Надежда Белякова
КНИГА ПЕПЛА
ДРУГУ
Стихами поют и плачут,
Молят. Кричат. И даже молчат.
А ты написал пламя,
в котором они горят.
ПЕРВАЯ БИБЛИЯ
Я на твоём пути
из тех времён прежней Москвы,
когда снег был искрит и чист,
как в начале, так и в конце зимы.
Он скрипел под ногами,
когда мы
переулками первой любви
плутали и беззаботно болтали,
пока дошли
до кособокого дома
в закутке московской тиши.
Там притаилась малина ,
где торговали гашишем,
марихуаной,
редкой «на вес» стариной,
всяким хламом,
в залог за дозу данным.
Сама я этого не видала-
Осталась на улице ждать,
снежный морозец вдыхая,
с привкусом горечи и побега ,
кошатины, старых дров,
обрывков чьих кошмарных снов.
Затхлые запахи старой Москвы….
Но, наконец вынырнул ты
cовсем с другой стороны.
За пазухой - Библия!
Полузапретная книга!!!
В те времена - только «с рук»,
«из-под полы» доступна была.
К себе прижимал книгу, от радости хохоча,
что дёшево прикупил её для меня
у душегуба и хохмача.
Улицы были белы, чисты.
«Песнь песней» читал ты.
Румяный московский школьник-
Голос,
И одноклассница-
Слух.
Строкой «Песни песней»
по улицам снежным
легло кружение этих двух.
Всё это было в прошлом веке,
И усомниться было бы легко,
Но дремлет Библия в старинном переплёте
Средь книг прочитанных давно.
ПЯТЫЙ КОРОЛЬ
Пятый король в колоде!
ОН-то и был - козырной....
Закон над ним бессилен,
тузам не подвластен он.
Отчего тот расклад
не сложился,
я и теперь не пойму.
Давай убежим!
Скроемся!
Я, как старый и ловкий шулер,
в рукаве тебя утаю.
От чёрной пиковой погони,
от червонного искуса дней,
от черты:между светом и тенью,
быть может, тебя спасу.
Пятый король в колоде!
На призраке скакуне,
ворвись в мой сон,
как прежде,
не думая о звонке!
о вежливости стука
в двери ночной глуши.
Как прежде:
хмельной и шальной,
гонимый тоской нелюбви.
Разбуженные соседи,
расширенные зрачки,
а в них всё тузы бубновые,
крестовый казённый дом-
всё то, что тебе напророчил
тринадцатый день июля,
когда ты был рождён.
Пятый король в колоде!
И масть твоя верховодит
в моей без тебя Судьбе.
Память пространства былого
нас приютила обоих.
Там мы по-прежнему бродим
по закоулкам в Москве.
И город ночной слушает
беспутные наши шаги.
Там ,в иной зазеркалье,
где мы с тобою вместе,
всему вокруг вопреки.
Там, в иных измереньях
своё разночтенье времён,
из Алфавита Былого
уж не сложить наших имен.
Но я не той масти дама,
да и колода не та...
Ведь я - всего лишь гадалка,
ворожу про чужую любовь.
Но гложет меня сомненье:
встретимся ли мы вновь?
И будет ли нам дано
друг друга узнать
сквозь года?
ХИПАРЬ
Хипарь -
теперь звучит наивно, старомодно….
А ведь когда-то
рифмовалось с бунтарём!
Риск эпатажа ежечасный...
В нём изыск стиля
непременно заключён.
И ставка высока – Свобода!
Не только за решёткой
оказаться страх.
И шприц аменазина полный,
В руках служивого врача.
Один укол- и нет уж бунтаря!
Перфоманс буден,
бой в котором знамя- сам знаменосец
через скуку дня,
как в бой против врага!
Хипарь....,
звучит, как рыцарь,
в старь...
СТРАЖИ
Стражи Неба и Стражи Порогов-
Ты прожил у них под конвоем,
Прошагал без права побега
По острию луча, что струился с неба.
Где Монады реальней любовниц,
Жен твоих,
Жен друзей
и просто поклонниц
И застеленного рояля посреди мастерской
тень лояльна
к собеседникам Садов Рая,
Цы Бай Ши, и иных,
Ставших древностями Китая.
Мастерская твоя в закоулках Арбата,
Где время жестко в пространство вжато.
Сгусток истории , как в коммуналке тесно;
На Молчановке-Лермонтов,
На месте церкви снесённой-школа,
где ты учился из рук вон плохо.
А рядом притон-
В хаосе дней и ночей Вавилон.
Да и сам ты отсюда родом,
Где-то близко - родительский дом
На чёртову дюжину был рождён.
Не нанизан на хорду буден
Повитухой Судьбой упущен
И потому не учтён в гроссбухе Жизни тучном
ни ангелом ,ни чёртом.
Только Владимирка-тёзка приняла,
Встал и пошел – вне правил
внедорожник похабных ухабов
Прозвучавший во всех регистрах,
Парящий над пропастью обжигающе низко,
К облакам подлетал близко - близко,
и не только в чумном бреду.
Твой живописный и светоносный,
твой рукотворный Рай -
оставлен у всех на виду.
ДРУГОЙ ФЕВРАЛЬ
Когда-то в прошлом веке,
в дни юности и школьных лет,
мой друг любил читать «Февраль»:
стихотворение поэта Пастернака.
То самое:
«Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд!...»
Прекрасные стихи!
Он и меня просил читать ему
«Февраль» .
Вслух, наизусть.
И злился, и стыдил меня ,
за то, что не было дано,
прочувствовать, как он;
и ритм,
и магию, и тайну
всей судьбоносности стиха.....
Он умер в сорок лет....,
последним стал февраль,
в его короткой жизни.
В тот самый день-
отмены Крепостного права:
отринул этот Свет-
греха и святотатства,
и пагубной тоски
у запертых ворот
Вселенского раскаянья
и братства.
Наш смех и споры
юных душ о творчестве,
и благости искусства
живут во мне сквозь годы без него.
Чем дальше удаляются те дни,
тем ближе и дороже....
И жизнь учит все cтроже :
читать меж строк,
запечатленное в пространстве,
впечатанное в дней иных теченье.
В февральском позднем снеге
различать весны уж близкой голос и свечение.
Бродили мы - беспечные канатаходцы ,
по хорде трепетной стиха,
по улочкам Москвы,
теперь ушедшей навсегда.
Уж столько лет прошло...
Давно я разучилась
так плакать и смеяться,
как той весной,
с уходом февраля.
ПОМИНАНЬЕ
Поминанье пишут, чтобы отмолить
тех, кто уж не может
больше нагрешить
Среди ночи рваться
в запертую дверь.
Выть в подъезде злобно,
словно лютый зверь.
Распугав соседей, обхамить друзей
На себе рубаху рвать и орать, орать,орать:
«ЛЮБЛЮ!» -голосом дурным вселенскому бабью,
Сотрясая ночь, изгоняя тьму.
Ну, скажи на милость, просто намекни-
Тенью чёрной птицы мимо промелькни!
Скрипом половицы тихо поясни:
Нужны ль мои молитвы там в ином миру,
Когда в твоих работах отсвет Чистоты
отмаливает ночь твоей больной Души?
А в ответ звучит стихия цвета,
Рукотворный ангельский рассвет
неустанно краску покупную превращает
в чистый ясный свет.
Где-то в вечности;
в подвалах поднебесья Смерть уныла,
как товаровед,
клеит ценники с уценкой вновь прибывшим
в сумме не прожитых ими лет.
Черканёт крест на крест-
Скосит годы…
Вот и стал ты вечно молодой.
Мне оставил тихую заботу,
Способ пообщаться нам с тобой.
Как на почту, прихожу я в церковь,
поминальную записку написать.
Словно бы гостинец сдобный
вдаль бедняцкую родне послать.
А в ответ всё снишься, снишься…
Как тут не поверить в Божью Благодать!
ЛЫСЕЮТ ХИПАРИ ОЛДОВЫЕ
Лысеют хипари олдовые!
Их сленг всё ближе слогу давних лет,
когда поэт был больше чем поэт!
По улицам Москвы они,
как знамя яростных побед,
истрепанно в боях, бредут
с величием руин, не признавая бед!
По руслу уходящих дней плывут-
по-прежнему к себе самим.
Как сокровенный оберег
в самих себе лелеят-
презрение к уюту.
И сквозь жизнь,
как свечку негасимую несут,
завет давно истлевшего
их общего начала.
Пересечением антимиров,
мозаичным вкраплением,
не смешиваясь с городским потоком,
разнопространственность реалий
соблюдают.
Их ветхость антикварности родня.
Они - загадочное поколенье,
какой-то необъявленной войны.
И, словно бы таинственные знаки,
рассыпанного Богом Алфавита,
живут вне буден,
то складываясь в слоги,
то в слова непостижимых и зовущих смыслов,
о том, что войны побеждаются любовью.
Сомнение и смуту без усилий сея.
И для таких, как я - томительная горечь, маята
какой-то не прожитой жизни,
упущенных свободы и любви-
зовут неведомо куда.
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ШКОЛЕ №1 имени им.В.Серова
Мы дети »художки»-
под номером первым,
в сердце Пречистенки,
У Академии под крылом.
Ссылаясь на классиков вечных,
нас учил Гераскевич
страстно ,но чинно.
А был он тогда-
вчерашним мальчишкой,
и той же школы выпускником.
Директором стал он потом.
Ему было трудно с нами:
мы почему-то всегда бунтовали!
Быть непокорным-вот кредо
интеллигента застойных времён.
Но ему- вольнодумцу
c томами Бодлера,Сартра,
поклоннику Аполенера,
с альбомами: Пикассо ,Модельяни ,
Брака ,Гогена...
Ему-то за что????
Теперь, когда прошлое стало химерой,
хоть в нынешнем веке
прости нас,Валера!
Великих биографы нас уверяли,
что путь творца непременно тернист.
И атрибуты страдальцев в искусстве
с особым азартом мы примеряли,
поскольку каждый из нас,
конечно же,был эгоист.
Хотя-изначальный наш путь
был светел и изумительно чист.
Весной-рок-энд-рол
на крыше Кропоткинской школы
к ужасу жителей дома напротив.
Ниспровержения культ во всём!
Белютинского Неофигуратива развёрнуто знамя
поперёк класса,рулона обоев длиной!
А значит и классику всю-долой!!!
Иных пространств мы предтавители!
В своих рисунках- мы повелители всех измерений!
На все светотени и перспективы
нам наплевать,и всё ни по чём!
В смешном предвкушении негодования
античности слепков на школьной стене,
и в ожидании,что их обрушение
освободит в искусство дорогу тебе.
Незыблемость классики и безмятежность
белели гипсом на пухлых губах ровесниц Венер.
Тот гипсовый ценз всё же пугал.
Казался ненужной,непостижимой ,
«вещью в себе»и совершенством своим укорял.
Теплухин и Кабаков не допускали скуки,
как основного клейма Совка.
Ни до,
ни вместо,
ни после уроков,
нигде и никогда!.
Мы с Жуховичер ,едва поспевая,
Им подражали во всём и везде.
Не то что креститься ,как должно в церкви,
да просто войти и молиться в храме-
недопустимо в тогдашнем Совке.
А мы с Обыденском у Кабакова
пируем на Пасху.
На столе пироги,
что пекла его мама
и яйца пасхальные а-ля Пикассо.
Бутылка Шартреза
Весной зеленеет
на этом пасхальном столе.
Потом Крестный ход
в переулке направо.
Теплухин сел на ступени
храмаи громко читал "Песнь песней"
той московской весне, прихожанам и
,конечно же мне.
Впервые обе мы вернулись поздно,
И зеленью Шартреза мы пахли по утру,
Но были девственны и трезвы.
А похристосовались-то!
О!
По-детски и наивно чисто,
Хоть по уши все были влюблены.
В те времена и sex
читалось просто напросто шестёркой
-такие времена….
В советскую эпоху сплошного дефицита
и секса даже не было тогда.
Потом на улице Архипова плясали.
У синагоги.
Нагилла Хавва над Москвой плыла.
Отплясывали и орали:»Хавва!»
Да так неистово,
что вдруг ,не тронув нас девчонок,
ГэБуХа Вову с Лёней загребла.
И в ту же ночь ,
и утром рано
враждебный голос из-за океана,
«глушилок»затмевая треск вещал,
о наших мальчиках –героях,
что узников Совести,
простых советских заключённых
они пополнили ряды.
Понятие-«дессидент» внедрилось к нам потом.
Словечко «Хеппининг» родилось позже.
Но мы-то,без названий ,просто жили
В пространстве странных игр,
провоцируя Судьбу.
Страшась и призывая её норов.
Непредсказуемость её капризных поворотов
ободряла,и обещала
что сможем ярко жизнь прожить
в тени уж ржавого ,
но жёсткого Совка.
Потом пути искали почерк,
точили жизни слог
но это было позже-
и каждый дальше шёл,
как смог.
Сколько споров и костров,
сотрясателей основ!
Дым развенчанных ими истин,
на костре правоты
застилает свет
звезд и мечты.
Я умею громко кричать!
Но еще громче-молчать!
Как индульгенция-лень
Белякова Надя
Шагнуть налегке
в новый день,
С собой прихватив,
лишь тень…
Как индульгенция-лень.
Билетом в беспечность-
карманная мелочь.
В карманах осядет,
как в оттепель
весен ушедших капель.
Когда же придет этот день?!
МЕТРОНОМ
Кто-то станет строкой,
легкой, как выдох.
Монографией пухлой другой;
фолиантом с фольгой
тисненными буквами-
выход выстроен, как зимний дом.
А кто-то осядет тоской
в усталом сердце, как метроном ,
отсчитывая одиночество
и одичалость
в мире длинного списка
забытых имен.
Метроном неустанной Вечности
отпоет поименно потом.
ОТ КАИНА И АВЕЛЯ-ВЕНДЕТТА
Столетняя война,
порядком затянулась.
И вот тысячелетия
коса мелькает над землей.
От Каина и Авеля вендетта
тянется,
Да нет!
Пожалуй, раньше
все не так пошло:
с надкушенного яблока
все началось;
гражданская война,
битва Титанов и полов-
гремят и сотрясает все
за запертыми для всех нас
нетленными вратами Рая.
Борьба Добра и Зла-
по каждому из нас
идет ее передовая.
НЕИЗВЕСТНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ НА САЙТЕ СТИХИ,РУ
Неизвестный читатель,как незвестный солдат!
Он всегда начеку,он не спит по ночам,
он всегда на посту в изголовье прибоя,
где рождаются рифмы из хаоса мыслей
словесным уловом.
Буквы и знаки замешаны смыслом,
но часто бывают побегом от мыслей.
Но ты не сгибаем!
Спасибо тебе ,
неизвестный читатель!
За то,что ты есть, за то ,читаешь!
Когда,как охотник в кустах,
автор засел и списки считает;
имена,как спасенье,
что не напрасны
все наши мученья!
Мы вместе дрейфуем
на льдинах ночи,
мы - Пятница и Робинзон,
и остров наш прочен.
ВЕЧНЫЙ ДЕНЬ
Из мира запретных теней.
тоска налетает
сгустком прожитых дней.
Словно касание душ-
живущих и тех ,
кто шагнул за предел.
Молчание тех,
кто лишился тел,
как старых обносков.
Ощущаешь всю нежность близких,
и сожалений удел,
присутствие смысла
в сплетении судеб и завершенных дел-
будто голубь в окно влетел.
И я в этом мире– реальность,
а для кого лишь тень,
для обжившего запределие,
еще доживающего,
в разлуке со мной
свой Вечный день.
МОЙ АНГЕЛ ХРАНИТЕЛЬ
Мой ангел хранитель,
усталые крылья сложи.
Давай посидим, помолчим
за партией шахмат старинных.
По клеточкам передвигая:
деревья, друзей и дома....
включая и тот , в котором сидим,
играем с тобой до утра.
Ты шепотом полночи мне расскажи
о сути греха, и как его обойти-
какими дворами,
закоулков,каких,избегая,
уйти от погони
по крышам, взлетая
и улетая прочь навсегда.
ДРЕВНИЙ НОУТБУК
Cкрипит перо,
скрипит душа,
но древний ноутбук
потертых клавиш еще полн ,
и исторгает клекот,распугивая ночь и сон.
Полуистертых букв касанье,
биенью в унисон в висках.
И что бы не писалось,
а всё, как письма,
сделавшие круг-
со штампом: "выбыл адресат".
Вот и читай сама свое письмо,
не сетуя,что все прошло.
Давным-давно, давным-давно....
МЕДИУМ
Как медиум к Былому, взываю к Бытию....
Слова,слова, слова, у сеятеля снов
как семена без почвы, без тверди всех основ
взлетают ввысь, пересекая границы потолков
и мчатся в Небеса!
Как прожитые годы, чтобы осесть-
в гросбухе Книге Жизней,
поправками в строке написанной до нас .
рассыпан алфавит непрожитой строкой
наших разлучниц-судеб,
ложится слог клавиатурой
на старый ноутбук.
Извлечь запретный смысл,
нанизывая звуки,
на хорду прошлого,
в надежде на прочтение;
вот морок наших дней.
VITA NOVA
От любви до любви кочуя
как к спасительным точкам
в тексте Судьбы,
припадая в надежде на чудо.
И, решаясь на новый побег,
в VITA NOVA иной весны.
Затяжным прыжком из былого,
пролеснув надоевший век суеты и недоверья.
В кулаке зажаты ключи ,
отпирающие все двери ,
когда выбирают пути
по туманным картам мечты,
с догоревшим огарком свечи
в конце одного из долгих тоннелей.
ЗА СТЕНОЙ
За стеной -стон.
За окном-вой.
Чья-то боль
обернулась
ночной грозой.
Оборотень тьмы,
пощади , не губи,
мерзнущих на ветру,
молящихся внизу,
под куполами звезд,
в чреве ночных грёз....
ЛОДОЧКА СКОРЛУПКА
День такой весенний
Все-то хорошо!
Поцелуи долги-
тает эскимо!
Лодочка-скорлупка,
удержи двоих!
На волнах ошибок,
и больших обид,
покаяний поздних,
запоздалых слез.
Лодочка-скорлупка
тонет среди грез.
День такой осенний,
и остывший чай
ни кого не греет...
Сиди и вспоминай!
Проклюнуться сквозь
скорлупу сомнений
и запретов,
и снов,
что снятся наяву...
Шагнуть сквозь скважину
закрытой двери,
нырнуть в игольное ушкО.
Оставив морок
поисков ответов,
сбежать,
чтоб петь
на зеленеющем лугу
всем нерожденным детям
песни
и колыбельные:
Свои или чужие-все равно.
Шептать и сказки,
чтобы не спунуть
в той ночи,
приютившиеся тени,
боящиеся дня
или самим
не испугаться зря.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/