На поворотах судьбы
Обретённая вера.
«Боже, помоги мне смириться с тем, что я не в силах уразуметь. Боже, помоги мне уразуметь то, с чем я не в силах смириться. Упаси меня, Боже, перепутать одно с другим». Старинная испанская молитва.
Ася не верила в сверхъестественное. Малышкой она со скептицизмом взрослого слушала сказки, до которых была охоча её единственная и горячо любимая бабка Агафья. Смеялась над наивным ожиданием сверстников подарков от доброго Деда Мороза. Повзрослев, с иронией относилась к байкам чудаков про инопланетный разум и рьяно доказывала, что уж после смерти нет никакой загробной жизни, о которой вещали церковнослужители и некоторые деятели лженаук с фанатично – безумным взором. Ася поэтому профессию медика и выбрала себе, там жизнь и смерть совсем рядом, уж ближе некуда.
В детстве бабушка окрестила Асю в маленькой церковке недалеко от деревни, где они проводили лето. Старуха сделала это тайком от родителей и внучке наказала не проболтаться. В то время отец Аси занимал высокий пост в райкоме партии и посягательств на безупречную репутацию не терпел, а в гневе зять был страшен. Ася хоть и была крещённой, но в церковь не ходила, молитв не знала и толком даже перекреститься правильно не умела. Частенько она ссорилась с бабушкой, когда та заводила разговоры, что Господь всё знает и воздаёт каждому по делам его и мыслям. В хосписе, где Ася работала, она каждый день видела такие страшные страдания и муки людей, что не могла понять, какой же грех надо совершить, чтобы так прогневить Бога.
Асе исполнилось тридцать, но создать семью всё не удавалось. Небольшого роста, стройная брюнетка, не красавица и не дурнушка, только вот взгляд неожиданно светло серых глаз тяжёлый, словно видящий собеседника насквозь.
Бабушка постоянно причитала: «Ох, Аська, ты так смотришь, что к тебе на бешеной козе не подъедешь. Сроду мужика не найдёшь!»
Как ни странно, с этим ей помогла младшая сестрёнка. Ася никогда не одобряла лёгкости, с которой современная молодёжь знакомится в сети или по эсэмэс. Как узнаешь, что за человек на той стороне связи, может, маньяк или психопат? Но Аришка не спросила у сестры разрешения и отправила с её телефона сообщение на сайт знакомств. Первым ей написал Павел. Ася сама не понимала, почему согласилась на встречу, и как произошло то, над чем иронизировала, читая романы: она влюбилась с первого взгляда.
Они решили обойтись без свадебного торжества, тихо расписались и поехали на десять дней в Египет. Ася была очарована мужем и соглашалась с ним во всём. Павел признался, что он пятидесятник, и она с воодушевлением приняла предложение сходить в их церковь. Там её встретили с таким радушием, любовью и заботой, что на Асю накатила эйфория. Её принципы готовы были рухнуть. Она увлеклась чтением библии, молилась вместе с любимым по утрам, ездила на службы каждое воскресенье. Даже написала экзальтированное стихотворение, полное благодарных и возвышенных слов обретённому Богу.
Бабушка и родители, бывшие некогда рьяными атеистами, били во все колокола и кричали, что он затягивает Асю в секту. Она злилась и, под страхом прервать все отношения с родственниками, запретила разговоры на эту тему. Слабенькое подобие зарождавшейся веры исчезло в миг, когда Ася пришла с суточного дежурства домой раньше обычного времени и включила компьютер. Муж забыл выйти с сайта знакомств свингеров*, и его личная переписка шокировала Асю. Она почувствовала себя вывалянной в нечистотах. Тот, кого она любила и кому безоглядно доверяла, оказался ничтожным, похотливым самцом. А слова о праведности, грехе и покаянии были пустышкой, лицемерием и игрой. Ася собрала вещи и уехала к родителям. Она не объяснила им причины размолвки, в душе зная, что простит Павла, но чистого, незамутнённого единения больше не будет никогда.
Через год родился Тимка. Бабушка сразу начала упрашивать Асю окрестить правнука, но она ни в какую не соглашалась, чем чрезвычайно расстраивала старуху. Отсидев положенное время с ребёнком дома, она вновь вернулась на прежнее место работы в хоспис. Ася дежурила сутки через трое, что её вполне устраивало. И однажды произошло нечто, перевернувшее все её устои и принципы.
Та смена выдалась суетной и нервной. Она раскладывала суточную дозу лекарств для каждого подопечного её посту, как почувствовала слабый запах плавившегося пластика. С каждой минутой вонь становилась сильнее. Персонал забегал по зданию, пытаясь найти источник возгорания. Вскоре, режа слух, завизжала сигнализация. Больные забеспокоились и начали впадать в панику. Наряд пожарных после включения сирены приехал моментально, но, несмотря на это, причину задымления найти удалось нелегко. При хосписе была своя часовня, и оказалось, что батюшка по просьбе родственников тем утром приходил отпевать усопшего больного. После ритуала, угольки из кадила отец Иннокентий, пожилой уже и слабовидящий, прикопал в зимнем саду в кадке с искусственным, но здорово похожим на живой цветок, фикусом. Потом на нервной почве одна очень впечатлительная пациентка устроила бурную истерику с разбрасыванием предметов, подворачивавшихся ей под руку, а вредный старикан из третьего бокса измарал не только постель, но и стены в палате.
К вечеру Ася чувствовала себя настолько измотанной, словно на ней кирпичи возили. Она с облегчением вздохнула, когда включилось ночное освещение и больные угомонились после суматошного дня. Сидя на посту перед светившимися мониторами, она сама не заметила, как уснула. Ася вынырнула из дрёмы от какого-то неясного звука, похожего на тихий скрип двери. В коридоре было пусто. Скользнув глазами по экранам, Ася вздрогнула и замерла. В одной из палат, возле кровати милейшей старушки, которую все ласково звали по отчеству – Фроловна, стояла мужская фигура. Человек повернулся спиной к камере, и Ася смогла разглядеть только коротко остриженный затылок, и что посетитель был одет в спортивный костюм.
«Совсем сдурел Петр Фомич, уже по ночам пропускает. Неужели так деньги нужны, что местом рискует? Узнает кто, настучит начальству в два счёта», – раздражённо подумала Ася, быстро встала и направилась к палате.
Приоткрыв дверь, она заглянула в помещение. Комната подсвечивалось рассеянным светом единственной лампы под матовым плафоном, расположенной на уровне колен от пола. И там никого не было, кроме спокойно спавшей старухи.
«Что за чертовщина?» – прошептала Ася, закрыла дверь и вернулась на пост.
На экране неподвижная фигура никуда не делась. Асе вдруг стало нестерпимо страшно оставаться одной. Не отрываясь от картинки на мониторе, она вслепую отстучала на внутреннем телефоне номер соседнего поста и почему-то шёпотом попросила дежурившую там сестру прийти к ней. Не объясняя подробностей, она показала ей на экран, потом провела коллегу до палаты, куда обе с опаской вошли. Чужака в палате не было. С круглыми от ужаса глазами, нарушая инструкцию не оставлять посты, вместе отправились к охраннику. Пётр Фомич с усмешкой выслушал их путаный рассказ и пошёл лично посмотреть на непонятный феномен. Только на мониторе, кроме лежавшей бабки, уже никого не было.
«Тьфу, девки, вы часом не тяпнули чего с устатку. Когда кажется, креститься надо!» – продолжая ворчать, охранник удалился восвояси.
Утром Ася принесла Фроловне градусник, и старуха, сияя беззубой улыбкой, начала рассказывать, что к ней долгожданный внук ночью приходил, Алёшенька. Пообещал, дескать, бабке, что через три дня заберёт её отсюда.
Через трое суток Ася вновь заступила на смену. День сразу омрачило известие, что ночью умерла Фроловна. За её немудреными пожитками приехала такая же маленькая старушка с лёгким пухом седых волос на голове.
«Вот уж вправду, Божий одуванчик!» – мелькнуло у Аси, и, отдавая той вещи, спросила:
– Тяжело Вам, наверное, будет? А что же внук- то, не смог приехать?
Старуха уставилась на неё с изумлением:
– Внук? Был внук, да не стало. Помер Алёшенька. Давно уже, года три как погиб. Спортсменом он был, на санях катался. Разбился насмерть на тренировке. Фроловна после этого и заболела. Любила его, сиротинушку. Одна воспитывала. Всех похоронила, а теперь и сама убралась. Упокой её душу, Господи!
Бабка всхлипнула, взяла у оторопевшей Аси пакет и засеменила к выходу.
Утром следующего дня Ася возвращалась домой. Дорога шла мимо церкви. Женщина остановилась возле ворот в нерешительности, потом подняла голову и посмотрела вверх, в лазурное чистое небо июля.
«В субботу Тимку окрещу!» – твёрдо решила она и вошла в церковный двор.
*Свингер – Англ. swinger от корня swing — качание, колебание, сдвиг. Участник группы по добровольному обмену сексуальными партнерами.
Фреска.
" ...Наблюдающий над душою твоею знает это и воздаст человеку по делам его". (Притчи 24: 12)
По лесной, заросшей высокой травой дороге неторопливо шагал, опираясь на посох, коренастый пожилой мужчина. Он с трудом нес большую корзину, доверху наполненную отборными белыми. На лице у него изредка появлялась довольная улыбка. Ранняя вылазка в лес превзошла его ожидания: урожай грибов действительно выдался знатный.
Из дома старик вышел ещё затемно. За короткий промежуток времени ему удалось пробежаться по всем грибным заповедным местечкам, куда не забредали дачники и пришлые городские из опаски заблудиться в глухой чащобе. Солнце только начало подниматься по небесному куполу, и в лесу было сумрачно. Пичуги самозабвенно свистели на все лады, пытаясь настроиться на хлопотливый день. Печальной флейтой пропел чёрный дрозд и оборвал мелодию резким цыканьем. Следом за ним в траве зазвенела малиновка. Мужчина повернул голову в сторону певуньи и заметил крепкий молодой боровик, прикрытый сухими стеблями травы.
Не из жадности – уж больно белый был хорош, старик решил взять его. Птица оборвала посвист, вспорхнула на ветку молодой осины и с любопытством принялась разглядывать человека. Тот срезал гриб и, разгибаясь, краем глаза заметил неподалёку нечто тёмное, над чем кучно роились мухи. Мужчина без раздумий двинулся в сторону непонятного предмета и вскоре почувствовал мерзкий въедливый трупный запах. В траве лежал старый мешок. Мухи деловито сновали туда-сюда в небольшие прорехи в мешковине. Старик потыкал мешок палкой, чем вызвал их жужжащее негодование. Он хотел было уйти, но отчего-то передумал. Переборов отвращение, он достал нож и разрезал верёвку, которая стягивала горловину. В открывшемся проёме старик разглядел короткие светлые волосы.
«Свиную шкуру бросили!» – с облегчением мелькнула мысль.
Мужчина ещё немного оттянул посохом холстину и вскрикнул. На него смотрели обсыпанные желтоватыми мушиными яйцами мёртвые глаза. С перепуга старик бросил корзину и поспешил к деревне.
***
Деревянную шатровую церковку выстроили в сельце ещё в семнадцатом веке. Во время войны с армией Наполеона церковь почти не пострадала. А вскоре на месте обветшавшей воздвигли каменную, в стиле ампир. Рядом поставили колокольню. Через несколько лет между ней и храмом встроили трапезную, которая объединила все здания в единое строение. После революции храм закрыли, и одно время в нём были склады никому ненужного хлама.
Шли годы. Старая церковь разрушалась под воздействием природных явлений и местных хулиганов. Мальчишки лазили по куполу и на колокольню. По вечерам забирались во внутренние помещения, где играли в карты и расшибалочку, писали и рисовали непристойности на фресках, украшавших стены. Возле храма на месте старого кладбища сколотили корявые сараи, возле которых сваливали в кучи навоз. Сам погост безжалостно уничтожили, даже не предав останки умерших перезахоронению. Ещё долго местные ребятишки вытаскивали из земли кости и черепа покойных, чтобы пугать друг друга. Старики в ярости плевались от такого неслыханного богохульства и грозили нечестивцам всеми небесными карами, но их роптания не интересовали разбитную местную молодёжь, которая кроме пьянства и дуракаваляния больше ничем не занималась. Единственным развлечением был сельский клуб, но внезапно он сгорел дотла. После осмотра места происшествия участковый записал в акте причину возгорания – короткое замыкание, хотя улики явно указывали на умышленный поджёг. Но ведь это сколько волокиты и лишняя головная боль! Легче всё списать на неисправную проводку.
На танцы приходилось ходить несколько километров до другого посёлка. Местные парни встречали соседей в штыки, и субботние дискотеки обычно заканчивались кровавыми побоищами между пришлыми и хозяевами. Не обходилось и без поножовщины. Криминальные показатели района росли, что очень расстраивало администрацию. Поэтому она с радостью пошла навстречу предприимчивому молодому предпринимателю и разрешила переделать здание старой полуразрушенной церкви под современный дискоклуб.
***
Стас привык всегда и во всём быть первым. Он окончил школу с золотой медалью, институт с красным дипломом. После защиты работать по специальности в городе не остался, а вернулся в посёлок, где развил бурную предпринимательскую деятельность. Стас открыл пару магазинчиков, и ему удалось получить лицензию на продажу алкоголя и табака, после чего доходы быстро возросли. Но пределом его мечтаний было сделать из старой церкви ночной клуб.
На личном фронте у парня сложилось не так гладко. Стас с детства не ровно дышал к Маришке Смирновой, чернявой вёрткой хохотушке. Взрослея, девушка обещала стать настоящей роковой красавицей. Пока Стас постигал институтские премудрости, она, к удивлению сельчан, выскочила замуж за угрюмого бирюка Арсения – местного кузнеца. Тот лет на пятнадцать был старше её и уже побывал в браке, но рано овдовел. Когда Стас вернулся из города, между ним и девушкой вновь проскочила искра. Они стали встречаться тайком, урывками. Только в селе трудно хранить тайны. Слухи об их связи дошли да кузнеца, но рогоносец не устраивал разборок. Он стал ещё угрюмее и молчаливей, словно затаился и выжидал.
Стас, наконец, получил в аренду полуразрушенное здание церкви. Он нанял троих чернорабочих и с ними вместе с азартом принялся расчищать от мусора внутренние помещения. Парень задолго до этого нарисовал дизайн бара и танцевальной зоны, и ему не терпелось поскорее воплотить мечту в жизнь. Фрески на стенах он решил счистить. Потом оштукатурить поверхности и покрыть мерцавшей в темноте краской.
Работа спорилась. Почти все изображения святых были уничтожены. Стас счищал последнюю фреску, которая располагалась за алтарём. На ней был нарисован Николай Угодник, с широко разведенными руками. В левой руке Евангелие, правая отведена в сторону, как при благословении. Неизвестный мастер искусно написал глаза Чудотворца, которые словно заглядывали в душу человека. Стас старался не смотреть на лицо изображения. Ему казалось, что святой прожигает его укоризненным взором. В тот день он соскоблил фреску ровно до середины, оставив фигуру Николая Угодника обрезанной по пояс.
Вечером, воспользовавшись отлучкой кузнеца в город к дальней родне, любовники встретились у Маришки. Разомлевший после любви Стас расписывал подруге, как они заживут после того, как откроется его дискоклуб. Она бросит опостылевшего мужа, они перестанут прятаться и, наконец, поженятся. На этой мажорной ноте его мечты прервало неожиданное возвращение законного супруга.
***
Участковый, крякнул, потёр переносицу, словно у него внезапно разболелась голова, и вместе со стариком, нашедшим мешок, покатил назад в посёлок, чтобы вызвать бригаду криминалистов из райцентра. Ему без опознания было ясно, что в мешке верхняя половина пропавшего двое суток назад Стаса. При беглом осмотре места происшествия нижнюю часть тела он не обнаружил. Кузнец, впоследствии арестованный и осуждённый, так и не признался, где спрятал её.
Желающих переделать церковь в увеселительное заведение больше не нашлось. Старики шептались, что неспроста кузнец Стаса ополовинил, воздалось, мол, греховоднику поделом, нечего на святое покушаться. Через несколько лет церковь отреставрировали и фреску Николая Чудотворца вновь восстановили.
Скрытый резерв.
Рассказ написан по реальным событиям, все имена героев изменены.
Пышущий жаром воздух дрожал над раскалённой пустыней. Редкие саксаулы отбрасывали затейливые тени на бархат обжигающего песка. В выбеленном зноем небе разъярённое светило испускало протуберанцы. Женщина лежала навзничь под безжалостными лучами, устремив взор ввысь, и ей казалось, не только кожу – все органы внутри неё пожирает адское пламя. Маленькая юркая ящерка, перебегавшая от куста к кусту, обожгла лапки и вскарабкалась на тело женщины, подвернувшееся ей по пути. Шустро обследовала его и замерла, вытянувшись в настороженности.
Внезапно откуда-то сверху раздался грозный голос:
– Она слышит меня?
Ящерица от испуга перепутала человеческую плоть со спасительной сыпучестью песка, и судорожно завозилась в попытке исчезнуть.
А глас набирал яростные тона:
– Ты получаешь от меня больше, чем достаточно! Я хочу, чтобы она выглядела, как здоровая!
– Всё будет, как Вы хотите. Извините, я сейчас, – чуть слышно пропищало пресмыкающееся и с усердием принялось царапать коготками лицо несчастной, усиливая нестерпимую боль.
***
Вечернее солнце окрасило палату медовыми мазками и пыталось дотянуться до дальнего угла, где располагалась кровать. На ней лежала женщина средних лет, изнеможённая неизлечимым недугом. Рядом, на тумбочке стояла ваза с розами, и были разложены косметические средства и крема. Молоденькая сиделка, едва подрагивающими от волнения руками, наносила тональный крем на неподвижное лицо больной. Возле приоткрытого окна стоял высокий, атлетически сложенный мужчина с безукоризненными чертами лица. Цепкий взгляд карих глаз пристально наблюдал за работой сиделки. В его чёрной шевелюре кое-где серебрились тонкие нити. Дорогие часы, одежда, обувь – весь его облик кричал о больших, даже более чем, деньгах.
Он печатал сообщение на мобильном телефоне и одновременно продолжал отчитывать медсестру:
– Сколько раз я просил, чтобы к моему приходу Лана была накрашена и причёсанна. И запах. Ты знаешь, это недопустимо. Бельё должно быть чистым. Учти, ещё одно нарекание, вылетишь с работы. Кандидатов на место предостаточно.
– Я закончила, Арсений Петрович.
Девушка собрала косметику, убрала её в тумбочку и отошла от кровати.
– Оставь нас. Я хочу побыть наедине с женой. И к следующему посещению обнови ей маникюр.
Сиделка кивнула и покинула помещение. Мужчина нехотя приблизился к постели, присел на краешек стоящего рядом стула и со странным выражением на лице взял жену за руку.
– Лана, дорогая, ты слышишь меня? – его мобильник завибрировал на беззвучном режиме.
Рука жены безвольно упала на кровать, когда он поспешно разжал ладонь. Непроизвольно, брезгливым движением он обтёр её о брючину и достал аппарат из кармана пиджака. Читая эсэмэс, Арсений улыбался. Примерно с полчаса посидел, блуждающим взглядом скользя по палате. Потом резко поднялся, набрал номер, и, дождавшись ответа, сексуальным голосом проворковал: «Сладкая, скоро буду!»
Не оглядываясь, он вышел прочь. Через секунду в палате появилась медсестра. Она подошла к недвижимой пациентке, осторожно расправила несуществующую складку на одеяле и в сердцах выругалась: «Козёл!»
***
Она приобретала всё, что хотела: бриллианты, автомобили представительского класса, апартаменты в центре Москвы. Откровенно говоря, мужа себе Лана тоже купила. Они познакомились на фитнес тренировке в клубе, где тот работал, и она наняла его личным тренером. К тому времени прошёл ровно год, как она пребывала в статусе вдовы президента и совладельца одного из крупных столичных банков. Абонемент в клуб ей подарила на тридцатипятилетие лучшая подруга Анжела, единственная дочь обеспеченной четы. Они дружили со школы, и Лана, у которой не осталось ни одного родственника, считала ее сестрой. Отец Анжелы обладал огромным состоянием и под угрозой лишения наследства категорически запрещал дочери любой мезальянс, считая, что она должна найти себе достойную партию. Но миллионеры не спешили просить благословения у папеньки, и Анжелка порхала из постели в постель беззаботной стрекозой. После того, как Лана представила ей Арсения, Анжела кусала себе локти.
Мужчина действительно выглядел неотразимо. Ухаживал красиво, говорил комплименты, от которых кружилась голова. После первой близости с ним Лана совершенно потеряла разум. Взяла в аренду на несколько недель бунгало на Сейшелах, и улетела туда с возлюбленным. Остров встретил их белоснежными пляжами и чистейшей водой Индийского океана. После двух недель отдыха Лана сама сделала ему предложение жениться на ней. Пять лет она думала, что ей повезло. Арсений казался идеальным мужем. Он быстро освоился в банковском деле, где не лишним оказалось его экономическое образование. Но, как известно, купить можно всё, кроме здоровья. Болезнь навалилась стремительно, за пару месяцев превратив сильную сорокалетнюю женщину в немощную высохшую старуху.
***
В сумраке пещеры на загаженном летучими мышами полу женщина дрожала от пробиравшего до костей холода. Она свернулась калачиком и пыталась плотно стиснуть зубы, но те не подчинялись и периодически выстукивали отчаянную чечётку. Где-то рядом раздались странные голоса, будто до этого говорившие вдохнули гелий из воздушного шарика. Женщина увидела парочку летучих мышей, уцепившуюся за выступ свода. Самец придвигался к самке, намереваясь вступить с ней в связь.
Та захихикала мультяшным смехом. Крючковатыми пальцами с длинными коготками она огладила рыжеватую шёрстку и сказала: «Ты с ума сошёл, а вдруг она нас видит?»
Ухажёр потянулся, расправил перепончатые крылья и ответил: « Она уже неделю чуркой лежит. Да и осталось не больше двух дней! А потом, знаешь, что будет?»
Он придвинутся ближе к объекту вожделения, но самка увернулась: «Нет, не могу здесь. Давай выйдем».
Сорвавшись с места, они сделали круг над страдалицей и выпорхнули в черноту неба. Женщине показалось, что их химерические мордочки имели смутно знакомые черты.
***
Арсений и лучшая подруга жены вышли в парк через застеклённую дверь палаты хосписа. На город опускался вечер уходящего августа и забавлялся с иллюминацией, зажигая всё больше разноцветных огней на московских улицах. Пара влюблённых прижалась к стене, избегая падающего из окон света. Арсений стиснул в объятьях Анжелику, и надолго приник к её губам. Женщина размякла в его руках и постанывала от вожделения. Наконец, любовники оторвались друг от друга. Пытаясь унять точившую их похоть, закурили, и душистый дымок дорогих сигарет поплыл прозрачными струйками по терпкому, с нотками осеннего аромата воздуху.
– Ты думал о похоронах? Может лучше её кремировать? – Анжела стряхнула пепел небрежным жестом. – Место стоит прилично, есть ли смысл тратиться? Ещё полгода ждать, пока деньги и всё остальное станет нашим.
– Зато потом заживём. Папенька, наконец, перестанет тебе чинить препоны. С такими деньгами я заткну ему рот!
– Скорее бы. Да, кстати, вчера анекдот в салоне рассказали.
«Любовница уговаривает вдовца, он сопротивляется.
– Я только похоронил жену.
Она настаивает. Тогда он соглашается:
– Хорошо, только медленно и печально, я же в трауре».
Они тихо рассмеялись. Арсений игриво ущипнул женщину за ягодицу.
Она легонько шлёпнула его по руке и прошептала: – Поехали отсюда.
Не заходя в палату, они быстро пошли к выходу с территории хосписа. Из темноты, незамеченная ими появилась сиделка. С ненавистью посмотрела вслед удалявшейся паре и вошла в палату к больной. Женщина всё так же недвижимо лежала, не реагируя на внешние раздражители. Девушка приблизилась вплотную к кровати, наклонилась над подопечной и, вглядываясь в застывшее лицо, с состраданием произнесла: «Бедняжка». Слезинка выкатилась из уголка её глаза и упала на руку Ланы.
***
Воздействие сильнодействующих обезболивающих препаратов уносило её сознание в фантасмагорические миры. Лана видела себя словно со стороны. Там она мучилась то от жара, то от озноба. Её постоянной спутницей стала всепоглощающая боль, не покидавшая тело даже на краткий миг. Она знала, что умирает, и смирилась с этим. Но организм человека – это целая неизведанная вселенная, не подвластная постоянным законам. Что явилось толчком и мобилизовало скрытые ресурсы, заложенные глубоко внутри? Осознание предательства самых близких людей, или искреннее сочувствие постороннего человека?
Через три дня Лана начала есть из поильника детскую молочную смесь, через неделю её стали присаживать на подушках, через месяц вывезли в октябрьский листопад сада. Безымянная сиделка, наконец, обрела имя. Девушку звали Оксана. Это был чистый добрый человечек. Её родители погибли в автокатастрофе, и она самостоятельно пробивалась через тернии жизни.
Чем лучше себя чувствовала жена, тем реже Арсений навещал её, ссылаясь на форс-мажорные обстоятельства на работе. Первый ноябрьский снег покрыл озябшую землю. Лана грустно смотрела в окно на медленно опускавшиеся белые пушинки и вдруг поняла, что должна сделать. Через несколько дней весь персонал и ходячие больные вышли на улицу провожать её. Лана бодрилась и старалась улыбаться естественно и непринуждённо. Арсений потерянно стоял возле машины, словно не понимал, что происходит. Прямо из больницы он отвёз её и Оксану в аэропорт, откуда чартерным рейсом женщины улетели на тот самый островок, где Лана обрела обманчивое женское счастье.
На островах существует древняя легенда, что Сейшелы и есть Эдем, в котором любопытная Ева попробовала запретный плод, полюбила Адама и дала жизнь всему человечеству. Местные жители верят, что такие плоды дают пальмы коко-де-мер, которые растут только в этом райском уголке света. Лана любила рассказывать компаньонке об истории и обычаях островов, местной кухне, необыкновенном кокосе любви, который, как выразился известный писатель и искатель приключений Анри де Монфрейд, напоминал «пару ягодиц, между которыми природе было угодно тщательно воспроизвести некоторые анатомические детали, наводящие на размышление». Они наслаждались первозданным покоем и красотой окружающей природы. По вечерам располагались на открытой веранде, потягивали чай из лемонграсса, и лениво перебрасываясь словами, смотрели в бирюзу бескрайнего океана. Им было достаточно общения друг с другом. Уединение нарушал лишь юноша-креол, два раза в неделю доставлявший продукты и другие, необходимые в быту предметы. Только единожды их посетил гость – старинный приятель первого мужа Ланы, благообразный джентльмен с аристократическими манерами. Он ласково, по-отечески улыбался Ксюше, но девушке казалось, что её пристально изучают и оценивают.
На исходе третьего месяца жизни в островном раю, Лана объявила об отъезде. Из аэропорта они приехали в ту же палату хосписа. Всё вернулось вновь, но теперь болезнь словно навёрстывала упущенное время. И через месяц смерть сыграла прощальный аккорд. Ксюша до последней минуты оставалась рядом с Ланой.
***
Интеллигентный пожилой адвокат, в котором Ксюша сразу узнала посетившего их на острове гостя, пригласил в кабинет её, Арсения и подругу его покойной жены, Анжелику.
Когда все расселись, юрист откашлялся и чётко произнёс:
– Уважаемые господа, я пригласил Вас, чтобы озвучить последнюю волю покойной.
Арсений злобно ухмыльнулся и с вызовом бросил, кивнув в сторону Ксюши:
– А эта голодранка зачем?
Адвокат сморщился, словно надкусил кислое яблоко и укоризненно покачал головой:
– Прошу вас, давайте с уважением и без оскорблений выслушаем желание усопшей. Итак, – старик вскрыл конверт. – Я, Светлана Сергеевна Лунёва, всё своё движимое и недвижимое имущество, согласно перечисленному ниже списку, а так же банковские вклады завещаю Оксане Игоревне Бородиной. Своему доверенному лицу я поручаю продать акции банка и перечислить деньги от продажи на счёт фонда борьбы с онкологическими заболеваниями.
В кабинете повисла гнетущая тишина. Резко отодвинув стул, вскочила Анжела, подалась к Арсению и залепила ему звонкую пощёчину.
– Неудачник! – прошипела она и выскочила вон.
Клофелинщица.
У Аркадия Бурого, высокого благообразного молодящегося мужчины с красиво подстриженной бородой, но, увы, проплешиной размером с теннисный мяч в шевелюре цвета перца с солью, от той истории остались, всегда не вовремя накатывающие, жуткие приступы головной боли и, изматывающий часами, нервный тик левого глаза. Аркадий обошёл не одного врача. На время подёргивание мышц исчезало, но стоило ему основательно понервничать, и всё становилось, как прежде.
Эти нелепые сокращения, выводили из себя горячо им любимую жену Галу. На самом деле, имя её было Галя, Галочка, Галина. Но его благоверная страдала гипертрофированным величием собственной персоны и благоговела перед всем непривычным и вычурным. Почему бы ей зваться не Галькой, а Галой, чем это она хуже любимой жены Сальвадора Дали. Конечно, Аркаше далеко до гения, но она свою планку никогда не понижала. В девичестве высокая и стройная, с острыми коленками на худющих ногах, она напоминала кузнечика. С годами, стройность её сменила угловатая мосластость, и Гала стала больше походить на самку богомола. Боясь признаться себе, Аркаша стал опасаться жены. Поэтому, на какие бы ухищрения та не шла, в сексе он предпочитал дог – стайл, а если проще, по-собачьи. Чего зря подставляться - богомолихи с самцами не больно церемонятся.
Жена обожала экзотику. Небольшая квартирка на окраине города, доставшаяся Аркадию по наследству, насквозь пропиталась запахами жженых ароматических палочек и тошнотворным рыбным душком морепродуктов. Но ему хотелось обычного наваристого борща со сметаной, да пожирней, жареной на сале картошки с лучком и сочных, с хорошо подрумяненной корочкой, котлет. А потом спокойного просмотра новостей по ящику, незаметно переходящих в лёгкую дрёму в проветренной, пусть и столичным загазованным воздухом, комнате. Но то были лишь мечты. Он безропотно дышал сладким удушающим запахом иланг – иланга, которым Гала усиливала его мужскую силу. Давился салатом из ненавистных мидий и креветок, слушал эзотерическую музыку, короче старался изо всех сил быть любящим супругом стареющей взбалмошной женщины.
Детей у них не получилось. По молодости оба были слишком увлечены карьерой. Гала не давали покоя лавры Клаудии Шифер, и она без устали бегала на кастинги и показы, вышагивала километры по языкам подиумов и неустанно шлифовала фигуру. Сам Аркаша полностью растворился в научной работе. Сначала защищал кандидатскую, потом докторскую и, наконец, возглавил кафедру одного захолустного НИИ в ближнем Подмосковье. Конечно, денежных средств на аппетиты жены не хватало, поэтому он подрабатывал переводами научных статей, благо с детства крепкой рукой матери, при малейшем неповиновении хватавшейся за ремень, три иностранных языка были вбиты ему добротно. А потом супруги привыкли к необременительному быту, свободе и не отчаивались, что годы пробегают, а родительские чувства до сих пор не испытаны.
Иногда Аркадий думал, что в отсутствии ребёнка виновата квартира, доставшаяся ему по наследству от троюродной тётки, бездетной полусумасшедшей старухи, измучившей весь подъезд стойким кошачьим духом. Испытывая неуёмную тягу опекать кого-то, та превратила жилище в питомник для бездомных кисок, которые по-своему отблагодарили её. Тётку вскоре разбил инсульт, и она несколько дней пролежала на полу в окружении мохнатых жильцов, не в состоянии двигаться и говорить. Оголодав, кошки вспомнили инстинкты хищника, и обглодали лицо и руки несчастной. Квартиру вскрыл участковый, когда соседи почувствовали, что к аммиачному амбре добавился подозрительный тлетворный душок, а мяуканье и шипение за дверью перешло в утробный рёв и вой.
На удивление малочисленной родни, после кончины старухи в, забитом вонючими тряпками, комоде обнаружили, бережно упакованное в целлофан, завещание на имя Аркаши. Хотя при жизни старая карга вообще ни с кем, кроме зверья, отношений не поддерживала. Сил и денег в ремонт он вложил немеряно, но был счастлив, что смог вырваться из-под неусыпного контроля и авторитарной материнской опеки. К тому же, Гала с матерью едва выносили друг друга.
Звонок закадычного приятеля из далёкого школьного детства, погрузил Аркашу в растрёпанные чувства. Тот приглашал на встречу одноклассников. После школы крепкая дружба вдруг лопнула, как мыльный пузырь. Их разбросало по разным институтам, компаниям и районам столицы. Поэтому, Аркаше было и боязно, и радостно одновременно. Шутка ли, ни много ни мало, а уже тридцать лет выпуска. Празднование наметили в небольшом кипрском ресторанчике в центре. Гала, презрительно кривясь, милостиво дала супругу вольную, а сама спешно засобиралась к родителям, которых навещала ради приличия пару раз в год.
Аркадий проводил благоверную на вокзал, не прислушиваясь к нудным нотациям, сколько он может выпить, и как часто ему надо звонить супруге. Наконец, поезд тронулся, он с облегчением помахал на прощание, белеющему размытым пятном за грязным окном вагона, лицу жены и отправился на встречу с одноклассниками.
Первые минуты узнавания в потёртых жизнью, полысевших и раздобревших особах прежних мальчиков и девочек, были наполнены некоторой неловкостью и смущением. Но примерно через полчаса Аркаша уже не замечал круглой лысины и пивного живота Витальки Звягинцева и морщинок первой красавицы класса Лидочки Емельяновой. После нескольких бутылок сухого кипрского вина, атмосфера за столом установилась непринуждённая и приятная. Да и ресторанчик был хорош. В коричневых и светло бежевых тонах окрашенные стены, на которых мягко подсвечивались цветные стеклянные псевдо витражи. Мебель деревянная и массивная, и горящие свечи на столах. По одной из стен сбегал тихо журчащий искусственный водопад. Огромный гриль располагался в самом большом зале, и запах, готовящихся на открытом огне, мяса и овощей добавлял нотку уюта и тепла в интерьер заведения.
Аркадий опьянел от вина и вкусной еды, он таял от невнятного удовольствия, как шарик крем-брюле в креманке, стоявшей перед ним на столе в конце вечеринки. На выходе, когда все бестолково толпились в дверях, прощаясь и клянясь друг другу не пропадать надолго, он встретился глазами с яркой холёной брюнеткой лет двадцати пяти, застёгивающей коротенькое белое пальто. Аркадию на секунду показалось странным, что такая красавица одна, но тут же мысли поплыли, попав под её невероятное очарование. Словно под гипнозом, вышел за ней следом, они сели в такси и только там им были произнесены первые слова в ответ на вопрос «Куда едем, котик?» В квартиру девица вошла уверенно, по- хозяйски обошла обе небольшие комнатушки, попутно открыв настежь окна и впустив в дом порывы уже по-весеннему дурманящего воздуха. Затем подошла к ошарашенному мужчине и, томно прикрыв глаза с огромными, вероятно, накладными ресницами, проворковала: «Я в ванную. Готовься, котик!»
Он бестолково суетился по комнате, распихивая по местам, разбросанные сборами жены вещи, сдёрнул покрывало с супружеского ложа, принёс два фужера для вина и открыл бутылку божоле нуво. Красотка впорхнула в комнату нагая, как Афродита, и капельки воды на её теле сверкали и переливались в приглушённом свете ночника. Такого животного желания Аркаша не испытывал ни разу в жизни. Он боялся опозориться перед ней, как мальчишка, от одного прикосновения взорваться и истечь наслаждением. А та, словно не замечала его состояния. Дразнящей походкой, подошла, взяла бутылку, поднеся ближе, посмотрела этикетку и протяжно пропела: «Фу, кислятина…Котик, принеси конфет».
Ему не довелось даже коснуться бархатной кожи, попробовать мягкость пухлых, надутых, как у обиженного ребёнка губ. Последнее, что помнил Аркаша, большой глоток терпкого вина. И темнота.
Он очнулся вечером следующего дня на загаженной постели. Абсолютно голый, как огромный резиновый пупс с ярко розовым бантом, повязанным на причинное место. Вероятно, девица обожала бандитскую романтику, и этот жест был её индивидуальной визитной карточкой. Квартиру обобрали дочиста, вынеся одежду, технику, украшения и деньги. Дверь в жилище была слегка приоткрыта, но никто из соседей не обратил на это внимания, что обрадовало и огорчило Аркашу одновременно. Обрадовало тем, что посторонние не застали его в столь унизительном и глупом виде, и теперь историю ограбления можно переиначить на собственный лад. А огорчило, что если, упаси Господь, отравительница ошиблась бы с дозой, лежать ему трупом несколько суток до приезда жены.
Заведённое милицией дело стало очередным висяком. Постепенно жизнь вошла в привычную колею, но Аркадию часто снились тягуче невнятные эротические сны, от которых он просыпался с отчаянным сердцебиением и весь в поту.
Прошло два года. Старший брат Галы, успешный и довольно известный финансист, задумал в очередной раз, Аркадий уже сбился со счёта который, жениться. Свадьбу гуляли широко, приглашённых собралось человек пятьсот. Молодые встречали гостей у входа в огромный зал ресторана. Аркадий, ещё не увидев лица невесты, подспудно почувствовал, что знаком с ней. Шурин, улыбаясь во весь рот белоснежными искусственными зубами, нежно потянул к себе новобрачную, занятую разговором с подружкой невесты. Та протянула: «Да, котик…» и развернулась к ним.
Это была она. С узнаванием на Аркашу рухнула камнем резкая головная боль, тик вернулся, и он тут же подмигнул глазом. Она очаровательно улыбнулась, хитро подмигнула в ответ и, умильно растягивая слова, произнесла: «Котик, мы теперь родственники?»
Крест.
Лиза была замужем второй раз. Первый брак получился детским и несерьёзным, однако, оставил ей очень серьёзную дочь Варвару. Она и не думала о второй попытке. Жила, припеваючи, сама себе «и швец, и жнец, и на дуде игрец». От кавалеров отбоя не было. Только все они ненадёжные, мотыльки – однодневки, крыльями побили, к ночи глянешь – нет ни одного. Зато друг у неё появился – парнишка молодой. Армию отслужить успел, только демобилизовался, к ним в цех пришёл работать. Они с Лизой сильно подружились. Делились своими проблемами. О личном поболтать не стеснялись. Да, и если помощь по дому нужна была, Лизка всегда могла на него рассчитывать. Только не рассчитывала, что мужем он её станет.
Лиза и не задумывалась – любовь это или нет. Любовь её, первая, пьяная всё время болтается, и алименты платить не спешит. Другого уже хотелось – надёжности и родства душ. И с ним – другом бывшим, а теперь мужем настоящим, она именно это и чувствовала. Конечно, разница в возрасте точила червоточины в Лизкиной душе. Шесть лет – это вам не год и не два. Но муж смеялся и говорил, что красивее и желаннее её на всём белом свете нет. Лиза на время успокаивалась, но потом всё-равно червячок сомнения высовывал голову.
Лиза никогда не думала, что красивая. Она себя и привлекательной-то с трудом бы назвала. С раннего возраста Лизавета Шмелёва являла собой сборище всевозможных комплексов и сомнений. В школе она была самая полная из девчонок, да вдобавок к этому носила на круглом лице большие очки в толстой роговой оправе. От постоянного волнения и желания выглядеть как можно лучше, Лиза сильно потела, и к концу недели на ненавистном коричневом школьном платье под мышками белели просоленные следы. Мальчики в классе никогда не звали её в кино или просто прогуляться по улице. Зато обожали дёргать за длинные косы, лупить портфелем по спине и дразнить «жиртресом» и «жужелицей». Косы, кстати, Лизка тоже ненавидела, потому что сама расчёсывать их по утрам ленилась. Пригладит расчёской сверху, заплетёт кое-как и бегом в школу. К концу недели на голове образовывались непролазные дебри из колтунов, которые после субботнего мытья волос мать безжалостно драла расчёской, да не одной. Зубья дешёвых пластмассовых изделий не могли пробить себе дорогу в лабиринте не прочёсанной гривы. Лизка верещала, но мать неумолимо раздирала колтуны и затрещины отпускала, чтоб впредь следила лучше. Затрещины помогали плохо, всё повторялось неделя за неделей. Пока, наконец, мать не согласилась отвести её в парикмахерскую. В те годы была жутко модной причёска «под Мирей Матье», которая, к слову, Лизке очень шла. Когда она утром вошла в класс, её сначала даже не узнали. А вытиравший доску Петька Мухин замер на месте с открытым ртом.
«Отомри!» – гордо бросила ему Лизавета и проплыла к парте.
С этого дня неуловимо изменилось не только отношение к ней в классе, но и сама Лизка. Она стала худеть. Есть иногда хотелось до чёртиков в глазах. Но она подходила к зеркалу и шипела на себя, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони: « Жиртрест, жужелица». Это действовало эффективно. А ещё был обруч – хула-хуп, на заводе сделанный отцом из алюминиевой трубы и утяжелённый внутри. Она крутила его по часу без перерыва. Как-то мать случайно вошла в комнату, где Лизавета переодевалась и увидела переливавшиеся всеми цветами радуги синяки на её талии и бёдрах. Разразился страшный скандал, а обруч был отнесён на помойку. Лизка выдраила всю квартиру до блеска и перегладила кучу белья.
«Дурища! – орала мать. – Худеет она! Ты на кости свои посмотри! Тоже мне – аристократка! Лошадью родилась, лошадью и скакать по жизни будешь!»
Но Лизка была упряма, как ослица, и к окончанию школы стала, если и не трепетной ланью, то и не лошадью точно. Она самая первая в классе выскочила замуж, почти сразу после выпускного вечера. И через несколько месяцев родила Варвару. Но брак этот оказался недолгим.
«Эх, девка! – часто говорила ей, доведённой до отчаянья выходками вечно пьяного первого мужа, бабушка. – Ну, знать правильно, что народ в приметы верит. Говорят – зря не скажут».
«Отстань, ба! – отмахивалась от старухи Лизка. – И так тошно, ты ещё тут со своей ерундой!» – « Ба, ба! Жаба! Говорю тебе, Фома ты неверующая, плохая это примета!» –
«Ну и чего я теперь-то сделать смогу? В церковь его не отнесёшь, спасибо дядюшке уроду и самодуру!»
Дело в том, когда Лизе исполнилось девять лет, она нашла большой серебряный крест. В то лето в их старом деревенском доме, доставшемся им по наследству совместно с родственниками, которых Лизка терпеть не могла (они все казались ей отвратительными толстыми жабами, а дядька и вовсе выглядел, как злой колдун из сказки), сделали ремонт.
Дом был сложен из красного кирпича, и стены его составляли около метра в ширину. Бабушка рассказывала – его уже лет двести, как построили, а цемент для кладки на яйцах куриных сделан был для особой прочности. Внутренние половые и потолочные перекрытия давно к тому времени прогнили, и жить в доме стало опасно. В одну из комнат просто не заходили, потому что в полу зиял провал вниз в глубокий подпол. Лизка даже мимо проходила на цыпочках и, задерживая дыхание, но иногда отваживалась, робко заглядывала в дверной проём и смотрела на закопчённые от лампад старые иконы, в большом количестве висевшие в углу.
«Бабушка, им там грустно, – теребила бабушку Лиза. – Почему вы их не достанете? Отвезём их домой, там и повесим!»
«Эх, Лизонька! – вздыхала бабушка. – Не буди лихо, пока оно тихо. Ты мала ещё, вот и помалкивай. А то услышат, заклюют».
«Жабы не умеют клеваться…» – думала Лизка, всё сильнее проникаясь ненавистью к навязанным дальним родством людям, делившим с ними деревенский дом.
Во время ремонта внутри дома всё сломали и положили новые полы и потолок. Старые прогнившие доски и мусор в огромном количестве долгое время лежали под окнами дома. Лиза, которую привезли на летние каникулы, обожала лазить по этим доскам и перебирать мусор. Бабушка пеняла ей, называла «курицей», но Лизка с непонятным самой упорством рылась в куче, её словно магнитом тянуло к ней. Казалось, весь хлам был изучен вдоль и поперёк, только он откуда-то взялся там – этот крест. Луч вышедшего из-за тучи солнца упал на кучу, и внезапно что-то сверкнуло в ней. В тот день гремело с самого раннего утра. Гроза осторожной большой кошкой кружила вокруг деревни, изредка порыкивая перекатами грома. Лизка до одури боялась грозы, поэтому гуляла возле дома, готовая в каждое мгновение при увеличившейся стихии сорваться с улицы и броситься в спасительную тишину огромной кладовой. Та представляла собой большое, полностью, кроме пола, кирпичное помещение в доме, с железной дверью, запиравшейся на огромный запор. Вместо окна крохотная бойница с фигурной решёткой и дверкой – ставенкой тоже из железа. Кладовая в давние времена служила подобием холодильника. Когда-то там, на крюки вешали туши забитых на еду животных и хранили другие продукты. Как только Лизка увидела вспышку света у кучи, первое, о чём она подумала: «Шаровая!» И застыла. Девочка твёрдо знала, что при встрече с шаровой молнией нельзя шевелиться. Про это природное явление бабушка рассказывала ей множество страшных историй. Грозы вообще вызывали у бабули священный трепет. Она считала их проявлением Божьей силы и гнева на земле, и каждый раз истово крестилась при вспышке молнии и раскатах грома. И эта вера была подкреплена её собственным опытом. Однажды, будучи ещё совсем детьми, они со старшей сестрой Матрёной своровали полмешка гороха. Времена тогда были очень голодные. Радостные девочки бежали по полю домой, мечтая о гороховой каше, что им мать наварит. Но неожиданно тучи налетели, началась гроза, и дождь полил, как будто ушат опрокинули с небес на землю. Посреди поля одинокий дуб стоял. Откуда он там взялся, никто не знал. Может специально кто-то жёлудь в землю воткнул, а может зверушка какая-нибудь обронила свою добычу. Вот сёстры под тем дубом от дождя и спрятались. Всё вокруг стало черным-черно, небо тучами заволокло. И вдруг, о чудо, между тучами просвет появился, всё шире и шире, сиявший небывалой голубизной. И девочки увидели Бога. Они заворожено пошли вперед навстречу видению, позабыв про украденный мешок, оставленный под деревом. В тот же миг раздался страшный грохот, и молния ударила прямо в дуб, от которого отошли дети. Мешок с горохом вспыхнул, трава, и сам дуб тоже горели, с треском разбрасывая искры. А видение тут же исчезло.
Во время грозы бабушка неизменно начинала: « Отче наш! Иже еси на небеси, да светится имя твое, да придет царствие твое…»
Лиза с детства запомнила молитву «Отче наш». И всегда в трудные минуты или в отчаянии она бесконечно повторяла знакомые слова про себя, словно мантру кришнаит, перебирала их в уме, как перебирает чётки мусульманин. Боль отступала, отчаянье отпускало, и приходила надежда. Так и тогда – Лизка замерла и про себя начала проговаривать спасительные слова. Ничего не трещало, не искрило, а детское любопытство пересилило испуг. Еле переставляя, словно ватные ноги, девочка приблизилась к злосчастной куче и увидела, что из трухи и старых газет виднеется полоска серебристого цвета.
«Может фольга от шоколадки?» – подумала Лизавета, подцепила двумя пальцами неизвестный предмет и потянула его на себя.
Он был слишком крупным и тяжёлым для фольги. Прикрывавшая его труха начала осыпаться, и Лизка вытащила, наконец, большой старинный серебряный крест с изображением распятого Христа. Она опрометью бросилась показывать его бабушке. На крыльце ей преградил дорогу её дядюшка – один из семейства жаб. Он крепко схватил Лизку за руку и, выкручивая её, свистевшим от злости шёпотом поинтересовался, куда это она летит, как на пожар. Лиза, пытаясь вырвать руку, в испуге заорала: «Ба!!!!»
Бабушка выскочила на крыльцо, и старый садист тут же отпустил девочку.
«Ну что случилось, что голосишь?» – спросила бабушка Лизу.
А старый хрыч тем временем покуривал папироску, отвернувшись от них, словно происходящее его никак не касалось. Лизка молча, со слезами на глазах протянула бабушке находку. Та охнула протяжно, а дядька коршуном развернулся к ним, и алчно заблестевшими глазами уставился на крест. Он даже про папиросу забыл. Она так и дотлела до его пальцев, пока не обожгла.
Он чертыхнулся, отшвырнул окурок и вкрадчиво издалека завёл: «Ай-ай-ай! Где ты, деточка, взяла его? Нашла? Как нехорошо!»
« Симка! – обратился он, к молча стоявшей бабушке. – Ты-то чего молчишь? Знаешь ведь, что хорошего мало. Надо его в церковь отнести и священнику отдать. Давай сюда, я сам сделаю».
Он протянул руку, похожую на лапу хищной птицы, к Лизке. Она вопросительно взглянула на бабушку, и та кивнула ей. Дядька выхватил у девочки крест и пошёл в дом, урча себе под нос, словно от удовольствия. Бабушка стояла, понурив голову, и руки её висели плетями вдоль тела.
«Ой, горе, девка, горе…» – пробормотала она, повернулась и тоже вошла в сени.
В тот же год умер дедушка. Это случилось на самое седьмое ноября. А Лизка так ждала праздничного дня! Отец в первый раз пообещал взять её с собой на ноябрьскую демонстрацию. Она представляла, как будет держать в одной руке разноцветные шары, а в другой красный флажок, и махать им, проезжая на заводском грузовике, везущем огромные транспаранты, мимо людей, стоящих на Красной площади. И люди будут улыбаться, махать в ответ и кричать «ура-а-а-а!» «А-а-а-а-а!!!» – от такого воя проснулась Лизка в праздничное утро. Голосили бабушка и мама. Дед, до этого никогда не жаловавшийся на здоровье, рано утром пошёл в туалет, присел на стульчак, закурил папироску и умер. С тех пор седьмое ноября стало днём помин. А на демонстрацию Лизка так никогда и не сходила.
Потом стал сильно пить отец. Скандалы в семье не затихали ни на день. У пьяного отца были две стороны: сначала он всех любил, а потом с такой же силой ненавидел. В состоянии его агрессии, лучше было не попадаться ему на глаза, чтоб не нарваться на подзатыльники или порку. Он мог ударить или толкнуть бабушку и мать. Разбить от злости тарелку с супом об стену кухни, если ему только показалось, что еду поставили перед ним без должного почтения. Короче жизнь в доме напоминала неспящий вулкан, в любой момент готовый к извержению.
А ещё Лизка начала терять зрение. Мать, занятая бурной семейной жизнью не сразу заметила это. Головные боли у Лизаветы стали настолько часты и ужасны, что порой девочке казалось, её сознание ускользало, мир скрывался в темноте. Но даже там, за гранью не было спасения от монстра, грызшего мозг внутри её маленького черепа – властелина боли. Когда Лизу, наконец, отвели к врачу-окулисту, ей прописали очки с большими диоптриями, и боль была изгнана из её головы. Но зрение продолжало ухудшаться. Она не занималась физкультурой в школе, что давало лишний повод для насмешек одноклассникам. Не сдавала экзамены, что опять же вызывало их зависть и злобу. И к тому же дурацкие очки шли ей, как корове седло. О линзах в те времена и «слыхом не слыхивали, и видом не видывали». А во время родов вообще чуть Варьку не потеряла – в приёмном покое невнимательная акушерка прозевала, что Лизка с миопией высокой степени поступила. Кесарево делать поздно уже было. Хорошо, что врач, который щипцы умел накладывать, недалеко от роддома жил. Среди ночи за ним санитарку послали, на счастье, тот дома ночевал.
Все печальные события своей жизни – потери, промахи и неудачи Лизка с находкой далёкого детства не связывала. Все так живут, ни у кого гладко не бывает. Разве что везунчики где-то по миру и ходят, но их раз, два и обчёлся. Жизнь, как жизнь, не лучше и не хуже, чем у других. Только бабушка, жившая до самой смерти вместе с Лизой, всё вспоминала крест. А Лизка отмахивалась, не верила она во всю эту суеверную чепуху.
Перед вторым замужеством Лизавета расцвела. Она стала настолько яркой и броской молодой женщиной, что многие добивались её расположения. Но, как уже было сказано, она неожиданно для всех, да и для себя тоже, вышла замуж за молодого приятеля и через год родила чудесную девочку – Кристину. И превратилась в сумасшедшую мамашу. Она видела только малышку. Не отпускала от себя ребёнка ни на минуту, даже ночью брала дочку в постель. Она прислушивалась, как ребёнок дышит во сне. И заснуть могла, только держа дитя за крошечную ручку. Лиза даже подумать не могла, что одержимость дочерью может не нравиться её молодому супругу. Какое-то время они так и спали втроём. А после смерти бабушки, когда прошли положенные полгода, он перешёл в пустовавшую комнату. И они стали отдаляться друг от друга. Лизке иногда казалось, что муж даже разговаривает с ней через силу, сквозь зубы цедит холодные и отстранённые слова. Но подумать, что он предал её, обманывает, она не могла. Даже в голове не держала. Ну, мало ли почему у человека плохое настроение? На работе устаёт, не высыпается.
Как-то её знакомая, с которой они вместе гуляли с детьми, увидела его – такого молодого и красивого, с отличной подтянутой фигурой, наглаженного и ухоженного и спросила: «Не боишься, что уведут?» Лизка только посмеялась. А зря. Гром грянул очень скоро. Всё началось с банальной эсэмэски. Лиза никогда не проверяла телефон мужа, не лазила у него по карманам. Она доверяла ему, как себе. То ночное сообщение разбило её мир вдребезги, переломало всё, что казалось нерушимым в их семейной жизни. Многие знания, многие беды.
Потом Лизка не раз задавала себе вопрос: «Как бы было, если бы она не открыла призывно мигавший телефон, пока он спал? Если бы не прочла? Если бы смогла сдержать себя и промолчать?»
«Если бы, да кабы…» – любила говорить бабушка.
Чего гадать, когда Лизка теперь точно знала: у её мужа есть другая женщина – молоденькая девчонка, почти ровесница её Варьки. И это было ещё страшнее. Глядя на себя в зеркало, она видела уставшую расплывшуюся тётку, с тусклыми неухоженными волосами, погасшими глазами, неопределённого возраста после сорока. Где уж ей тягаться с хрупкой и эфемерной молодостью.
Он сказал, что уходит. Что другая женщина - любовь всей его жизни. Лизка не понимала: это с ней происходит, или сон такой ужасный снится? Почему она тогда никак не просыпается? Девчонки, ещё недавно так обожаемые им дочки – Варя его тоже отцом звала, ревели в голос, выдёргивали у него вещи из рук. Но муж с пустыми мёртвыми глазами и отсутствующим лицом продолжал заталкивать по сумкам свои пожитки. И ушёл в новую жизнь и любовь. Мир её, такой прочный и понятный, рухнул в одночасье. И Лиза не знала, что ей теперь делать среди одних обломков. Он же говорил, что красивее и желаннее её никогда никого не будет. Он вставал чуть свет по праздникам и в День её рождения и бежал за цветами, чтоб положить их ей ещё сонной в кровать. Он плакал от счастья, когда родилась Кристя, и впервые напился на радостях. Он был всё для неё и девчонок – защита, надежда, опора. Что произошло с ним? Может он с ума сошёл? Может это шутка, и он никуда и не ушёл, а сейчас вернётся, закружит по дому её и дочек в бесшабашном и весёлом танце и скажет, что просто проверял, как им нужен.
«Господи, это я с ума сошла. Кто же так шутит? Он ушёл, ушёл! Он бросил нас ради этой сучки! Будь ты проклята! Ненавижу!» – думала Лиза в бессильной злобе, кусая губы и орошая ночами подушку слезами, чтобы только не увидели дочки.
Она почти перестала спать. Мысли метались в голове, стучали отбойными молотками: «Вернуть его любой ценой. Надо поговорить, объяснить, что мы пропадём без него. Господи! Что же делать? Я не могу без него, просто не могу».
И так по кругу, без конца. Она, как робот ходила на работу, лишь бы отсидеть положенное время. Лизе было тяжело разговаривать с людьми. Они прерывали её мысленный монолог с воображаемым мужем. А тот не звонил, не интересовался, как они живут. Ему, наверное, было хорошо в новой жизни.
На работе сослуживцы утро начинали с чтения газет. Лизу совершенно не интересовали события, происходившие в мире. Всё замкнулось на её личной трагедии, и куда катится этот шарик, ей было абсолютно наплевать. Как желтая бульварная газетка оказалась у неё в руках, трудно сказать. Женщине в глаза сразу бросилось: «Верну мужа! Отворот, снятие порчи, приворот навсегда! Быстро и эффективно!»
«Навсегда. Быстро и эффективно…» – прошептала Лиза и пошла звонить.
Вежливый безликий голос ответил ей, что ясновидящая очень занята, но сможет принять её на следующей неделе. Только с собой надо не забыть привезти фотографии и деньги.
« Много?» – дрожавшим голосом спросила Лиза.
Названная сумма повергла её в ужас. Она была равна её месячной зарплате. Но разве есть цена счастью?
«Да чёрт с ними, с деньгами. Перезайму, как-нибудь выкручусь, лишь бы помогло!» – уговаривала сама себя Лизавета всю неделю до посещения ясновидящей, показавшуюся ей бесконечной.
В назначенный день Лиза приехала по указанному адресу на полтора часа раньше времени. Она слонялась по улице из конца в конец и курила одну сигарету за другой. Было страшно. Она не знала почему, но страх сжимал сердце холодными пальцами. Прорицательница поразила её воображение. Она рассказала всё: про Лизу и отношения с мужем, про молоденькую соперницу и про то, что с детства на Лизу порчу наложили. Но она может ей помочь – проклятье снимет и на молоденькую похитительницу мужей переложит. И станет всё в шоколаде – совет да любовь. Только задания, которые она Лизавете даст, обязательно выполнить надо, а нарушишь что, или не доделаешь, не случится чуда. Лизка со всеми условиями согласилась, лишь бы любимого мужа вернуть. Как заворожённая, она взяла из рук провидицы воском запечатанную бумагу. А та наставляла: «Дома откроешь и прочтёшь, чтоб не видел никто. И сама не показывай никому».
Лиза домой, как на крыльях, летела.
« Будет знать гадина, как мужей чужих уводить. Я отмучилась своё. Твой черёд пришёл, воровка бессердечная! – стучало в голове. – За зло только злом наказывать. Поделом ты получишь. И мне тебя не жаль будет нисколько! Ненавижу так, что убила бы…»
И тут же первое сомнение закралось в пылавшую праведным гневом душу.
«Убила? – призадумалась Лизка. – Нет, никого бы я убить не смогла. А боль причинить? Она же девчонка ещё, сопливая совсем. Да, с мужем моим в постели кувыркаться – взрослая, а отвечать за это – девчонка? А как же мои девочки, с сердцем разбитым? Наказать мерзавку!»
Но сомнение уже пустило корни в её сознании.
Лизавета прилежно читала заклинание каждое утро и каждый вечер в течение недели, постоянно перед началом сверяясь с часами, чтоб не опоздать ни на секунду. И обязательно в открытое настежь окно. А в промежутках искала, звонила, расспрашивала. Одно из условий вещуньи было – поставить свечи к тринадцати иконам в установленный день. Лиза и предположить не могла, что в Москве более четырёхсот храмов, соборов, монастырей и часовен. Разве обойдёшь их за день? Их и за полгода не обойти, не объехать. Женщина была в отчаянии. Да и служители Божьи, услышав вопрос Лизы об определённой иконе, сразу понимали, в чём дело. Заводили разговор о грехе и молитве. Лизавета злилась, бросала трубку и набирала следующий номер. К назначенному дню она знала, где находятся все требуемые, кроме одной - чудотворной иконы Никейской Богоматери. Раньше Лизавета и подумать не могла, что число чудотворных образов Матери Божией более трёхсот шестидесяти. А одна старушка по телефону ей вот что сказала: «Икон Богородицы, что звёзд на небе. Подойди к любой, дочка, попроси о милости и заступничестве. Не греши. Лукавый тебя искушает. Ищи веру в себе».
Ох, и крутило Лизку, и корёжило. Отчаянье, злоба, бессилие и сомнение. Обошла она в день икс церкви, свечи всем иконам, кроме одной, поставила. А вечером позвонила в офис ясновидящей, и велено ей было опять с деньгами прийти, раз задание не выполнила.
Ночью Лизе приснился странный, даже можно сказать, страшный сон. Словно она опять маленькая девочка, стоит и смотрит в дверной проём комнаты деревенского дома, где на стене иконы висели. Только образ там теперь один, тот самый, который Лиза не смогла найти ни в одной из церквей города. Богородица смотрит с него скорбно и требовательно, и неожиданно раздаётся нежный и любящий голос: «Отпусти мужа, Лизонька, отпусти. Время всё рассудит и расставит на свои места. Не впускай в душу зла, отпусти».
Вдруг из темноты, с другой стороны появляется её дядька – покойный уже давным-давно, и протягивает ей тот самый крест, что в куче мусора Лиза нашла. Старик шипит по-змеиному: «Отдай его, девка, сопернице своей, и будет тебе счастье великое».
А изо рта его раздвоенный язык виднеется. Всё ближе и ближе рука старика, да и не рука вовсе, а лапа когтистая, держащая крест, к Лизке подбирается. У дядьки глаза красным огнём горят, завораживают. Голос Богородицы всё тише и тише звучит, а змеиное шипение усиливается. Рука Лизаветы, словно против воли поднимается, чтобы взять крест. Но в последнюю секунду она резко бьёт по безобразной лапе с криком: «Нет». Крест выбит и летит прямиком в дыру в половицах. Только из пролома того отблески огня вырываются. Старикашка с шипением исчезает.
«Преисподняя…» – передёрнулась от ужаса Лизка и проснулась вся в поту, с бешено галопирующим сердцем.
Для себя она всё уже решила. Прошлёпав босиком на кухню, она закурила сигарету и сожгла в пепельнице бумажки, что дала ясновидящая, а пепел в окно развеяла. Хватанула сто грамм коньячка и вернулась в постель.
«Утром в церковь пойду!» – решила Лиза и провалилась в сон.
Через полгода муж вернулся. И опять его глаза стали живыми и родными, а голос прежним и ласковым. И опять он говорил, что она самая красивая и желанная женщина на свете, и бегал за цветами на праздники и в День её рождения по утрам, чтобы положить их на кровать, пока она ещё сонная.
Подвал.
Катерина не гнушалась никакой работы. К своим сорока восьми на каком только поприще она не ломалась. Рано обзавелась ребёнком, не устояв перед таким же сопливым воздыхателем, отпустила бумажные кораблики мечты о высшем образовании в свободное плаванье и примкнула к многочисленным, стройным от тяжёлой работы рядам трудового пролетариата.
За тридцать годков, отделивших ту пухлую наивную девочку с длинной косой, огромными тёмными глазищами и амбициозными планами от неё сегодняшней – с двумя дочерьми, короткой, почти мужской стрижкой, поджарой фигурой, как у гончей, и безразличным потухшим взглядом, она испробовала себя в разных ипостасях. Мыла горшки и вытирала носы и попы в яслях, таскала кипы карточек по этажам поликлиники, драила тарелки и тягала тяжеленные котлы в столовке, душила гордость в услужении у известного олигарха. Пока, наконец, не осела в небольшом ОАО, некогда бывшим огромным авиастроительным производством со штатом, тянувшим на крупный посёлок городского типа. Теперь же, после тремора перестройки и разгула демократии от него осталась жалкая горсть закалённых задержкой зарплаты пенсионеров и несчастных, которым до пенсии – вожделенной и благословенной, недолго осталось.
Вся «артель» умещалась на одном уровне семиэтажного корпуса, все остальные помещения в нём сдавались разномастным компаниям и фирмам. Впрочем, сдавалась вся территория почившего в бозе завода. Аренда в центре города давала возможность мародёрам из Совета директоров не думать о том, на что они и их многочисленные родственники будут жить в течение ближайших ста лет.
***
Он чувствовал, что время на исходе. Но сил ещё достаточно, чтобы позаботится о семье, которая увеличивается из года в год. Раса, главенствующая на этой планете, уничтожает себя сама. Она не совершенна, подвержена гордыне и самолюбию. Каждый стремится урвать кусок послаще только для себя. Люди – разрозненные особи, а мы – семья, один коллективный мозг, выживающий в атмосферном загрязнении и радиации, имеющий супер чутьё. Наши челюсти способны разгрызать металл и бетон. Но пока надо найти ещё одно убежище. Он разведчик, и семья надеется на него.
***
Денег катастрофически не хватало. Катерина пыталась экономить на всём, но дочери тянули из неё отложенные грошики постоянным нытьём о юбочках, кофточках и бижутерии. И вообще, они должны соответствовать. Кому и почему они это должны, Катерина не понимала, поэтому постоянно жила взаймы.
Корчащееся в предсмертной судороге производство тоже вело хитрую политику экономии – не выгодно ему оплачивать полные штатные единицы уборщиц. Вот за крохотные вознаграждения и предоставлялась возможность отчаявшимся от безденежья дурочкам драить территории размером с баскетбольные площадки. Производить это действо следовало раз в неделю – в принципе, не перетрудишься, поэтому вся подработка была давно поделена между ушлыми пенсионерками. По их разговорам, им она гораздо нужнее. Кругом одни расходы: лекарства, внуки, дети, продукты и грабительские цены на коммуналку. Катерина тихо бесилась. Ведь у них и пенсия, и зарплата, только те в подработку вцепились, клещами не оторвёшь. Но в конфликт не вступала – себе дороже.
В тот день всё-таки видно чудо случилось. Или помогла денежная жаба, которую Катерина купила года три назад в подземном переходе. Она поставила её строго по Фэн-шуй спиной к входной двери, словно жаба только заскочила в квартиру. Постоянно мыла под проточной водой и регулярно подкладывала под неё десятирублёвки, которые вместо того, чтобы множиться, бесследно исчезали.
Страдающая лишним весом и астмой бухгалтер в обеденный перерыв вызвала Катерину в кабинет. Злясь, что её оторвали от ежедневного получасового чтения и бутылки кефира с калорийной, уже немного начавшей черстветь булкой, Катя неохотно поплелась к ней через весь этаж. Назад она шла, пританцовывая от неожиданной радости. У неё есть подработка – небольшое, но для её бюджета ощутимое подспорье. А девчонкам она ни за что не скажет, иначе они и этим деньгам сразу найдут применение.
***
Убежище ему понравилось с первого нюха. Погружённое во мрак прохладное помещение, с замысловатым переплетением огромных вентиляционных труб под высоченным потолком. Семье здесь будет хорошо. К тому же располагалось оно недалеко от подземных лабиринтов, в которых они давно уже стали полновластными хозяевами. Он обошел его несколько раз, навсегда запечатлев в совершенном мозге.
***
Следующее утро Катерина решила начать с освоения территории. Она набрала в вёдра воды и, прихватив резиновые перчатки, швабру с тряпкой, на грузовом лифте спустилась со всем этим нехитрым хозяйством в подвал. Тот давно представлял собой некий склад ненужных производству станков и инвентаря. Длинный тёмный рукав коридора уходил в далёкие недра. Освещенной оказалась лишь его малая часть. Остальные лампы давно околели в экономическом коллапсе.
Катерина совершенно не боялась всяких глупостей вроде призраков, полтергейстов и другой нечисти. Без ерунды забот полон рот. Так что она бодро потащила в темноту одно из вёдер. Работа спорилась. Но нет – нет, а неприятное чувство охватывало её. Словно смотрит кто-то в спину. Катерина переставала возить тряпкой по полу и замирала, прислушиваясь. Не находя подтверждения испугу, ругала себя за ребячество и с удвоенным усердием продолжала уборку.
***
Неожиданная и неприятная досадность. Чужие не допустимы на территории семьи. Но эта особь не доставит больших проблем. Он её быстро устранит. Надо перегрызть крепления вентиляционной трубы и рассчитать время и траекторию падения.
***
В то утро Екатерине хотелось умереть. Домашний ад вымотал её и подвёл к крайней черте. Младшая дочь собралась замуж. И это в такие беззаботные и золотые семнадцать. Увещевания, уговоры и доводы Катерины, взывающей к её детскому ещё разуму, уплывали в атмосферу, как дымок от тлеющей сигареты, оставленной в пепельнице. А когда мать начала слишком наседать, дочь с наглым прищуром напомнила Катерине, во сколько лет та выскочила замуж сама, да ещё пузатая.
«Скажи спасибо, что бабкой не станешь в ближайшем будущем. И вообще, на то ты и мать. Найдёшь деньги на свадьбу. Тебе не привыкать занимать», – резко отчитала дочь Катерину. И ушла, дав понять, что решение принято и обсуждению больше не подлежит.
На людях она держала слёзы в себе, зная, что они, выражая сочувствие, в душе будут благостно млеть от счастья, что у самих жизнь струится гладенько. А от этого Кате становилось только горше и гаже. Поэтому, спустившись на дребезжавшем всеми изношенными сочленениями лифте в подвал, Катерина дала, наконец, волю слезам. Сначала она тонко по-бабьи завывала, но постепенно вошла во вкус и вскоре зарыдала во весь голос. Акустика в каменном туннеле напомнила ей Светлановский зал Дома Музыки, где Катя была единственный раз на концерте с дочерьми. Она даже не догадывалась, что на её сольном выступлении присутствует невидимый слушатель.
***
Он умел ждать. Час икс наступил. Только особь вдруг повела себя странно. Она начала издавать непонятные звуки. Они вызывали беспокойство в его сознании и заставляли нервничать. Это не допускалось заложенной в нём программой. То, что с враждебной расой у них прослеживалось почти полное сходство в строении скелета, составе генома и крови, совершенно не предполагало наличие эмоций и чувств.
Наконец, особь закончила производить бередящие что-то неясное внутри него звуки и двинулась вглубь убежища, приближаясь к месту ликвидации. Он замер. Ещё несколько шагов и всё будет кончено. Но неожиданно для себя самого, словно пружина внутри его тела резко распрямилась, он молнией бросился вниз прямо на особь. Она пронзительно завизжала и, хаотично размахивая во все стороны верхними конечностями, бросилась прочь. В ту же секунду на место, где перед этим находилась особь, с огромной высоты рухнул массивный фрагмент вентиляционной трубы, кроша и разбрызгивая, будто шрапнель, половую плитку.
***
Через час Катерина вернулась в подвал. Только хруст крошек плитки под ногами и её взволнованное частое дыхание – другие звуки не нарушали таинственной тишины. И тут она увидела его. Дрожащими руками Катерина достала из кармана халата несколько кусков колбасы, завёрнутых в пергамент. Торопливо вытащила их из бумаги и тихо сказала: «Ну, здравствуй, спаситель!»
На древнем токарном станке сидел огромный пасюк, свесив длинный лысый хвост, и пристально смотрел на неё рубиновыми бусинами на удивление разумных глаз.
«Видно всё-таки где-то произошёл прокол, и моему прапрадеду ввели бракованный ген. Но ведь приятно, чёрт возьми!» – и старый крыс хитро улыбнулся, смешно шевеля усами.
Месть – блюдо холодное.
Но мститель, пусть он справедлив,
Убийцей станет отомстив.
(Уильям Блейк)
Николай с трудом приподнял с тощей, слежавшейся подушки голову, трещавшую от похмелья, и приоткрыл глаза. Яркое августовское утро шустро вползло через узкие щели глазниц и взорвалось в черепушке новой вспышкой нестерпимой боли, заставив с мучительным стоном откинуться назад. Шёл девятый день его попыток утопить сознание в алкоголе и забыть, что у него больше нет сына. Он заставил себя подняться, поддерживая одной рукой застиранные семейные трусы, ставшие ему велики на пару размеров и, так и норовившие съехать вниз с костлявых бёдер, добрёл до кухонной раковины и пустил воду на полную мощь. Набирая её собранной в горсть ладонью, начал жадно пить. Память тут же подбросила картинку: пятилетний сын Лёнька, голенастый и чубатый, с вечно сбитыми, щедро замазанными зелёнкой, коленками со смехом подставляет, сложенные ковшиком ладошки под сверкающую на солнце, упругую струю колонки возле дома. Николай закрыл кран, подошёл к столу. Схватив початую бутылку водки, припал к горлышку.
***
Работы в посёлке не было. Да и посёлком называть забытую Богом дыру, в которой больше половины домов пустовало, язык не поворачивался. Некоторые мужики ездили в районный центр, где на химкомбинате травились за малые заработки, но жить-то всё равно на что-то надо. Николай твёрдо решил: на вредном производстве гробиться не для него. Невзирая на тихие слёзы и уговоры жены, подался в столицу вместе со старым приятелем. У них была задумка: на небольшие деньги взять в аренду помещение на каком-нибудь предприятии, разваленном перестройкой, дефолтом и экономической политикой государства.
Всё получилось удачнее, чем планировали. В небольшом одноэтажном здании бывшей заводской столовой они открыли кафе, в котором кроме кормёжки сотрудников фирм, густо заселивших территорию, готовили обеды на вывоз и обслуживали банкеты. Домой удавалась вырваться редко, в основном на праздники, но Николай не особо скучал по сыну и жене. Недостатка в ласке, работая с женским коллективом, он не испытывал, а вскоре и вовсе обзавёлся постоянной любовницей. Близость с супругой угнетала Николая – секс был пресен, как рис, сваренный без соли. Зато его отношения с хахальницей – полная противоположность ему. Зазнобу звали Антонина. Она была крутобёдра, грудаста, охоча до любви и обожала, чтобы во время процесса Николай говорил непристойности, смачно хлопая ладонью по её упругому заду.
***
Время бежало незаметно. Ленька, окончив школу, последовал примеру отца и отправился в столицу за качественным обучением и весёлой, насыщенной событиями, жизнью. К нему он явился неожиданно, да не один, а с закадычным дружком Максом. Они с детского сада были – не разлей вода, и в посёлке получили прозвище «двое из ларца». Кровный отец Максима сгинул в неизвестном направлении ещё до его рождения. Николай относился к парню, как к родному сыну и искренне радовался, что мальчишкам повезло обрести настоящую дружбу.
Большой город обрушил на парней кучу соблазнов. По улицам дефилировали стройные красавицы, одетые в узенькие полоски ткани, едва прикрывавшие их прелести. По вечерам призывно зажигались огни ночных клубов. Сверкающие полированными боками, дорогие машины подкатывали к ним, выпуская из салонов, благоухающих новой кожей, ароматным табаком и изысканным парфюмом, стайки золотой молодёжи.
Но мальчишки, надо отдать им должное, с первого раза поступили в технический ВУЗ и, благодаря вовремя сунутой Николаем денежной благодарности коменданту, получили места в общежитии.
Ребята частенько крутились в столовой: разгружали продукты, болтали и флиртовали в курилке с молодыми поварихами. После банкетов помогали с уборкой зала и мытьём посуды. Вроде парни всё время были на глазах, и Николай расслабился, перестал контролировать, чем они занимаются в свободное время. К тому же бизнес рос, заказы от фирм увеличивались, и компаньоны подумывали открыть ещё одно кафе.
Перед Новогодними выходными Николай решил устроить вечеринку для сотрудников. Гуляли шумно и весело. Лёнька с другом нарядились Дед Морозом со Снегурочкой, проводили забавные конкурсы и викторины, раздавали недорогие подарки. Подвыпив, народ расслабился, размягчился душой и сердцем. Именно тогда и познакомился сын с Тонькиной дочерью, Настей, ладно скроенной миниатюрной русоволосой хохотушкой. Николай до этого не верил в любовь с первого взгляда, но видя, как Леонид вьётся возле девушки, решил, что в жизни всему есть место.
Праздничные дни тянулись долго и нудно. Николаю было невыразимо скучно вдвоём с женой. Сын с приятелем остались в столице, не желая тратить отдых на бесцельное шастанье по заваленным снегом, плохо освещённым улочкам посёлка. В его редких телефонных звонках отцу слышались интонации бесконечного счастья и эйфории, словно тот был пьян от любви. Николая даже зависть брала - ему подобных чувств испытать не довелось. Он с начала совместной жизни понимал, что совершил ошибку, поддавшись на уговоры покойной матери, которая настояла на браке с дочерью её лучшей подруги. А потом идти на попятную стало поздно, жена на удивление быстро забеременела и родила преждевременно мёртвую девочку. Развестись с ней в тот момент Николай не решился, совесть не позволила бросить, ополоумевшую от горя, бабу. Вот и утешал жену, как мог, а через год появился Лёнька, навсегда привязав его к нелюбимой женщине.
***
Через полгода отношения сына стали настолько серьёзны, что он предложил Настёне расписаться. Они уже несколько месяцев жили вместе в однокомнатной съёмной квартирке на окраине Москвы, которую оплачивал отец. Как он проглядел, что восторженное состояние Лёньки было не от химического воздействия любви, о которой вещают умники - дармоеды, протирающие портки в кабинетах исследовательских институтов. В нём бродила другая химия – Лёнька подсел на наркоту. Только узнал об этом Николай, к сожалению, когда было слишком поздно что-то исправить.
Ранний телефонный звонок девушки разбил привычный мир Николая вдребезги, разделив жирной чертой время до смерти сына и после. Ночью, заперевшись в туалете, Лёнька вколол себе отраву. Настя крепко спала и хватилась его только под утро. Она долго стучала и звала, но лишь тихое журчание подтекающего бачка слышала в ответ. Взломать дверь помогли соседи, они же вызвали скорую, следом за которой приехал наряд милиции, а потом и труповозка.
Настю несколько раз вызывали к следователю, грозили сроком по соучастию в хранении наркоты, но та на допросах только тихо плакала, и её оставили в покое. В истерическом порыве откровенности, она рассказала Николаю, что наркотики Лёньке продавал его неразлучный друг детства Максим.
***
Он искал Макса по всему городу, караулил часами возле института и общаги и представлял, с каким удовольствием будет убивать гадёныша, вложившего смерть в руку его единственного сына. На удивление, тот позвонил поздним промозглым октябрьским вечером сам, с предложением встретиться и поговорить. Николай, пытаясь не спугнуть парня, усмирил рвущуюся изнутри злую радость, будто нехотя согласился.
Мрак плотным покрывалом укутал улицы города, даже фонари светили слабо, в полнакала. Снег не упал ещё на стылую землю, и от её беззастенчивой наготы темнота казалась гуще и осязаемей. Николай подъехал к назначенному месту встречи и, подобрав юношу, повёз его на работу, в безлюдное на ближайшие двое суток кафе. Охранник на въезде, завидев знакомую машину, даже не вышел из тёплой будки. Николай надеялся, что тот не заметил пассажира на заднем сиденье сквозь сильно тонированные стёкла.
Он вложил всю ненависть и отчаянье в первый удар. Не ожидавший нападения Макс, рухнул на пол и потерял на время сознание. Николай открыл бутылку водки, с наслаждением сделал большой глоток. Закурив сигарету, он сел на стул и стал ждать, пока тот очнётся. Как только приятель сына зашевелился и открыл мутные от боли глаза, он возобновил побои.
В старом здании заводской столовой была смонтирована морозильная камера. Небольшая комнатушка, выложенная кафелем по стенам, с серым бетонным полом. Её не использовали по прямому назначению, переоборудовав в кладовку для хранения овощей. Но у Николая откуда-то в душе засела твёрдая уверенность, что механизм охлаждения не вышел из строя и при включении заработает. Он потерял счёт времени от алкоголя и злобы, в голове постоянно вертелась одна и та же фраза, то ли прочитанная, то ли услышанная когда-то: «Месть – блюдо, которое подают холодным». А потом, словно бес подтолкнул его к следующим действиям: затащив обмякшее тело Максима в клеть, Николай нажал тугую кнопку с пометкой «ВКЛ». Мотор поначалу завыл натужно, пару раз в нём что-то громко затрещало, а потом загудел ровно, погнав по трубкам фреон. Захлопнув железную дверь, Николай прошёл в кабинет, сел за стол и, уронив голову на сложенные руки, провалился в забытьё. Он не знал, сколько времени просидел так, только ему успел присниться сон. Будто идёт он с электрички по просёлочной дороге, покрытой мягкой бархатистой пылью. Сладостно пахнет нагретый солнцем летний воздух, стрекочут кузнечики, и птахи свиристят в высокой чистой лазури. А мальчишки, с сияющими от радости лицами, бегут ему навстречу и звонко в два голоса кричат: «Папка! Папка приехал!»
Он подскочил, как ужаленный, и бросился в камеру. Максим лежал на полу в позе эмбриона, и голубые тени залегли на смертельно бледном лице. Николай с трудом выволок парня из морозилки, раздел и начал растирать тело водкой. Постепенно синева с лица ушла, и кожа порозовела. Он закутал его во все тряпки, которые смог найти.
Через сутки парень оклемался, и Николай отвёз его до общежития. Никто из них больше не произнёс ни единого слова. Вскоре Николай продал долю в бизнесе компаньону, развёлся с женой и уехал на север, завербовавшись на буровую.
***
Прошло пять лет. Николай совершенно случайно оказался проездом в Москве и решил побродить по городу, удивляясь переменам, произошедшим за годы. Около огромного торгового центра, сверкающего стеклянными витринами и металлическими панелями, он нос к носу столкнулся с Настей, некогда бывшей девушкой его сына Лёньки. Повзрослевшая, с расплывшейся фигурой, но не потерявшая очарования, она стояла возле главного входа, ожидая кого-то, а рядом нетерпеливо прыгал и теребил её мальчонка лет пяти. Николай застыл, не зная, как поступить, и тут из дверей показался Макс. Малыш с радостным криком «папа» бросился к нему, замершему с растерянной улыбкой, которая постепенно сменилась гримасой отчаянья. Максим увидел Николая. Мальчишка дёргал отца за полу рубашки, не понимая, отчего тот встал столбом и не обращает на него внимание. Наконец, Максим посмотрел на сына, крепко взял его за руку и подошёл к Николаю.
Глубоко вздохнул, посмотрел ему прямо в глаза и сказал: «Вот, Лёнька, познакомься – это твой дед!»
Что хочет женщина.
Что женщинам нужно для счастья? Этого не знают даже женщины. У Милочки Кулёминой, миловидной пышечки возраста «баба – ягодка опять», присутствовал полный набор необходимых атрибутов для достижения гармонии в женской душе. Отдельное от родителей трёхкомнатное жильё, две умницы – дочки и супруг, старающийся в меру возможностей, исполнять маленькие капризы жены. Но Милочка, смотрясь на себя в зеркало, впадала в депрессию и теряла интерес к жизни. Отражение в амальгаме совершенно не соответствовало личному представлению Милы о красоте. Ей хотелось выглядеть изысканнее, тоньше и, конечно, моложе.
С коллективом на работе Милочке несказанно повезло. Она трудилась в окружении одних мужчин. Особы женского пола редко материализовались в их кабинете. Милочка не верила в женскую дружбу и пресекала оную на корню, отдавая предпочтение общению с представителями противоположного пола. Они не позлорадствуют вслух, что после Новогодних десяти дней праздного непрекращающегося застолья брючки и кофточки явно подсели. Может, вещички просто постираны на неправильном режиме стиральной машины. И не намекнут, что давно пора красить волосы, потому что предательская седина нагло сигнализирует, сколько отмерило времечко на самом деле, а не на сколько пытаешься выглядеть. Поэтому, к мужичкам она относилась с любовью, прикармливая их домашней выпечкой и ласковыми словами.
***
С некоторых пор Милочка крепко подсела на радио игры. Приёмник у них в комнатушке работал, не умолкая, с раннего утра до конца рабочего дня. Они слушали всегда одну и ту же популярную волну. Совершенно неожиданно для себя, она от скуки отправила эсэмэску и выиграла какой-то пустячный приз. Детская радость, в которой вскоре вспенилась и жадность до дармовщины, захлестнула с головой не только её, но и мужчин, деливших с ней территорию. Они стали маньяками утреннего эфира и выиграли, казалось, весь немудреный ассортимент подарков, предоставляемый радиостанции прижимистыми спонсорами. Но перед Восьмым марта объявили праздничный конкурс, только для женщин. Главным призом его была съёмка в известной телевизионной передаче – переделке. Милочка каждый выходной смотрела эту программу, восторгаясь, как из заморенных бытом, детьми и мужьями простушек манерный вёрткий стилист делает элегантных леди.
Восьмого марта она мадражировала не на шутку, мечась по квартире в ожидании розыгрыша. Когда ей позвонил ведущий, и её выпустили в прямой эфир, она чуть не заплакала от радости. Голос, по крайней мере, у неё срывался и дрожал. Она выиграла! Следующие две недели Милочка жила напряжённым предвкушением начала чего-то необыкновенного. Каких-то удивительно прекрасных перемен. На работе бурно обсуждали предстоящие съёмки, и все мужчины, как один, требовали сообщить дату премьеры, дабы лицезреть это действо с жёнами, которые тоже горели желанием оценить Милочкины прелести, в беспокойстве за сохранность супружеской верности законных половин. Милочка, прикладывая руки к пышной груди, делала круглые честные глаза и клятвенно заверяла всех, что непременно поставит в известность, незаметно, по-детски скрещивая пальцы. Не хватало ещё, чтобы коллеги пялились на неё в нижнем белье. О том, что её в неглиже увидит несколько миллионов человек в трёхстах городах России, Милочке было абсолютно параллельно, она же их не знает.
***
Для съёмок она взяла на работе три дня за свой счёт. Студия встретила её суетой, нервозностью и странно звучащим прозвищем «героиня». Они все стали героинями – Милочка и ещё три женщины, отобранные жёстким кастингом для месячного блока программы. И закружилось – понеслось. Интервью, смена декораций, съёмка, досъёмка, пересъёмка. Дамочки из живой линейки размеров важно фланировали по коридору студии в белых махровых халатах. Они пренебрежительно поглядывали на робких, дрожащих от волнения героинь. А раздетые, они до смешного походили на шеренгу матрёшек. Вот щёлкнет ведущий пальцами, и те так и запрыгнут друг в друга от меньшей до большей.
Милочка думала, что она ведёт себя естественно и непринуждённо, остроумно отвечая на вопросы ведущего, даже отпуская иногда лёгкие шутки. Последний день оказался самым приятным. Их полностью преобразили: одели в красивые тряпочки, поменяли форму и цвет волос и наложили тонну грима на лица. Все зеркала костюмерша закрыла чехлами от одежды и газетами, чтобы счастливое удивление от новой совершенной красоты у героинь выглядело в кадре естественным и не наигранным. А у Милочки вдруг появился неприятный осадок, словно в помещении кто-то умер. Не побоявшись выглядеть нелепо в бикини, из которого, не считаясь с важностью момента, так и выпирали все отложенные про запас пирожные и шоколад, она вдруг жутко испугалась увидеть себя обновлённую в зеркале. Как глупая маленькая девочка из страшилки, чьё отражение убежало, поменявшись с другим.
Это была она и одновременно чужая женщина, с непривычно холодным и циничным взглядом ярко накрашенных глаз.
«Обалдеть! Я чувствую себя такой гламурной…» – пронеслась мелким насекомым мысль в голове и прочно застряла где-то в подкорке.
С той минуты от милой и заботливой душечки, какой Милочка была до злополучной передачи, не осталось и следа. От вида преобразившейся и помолодевшей жены муж сначала испытал небывалый подъём не только душевных, но и физических сил. Только вскоре горестно вспоминал, поедая комковатые магазинные пельмени и напичканные соей сосиски, о вкуснейших блинчиках с мясом и расстегаях, что так искусно готовила прежняя Мила.
Милочка зазвездила так ярко, что сама не заметила, как от её холодного сияния людям, находившимся рядом с ней, становилось невыносимо, и они отворачивались и спешили прочь. За короткий срок она оттолкнула высокомерием и непомерной заносчивостью всех друзей и близких.
Однажды ей приснился кошмар. Во сне она подходит к большому зеркалу, висящему в холле на стене, чтобы накраситься, а себя не видит, но из глубины отражения к ней идёт незнакомая дама, в темных очках. Она приближается там, в зазеркалье, и Мила с ужасом замечает, что на голове у неё вместо волос извивающиеся змеи. Женщина молчит, а змеи шипят злобно: «Ссссучка, гламурная ссссучка». Милочку охватывает животный страх, но пошевелиться и отойти от зеркала она не может. Женщина тем временем, не размыкая губ, словно чревовещатель произносит: «Ты хотела, так останешься навсегда молодой, красивой и холодной, как камень». Затем поднимает руки, и Мила осознаёт, что та собирается снять очки.
Ранним утром аромат выпечки, корицы, ванили и свежесваренного кофе легкой щекоткой разбудил, сопящие в сладком сне, носы домочадцев. Дочери и муж, дружной гурьбой столпившись в дверном проёме кухни, с недоверчивым удивлением смотрели на Милочку, которая ловко, словно фокусник, управляясь одновременно с двумя сковородами, выпекала кружевные блинчики. Она обернулась к ним и с виноватой улыбкой сказала: «Родные, я вернулась!»
Никогда не говори никогда.
Круглая и оранжевая, словно апельсин, луна празднично красовалась на чёрном осеннем небе и наполняла больничную палату призрачным свечением. Полине повезло, что ни одна из вынужденных соседок не храпела. Только протекавший кран над треснутой фаянсовой раковиной нарушал тишину мерным стуком капель. Полина не могла уснуть. Вернее не так. Она засыпала стремительно, едва донеся голову до подушки. Падала в спасительное забвение при свете, смехе и разговорах, бормотании телевизора. Вот только благословенное забытьё длилось недолго. Она назвала время пробуждения – «час кентавра» и была уверенна, что чудище, от которого она плутала по лабиринтам памяти бессонными ночами, однажды настигнет её. Тогда безумие, наконец, овладеет уставшим от отчаянья сознанием.
Совсем недавно она радостно порхала по жизни – счастливая мать, любимая жена. Теперь там, где ей казалось, у людей находится душа, расположился мерзкий паразит, который высасывал из неё ночь за ночью последнее желание оставаться живой, не прерывать связь с этим миром. Полина ещё не сделала ни единой попытки самоубийства, но мысль об этом неотступно преследовала её. Она гнездилась и удобнее устраивалась в мозгу, всё больше обольщая простотой, и обещала такой сладостный и быстрый выход из мучительного ада, в котором женщина жила последние два года.
…У неё было всё. Красивая и умная дочь, в скором будущем обещавшая стать талантливой художницей. Заботливый, ласковый муж, дом – полная чаша. Любимая и где-то даже творческая, как она любила пошутить, работа. Её товарки, такие же, как Полина, поварихи из небольшого ресторанчика на окраине Москвы завидовали ей, как сами говорили, «белой завистью». Только Поля не верила в искренность их слов. Зависть – она и есть зависть, как ни назови, хоть белая, хоть чёрная. Невозможно завидовать и испытывать радость, ведь зависть – один из семи смертных грехов. Вот, видно, и сглазили Полино счастье.
Никогда не знаешь, с какой стороны беда придёт. Дашка – дочка их единственная росла, они с Васенькой горя не знали. Чудесный ребёнок, спокойный, усидчивый. Только, чтобы альбом и чем рисовать рядом было. Все равно что: мелки, краски, карандаши, материна косметика. Нет бумаги – не беда. Не раз им с Васенькой ремонт приходилось делать, Дашуткины шедевры на стенах заклеивать. После девятого класса вопрос не возник, где дальше продолжать дочке обучение. Конечно, в художественном училище. Нагрузки и требования там были жёсткими, но Даша вся светилась от радости. Только стала жаловаться на головные боли. Полина не тревожилась совсем, у самой голова частенько побаливала. Ведь твердят умные болванчики в телевизоре: то бури магнитные с вспышками на солнце налетят, то с экологией совсем в мегаполисе плохо.
А потом Дашка, смущаясь, показала ей небольшие узелки, словно шарики под кожей в паху. Полина взяла на работе отгул и отправилась вместе с ней в районную поликлинику. Им дали кучу направлений на анализы. И уже через месяц в доме прописалось чудовище, имя которому «лимфосаркома». Дашка угасала, словно внутри сидела некая сущность, убавлявшая выключателем её силы. После второй химиотерапии она сказала матери, что больше на лечение не согласится. Полина не отходила от дочки, полностью перебравшись в её комнату. По ночам, лёжа без сна, слушала поверхностное дыхание Дашутки и вскакивала от каждого тихого стона. За день перед смертью дочь стала просить не поворачивать её на кровати лицом к стене. Она делала испуганные детские глаза и шептала: «Мам! Там лежит женщина, она такая страшная. Зачем ты впустила её?» У Полины, в буквальном смысле, оборвалось сердце. Она вспомнила покойную бабушку, которая незадолго до кончины просила Полю выгнать безобразного мужчину, сидевшего рядом с кроватью на стуле и пристально смотревшего на неё. Это всё в книгах, да в кино смерть в балахоне и с косой, а кто же знает, как она выглядит на самом деле…
Москва проснулась и загрохотала трамваями, отправлявшимися из депо на ежедневный маршрут. С шумным переполохом, озабоченные сборами перед долгой зимней миграцией птицы взмывали ненадолго в небеса и вновь всей стаей резко падали вниз, на облюбованное ими дерево. Сентябрьское утро уже слабо ластилось в чисто вымытое больничное окно, вырвав Полину из череды воспоминаний. Где-то в недрах коридора закопошилась медсестра, готовясь разносить градусники и сдавать дежурство. Здесь всё было, как в обычной больнице. И они назывались больными, с виду абсолютно здоровые люди.
Маленький неврологический корпус, скрытый деревьями старого парка, стоял на отшибе территории ещё в девятнадцатом веке построенной меценатами Бахрушевыми больницы, являвшейся историко-архитектурным памятником города. Полина тихонько оделась, прихватила сигареты, неслышно выскользнула из палаты и спустилась вниз, на улицу. Осеннее солнце только окрашивало верхушки деревьев нежными жёлтыми мазками. В воздухе стоял тонкий и бередящий до слёз запах начавшей преть листвы, не испорченный ещё в столь раннее время бензиновыми выхлопами машин. Полина прикурила, медленно сошла со ступеней корпуса и углубилась в парк, думая о том, что совсем не готова к первому сеансу с психологом, назначенному ей лечащим врачом.
…Умерла Даша тихо, ночью во сне. Потом Полина простить себя не могла. То вовсе не спала, а тут, как убитая провалилась в сон. А когда проснулась, сразу поняла, что произошло. Одна она в комнате, нет больше дочери.
Похороны и поминки плохо отложились в голове. Она тупо шла, куда говорили, как робот делала, что просили. Единственной отдушиной после смерти дочери стали для Полины долгие беседы с батюшкой Павлом, священником небольшой церкви – часовни, находившейся неподалёку от дома. Это был молодой коренастый мужчина с ласковым, как бы обволакивавшим взглядом и грудным рокотавшим басом, от которого у Полины кожа рук моментально покрывалась мурашками. От звука его голоса ей становилось легче, немного стихала отчаянная боль в сердце и вздохнуть она могла полной грудью. Она заворожено, глаза в глаза внимала его проповедям, и ей не хотелось, чтобы он прекращал говорить.
Дома было плохо. Она не заметила, как они с Васенькой стали друг другу абсолютно чужими людьми. Муж смотрел на неё с пренебрежением, а иногда Полине казалось, что с укором и ненавистью, словно обвинял её в болезни и смерти дочери. Мол, не уследила и вовремя к жалобам не прислушалась. Так и сидели вечерами по разным комнатам. А потом, как это всегда бывает, совершенно случайно, перебирая бельё для закладки стирки в машинку, она в кармане Васечкиных джинсов нащупала какую-то бумажку. Вытащила её, развернула, чтобы посмотреть, может муж телефон чей-нибудь записал. Это оказалась записка весьма фривольного содержания от незнакомой ей женщины. Вечером она подошла к мужу, уставившемуся невидящим взглядом в телевизор и, молча, протянула ему листок. Васенька с такой злобой вырвал его из руки, что Полина отшатнулась в испуге. Потом, не сказав ни слова, оделся и ушёл, а напоследок так грохнул входной дверью, что со стены в коридоре упал плафон со светильника, разбился вдребезги и усеял весь пол острыми стрельчатыми осколками. Собирая их, Полина сильно порезала руку. Увидев, как из раны тонкой струйкой потекла кровь, она горько зарыдала, осознав, что её семейная жизнь закончилась…
Психолог, молодая миловидная шатенка, явно хотела казаться старше своих лет. Видимо, поэтому и носила очки с простыми стёклами в тёмной роговой оправе, несомненно, прибавляющие ей возраст. Но в восторженном энтузиазме, с которым она принялась тестировать её всеми методами подряд, Полина легко угадала недавнюю выпускницу института. На короткий миг она испытала капельку разочарования. Хотя до этого уверяла себя: никакие психологические уловки не в состоянии вывести её из тупика, в котором оказалась. Никто и никогда не поможет ей. И память - монстр, мучившая её долгими ночами рано или поздно загонит до края, не оставив возможности выбора.
Она слушала докторшу в пол уха и наобум писала ответы в вопроснике. Выдумывала на что похожи нелепые кляксы на карточках, а сама мечтала быстрее уйти прочь из душного кабинета и от жизнерадостного идиотского щебета наивной и не битой ещё жизнью девчонки, корчившей из себя светило психологических наук. Она рвалась в старый парк, бродить по дорожкам, усыпанным резными, раскрашенными осенью, листьями, и слушать, как они шуршат под ногами. Любоваться яркими созвездьями астр на клумбах. Молча, курить и следить, как дым, устремившись в небеса тонкой струйкой, через мгновение растворяется в прозрачности прохладного уже воздуха сентября.
…Через месяц они с Васенькой развелись, и Полина фактически осталась бездомной. Нет, конечно, прописка в паспорте по старому месту жительства у неё была. Вместе с мамой и семьёй сестры, у которой было двое малышей - погодков, и третий уже шевелился в округлившемся животе. Но места там, в крохотной хрущёвской двушке Полине не было. Васенька теперь проживал в трёхкомнатных хоромах с молодой пассией, хитроглазой и пробивной девицей из небольшого села под Калугой. Та даже мать успела перевезти к себе, чтобы помогала ей по хозяйству и с ребёнком, которым молодуха вот-вот должна была разрешиться. Полина посчитала и поняла, что её предусмотрительный супруг новое чадо зачал, когда она билась раненой птицей над их, умиравшим от рака ребёнком. От такого предательства Полине становилось невыносимо мерзко и только в церкви у отца Павла отпускало.
На работе ей теперь не завидовали «по-хорошему», а жалели. Но в этой жалости было что-то гадливое, неуловимая примесь удовлетворения. Начальство разрешило ей оставаться на ночь в одной из подсобок, с условием, что Поля будет принимать раннюю доставку продуктов…
Полина лежала, отвернувшись лицом к стене, и делала вид, что спит. Уже два дня она принимала «таблетки радости», как здесь называли набор антидепрессантов и нейролептиков. Их глотали все, подписав предварительно письменное согласие с лечением этими препаратами. Она не чувствовала долгожданной эйфории, только отупение и сонливость, да к тому же появилась резко накатывавшая, горечью обжигавшая пищевод тошнота.
Соседки по палате опять чаёвничали. Они быстро сблизились и постоянно сплетничали о врачах и медсёстрах, или делились рассказами о перипетиях и событиях жизни. От кого-то они услышали городскую легенду, что на территории больницы есть страшная тайна: то ли склеп, то ли могилы древние. Дурачась, так запугали друг друга, что нигде не ходили поврозь. Глупые бабы, живых бояться надо.
Полина читала, что ранее здесь действительно стояла церковь, а из неё был ход в подземный склеп рода Бахрушевых. Но после революции церковь разрушили, а вход в склеп, где находилось семь гробов, замуровали. Так по сей день и оставался он не вскрытым. Но вступать в разговор и рассказывать им об этом, совсем не хотелось. Она ограничила общение краткими отрывистыми ответами. Или просто молчала и притворялась, что не слышала вопроса, обращённого к ней.
Поля с удивлением и некоторой долей зависти исподтишка наблюдала, с какой лёгкостью они делились проблемами, раскрывая, в том числе и постыдные тайны. И при этом могли улыбаться и шутить, хотя у каждой в лабиринте извилин обитал собственный «кентавр».
Взять хоть Лику, высокую дебелую блондинку. Она попала в клинику после автокатастрофы, которую сама спровоцировала. По её вине погибло трое, среди них грудной ребёнок, но Лика зациклилась совсем не на этом. У неё появилась фобия руля, а вовсе не раскаянье, что гоняя с бешеной скоростью на крутой, купленной очередным папиком тачке, отправила на тот свет три человеческие жизни.
У второй, Аллуси – так она всем представлялась, была не жизнь, а настоящий мексиканский сериал с бесконечными разборками с мужем и ухажёрами, появлявшимися в её любвеобильной постели, как грибочки в лесу после дождя. К тому же, она обожала детей и с удовольствием родила одного за другим пятерых от всех, кроме собственного мужа. Кто или что подвигло одураченного супруга озаботиться вопросом установления отцовства, Аллусе было неведомо. Скандал разгорелся страшный, с кровопролитием коварной изменщицы и переливавшимися всем радужным спектром синяками на Аллусином лице в течение трёх недель. Зато теперь рогоносец со всем выводком через день навещал благоверную. Они гуляли по парку и трогательно держались за руки, а малышня с писком носилась вокруг них, нарезая круги.
…Полина каждую свободную минуту стремилась в храм. Она помогала женщинам – служкам: очищала подсвечники от воска, протирала полы, за день затоптанные прихожанами. Поля пользовалась любой возможностью послушать отца Павла. Тот всегда с большим участием выслушивал её исповеди, завораживавшим голосом читал молитвы и цитировал отрывки из Библии. Его глаза при этом не отрывались от лица Полины и пристально, с ласковым прищуром следили за мельчайшими эмоциями, возникавшими на нём.
Церковь была невелика, но всё же в ней сделали несколько помещений, куда прихожане были не вхожи. Маленькую комнатушку – ризницу, там хранили одежды для богослужений и ризы, и пономарку – крохотную клеть, где на зацементированном в стену крюке висело с десяток синих рабочих халатов, и стояли вёдра и щётки. Полина никогда не заходила в ризницу. Там убиралась желчная старуха Степанида, которая обреталась в церкви от открытия до закрытия. У неё был слабоумный великовозрастный сын лет пятидесяти, совершенно безобидный, детски наивный и застенчивый. Он постоянно сидел возле церковных ворот и просил милостыню.
В тот день Степанида подошла к ней, недобро зыркнула глазами и сказала, что батюшка велел Полине ризницу прибрать. Поля обрадовано подхватила ведро с водой и тряпку и поспешила туда, в надежде поговорить с отцом Павлом, чтобы хоть ненадолго облегчить сжимавшую сердце боль, если у того найдётся свободная минутка. Но батюшки в комнате не оказалось. Полина принялась за уборку, как обычно полностью погрузившись в мысли о покойной дочери. Поэтому она и не слышала, когда тихо вошёл отец Павел.
А потом... Полина старалась забыть, как сильные руки схватили её, нагнувшуюся и вытиравшую пол, ещё сильнее переломив в поясе. Как одной рукой насильник зажимал ей рот, а второй задирал подол длинной юбки и рвал, стягивал вниз колготы и трусики. Как с утробным рыком терзал её лоно и через несколько минут, показавшихся Поле вечностью, отпустил её, растоптанную и униженную, не успевшую до конца обрести и уже потерявшую веру. Полина так и стояла, пока он, не произнеся ни слова, не вышел из ризницы. И только услышав, как с другой стороны повернулся в замке ключ, запирая её, кулём повалилась на пол и завыла. Сколько она так пролежала, Поля не знала. Потом долго стучала в закрытую дверь и просила, чтобы кто-нибудь выпустил её. Но в ответ услышала свирепый шёпот Степаниды: «Батюшка велел не выпускать, пока не вернётся. Не в себе ты! Бесы одолевают».
В ризнице не было окон, а свет Полина погасила. В темноте ей стало легче, казалось, ничего вокруг нет, и её самой тоже больше нет. Дверь распахнулась неожиданно. Отец Павел, как ни в чем, ни бывало, пророкотал ласково: «Что же Вы, голубушка, без света-то? Негоже. Идёмте, Поленька, я отвезу Вас домой». Полина пошла за ним, едва передвигая ногами, позволила усадить себя в машину и довезти до работы, которая была её временным домом.
Через несколько дней в кармане плаща, которой был на ней одет в тот день, она обнаружила маленькую бархатную коробочку с золотыми серьгами, усыпанными бриллиантовой крошкой. В церковь Поля больше не ходила. Зато пришла в неврологическое отделение клиники, после того, как её измучила бессонница…
Тошнота стала постоянной Полиной гостьей. Лечащий врач, воспользовавшись тем, что больница многофункциональна, отправила её на осмотр ко всем имевшимся в ней специалистам.
Пожилая врач – гинеколог, устало сняла одноразовые латексные перчатки, бросила их в корзину для мусора, вымыла руки и устроилась за столом.
– Так, так… – просматривая записи в амбулаторной карте, произнесла она, – с чем вы у нас здесь лежите? Ага, соматические расстройства, начали курс антидепрессантов и нейролептиков. Ну, об этом с Вашим лечащим врачом. А вы, милочка, предупреждали его, что беременны? Вы ребёнка оставлять будете?»
Полина вздрогнула и посмотрела на врача с сочувствием, словно та была слегка не в себе.
– Какого ребёнка, доктор? – устало спросила она. – Вы посмотрите, сколько мне лет! Да и откуда ему взяться?
– Детка, то, что вам сорок пять, вовсе не перестаёт оставлять вас женщиной, – дежурно улыбнулась ей врач. – Вы беременны, и срок уже пограничный. По моему мнению, около двенадцати недель. Так что, определяйтесь быстрее: оставите или решитесь на аборт. Исходя из этого, врач скорректирует ваше дальнейшее лечение.
Поля вышла в парк. Но бродить не было сил, они как-то разом покинули её. Она присела на старую кособокую лавку, скрытую от людских глаз не сбросившим ещё листву кустарником. И калейдоскоп мыслей закружился в голове.
Вечерело. Полина почувствовала, что её бьёт озноб. Дрожавшими руками вытащила сигарету из пачки и долго смотрела на неё. Потом поднесла ближе к лицу, вдохнула запах табака и, резко смяв её в кулаке, отбросила в сторону. Туда же швырнула и пачку. Она быстро поднялась со скамьи и пошла в корпус собирать вещи.
Проклятье Гипербореи.
– И жил много тысячелетий назад, далеко на севере загадочный народ – гипербореи. Они проводили дни в праздном веселье, наслаждаясь всеми земными радостями и утехами, но очень – очень долго, и смерть была для них долгожданным избавлением от жизни. А поскольку сами они не умирали, то бросались в море или … – Ольга замолчала, прервавшись на середине фразы.
Изрядно выпивший Игнат шептал что-то на ушко новенькой, которая разделила в этом году с Ольгой женскую составляющую их сплочённой в ежегодных вылазках на Север команды. Она так и не поняла толком, кто её пригласил, эту фифу по имени Лика, которая понятия не имела о походной жизни. Парни мямлили что-то нечленораздельное и отводили глаза. А все бытовые проблемы так и остались на хрупких плечах Ольги, только ещё утяжелённые расфуфыренной лентяйкой.
Игнат поначалу не обращал на новенькую внимания, но Ольга несколько раз ловила его взгляд, остановившийся на девице, и выражение глаз ей совершенно не нравилось.
«У него кобелиный взгляд», – так всегда говорила ей мать, когда Ольга приводила домой познакомиться парня, с которым встречалась, но дальше невинных поцелуев дело не зашло.
– Оль, давай, дальше рассказывай! Сказочница ты наша… – окликнул её Сашка – закадычный дружок Игната, заметив, как она смотрит на сидящую чуть в стороне от костерка и шепчущуюся парочку.
– Да, конечно. Итак, пресытившиеся жизнью гипербореи бросались в море или озеро. А ещё, говорят, в отместку за надругательство над священными камнями и знаками, могут они наслать на вандала странную болезнь – мереченье называется. Человек становится похож на зомби, выкрикивает непонятные предсказания, идёт, сам не ведает куда. А потом бросается в воду и гибнет.
В этот момент, как нарочно, хрипло захохотала где-то поблизости чайка, заставив всех вздрогнуть от неожиданности.
– Вот чертяка! – сплюнул в сердцах Сашок. – Пристрелить её – заразу, и весь сказ!
– Не вздумай, беду накличешь! – сердито начала Ольга.
– Ой, не начинай! Это ты – филологиня наша, веришь во все сказки и суеверья. Ладно, спать пора. А эту разбойницу всё равно шлёпнуть надо. Замучила уже, нашу рыбу воровать. И так есть нечего. Вот её и съедим.
***
Седьмые сутки стояли они лагерем на берегу священного водоёма – Сейдозера*, огромной нерукотворной ендовы, наполненной чистейшей водой. С трёх сторон озеро окружёно горами, которые защищают укромный уголок от пронзительных ветров. В благодарность за это природа не поскупилась на щедроты и дары. Вместо берёзового криволесья тундры здесь растут остроконечные вековые ели, в изобилии ягоды черники, морошки и голубики. Первые дни ребята не могли наесться лакомством, но оно быстро набило оскомину и приелось. Девушки терпели и не роптали, а парням хотелось более существенной пищи – мяса, запас которого иссяк два дня назад. Ольга ругала себя, что так опрометчиво поступила и доверила на этот раз сборы продовольствия Игнату, не проконтролировав его.
Они встречались уже четыре года. Первое опьянение чувством схлынуло, и Ольга ясно понимала, кого выбрало её сердце. Игнат ненадёжный, непостоянный. И все остальные определения с приставкой «не» – это о нём. Но всё равно любила и надеялась, что подует ветер перемен и вынесет шелуху из беспутной головы любимого.
За месяц до похода она вдруг почувствовала себя плохо. Проклятая тошнота начиналась, как только из горизонтального положения её тело принимало вертикаль. Запахи раздражали, звуки тоже, а еда стала не долгой гостьей в желудке Ольги. Зато появилось неясное ощущение наполненности внутри. Протягивая в аптеке девушке – провизору деньги за экспресс тест, она уже знала заранее ответ. Мать смотрела на худеющую Ольгу с подозрительностью и недоверием, и интересовалась, что за диету дочь экспериментирует в очередной раз.
Оля мечтала, что расскажет любимому о ребёнке светлой северной ночью на берегу святого озера, и он, наконец, предложит жить вместе. Одновременно навязчиво и противно скреблась мысль, что получить предложение по залёту не говорит о том, что ты выиграла счастье. Только всё совсем иначе обернулось.
Из-за новенькой Игнат устроился в палатке с парнями. А Ольга, стиснув зубы, согласилась на женское царство. Сначала девица глупой пустой болтовнёй лишь слегка её раздражала, как москит, звенящий в ночной тишине, стоит только задремать. Оля умела слушать и не слышать. Смотреть на собеседника, делая заинтересованное лицо, и кивать согласно в подходящие моменты. Сама при этом отвлечённо в уме вспоминала любимые стихи или читала молитву. Только когда Игнат стал оказывать сопернице явные знаки внимания, Ольга почувствовала, как на смену раздражению ядовитой лавой вползла ненависть. Последней каплей стало то, что девица заявилась в палатку почти под утро, нисколько не таясь. Наоборот, она нарочито шумно возилась со спальным мешком, долго укладывалась и шуршала вещами. Ольга молчала, лёжа с открытыми глазами. Наконец, навязанная компаньонка улеглась, и воцарилась тишина, но не успокоительная, а странно напряжённая. Словно воздух, заполнивший небольшое пространство туристической палатки сгустился в предгрозовом ожидании. Душащую тишину молнией вспороли слова соперницы: «А вы с ним тоже на сейде** сексом занимались?» И обильным ливнем пролились Ольгины слёзы.
Утром Игнат делал вид, что они с Ольгой просто друзья и никогда не делили одну постель. Зато перед новенькой выкаблучивался, разве что из штанов не выпрыгивал и, вообще, вёл себя, как идиот.
Сашка, обеспокоенный такой рокировкой, несколько раз подходил к Ольге, жалостливо смотрел ей в глаза и быстро проговаривал: «Да, ерунда, перебесится кобелина. Это на него воздух здешний так действует. Не убивайся ты сильно, Оль. На тебя смотреть страшно».
Она криво улыбалась ему и, молча, отходила. Ей непреодолимо хотелось остаться одной, без людей. Сославшись на то, что надо набрать ягод к чаю, с трудом отвязавшись от слонявшегося за ней по пятам Сашки, она, наконец, осталась одна. Не думая об опасности встретить медведя – большого любителя полакомиться сочной черникой, Ольга уходила всё дальше от стоянки. В лесу было теплее. Деревья преграждали путь пронизывающему ветру, с утра трепавшему озеро, словно огромный серый лоскут. Зловредное комарьё попряталось в лесных тайниках. Может, гнус предчувствовал приближавшуюся непогоду, а может, проявлял сострадание и просто жалел обманутую дурочку. Слёз уже не было. Она бесцельно бродила между деревьями, пока резкий звук выстрела не вытряхнул девушку из мысленного кокона. Сердце сжалось в страшном предчувствии. Она побежала к лагерю.
***
Ольга не вышла из палатки к ужину. Впрочем, она отказалась и готовить его. Игнат, красуясь перед новой пассией, решил изобразить бывалого охотника и подстрелил чайку. Когда Оля добежала до лагеря, большая прекрасная птица была ещё жива. Распластав крылья по земле, чайка билась в предсмертной агонии. Игнат с глупой кривой улыбкой потерянно стоял над ней.
А потом они выпотрошили птицу, ощипали и сварили из неё суп. Только съесть мясо всё равно не смогли: жёсткое и рыбой воняет. Сашка несколько раз пытался сунуться в палатку к Ольге, но та лежала в спальнике с закрытыми глазами и заткнутыми наушниками от плейера ушами и не отзывалась.
***
Северная ночь опустила на землю дымчатый с нежными разводами бледно – жёлтой акварели балдахин. Стих птичий пересвист. Озеро обрело глубину зеркала, позволив небесам любоваться волшебной красотой отражения.
Ольга не могла уснуть. Подсознательно, она чувствовала, что произойдёт что-то страшное, необъяснимое. Девушка несколько раз пыталась вылезти из спальника, чтобы рассказать парням о предчувствии, только у неё не хватило на это сил. Она вдруг разом обессилила, словно после тяжёлой болезни. Тело стало чужим, и даже голос звучал еле слышным шёпотом. Соседка по палатке так и не пришла на ночь. Но Ольгу волновали не сексуальные упражнения разлучницы с отцом её будущего ребёнка, а знание неотвратимо надвигающейся беды. Оставив тщетные попытки вытащить себя из мешка, девушка замерла, вся обратившись в слух. Неожиданно резкий порыв ветра толкнул палатку, через минуту ещё сильнее и ещё. Вскоре хрупкое убежище дрожало от неистового ледяного дыхания. Там, за тонкими стенами из полиэстера, возилось, двигалось какое-то грозное чудовище – разъярённое и свирепое. И так же неожиданно всё стихло. А через секунду ночную тишину пронзил отчаянный визг.
Слабость отступила, она выбралась из спальника и выскочила из палатки. Парни, заспанные и растерянные топтались около входа в их обиталище. Игната среди них не было. Сашка бросился девушке навстречу.
– Оль, ты слышала? Где Лика? Игнат?
– Да не знаю я!
Она резко развернулась и побежала вверх по тропе, уводящей к сейдам. Парни, тяжело топая, торопились за ней.
Они нашли Лику через час. Девица сидела, прислонившись спиной к гурии***, вдруг совершенно не к месту напомнившей Ольге большую детскую пирамидку. Одежда на ней была изодрана в лохмотья, открывая кровоточащие порезы и царапины на коже. Девушка дрожала, закрыв лицо руками, и дико закричала, когда Сашка прикоснулся к ней. Игната не нашли. Лику перенесли в палатку и оставили на попечение Ольги. А парни отправились на дальнейшие поиски исчезнувшего друга. Девица металась в бреду, стонала и бормотала неразборчивые отрывочные слова. Вскоре она затихла. Ольга обеспокоенно наклонилась к ней, и тут Лика ясно и чётко, чужим гортанным голосом произнесла: «В озере он! Не ищите. Нет ему прощения».
***
Ольга опустила венок, сплетённый из веток и лесных фиалок, на воду, и тот, увлекаемый лёгкой волной, начал медленно удаляться от берега. Все ребята, кроме пострадавшей Лики и пропавшего Игната, стояли у кромки воды и, молча, вглядывались вдаль с надеждой на чудо. И оно произошло. Неизвестно откуда, словно из воздуха, появилась над венком огромная чайка. Она не улетала, а просто раскинув крылья, зависла в парении.
– Прощай, Игнат! – тихо прошептала Ольга.
* Сейдозеро — озеро в Ловозерских тундрах на Кольском полуострове.
**Сейд — священный объект северо-европейских народов, в частности, саамов (лопарей). Может представлять собой чем-то особенное место в горах, тундре, тайге, чем-то выделенную скалу, приметный камень, пень, озеро, иное природное образование. К понятию сейда также относятся артефакты — сооружения из камней.
***Гурии – каменные пирамидки, служившие указателями и оберегами.
Кадавр.
Весна бурными потоками волновалась не только в ручьях, стремящихся пробить себе дорожки в сером лежалом снегу. Жажда любви бушевала во всём, особенно в молодых, напичканных тестостероном, организмах юношей. Вот и Серёженька Муравьёв влюбился сходу. Острой стрелой проказничавшего Амура парень был сражён окончательно и бесповоротно. Шустрые солнечные зайчики отскакивали и переливались от её модной коротенькой курточки, расшитой пайетками. Ласковый утренний ветерок нежно перебирал длинные рыжие кудри незнакомки. А её раскосые зелёные глаза призывно смотрели на Сергея, одуревшего от такой красоты.
С девушками ему не везло. Пухлый и розовощёкий Серёжа всегда оставался для них только хорошим товарищем. Ни в школе, ни в институте женская часть коллектива не воспринимала его, как объект противоположного пола, частенько посвящала в перипетии неудавшейся личной жизни и любила поплакаться в жилетку. На курсе за ним прочно закрепилось прозвище Апостол – по ассоциации с известным по школьной программе декабристом. А так же с юридическим термином, обозначавшим устаревшее название апелляции, по которой спорное дело решалось в высшей инстанции. Не зря же он учился на кафедре международного частного и гражданского права юридического факультета в одном из престижных институтов столицы.
Однако решение чужих проблем совсем не помогало ему справляться с собственными комплексами. Так и добрался он до двадцати трёх лет девственником. Учёба подходила к концу. На горизонте чётко просматривался блистательно защищённый диплом и стажировка в известнейшей французской юридической фирме. Они выбрали его, как перспективного молодого специалиста.
Его любовь, приехавшая из маленького заброшенного посёлка под Москвой, закончила восемь классов сельской школы. Она обладала высоким сексуальным потенциалом и заоблачными амбициями. Антонина – иначе она просила себя не называть, в селе надоело навязшее на зубах Тонька, мечтала захомутать богатого лопуха. Быстро обобрать его и выписать из посёлка своего непутёвого любовника Пашку, имевшего уже одну ходку по малолетке.
Первый сексуальный опыт сделал Серёженьку необычайно решительным. Он отмахнулся от плача и стенаний матери, угроз отца о лишении банковской карты и других денежных вливаний и, перелетая на крыльях любви через широко разлившиеся весенние лужи, через неделю устремился с возлюбленной к районному отделению ЗАГСа. Их расписали в тот же день благодаря протекции одной из сокурсниц, вечно плакавшей на его груди. Мать билась в истерике, отец делал вид, что не замечает ни сына, ни блиставшей вульгарной красотой невестки. Молодые поселились на подмосковной даче, отдельно от непримиримо настроенных родителей.
В сексуальных тренировках и подготовке к диплому стрижом пролетели весенние месяцы. Защитившись, Сергей с тоской ожидал отъезда в Париж. Он не представлял и дня без жарких и искусных ласк любимой Антонины. Жена могла приехать к нему только по истечении полугода стажировки, согласно контракту, заключённому им ранее. Только когда подписывался документ, так безжалостно разбивавший сердце пленённого любовью юноши, его эта графа не интересовала. Ведь он и представить не мог, что судьба выкинет такое коленце и подкинет ему счастье с грудью третьего размера и фигуркой манекенщицы. Опьянённый страстью, он не замечал цинизма, невоспитанности и алчности молодой жены.
***
Из аэропорта Шарля Де Голля на экспрессе Серёжа добрался до центра города, затем нанял такси, которое доставило его к офису компании. Уладив все вопросы, он получил ключи от небольшой квартирки, расположенной в двух кварталах от офиса. Свободным оставался целый вечер дня прибытия, поэтому Сергей решил закинуть вещи в новую одинокую обитель и отправиться побродить по летнему Парижу. Он побывал на острове Сите и восхищался Собором Парижской Богоматери, прошёлся по Елисейским Полям, а к вечеру забрёл в Латинский квартал. Усталый юноша шагал по узкой улочке, не испытывая никакого желания общаться с кем-либо. Он мечтал, чтобы любимая оказалась рядом с ним. Вот тогда, заливаясь соловьём, он бы рассказал ей историю Франции, её обычаи и нравы.
Он сам не мог вспомнить что именно, но ведь что-то заинтересовало его в витрине окна небольшого книжного магазинчика. Дверной колокольчик приветливо зазвенел, когда открыв дверь, Сергей шагнул через порог. За небольшим прилавком никого не было. Юноша пошёл вдоль стеллажей с книгами, рассматривая корешки обложек. Все они, по большому счёту, в основном были по оккультизму, хиромантии и всевозможным способам гадания. Серёженька, воспитанный родителями с чётким представлением о христианских заповедях, считал всю эту чушь грехом, поэтому не верил во всякие оккультные штучки.
Сзади послышался лёгкий шорох. Обернувшись, он увидел пожилого мужчину, пристально смотревшего на него. Сергей поздоровался и торопливо объяснил, что он просто зашёл посмотреть и ничего покупать не будет, потому что, по его мнению, гадание – это просто обман доверчивых простофиль. Старик иронично приподнял кустистую бровь и предложил ему сначала попробовать, а потом судить. Сам не понимая отчего, разгорячившийся Сергей решительно протянул ему руку. Старикашка крепко схватил её и близко поднёс к лицу. Внимательно всматриваясь в переплетение линий на ладони, он начал хмуриться и кряхтеть, косо поглядывая на Сергея. Потом решительно качнул седой лохматой головой и сказал тихо: «Сadavre». Сергей удивлённо уставился на него. Он что, смерть ему нагадал? Юноша только собрался открыть рот, чтобы расспросить старого чудака подробнее. Но тот замахал руками, показывая, что магазинчик закрывается, и ему надо спешно покинуть его.
***
Сообщение об исчезновении отца заставило Сергея прервать стажировку и срочно вернуться в Москву. Мать не находила себе места от горя и неизвестности. Все застарелые болезни с особым ожесточением накинулись и терзали её ослабевшее от слёз тело. Не справившись с навалившимся на неё испытанием, она умерла от инфаркта через неделю после его возвращения. Только любимая жена казалась всем довольной. Ещё бы, ведь теперь препятствий к вожделенным деньгам не осталось. Сергей чувствовал себя потерянным. Только одно помогло справиться ему с отчаяньем и болью: Антонина ждала ребёнка.
Прошли положенные месяцы срока беременности. Под Новый год у них родился мальчик, и Сергей, не ожидавший от себя такой твёрдости, вопреки желанию жены назвал сына Алексеем. В честь пропавшего полгода назад отца, которого так и не нашли. Уголовное дело, заведённое по его исчезновению, грозило стать одним из висяков.
Тот Новый год они отмечали на даче. Компания подобралась даже слишком весёлая. Неприятные Сергею развязные девицы с молодчиками подозрительного бандитского вида – все, как один, знакомые жены. Его друзей она в доме не выносила. Антонину выписали из роддома без ребёнка. Неонатологу не нравились анализы малыша. И жена предавалась безудержному разгулу, вливая в себя коктейли с мартини и водкой и смоля сигареты. На неё не действовали увещевания Сергея, что она должна будет кормить сына. К слову, любящая его девушка, вдруг куда-то исчезла, и Сергей с ужасом осознал, что делит жизнь со склочной и жадной до денег хищницей.
Тогда он первый раз и увидел нечто странное. Сначала Сергею показалось, что кто-то заглянул в окно. Он вышел из пропахшего едой, табаком, водкой и разгорячёнными телами дома на заснеженный участок, но тот был пуст. Ему ещё не раз до утра чудилось, что с той стороны на улице некто наблюдает за безобразной попойкой, происходившей в доме. Сергей, сам не пивший совершенно, тяготился пошлой компанией. К утру гости, наконец, устали и разъехались, оставив хозяев в одиночестве. Сергей уложил спать в усмерть пьяную жену и начал уборку. И каждый раз, проходя мимо окон, ему мерещилось неясное присутствие и движение за ними.
У малыша врачи обнаружили врождённый порок сердца. Для операции потребовалась донорская кровь редкой четвёртой группы с отрицательным резусом. Сергей испытал шок. Из уроков анатомии в школе он твёрдо помнил, что у родителей с первой и второй группами крови никак не может родиться дитя с четвёртой группой. Это значило, что сын не его? Сколько ещё секретов скрывала от него Антонина?
Ощущение чужого присутствия усиливалось с каждым днём. Теперь силуэт мелькал не только в стёклах, но и в зеркалах, и других полированных поверхностях. Он возникал неожиданно, и от раза к разу изображение становилось чётче, и в нём просматривались неуловимо знакомые черты. А Сергею ни с того, ни с сего вспомнился старичок – француз, что в книжной лавчонке увидел в линиях его ладони мертвеца. Он полез в интернет, чтобы больше узнать, что могло означать короткое предсказание. Вот действительно: век живи, век учись. При неплохом знании французского языка, только тогда он узнал, что одно из значений слова кадавр – скрываемый грех, аналогичное нашему выражению «скелет в шкафу».
***
Малышу сделали операцию. Состояние ребёнка врачи оценивали, как критическое. Только вот Антонину это абсолютно не волновало. Чем она занималась целыми днями, он не знал. Но то, что не просиживала в больнице рядом с сыном – это точно. Сергей решился на слежку за женой и нанял частного детектива. Тот установил в доме скрытые камеры и жучки для прослушки.
Через неделю, расплатившись и получив отчёт на руки, он сидел в машине и не знал, как жить дальше. Его некогда любимая жена Антонина планировала снять все деньги с их общего счёта и вместе с поселковым хахалем, бывшим уголовником, уехать из страны. Конечно, больной ребёнок в далеко шагавшие планы криминальной парочки не входил. В постельных разговорах любовники радовались, что убийство его отца, тело которого они закопали на садовом участке их загородного дома, так и не раскрыли. А Антонина даже не попала под подозрение. Отец, чувствовавший, что шустрая девица, так быстро окрутившая его сына – аферистка, поехал поздним вечером на дачу, чтобы посмотреть, чем занимается новоявленная невестка в отсутствии молодого супруга. И застал голубков прямо в постели, где те предавались безудержному сексу.
***
Следственная группа откопала останки отца, и после судебно-медицинской экспертизы их отдали Сергею для захоронения. Он похоронил отца рядом с матерью на Ваганьковском кладбищё. Антонину с подельником осудили на пятнадцать лет. Маленький Алёшенька поправился после операции, и врачи больше не опасаются за его здоровье. А кадавра не стало. Больше никакие силуэты и призрачные фигуры не преследовали Сергея.
Химера.
Валентин Петрович Пупиков, тучный мужчина лет пятидесяти возлежал на махровой гостиничной простыне, покрывавшей шезлонг. Он был белокож и рыхл, голову его уже венчала обширная лысина. Он оглядывал пляж тусклыми, голубыми, глубоко посаженными в глазницах глазками, с явным пренебрежением к снующему туда – сюда, как он любил выражаться, планктону, то есть к обычным отдыхающим. Сам себя он таковым не считал. Невдалеке стоял худосочный турецкий юноша из обслуги отеля, натянутый, как струна на копузе, готовый броситься по первому зову богатого господина.
Солнце ещё не заявило во всю мощь о своих правах и только готовилось упасть расплавленным золотом на благословенные Ликийские земли. Море, необыкновенного в этот час, белого цвета, простиралось к горизонту и там начинало слегка голубеть, пытаясь слиться с небесами, словно огромный хамелеон, чтобы к ночи опять вернуть себе прежний цвет. С другой стороны волшебной красоты гора, сверкающая кварцевыми бликами, упиралась верхушкой в небо. Когда-то греческие колонисты называли её Олимпом и верили, что на вершине живут боги.
Валентин Петрович пребывал в лёгкой дрёме, и мысли его студенистыми медузами дрейфовали в уставшем мозгу от чрезмерно выпитого, вечернего виски и ночной возни с молоденькой нимфой из забытого Богом Ухрюпинска. Нимфа была необыкновенно хороша собой, но совершенно безмозгла. Мужчина сладострастно вздохнул, причмокнул толстыми, вечно масляными губами и постепенно погрузился в сон.
***
Вале с детства не везло. Начать хотя бы с имени. Как он ни старался, ни просил, чтобы его называли Валентин, одноклассники, а потом и однокурсники с усмешкой звали его Валюша. Он вообще всегда был объектом насмешек и приколов, неистощимых на выдумки друзей. Но Валька не злился. Он был на редкость не конфликтен и абсолютно не злопамятен. Про таких людей говорят – не от мира сего. В детстве он часто представлял, как на небесах Господь, с длинной белой бородой, делающей его похожим на Деда Мороза, черпает огромным половником из двух чанов, на одном из которых написано «везение», а на другом «невезение». И раскладывает содержимое по тарелкам. А там уж кому что достанется. Вероятно, Вале при раздаче досталась не та тарелка. Иногда он мечтал: вот бы везение досталось ему, стал бы он богатым, успешным и много чего хорошего смог сделать для людей.
В тот год, когда его жизнь резко изменилась, по весне он с друзьями, не изменяя давней привычке, отправился в поход по Карельским лесам. При всей Валькиной невезучести, ни одна вылазка не обходилась без него. Может, из-за того, что все шишки сыпались только на самого Вальку, не затрагивая остальных участников сборища. К тому же, в поход он всегда брал «курковую тулку», доставшуюся ему от деда, над которой он трясся и берёг пуще глаза.
На привале загорелось Вальке отойти – рябчиков пострелять. Ребята разожгли костерок, чтоб хоть немного обсохнуть и согреться. Май выдался дождливым и холодным. В лесах ещё осталось много снега и льда. Весна всё же витала в воздухе. Одуревшая от любви пара рябчиков заметила приближение доморощенного браконьера слишком поздно. Двустволка плюнула дробью, и одна из птиц свалилась в густой кустарник. Чтобы не мешала, Валька прислонил тулку к дереву и полез в кусты. Чертыхаясь, ободрал руки и лицо ветвями можжевельника и, в конце концов, нашёл вожделенную добычу. Но зато потерял ружьё. Казалось бы, совсем неподалёку от кустарника он оставил его. Под этим деревом, нет – под тем. Отчаявшись найти драгоценную двустволку, Валентин бросился к костру. Но рассудил так: опять народ издеваться начнёт над его невезучестью. Надо как-то по-другому преподнести ситуацию.
К биваку он подбежал с криком: «Медведь!» Ребята подскочили и начали спешно рубить и остругивать колья, сразу обжигая их на огне, для прочности. В течение трёх последующих часов лагерь жил напряжённым ожиданием вываливающегося из зарослей медведя, а Валька всё это время горестно причитал по потерянной дедовой двустволке, давя друзьям на жалость. Время шло, медведь не появлялся, и ребята решили отправиться, пока не стемнело, на поиски ружья. Буквально через полчаса оно было обнаружено, бережно прислоненным к стволу старой берёзы. Грозно обступив друга, парни потребовали ответа. Что оставалось Вальке, как выложить всю правду? Не везёт, так во всём.
Снявшись с привала, в тот день дошагали они до давно заброшенной деревушки, насчитывающей домов этак пять – шесть. Но самой главной достопримечательностью в ней была деревянная церквушка. Разместившись на ночлег в наиболее сохранившейся постройке, парни предались поглощению нехитрой снеди и, как заведено по вечерам, приёму разведённого до нужной консистенции спирта «Рояль». Валька в коллективе был единственным трезвенником, алкоголь и он просто не могли существовать совместно. Как всегда, напитков оказалось больше, чем съестного, и вскоре все приятели громко храпели в спальных мешках, с большим трудом помещённые туда Валентином.
«Чёрт, и в этом не везёт! Был бы, как все, и не таскал бы их бесчувственные туши на себе, а весело сопел, и всё по барабану…» – сокрушался он.
Ночью подморозило. Луна на небе повисла, словно бутафорская на декорациях в театре. Лес жил тайной ночной жизнью, похрустывая валежником и вскрикивая на разные лады необъяснимыми звуками. Вальке было страшно, но, не отдавая себе отчёта почему, он, каждую секунду оглядываясь и вздрагивая, направился в деревянную церковь.
Дверь в церковь отворилась неслышно, словно незримый служка ухаживал за петлями все годы запустения. Переступив порог, Валька испуганно озирался по сторонам. Луна, сквозь узкие проёмы окон, с любопытством подглядывала за белым, как полотно, любителем ночных прогулок. Церковь была абсолютно пуста. Валентин замер. Со стороны, где ранее, по всей видимости, находился алтарь, послышалось еле слышное шипение и треск. Луна, испугавшись, быстро спряталась за удачно оказавшееся поблизости облако. В кромешной тьме стало разгораться слабое голубое свечение. Всё ярче, ярче, и вскоре огромный светящийся шар повис в воздухе перед Валькой. Внутри сферы причудливо переплетались изображения невиданных ему существ: то лев, с козлиной головой на спине и хвостом в виде змеи; то трёхглавый дракон, извергающий пламя; то необыкновенной красоты женщина. Валька не мог пошевелиться. Горло стянуло спазмом, и крик застрял где-то в груди. Мелькание образов в шаре убыстрялось, превратившись, наконец, в слепящий пульсирующий свет. В мозгу у Валентина чётко прозвучало только одно слово, словно произнесённое бесполым существом: «Исполнись». Раздался громкий хлопок, и сфера разлетелась на множество мелких светящихся искр. Они быстро растаяли во тьме, и опять в церкви воцарилась непроглядная мгла. Он не мог припомнить потом, как добрался до места ночёвки, и ничего не стал рассказывать друзьям.
Удача свалилась на него неожиданно, осыпав всеми доступными и недоступными благами. Сначала нашёлся, неизвестно откуда взявшийся, двоюродный дед, да не где-нибудь, а в Швеции. Усопший по старости и завещавший всё честно нажитое имущество единственному близкому родственнику, то есть ему – Вальке. Счёт имущества старика составил вполне приличную сумму, позволившую открыть собственное дело на родине. Валька выигрывал в казино, в лотерею, на бегах. Деньги липли к нему, словно металлическая стружка к магниту. Он заматерел, растолстел и стал подумывать, чтобы баллотироваться в Думу, как адепт одной из партий. О своей давней мечте, сделать что-то хорошее для людей, если бы он был богат, Валентин Петрович Пупиков так ни разу и не вспомнил.
***
Вечером того же дня молодая пассия уговорила Валентина Петровича поехать на ночное шоу, проходящее в горах. Там можно было понаблюдать за потрясающим природным явлением. Из-под земли то тут, то там неожиданно возникали сполохи огня. По преданьям на этой горе Беллерофонт на сказочном Пегасе победил ужасную химеру. Девица уморительно канючила, называя его «папулей», надувала губки и царапала студенистое пузо Пупикова разноцветными акриловыми коготками. Тот сдался, предвкушая, что устроит куколке за шоу в номере после экскурсии. Слава Богу, есть ещё порох в пороховнице.
Шоу было завораживающим. Впечатляло всё – зажженные факелы, которые несли туристы, вид сверху на чёрные провалы дыма, с вырывающимися оттуда языками пламени. Стоя на смотровой площадке, Валентин Петрович ощутил вдруг неясное беспокойство. В огнях внизу начали мерещиться ему те же странные существа, что привиделись в старой Карельской церкви двадцать лет назад. Необъяснимый ужас ледяной рукой сдавил ему сердце. Он пытался вспомнить слова хоть какой молитвы, но переполненный страхом мозг выдавал только одно: «Я исправлю, я оправдаю». Огненные всполохи слепили глаза и манили призывно к себе.
Через пять суток поиски тела Валентина Петровича в окрестностях горы были прекращены. Дело об исчезновении гражданина Российской Федерации до сих пор осталось нераскрытым.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/