Милостивый государь, честно признаюсь, вы немало огорошили меня своим письмом, в коем просили открыто и непредвзято описать Хатона, с коим меня свела судьба на долгое время, и благодаря коему я пережил немало удивительных приключений. Начну с того, что Ваша просьба поведать вам историю Хатона в двух словах - осмелюсь доложить, нелепа, поскольку о Хатоне можно говорить часами, и между тем ничего не узнать.

Прежде всего, милостивый государь Алексей Павлович, Вы спрашиваете меня, откуда родом Хатон, и кто его родители. Смею признаться, что хотя тесно общаюсь с сим господином уже много лет, так до сих пор ничего не знаю о его происхождении. Более того, порой мне кажется, что Хатон сам ничего не знает о своем происхождении, если такое возможно.

Вообще, чем больше я знаком с Хатоном, тем меньше знаю о нем, как это ни парадоксально. Страшно сказать, я даже не знаю его отчества, и затрудняюсь ответить, Хатон - имя сего господина, или его фамилия.

Познакомились мы с ним, милостивый государь, при обстоятельствах весьма необычных, если не сказать - трагических. Было это лет пять назад, когда большинство ящиков вокруг нашего города стояли не открытыми, люди не знали, что такое газовые рожки, и даже столь любимый мной табак лежал на дне одного из ящиков, еще никем не обнаруженный. Впрочем, турнюры и кринолины тоже покоились в коробках за семью печатями, поэтому, как мне кажется, те времена были не столь уж нехороши.

Я повстречал Хатона, когда на наш городок напал враг, один из тех многочисленных врагов, которые так и норовят поживиться чужим добром. Враги были неплохо вооружены, помимо стрел у них были так называемые пищали, о которых мы еще не слышали. Исход битвы был бы не в нашу пользу, если бы не Хатон, которому посчастливилось в разгар боя открыть порох.

Волею судьбы Хатон поселился у меня в доме. Это тем более странно, что я никогда не предлагал ему кров. Моя любезность ограничилась тем, что я предложил ему ужин и ночлег, не более того. Впрочем, Хатон всегда был далек от понимания того, что есть любезность.

Я выделил Хатону чердак моего дома, а когда мы переехали в каменный дом - комнату на третьем этаже. Впрочем, выделил - опять же, неправильно сказано, Хатон сам занял комнату, как будто она принадлежала ему. Хатон имел обыкновение работать по ночам, оглашая тишину ночи разгневанными криками. Днем же он предпочитал безмятежно дремать, и очень сердился, если кто-то нарушал его покой. Поэтому в доме приходилось ходить буквально на цыпочках.

Хатон постоянно приносил в дом коробки, коробки, коробочки, коробушечки, вся его комната была завалена сундуками и ящиками. Денно и нощно он пытался открыть коробки, подбирал отмычки, секретные коды, иногда попросту, по старинке стучал ломиком. Порой он приходил в ярость, в гневе швырял ящики об стену, так, что у нас дрожала посуда. Когда я делал ему замечание, он приходил в еще большее неистовство, уходил из дома - на несколько дней, иногда недель. Впрочем, я всегда знал, что он вернется. Не могу вам объяснить, милостивый государь, чем была вызвана такая уверенность, но я это знал.

Смею вас так же заверить, милостивый государь, что Хатона не интересовало ничего, что не относилось бы к открытиям. В былое время, когда ящик с синематографом еще не был открыт, Хатон круглыми сутками мог биться над замком, чтобы проникнуть в таинство движущихся картин, его комната была завалена засвеченной пленкой, вспышками и дагерротипами. Но когда фильмы прочно вошли в нашу жизнь и редкий человек не заглядывал вечерком на премьеру какой-нибудь комедии - Хатон напрочь охладел к этой затее, никакими силами его невозможно было вытащить в кино. То же самое касалось и граммофона, а о каких-то светских приемах не могло быть и речи.

Хатон никогда не посвящал меня в свои планы, в лучшем случае делал вид, что не слышит моих вопросов, а в худшем - огрызался, резко и грубо, что абсолютно не подходило к его воспитанию, несомненно, хорошему. Я несколько раз ставил ему на вид его неподобающее поведение, но он всякий раз не обращал внимания на мои слова.

Отношения с законом у Хатона были, мягко сказать, вольные. Если ему позарез нужен был какой-то ящик, он мог достать его любой ценой, в том числе, не всегда честными способами. Нет, ни в коей мере не подумайте, милостивый государь, что Хатон был профессиональным грабителем или причастен к какому-то громкому делу. Скорее, он был подобен ребенку, который не способен отличить свое от чужого. Я был свидетелем вопиющего случая, когда Хатон увидел в витрине одной из лавок коробку, служившую подставкой под туфли: без тени смущения он забрал коробку и унес с собой, не обращая внимания на окрики полицейского.

При этом Хатону была безразлична собственная судьба: казалось, он вообще не понимал, что неосторожно открытый ящик может стоить ему жизни. Несколько раз на третьем этаже нашего дома вспыхивал нешуточный пожар, а однажды мощный взрыв разнес весь третий этаж. Любой другой на моем месте отказал бы беспокойному жильцу от дома (того же мнения придерживалась моя жена), однако, я понимал, насколько важно для цивилизации то, что делает Хатон. То, что недоступно ни одному из нас…

Пожалуй, всерьез я воспротивился только однажды: когда у Хатона начался «небесный период», как я его называл, когда мой беспокойный друг всеми правдами и неправдами пытался покорить небеса. До сих пор помню, как он мастерил всевозможные модели крыльев, картонных, бумажных, кожаных, прыгал с колоколен и башен. Разумеется, его полеты заканчивались весьма плачевно, много раз его доставляли в больницу с многочисленными переломами. Я неоднократно намекал своему другу, что его полеты во сне и наяву плохо закончатся, но чужого мнения для Хатона просто не существовало.

В то время, о котором я повествую вам, милостивый государь, я уже всерьез подумывал, как бы намекнуть Хатону, что его дальнейшее пребывание в моем доме нежелательно. Нет, не подумайте, чтобы я охладел к своему другу, скорее, он сам делал все возможное, чтобы наши отношения дали трещину.

Итак, это было в середине марта, в один из тех дней, когда кажется, что весна задержалась в пути на какой-то станции, не смогла получить лошадей, или потеряла билет на поезд. Я хотел подняться к своему другу и объясниться с ним, когда над городом позвучал сигнал воздушной тревоги. Это было тем более странно, что до этого времени сигнал воздушной тревоги никогда не звучал - по одной простой причине, воздушных тревог не было. То есть, кто-то когда-то открыл коробку с сигналом, на котором было написано - воздушная тревога. Но никаких опасностей с воздуха нашему городу не угрожало.

Однако, в тот день дела обстояли иначе: мир давно уже стоял на грани войны, и утром как будто прорвалась невидимая грань. В утренних газетах разнеслась новость о нападении Вест-Империи, причем - воздушном нападении.

Это был шок. Все ждали боя, но никто не ждал, что этот бой будет воздушным. Над городом покачивались огромные воздушные шары, с которых сбрасывали бомбы, начиненные порохом. Позднее я узнал, что на каждом шаре было отпечатано изображение Гардиса, как человека, открывшего шары, если он вообще был человеком, в чем лично я сомневаюсь.

Моя Катишь с детьми и прислугой спрятались в подполе, я же бросился наверх, чтобы предупредить моего беспокойного друга об опасности, которой он, несомненно, не замечал. Каково же было мое удивление, когда я вошел в комнату Хатона и увидел, что самого Хатона нет, а в распахнутое окно врывается ветер и терзает занавески.

- Хатон! - позвал я в пустоту.

Ответа, разумеется, не было.

На улице внизу царила паника, люди прятались кто куда, на колокольне били в колокол, то ли возвещали беду, то ли просили Всевышнего уберечь от беды. Я посмотрел на колокольню - мельком, краем, глаза - и… мне показалось, я сошел с ума.

Нет, мой друг не продолжил свои безумные прыжки с колокольни - на самой колокольне его не было. А вот по пустырю рядом с колокольней стремительно неслось нечто стрекочущее, крылатое, в котором я даже от страха признал исполинскую саранчу, обещанную Иоанном Богословом в Апокалипсисе.

Но в самом сердце этой саранчи сидел Хатон, причем не оставалось сомнений - он сам же и правил этой хитромудрой машиной, с трудом изъятой из какого-то ящика. Я терпеливо высматривал, где же воздушные баллоны, за счет которых машина поднимется в небо, но не видел. Аппарат был… тяжелее воздуха.

И все-таки он оторвался от земли.

Я не поверил своим глазам, когда он оторвался от земли. Я все ждал, когда он снова опустится на землю - он не опускался, со стрекотанием взлетал все выше и выше…

В рядах воздушных шаров возникло замешательство, мне показалось - они испугались маленького летуна. И не напрасно - в этом я убедился, когда летун острым винтом разорвал оболочку одного шара, другого, третьего…

Да, милостивый государь, мы были свидетелями первого воздушного боя. К стыду своему признаюсь, не успел сделать ни единого снимка, хотя фотоаппарат имелся тут же, в комнате Хатона.

И - милостивый государь, мы не поверили своим глазам, когда флотилия воздушных шаров в панике подалась назад, к отступлению! Я даже не сразу заметил, что не вижу в небе маленького самолета, почему-то решил, что Хатон выполнил свою миссию и благополучно приземлился.

По-настоящему я заволновался только на следующий день, когда Хатон не спустился к ужину, и мои домашние подтвердили, что не видели моего странного друга.

К стыду своему признаюсь, я не сразу бросился к телефону, вызывать полицию, разыскивать Хатона. Более того - мне вообще в голову не пришло, что с Хатоном может что-то случится.

Когда поздним вечером раздался дверной звонок, я не хотел открывать - мне подумалось было, что какой-то нищий бродяга просит есть, меня всегда раздражали попрошайки, которые не хотят сами работать. Однако, служанка опередила меня, отомкнула замок и впустила в дом странную процессию - четверо несли одного, с забинтованной головой и лицом, залитым кровью. Я хотел было намекнуть, что мой дом - не богадельня, и при всем сочувствии к раненным… что есть же больницы, и тому подобное… когда посмотрел в лицо…

Я узнал Хатона.

Вот, пожалуй, и все, милостивый государь, что я могу сообщить вам о Хатоне, которого по праву можно считать самым гениальным человеком всех времен. Перечень его открытий займет не одну страницу, если не целый том. Более того, всесторонне поддерживаю Вашу идею установить на площади памятник Хатону, сам первый выделю посильную для меня сумму.