем расставании, во мне шевелилось чувство, что Антон нуждается во мне, что он от меня чего-то ждет…

- Может, кофе закажем, чтобы барменша не нервничала? А то кидает на меня косые взгляды, видно, оттого, что долго сидим.

Антон обернулся, оценил барменшу, но не увидел в ней никакой опасности, потому что сказал:

- Можно и кофе. Или вина, если хотите…

- Ты сказал, что не пьешь?

- Не пью. Для Вас только.

- Я тоже уже не пью: сердце не позволяет.

Мы заказали кофе, и разговор возобновился.

Глава 4 - Ошибки

- Хорошо, - предложила я. – Давай оставим пока Бога в покое и сделаем работу над ошибками, которые ты допустил в своей жизни. Может, это поможет тебе лучше понять себя.

- Интересно, какие ошибки Вы увидели, - ответил Антон.

- Первую ошибку в твоей судьбе совершили твои родители.

- Ошибка в том, что я родился?

- Нет. В том, что ты рос, как сорная трава. Твоим воспитанием родители не занимались – все пустили на самотек.

- С чего Вы это взяли? – обиделся Антон.

- По твоей жизни видно. Тебя не приучили к труду.

- Почему же? Мы с сестрой помогали маме по хозяйству…

- Раз в неделю убирали свою комнату? И то ты умудрялся всю работу скинуть на сестру.

- Ну…, уборка квартиры – не мужское дело.

- А мужским делом ты занимался? Рубил дрова, носил воду…

- Что Вы! – засмеялся Антон. – Мы в многоэтажке жили, со всеми удобствами.

- Значит, не работал. А не болел ли ты в детстве нехочухой?

- Что это?

- Болезнь такая, когда говорят тебе: сделай это, а ты в ответ: не хочу.

- Да это детская болезнь. Все дети болеют.

- Да, но у некоторых она протекает легко, а у некоторых вызывает тяжелое осложнение – «безответственность» называется. Вот здесь родители должны были потрудиться. Мало посадить яблоньку, деревце нужно формовать, прививать, чтобы оно плодоносило. Иначе вырастет дичка с кислыми плодами. Понимаешь? Дальше. Что тебе прививали родители? Какие способности они заметили в тебе и развивали их?

Антон замялся.

- А может, в детстве у меня не было ярко выраженных способностей?

- А водили тебя в разные художественные кружки и секции? Спорю, что в подростковом возрасте ты и спортом не занимался!

- Почему же! С ребятами во дворе в футбол гонял целыми днями.

- Вот-вот, во дворе. Как сорная трава. И на гитаре в подъезде с ребятами бренчал, наверное.

Не по вкусу были слова мои для Антона. Сидел он, низко опустив голову.

- И третья ошибка твоих родителей, что твоей профориентацией не занимались.

- Это ж обязанность школы!

- Для школы – обязанность, для родителей – необходимость, для ребенка – жизненная потребность. И здесь родители не дали себе труда, не удосужились.

- Хватит обсуждать моих родителей: что было – то прошло.

- Да, прошло. Но повторится: ты тоже будешь родителем. Отцы и дети цепной реакцией связаны. Но то, чего не посеяли родители, не взойдет в ребенке. Я говорю о цели в жизни, понимаешь?

Антон молчал, и было видно, что он со мной не согласен.

- Приведу тебе пример с профориентацией. Дочь моей соседки второй раз вышла замуж, за немца, и уехала с ребенком от первого брака в Германию. Прижились там, десять лет уже живут. Сюда в гости к маме приезжают. Так вот что я от них узнала.

В немецкой школе еще в 6 классе у детей было задание: один день провести вместе с отцом на его работе и написать об этом отчет. Отчим мальчика, о котором я говорю, работает на почте экспедитором по доставке посылок, если можно так сказать; сам водитель, сам грузчик, сам и почтальон. Набегался с ним мальчик по этажам, ведь все надо доставить в означенное время, за задержку – штраф, вычеты из зарплаты, и понял мальчик: работать, как папа, он не хочет.

А кем бы хотелось быть? Думал-думал, между думами ел собственноручно приготовленные бутерброды и додумался: поваром хочу быть! Что ж в 7 классе в школе предусмотрена практика по профориентации, и отправила его школа отработать неделю в ресторане. Лук там чистил, овощи резал, зелень мыл – весь день на ногах и у плиты. Понял мальчик: поваром не будет.

В 8 классе схитрил – избрал для положенной двухнедельной практики библиотеку. Инвентаризацию книг проводил. Работа хоть и пыльная, зато легкая. Но заработал копейки, а на других работах школьники хорошие деньги получили. Опять мальчик не угадал!

А тут его мама подсуетилась. Договорилась со своей приятельницей, что сын будет помогать в учебе сыну этой приятельницы, ученику младших классов, за деньги, конечно, как репетитор. И оба мальчика будут отлучены от улицы, что в интересах обеих мам. Парень «за деньги» активно взялся за работу – и тут выяснилось, что педагогика – его призвание. Сейчас с большим желанием готовится к поступлению в университет. Нашел-таки себя!

С интересом выслушав мой рассказ, Антон усмехнулся.

- Предположим, я знаю, ЧЕМ хочу заниматься, но не могу ответить себе, ЗАЧЕМ? В чем смысл жизни? В чем моя цель, предназначение? Прежде я хочу найти себя, чтобы суметь выразить себя, то есть самореализоваться. Иначе я взорвусь изнутри. Все это так сложно.

Глава 5 – Духовная болезнь

- Нет, - покачала я головой. - Все очень просто. Цель жизни – стать человеком, хорошим человеком. Смысл жизни – сделать что-то хорошее, полезное для людей. Выразить себя - значит, без остатка отдать себя людям. Вот и все.

И тут Антон взорвался.

- Надо же! И все-то Вы знаете! – в возбуждении говорил он, размахивая руками. – И истина только у Вас! И Бог с Вами! И вы – наместник Бога на земле!

Неожиданно расхохоталась я. Антон оторопело уставился на меня. В какой-то миг в голове у меня мелькнула мысль: адекватна ли я? Барменша улыбалась, встревоженности я в ней не заметила.

- Видишь, друг мой, эта тема задевает тебя за живое. Жива, значит, твоя душа, жива…

Я вытирала слезы.

- Конечно, все мои суждения, Антон, вытекают из моего жизненного опыта, а он, понимаешь, не малый.

- А Вы не допускаете, что у меня – свой опыт? У каждого человека свой опыт!

- Конечно, конечно. Однако все познается в сравнении. Смотри, даже ни в одном институте не изучают какой-нибудь язык изолированно. В каждом вузе есть курс Сравнительного языкознания. Давая чему-нибудь оценку, мы сопоставляем свое мнение с чьим-то другим, сравниваем себя со своим кумиром, идеалом.

- Кумиры бывают ложные.

- Вот-вот, ты смотришь прямо в корень. А ты посмотри на Иисуса Назарянина как на реальную историческую личность. Достоверно нам известны последние три года его жизни. «Достоверно», потому что четыре разных по возрасту, по опыту, по статусу человека – я говорю о Евангелистах – рассказали нам о нем одно и то же. Вот человек, который выразил себя. И выразил так, что уже две тысячи лет привлекает наше внимание. Сколько миллионов людей «перебирали» весь Его опыт, сравнивали себя с Ним. И никто еще опровергнуть Его не смог! Ты говоришь, что я знаю истину. Не я – Он знает истину. Он есть Истина. Ты хочешь знать истину – сравни себя с Ним, и ты увидишь, и ты узнаешь, и ты найдешь…

- Я был в монастыре, - начал было Антон, но я его прервала.

- Ой, не сравнивай себя с его обитателями! Я ничего о них не знаю и не хочу бросать в них камень, но ты же понимаешь, что я о другом говорю. Вот есть такой анекдот: преставилась старушка и стоит перед дверями рая, а Петр ее не впускает. «Бабушка, как же в рай, ведь Вы даже в церковь не ходили? – Как же я могла ходить в церковь, если наш священник был пьяница? – Надо было к Богу ходить, а не к священнику».

- Хм, понимаю…

- Вот и хорошо, вижу: ты человек умный. Значит, понимаешь, какая твоя главная ошибка в жизни была, ошибка, из-за которой жизнь твоя с фальшивого старта началась?

- Одна ошибка? – удивился Антон. – Не считая ошибок в воспитании, допущенных родителями?

- Не считая. Я говорю о твоей ЛИЧНОЙ ошибке.

- Не понимаю. Какая она?

- Лень. Ты пригрел у себя на груди лень. Закутался в нее, словно в ватный кокон, отгородил себя от жизни. Лишившись ориентиров, побежал не в ту сторону.

- Ле-е-нь?

- Да. Не говорили ли в школе учителя твоим родителям: «Ваш мальчик способный, но такой ленивый»? Да ведь ты и сам про себя знал, что ты ленивый. И НИЧЕГО не делал! А ведь лень – это болезнь.

- ??

- Да, духовная болезнь, которую не вылечить ни одним лекарством. Дух лени может победить только Дух Божий, который есть в самом человеке. Хочешь, расскажу, как?

Глава 6 – Лень и уныние

- Сразу тебе скажу, что это не мои измышления, ибо кто я такая? Приведу тебе слова авторитетного византийского философа, жившего на Синае спустя 550 лет после рождения Христа. Иоанн Лествичник , высоко образованный человек своего времени, осмыслил духовную сущность христианства и то, что ему открылось в «боговидении», изложил в своем труде «Лествица» ( в современном языке – лестница).

Образ лестницы заимствован им из Библии, где описано видение Иаковом лестницы, по которой восходят ангелы к Богу. Этот образ послужил названию книги. Сама же книга представляет собой руководство к поэтапному нравственному САМОСОВЕРШЕНСТВОВАНИЮ, духовному восхождению, как по ступенькам, к пониманию Бога. Слышал о такой?

- Никогда.

- Прочти, рекомендую. Одна из глав этой книги так и называется «Об унынии и лености». Кстати, другой авторитетный богослов Ефим Сирин, подобные суждения выразил в конкретной молитве: «Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не дай мне, Господи».

Эти страсти греховные, пороки, бесы - назови их, как хочешь - нападают на человека бездеятельного и безмолвного, находящегося в расслаблении души, изнеможении ума, в пренебрежении к работе, к молитве, в ненависти к долгу. Эти бесы – «ублажатели мирских наслаждений, оболгатели Бога, будто Он немилосерд и нечеловеколюбив».

Врач посещает больных утром, а лень нападает на человека ночью, пока он, беззащитный, спит.

И если не противиться лени, «прежде смерти она от него не отступит, и до кончины его на всякий день будет бороть его. Наблюдай и увидишь, что она борет тех, которые стоят на ногах, склоняя их к тому, чтобы сели; а сидящих увещевает приклониться к стене; она заставляет посмотреть в окно келии, побуждает производить стук и топот ногами.

Ставшим на молитву сей лукавый дух напоминает о нужных делах, и употребляет всякое ухищрение, чтобы только отвлечь нас от собеседования с Господом. В час молитвы отягощает тело; стоящих на молитве он погружает в сон, и в бесконечных зеваниях похищает стихи из уст. Когда нет псалмопения, тогда и уныние не является; и глаза, которые закрывались от дремоты, открываются, как только служба кончилась.

Мужественная душа воскрешает и умерший ум; уныние же и леность расточают все человеческие силы. Из восьми предводителей ЗЛОБЫ дух уныния есть тягчайший. Уныние же для инока есть все поражающая смерть».

Таким образом, можем сделать для себя вывод: дух лени и уныния поражает бездельников и маловеров. Иоанн вынудил духа сознаться о себе: «Родительницы у меня многие: иногда бесчувствие души, иногда забвение небесных благ, а иногда и чрезмерность трудов. Исчадия мои, со мною пребывающие: перемены местопребываний, пренебрежение повелений отца духовного, непамятование о последнем суде, а иногда и оставление монашеского обета».

- Интересные рассуждения, - заметил Антон – А как же победить этого духа?

- Очень просто, всего три правила.

Первое, как проснулся - немедленно встань с кровати и поди хорошо умойся непременно ХОЛОДНОЙ водой; смой сети, наброшенные на тебя во сне.

Второе, займись делом и распланируй свой день так, чтобы не оставалось времени на ничегонеделание. Паузы для отдыха заполняй размышлениями о Боге.

Третье, когда ослабеешь в борьбе с ленью, перекрестись, сделай поясной поклон и скажи: «Помоги мне, Господи, побороть лень». И все.

- А если не поможет?- с сомнением спросил Антон.

- Не поможет – сделай три поклона и скажи молитву Ефима Сирина: «Дух целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй мне, Господи». Поможет обязательно. Только бороться с ленью надо не один раз, а постоянно.

Каждая из порочных страстей упраздняется одною, какою-нибудь противною ей ДОБРОДЕТЕЛЬЮ.

Как открылся сам дух: «Противники мои, которые связывают меня ныне, суть псалмопение с рукоделием (надо понимать, мысли о Боге и физический труд). Враг мой есть помышление о смерти; умерщвляет же меня молитва с твердою надеждою сподобиться вечных благ».

- Слышь, Антон, ра-бо-тай, делай же что-нибудь, а не проводи время в праздных рассуждениях. Работай! И не жди, чтобы кто-то стоял за тобой с пистолетом. Сам себя понуждай, у Бога стойкости проси.

- Хорошие советы! Но я их с детства знаю, и без трактата Вашего Иоанна Лествичника. Почему Вы ему так упорно верите?

- Потому что Лествичник – богослов-философ. Чем отличается философ от умничающих обывателей? – спросила я и сама же ответила. – А тем, что философ не отдельные праздные советы дает, а создает законченную, объемную модель понятия.

Знаешь, чем убедил меня Лествичник? – В главе «Об унынии и лености» он написал: «Уныние подущает к странноприимству (принятию странников в своем доме); увещевает подавать милостыню от своих трудов; усердно побуждает посещать больных; напоминает о Том, Который сказал: болен бых, и придосте ко Мне (Матф. 25, 36); увещевает посещать скорбящих и малодушествующих; и, будучи само МАЛОДУШНО, внушает утешать МАЛОДУШНЫХ».

- Видишь, не в бровь, а в глаз сказано именно о нас с тобой – бездельничаем мы тут, тратим время в праздных утешениях, пора работой заняться!

Я решительно встала из-за стола, Антон последовал моему примеру. Сопровождаемые недобрым взглядом барменши, мы вышли на улицу.

На город сползали сумерки. Было как раз такое время, когда люди, идущие с работы, уже зашли в свои дома, а молодые, друзья темноты, еще не вышли на прогулки. Мы шли вдоль длинной бетонной стены, огораживающей железнодорожные пути, по направлению к троллейбусной остановке. Вся стена была изрисована агрессивными рисунками граффити.

- Давайте я понесу Вашу сумку, - протянул руку Антон.

Ни минуты не задумываясь, я отдала ему сумку, в которой были деньги и документы. Я доверяла Антону.

Глава 7 – Стихи

На троллейбусном кольце ни троллейбусов, ни людей не было.

- Ну, все, Антон. Давай прощаться…

- Я не спешу, я провожу Вас … или надоел со своими проблемами?

- Да нет…, я искренне хочу принять в тебе участие. «Принять в тебе участие» - во сказала! Думаю, нельзя человеку помочь в личностном мироустройстве, нельзя научить любить, нельзя сделать счастливым, … разве только фонариком посветить…

Мы молча разглядывали афиши на рекламной тумбе. Сплошные гастроли каких-то малоизвестных певцов, ди-джеев, юмористов.

- А я себя нашел, - вдруг сказал Антон.

Я вскинула на него обрадованный взгляд.

- Я стихи пишу.

-Вот как! Прочти что-нибудь.

- Боюсь, что Вам не понравится…

- Ну, почему же? Я, конечно, не знаток и не профессионал; мое мнение чисто обывательское. Оно ни о чем не говорит, разве что о моих вкусах.

Антон усмехнулся и будто с афиши прочел стихотворение.

*Моя зубастая дыра

из души подошвенного двора

скулит на помойное небо.

У неба дырявый водопровод

из которого мокро льёт.

И мои глаза, цвета грязи, тонут в том.

Пока чавкает осень мой дом.

Где-то вентиль от помойки,

может в шкафу, где пылятся друзья.

И у обшарпанного жилья

тоску скулю в помойное небо я.

- Н-н-д-а, - только и ответила я.

- Не понравилось, я так и думал. А что именно? Скажите правду, Вы ведь честный человек, - провоцировал меня Антон. – Грубо, да?

- Даже не это. Просто перепето с чужого голоса.

- Что это значит?

- Ну, помнишь, как у Булгакова в «Мастере и Маргарите» - «осетрина второй свежести»? Стихи тоже должны быть только первой свежести и больше никакой. А эти мотивы я уже где-то слышала: у Шевчука ли или у Цоя.… В свое время их песни были актуальны. А сейчас время - другое, эти песни его уже не выражают. Зачем же писать о прошедшем времени, которого ты, кстати, уже не застал?

- Это не мои стихи, - усмехнулся Антон. – Другого автора.

- А-а, тогда прошу прощения у того автора. Возможно, он современник Цоя, и стихи были написаны давно. Это в корне меняет дело.

- Значит, других недостатков у стихов нет?

- Ну, почему же! На мой вкус они какие-то … легковесные …, пустопорожние, что ли.

- Легковесные? Это как?

- Ну, вот сравни, - я на минуту замешкалась, подбирая примеры. –

**Как клочки обгорелой бумаги,

вброшенные ладонью,

чёрные птицы летали

по Подмосковью.

Кружились, сбивались в стаи,

рассыпались,

царапали воздух.

Вместе готовились к раю,

не зная,

что это возможно!

И другое стихотворение:

***Проснувшись зябкою осеннею зарей,

Как хочется, стирая все границы,

Мне полетать над грешною землей,

Увидеть рай глазами черной птицы.

Оба стихотворения хороши. Теперь скажи, которое из них полновеснее, весомее?

- Первое, конечно, - уверенно сказал Антон.

- Вот видишь, первое. Второе лишь говорит о чувствах и желаниях отдельного человека. У меня, например, такого чувства нет. А первое – это целая философская система, в которой каждый слушатель будет искать и найдет свое место.

- Согласен.

- А стихотворение, которое ты прочел, выражает редкое, я бы даже сказала, нетипичное, чувство редкого, нетипичного, человека. Какова авторская цель? Думаю, просто сказать «фе», просто плюнуть в сторону слушателя. Что это – протест? «Бросить им в лицо железный стих, облитый горечью и злостью» - вот протест Лермонтова. Но в контексте его стиха нам понятна причина авторского протеста, да и личность самого автора. А здесь?

- Нельзя судить по одному стиху, - встал на защиту автора Антон.

- Да я ни об авторе, ни о его поэзии и не сужу. Я говорю об одном, конкретном стихе. Ты спросил – я ответила.

- Я тоже такие стихи пишу, может, хуже, может, лучше.

В его голосе звучало упрямство.

- Хорошее хобби, - заметила я.

- Это не хобби. Это мое призвание. «Предназначение», как Вы говорите.

- Вот как! И ты собираешься стихами зарабатывать себе на жизнь?!

- Я хочу выразить себя, самореализоваться! А потом уже буду думать, как зарабатывать на жизнь и нужно ли это мне вообще. Я и музыку пишу. Хочу создать группу…. Может, какую, как у Шевчука, но свою.

- Антон, проснись! Неужели ты не понимаешь, что кругом рынок? Спрос рождает предложение. А сейчас на рынке предлагают себя столько групп, что никакого спроса на них нет. Посмотри на эти афиши!- кивнула я в сторону тумбы. - Думаешь, на их концерты публика валом валит?

- Однако и залы не пустуют. Вы не пойдете – найдутся другие, которым нравится.

- Да что в них может нравиться? Что умного может сказать тебе человек с таким тупым лицом, как на этой афише? Концерт шансона «Толя Дым» - что это? Нюни и слюни тоски по тюремной зоне?

- Да ну Вас вообще! – закричал Антон и в сердцах пошел прочь.

Я даже не заметила, что он унес мою сумку.

Люди, собравшиеся на остановке, с недоумением смотрели на нас.

Глава 8 – Бумеранг

Меня накрыла волна негодования. «Дура! Какая же я дура!» Маятник моего энтузиазма пошел в обратную сторону. «Кого ты хотел научить?! - прорезалась в голове песня Макаревича. – Кого ты хотел научить? Нет, не так.… Там было как-то иначе … «Кого ты хотел удивить!» - да, точно так. Вот и удивила. Хотела, как лучше…

Из окна отъезжающего троллейбуса на меня недоуменно смотрел пассажир. Я оглянулась по сторонам: на остановке осталась лишь я одна. «Эх, чего же я не села в троллейбус? Ах да, денег на билет у меня нет: сумку Антон унес. Ну, ведь дура как есть …» И тут передо мной появился Антон.

- Простите. Я идиот, - сказал он. – Еще и сумку Вашу унес.

Я очень ему обрадовалась.

-Нет, это я идиотка: вздумала тебя учить. У нас разный нравственный капитал.

Мы молча стояли и улыбались, глядя друг на друга. Затем, обессиленные, сели на скамейку.

- Не говорите так. Мне много дал наш разговор. Пусть у меня другое мнение на счет стихов…, а какой "нравственный капитал" я имею, знать только мне, – в его голосе по-детски звучала обида. - Но Вы правы: я не Цой, и не Сонный Женя, и не Буковски(чему рад) - я это я. А Буковски это Буковски. Поскольку вы понимаете стихи неправильно и не знаете меня, то лучше Вам и не слышать моих стихов. Оставайтесь при своем опыте, его у Вас больше.

- Ты думаешь, мне хочется бронзоветь в своем опыте, как старый памятник? Ну, у нет! Я как раз из тех, которые считают, что яйца учат курицу! Иначе бы никакого прогресса не было.

Сидящая рядом моего возраста женщина насмешливо хмыкнула. Мы с Антоном переглянулись.

- Пойдемте пройдемся, - предложил Антон и привычно взял мою сумку.

Мы вновь шли мимо бетонного забора с граффити. Рисунки вызывали у меня отторжение.

- Давай оставим в покое поэзию, - предложила я. – Хочу посмотреть на нее твоими глазами. И не факт, что после этого останусь при своем прежнем мнении. Но вот скажи мне, пожалуйста, зачем тебе нужно самовыражение? И каждый ли человек должен самовыразиться? Я понимаю, что «самореализоваться»?

- А как же! – удивился Антон. – Каждый для чего-то приходит в эту жизнь. Вы же говорили, у Создателя есть план в отношении каждого. Значит, человек должен выполнить этот план и оставить след на земле.

- Даже в виде такой картины? – кивнула я на черно-лиловый рисунок на стене. – И от этого мир станет лучше?

- Мир станет разнообразнее! – убежденно ответил Антон. – А реализовавшийся человек станет лучше. Полнота лучше пустоты. А Вы себя реализовали, выразили стремления Вашей души?

- …. Думаю, нет.

- А счастливы?

- Думаю, да.

- Ха! Как же такое возможно? Вы сами себе противоречите.

- Нет. Это не спонтанный, а давно обдуманный ответ, долго я к нему шла…

- Тогда объясните.

- Так вот. В юности, когда меня обуревали страсти, мне хотелось выразить себя … в любви. Я читала художественную литературу, слушала классическую музыку, рассматривала картины выдающихся художников. Тогда и поняла, что чувства бывают не только сильные, горячие, страстные, но и глубокие, тонкие, пронзительные, нежные.… В общем, я искала таких, пыталась в себе такие вырастить.

- И что, удалось?

- Нет.

- А откуда тогда счастье?

- От понимания того, что чувства – это нити, из которых складываются человеческие отношения, ткутся, как ковер. Нет ничего выше и значимее, чем отношения между людьми. Вот где безграничное поле для самосовершенствования!

Эта дорога привела меня к Богу. Я узнала о пороках и добродетелях. Я увидела многие свои недостатки, о которых даже не подозревала, я узнала о путях их преодоления, помнишь, мы с тобой говорили о лени и унынии? Я стала лучше понимать окружающих меня людей, замечать в них такие качества, которых по слепоте душевной прежде в упор не видела. Все это начало приоткрывать мне безграничную красоту жизни. От этого и счастье: я вижу свет и знаю, куда идти. И я лишь в начале пути. От этого и радость: сколько всего еще предстоит впереди!

Антон тяжело вздохнул, как после тяжелой работы.

- У Вас опять все сводится к Богу…

- «А зачем нужна дорога, которая не ведет к храму?» - задала вопрос героиня фильма «Покаяние» режиссера Абуладзе.

- Не слышал о таком.

- Ну, а что «все дороги ведут в храм», слышал?

- «в Рим».

- нет, в храм. К Богу, - уверенно сказала я.

Глава 9 – Метроном

- Ты пишешь стихи, а разве не знаешь, что все искусство вышло из религии? Из религиозных культов и обрядов.

Антон задумался.

- Ну, в общем-то, да...

- Точно, «да». Не случайно сказано: «В начале было Слово, и это Слово было Бог». И высшие достижения искусства возникали тогда, когда оно устремлялось к небу. К Богу.

- Так что теперь – только молиться?

Я рассмеялась.

- Почему «молиться»? – Трудиться! Работать, значит.

- Что-то я не помню, где это сказано.

- Да в первых строках Библии! Создал Бог землю и населил ее растениями и животными, и в шестой день создал человека по образу и подобию Своему - мужчину и женщину сотворил. И сказал им: плодитесь и размножайтесь и владычествуйте над землею.

- И где здесь о труде?

- Здесь пока я вижу, что человек был создан Богом как вершина всего животного мира. Вершина – потому что по образу Бога человек получил способность мыслить и руководить. Так и жили бы люди в раю, если бы не согрешили. Но они-таки согрешили.

И выслал их Господь Бог из рая, чтобы возделывать землю и в поте лица своего добывать пропитание. «Возделывать» и «добывать» суть трудиться. Способность к труду выделяет человека из всего животного мира. С этим даже материалисты согласны. У Энгельса есть трактат «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». Слыхал? Интересная вещь. К чему подвели нас наши рассуждения? Так в чем смысл человеческой жизни?

- Плодиться и трудиться, - с иронией ответил Антон.

Я проигнорировала его иронию.

- Зачем же изощряться в поисках смысла жизни? Он ясен: трудись – и будешь человеком. Не будешь трудиться – превратишься в животное или в паразита, глиста какого-нибудь, живущего за счет других. Отсюда вытекает и следствие: выразить себя, реализоваться как личность, можно лишь в любви и в труде. Согласен?

Антон не хотел сдаваться.

- В мире перепроизводство…

- Чего?

- …продуктов потребления.

- Где? В отдельных странах? А в других – недостаток. Перекос, искусственно созданный с помощью границ. И не переходи на масштаб всего человечества: мы рассуждаем в масштабе отдельной личности. Твоей, кстати. Ты не знаешь, что тебе делать. А я говорю: работай! Вырази себя в труде – и вся теснота души твоей сама по себе рассосется.

Антон не хотел сдаваться.

- Вы думаете, Ваши рассуждения о Боге правильные? Они Ваши личные измышления или какая- то сложившаяся теория?

- Это МОИ рассуждения о Боге, и в этом их стопроцентная правда. А что касается теорий … за две тысячи лет существования христианства сколько теорий и сколько толкований его сложилось! Какую бы ты мысль о Боге ни высказал, она уже есть в какой-то теории.

В своем понимании Бога я, наверное, нахожусь в русле духовной практики исихазма. «Исиха́зм» - от греческого «спокойствие». Я думаю, что путем самопознания, нравственного очищения, направляющей молитвы можно приблизиться к пониманию Бога и через Божественную благодать обрести спокойствие, гармонию в душе, уверенность в своих силах, ощутить радость бытия и открыть в себе способность к любви. Я думаю, именно в этом состоит наше подобие Богу. Думаю, ключевой цитатой из Священного Писания для меня является «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк, 17:21). Оттого и целью своей жизни считаю труд восхождения по духовной лестнице к достижению Царствия Божьего, которое и есть, в моем понимании, счастье. «Человек создан для счастья, как птица для полета». Согласен?

- А как же Ваша свобода воли?

- Ох, сколько ведется споров о существовании свободы воли, её верном определении и природе. Даже не будучи знакома с концепцией синергизма, для себя я определяю свободу воли так: человеку невозможно духовное возрастание без Бога и Богу невозможно спасти человека без воли самого человека.

Антон смотрел на меня восхищенными глазами. В них был свет.

Какой-то знакомый образ мелькнул в моем сознании. Я поспешила догнать его, удержать, чтоб рассмотреть и узнать. О да, я узнала его! Это было видение православной церкви недалеко от моего дома: стройное белое здание, нежно-зеленая шатровая кровля которого увенчана пятью золотыми луковками. В ночное время электрическая подсветка делает церковь похожей на космический корабль, ковчег, летящий в черной пустоте космоса. Так сейчас светилось лицо Антона: отраженным светом, идущим снаружи. А вечернее время, когда в церкви шла служба, она светилась теплым, живым светом изнутри. Как прекрасно было бы лицо Антона, если бы его озаряла лампадка веры из его души!

- Чего Вы на меня так смотрите? – спросил Антон.

- Я не хочу тебе ничего навязывать и обращать тебя в свою веру. У каждого ЛИЧНЫЕ отношения с Богом. Я лишь хочу сказать, что нужно искать этих отношений. Человек, как троллейбус: энергетическую подпитку получает сверху. И столь неважно, с помощью какой именно теории мы подключимся к Божественному источнику энергии. Важно быть с Ним.

Антон молчал, но не сопротивлялся. Молчание было легким, объединяющим. Словно в одной лодке мы легко скользили с ним по водам спокойной широкой реки.

- Вот только не ошибиться бы с теорией… - в задумчивости произнес Антон.

- Так я же и говорю: опирайся на первоисточник! Читай Библию, Святые Писания - и у тебя сложится собственное понимание Бога, собственная теория, конечно же, уже существующая в теологии. И она будет стопроцентно правильная. Так я думаю.

Теорий и мнений всегда много, - теперь уже, не напрягаясь, продолжала рассуждать я. – Вот у нас с тобой разные мнения об том злополучном стихе. Есть разные мнения и о искусстве, и о истории, и о религии…

Кстати, о истории. Разные современные толкования истории – пасынки пресловутого плюрализма - привели к тому, что в разных школах одно и то же историческое событие освещается по-разному. Вот раньше мы знали историю Геродота, историю России Ключевского, а теперь сколько учителей нашлось! И к чему разномненье в обучении приводит? - К нетерпимости, к подготовке почвы для гражданской войны?

- Нет, нет, - остановила я Антона, пытающегося мне возразить, - конечно, могут быть разные мнения, но при одном условии: что такое хорошо и что такое плохо люди должны понимать ОДИНАКОВО. Нужна единая система отсчета, иначе – хаос. Вот в музыке – сколько есть стилей, течений, направлений, но без метронома ни музыканта, ни музыки нет. Господь – наш метроном.

Мы продолжали идти вперед, и наконец, стали замечать окружающее.

Глава 10 – Расставание

Мы были в районе частных застроек. Тусклые уличные фонари с трудом рассеивали вечернюю мглу. Зато приветливо светились окна одноэтажных домов. Словно манили к себе. Остро захотелось домашнего уюта в семейном кругу, тихой радости общения с родными, понимающими тебя людьми.

- Ты скучаешь по дому? – спросила я.

- Бывает, скучаю, - просто ответил Антон.

- Возвращайся домой, Антон! И мама тебя заждалась. Уверена, все будут рады твоему возвращению. И в глазах друзей ты не уронишь себя.

Антон молчал. Я словно уговаривала его.

- Если сбился с пути, никогда не поздно вернуться домой, чтоб потом начать все сначала. И в армию тебя сразу не загребут: призыв только весной. Поживешь дома, подлечишься, окрепнешь, на работу какую-нибудь пойдешь, водительские права получишь. Ну, Антон? – теребила я его за рукав.

- На какую работу? Я, может, поэтом стать хочу.

- Ах ты Господи! Ты мужчиной еще не стал – ни мужем, ни отцом, а уже хочешь быть поэтом! На поэта тоже учиться надо. Что может сказать миру безграмотный человек? Поступай в литературный институт.

- Все поэты как раз из него выходят, - ехидно съязвил Антон.

- Ну, поэзия – искусство строгих форм, - заметила я. – Если в прозе возможны какие-то недоработки, которые можно выдать за авторский стиль, то в стихосложении «чуть-чуть неправильно» - это очевидная всем безграмотность, как в музыке – фальшь. Возвращайся и работай!

- Ку-да? – протянул Антон. - Где работай?

- А все равно, где! Просто честно работай. Попробуй хоть какое-то время пожить по законам общества.

- И что?

- «И будет тебе счастье!» – не сдержалась я.

- Вот я приведу тебе пример. Мой папа, когда вернулся с войны, не имел выбора. Все вокруг было разрушено, а работы – никакой. Пошел на стройку. Работал, поступил заочно в вуз, учился, женился, работал.… И все делал с полной отдачей, на совесть! 25 лет проработал на одном предприятии … в системе энергетики, дослужился до начальника отдела капитального строительства, медаль «Ветеран труда» получил.

- И что?

- А то, что в городе крылатыми стали слова управляющего Стройбанка: «Николаю Петровичу под его честное слово я любую ссуду дам!» Сейчас папы давно с нами нет, но на его могиле мы постоянно находим цветы, не нами принесенные. Значит, помнит кто-то … добром вспоминает… . А недавно в поликлинике подходит ко мне старушка и спрашивает: не родственница ли я Николая Петровича? «Дочь, - отвечаю. – А Вы помните папу?» «А как же? Я как молодой специалист начинала под его руководством. Хороший человек был!». Вот видишь, Антон, папа реализовал себя как личность и реализовал именно в честном, добросовестном труде. Хотя никогда не говорил, что строительство энергообъектов - его призвание.

Тут я споткнулась о какой-то выступ на щербатом тротуаре. Антон подхватил меня и прижал к себе.

- Держитесь за меня, - сказал он. – Тут и ногу сломать недолго.

Он вел меня под руку. Я была в смятении, даже, скорее, в досаде. Я чувствовала, что пример моего отца оставил Антона равнодушным. Не сумела я убедить парня! Кроме того, меня смущала наша близость: все же Антон молодой мужчина, намного моложе меня. «Веди себя, как если бы он был твой внук, - внушала я сама себе. Хотя мой внук сейчас подросток и стесняется ходить со мной под руку или за руку. И, наверное, в возрасте Антона будет стесняться. А этот - нет. Почему?

- Слышите, как облаивают нас собаки? – вдруг спросил Антон. – Чужаки мы тут. Как по телеграфу передают собаки информацию друг другу. И злобно лают, изгоняя посторонних.

- Ну что ж! Собаки охраняют свой дом. А мы – бездомные. Боятся, что посягнем на их жилище. Так ты едешь домой?

- Нет. Я, пожалуй, останусь свободным художником, - ответил Антон.

Во мне все оборвалось. Мы словно вернулись с Антоном в исходную точку нашего разговора. Общение оказалось бесполезным.

Я освободила свою руку. Тем более что мы вышли к вокзалу и опять шли вдоль бетонного забора, изрисованного граффити.

- Таким, как эти? – кивнула я на рисунки. – Ты говорил, это самовыражение. Это самоиспражнение! Я навалил – а вы нюхайте! Думаешь, эти художники не знают, что их творчество не нравится людям? А рисуют назло. Впрочем, это не творчество, это проявление психического расстройства.

- Вот как! – удивился Антон.

- Да. Эти люди страдают от недостатка внимания к себе со стороны других. А привлечь внимание нечем: внутри них хаос и пустота. Вот и выплескивают свою агрессию на других: нате, хавайте, гады!

- А какие художники Вам нравятся?

- Хорошие.

-Это какие, например? Рембрандт?

- И Рембрандт, конечно.

- А Ван Гог?

- Честно скажу, не все мне у него нравится.

- А Вы считаете, что хорошее – это то, что покупается?

Я смутно догадывалась, куда он клонит, но мнение у меня уже было сформировано.

- Я считаю, что в сфере искусства тоже перепроизводство. Столько бездарностей расплодилось, которые просто замусоривают, загрязняют пространство проявлениями своей духовной ущербности.

- А что есть «бездарность»? Кто ее определяет?

Честно говоря, с тог момента, как я почувствовала бесполезность нашего общения, разговор стал меня утомлять. Я смотрела на Антона печальными глазами уставшей собаки. Он что-то почувствовал.

- Вы «Жажду жизни» Ирвинга Стоуна читали?

- Нет.

- Боюсь, что в творчестве Вы чего-то недопонимаете. Прочтите.

Мы смешались с толпой людей, идущих в вечернего поезда к троллейбусной остановке. Это были в основном молодые люди с большими сумками, вернувшиеся в город из родных домов.

- Студенты, - сказала я. – Не скучаешь?

- Нет.

Антон не стрелял глазами по сторонам, и видно было, что эти молодые девушки его не интересуют.

Три троллейбуса, стоящие на кольце, быстро наполнялись пассажирами. Мой троллейбус стоял последним.

- Куда ты сейчас, Антон? – спросила я.

- Не знаю…

И снова его тоска передалась мне. Снова я чувствовала, что Антон от меня чего-то хочет.

- Мне бы помыться и переночевать. А завтра я что-нибудь придумаю. Не возьмете ли на ночь к себе?

- Нет. Это уже лишнее, - не задумываясь отрезала я. – Я живу не одна, и у меня нет возможности.

- Понимаю…

Я живу сейчас одна. В той самой отцовской квартире. Дочка с мужем уехали работать по контракту на строительстве АЭС, их дети с ними. Могла бы я предоставить ночлег Антону. Но не хотела. Не хотела дать ему «неправильный шанс».

- Поезжай домой. Успеешь на вечерний поезд, - твердо сказала я.

Я взглянула Антону в глаза.

- Может, у тебя денег на билет нет?

И поняла, что нет.

- Дай-ка мою сумку!

Отсчитав нужную сумму, я протянула деньги Антону. Он помедлил, но взял.

- Я Вам верну…

- Не надо, - перебила я. – Это мой подарок тебе.

- За что?

- … За то, что выслушал меня.

Антон сделал какое-то движение. Мне показалось, что он хочет поцеловать мне руку. Слава Богу, показалось.

- Прощай, - сказала я и вошла в троллейбус.

Два передних троллейбуса уже отъехали. Стоял только наш. Через окно на задней площадке я все смотрела на Антона. Наши взгляды не разъединялись. Я уже ничего не могла для него сделать: это уже был не тот Антон-студент, с которым мы ехали в поезде три года назад. Цемент схватывается быстро, и застывшую форму уже не изменишь. Антон уже сформировался – переделать его теперь мог только Господь и он сам.

Я смотрела на Антона, и в моей голове звучала песня:

И носило меня, как осенний листок.

Я менял города, я менял имена.

…

Что любил - потерял, что имел - не сберег.

Был я смел и удачлив, но счастья не знал…