УДК 11

ББК 11.111

А 11

Аннотация

Автобиографический роман Сергея Эдуардовича Воронина «Сын Ра» выполнен в новом, необычном для современной литературы жанре, который представляет собой одну из разновидностей литературного импрессионизма – это так называемый «эзотерический роман – «колесо» (имеется в виду Колесо Времени), написанный в жесткой хронологии «реального времени». «Изюминка» романа – «колеса» состоит в том, что он пишется и публикуется постепенно, по главам – по мере поступления фактов и событий, происходящих в жизни главного литературного героя – как - бы «считывается» автором произведения с виртуального Колеса Времени, которое он мысленно вращает по часовой и против часовой стрелки. Этот универсальный принцип вращения Колеса предполагает также учет «триединства Времени» в художественной литературе, суть которого состоит в одновременном описании автором событий прошлого, настоящего и будущего; а также логическом увязывании их в единую сюжетную канву. Вся сюжетная линия романа мистическим образом, своеобразным колесом, вращается вокруг всего лишь одного литературного персонажа, в отдельно взятой истории которого, как в капельке росы, отражается новейшая История нашей великой Родины.

«Роман – «колесо» имеет завершенную концентрическую форму, поэтому, несмотря на все перипетии сюжета, финал романа, в конце концов, обязательно сойдется с его началом. Для усиления «эффекта присутствия» в центре описанных автором событий предусмотрено и специальное приложение к роману с богатым иллюстративным материалом в виде фонограмм авторской музыки и фотографий. Приятного Вам прочтения, просмотра и прослушивания!

Детство

Я родился солнечным июньским утром в небольшом, очень уютном сибирском городке, раскинувшемся на левом берегу величественной Оби. Моя мама долго пыталась избавиться от бремени, но я, видимо предвкушая грядущие превратности Судьбы, упорно не хотел покидать теплое, насиженное место. «Наверное, придется наложить «лапу»», - мрачно произнес врач-акушер Сергеев, со зловещей улыбкой доктора Геббельса подходя к столу, на котором лежали акушерские щипцы, называемые на профессиональном жаргоне «лапой». Его слова определенно возымели на меня действие, и я поспешил покинуть ставшее до боли родным убежище, возвестив мир о своем появлении тонким противным писком. Да и то сказать, по статистике около 90% случаев применения «лапы» заканчиваются родовой травмой и слабоумием ребенка. Это в мои и Создателя планы явно не входило.

Роддом №2 г. Барнаула, где произошло это «космическое» событие, находится до настоящего времени практически в центре города. Слева здание роддома соседствует с шикарным, очень любимым горожанами кондитерским магазином «Лакомка», справа — с городским моргом и примыкающим к нему морфологическим корпусом мединститута. Архитектор, задумывая эту экзистенциальную архитектурную композицию, по всей видимости, был большим философом, давая роженицам возможность изо дня в день из окна больницы наблюдать печальную картину смерти и задумываться над бренностью человеческого бытия. Как я понял много позднее, именно под знаком земных удовольствий, символизируемых «Лакомкой», и постоянного ощущения смерти, которая не пугала, нет, но всегда вызывала почти болезненное любопытство и мистическое уважение, и присутствие которой, как Дамоклов меч, я постоянно ощущал всеми фибрами души, и пройдет вся моя дальнейшая жизнь. «Memento mori» - помни о смерти», - говорили древние римляне, и как же они были правы! Лишь конечность бытия заставляет человечество медленно, но все же двигаться вперед. Если бы Господь вдруг, шутки ради, вздумал дать Человеку бессмертие, Он обрек бы мир на вечную стагнацию и абсолютный хаос. Смерть — это вечный двигатель, вселенский источник прогресса, с гениальной прозорливостью подаренный Создателем нашему тленному миру.

Мое детство прошло безоблачно и вполне счастливо. Моих родителей огорчало только то обстоятельство, что я рос невероятно тщедушным «дрищем», в котором неизвестно в чем и как душа теплилась. Я мог не есть сутками, при этом всегда был заводилой всех мальчишеских компаний, игр и потасовок. Удивительно, но противнее ребенка, чем я, мне не приходилось в жизни встречать. Во мне, как будто, сидел какой-то чертенок, заставляющий делать постоянные гадости окружающим людям и устраивать мелкие провокации, за что я, вполне законно, получал по шее от старших товарищей, но уроков воспитания хватало ненадолго - не успевали сойти синяки и ссадины, как я затевал очередную пакость. В общем, старуха Шапокляк всегда была для меня невероятно притягательным образом и практически родным существом. Некоторые мои детские поступки до сих пор вызывают у меня чувство жгучего стыда, как будто я совершил их вчера.

Дело в том, что в детстве я был патологическим ябедой. Провоцируя ребят и нарываясь на конфликты, я тут же бежал жаловаться отцу, который всегда отличался крутым нравом. За этим неизбежно всегда следовала отцовская «вендетта», о которой во дворе ходили легенды. Мальчишеский фольклор из уст в уста передавали «предания», в которых славный Бэтмен «папа Эдик», работающий в то время следователем МВД, устроил стендовую стрельбу из табельного пистолета в парке Меланжевого комбината по бегущему кабану, роль которого успешно исполнил дебильный сын нашего слесаря из 33 квартиры Леня. И, хотя пули из пистолета Макарова лишь свистели над головой бедного Лени, срезая, как мачете, веточки березы, молва о героических подвигах доморощенного Бэтмена быстро распространилась от района ВРЗ до Жилплощадки — этих двух исторически конфликтующих территорий Барнаула, также, как и в известном американском мюзикле «Вестсайдская история». Не знаю, был ли в реальности этот факт, а отец всячески открещивается от этого, но событие произвело несомненный положительный эффект — меня стали бояться, а отца уважать. И здесь вновь проявилась моя противная, гнилая натура. Вместо того, чтобы «почивать на лаврах», по - павлиньи распушить хвост и радоваться жизни, я с удвоенной энергией бросился осуществлять новые провокации и пакости, вынуждая ребят избивать меня, несмотря на страх возмездия. И вновь заработала привычная схема: ребенка обидели, ябеда бежит к отцу, очередная «вендетта». Тут уже кончилось терпение у моего отца и перед каждой «спецоперацией» он «накладывал» по полной программе уже мне, выражая тем самым досаду на то, что стараниями сына превратился во Франкенштейна — пугало для всего двора. А ребята, в конце концов, объявили мне бойкот. Это был первый бойкот в моей жизни, который произвел на меня очень сильное впечатление. До сих пор от этого бойкота у меня осталось ощущение холода и гнетущего одиночества. А причиной послужило следующее событие.

По соседству с нами в 35 квартире (а мы жили по адресу пр. Комсомольский, дом 132, кв. 34) проживала семья потомственного строителя Виктора Епифанова. У него было двое детей: Лена, моя ровесница, и Сергей, старше меня на 2 года, что по детским меркам - очень существенная разница. Лена Епифанова — моя первая любовь - первое щемящее и радостное чувство без примеси сексуальности; настоящая квинтэссенция Любви, достигаемая мальчиками только в раннем возрасте - еще с детского сада «Снегирек», в котором мы были в одной группе. Любовь этой смуглой девочки, похожей на очаровательную обезьянку лемура, давалась очень не просто и стоила мне многочисленных тумаков и ударов Судьбы. Моя павлинья сущность активно протестовала против чужого успеха; ревностно относилась ко всяким, даже незначительным, знакам внимания, оказываемым Леной другим, но только не моей персоне. Чтобы привлечь ее внимание, моя креативная натура пускалась на всяческие ухищрения.

Однажды осенью наша группа детского сада была выведена воспитателем Валентиной Александровной на прогулку. Стояла классическая «болдинская осень», настоящее буйство красок увядающей природы. Дети, как всегда, играли на веранде. Валентина Александровна, обычно пребывающая в угрюмо - раздраженном состоянии, в это утро была непривычно весела. Оживленную краску в общую палитру радостного возбуждения добавил мальчик Вася, принесший в ведре желтые, багряные и оранжевые листья, которые высыпал на веранде и стал охапками подбрасывать вверх. Листья феерически закружились в воздухе, завораживая взгляд и вызывая всеобщее ликование. «Очень красиво! Какой ты — молодец, Вася!» - молвила Валентина Александровна, а Лена одарила Васю таким взглядом, за который я был готов спрыгнуть с моста через Обь. Этого я не мог простить мальчику Васе. Я взял ведро и, не уточняя, где он взял такие красивые листья, отправился к ближайшей помойке, набрал листьев, которые щедро нагреб дворник, пришел и с большим пафосом вывалил содержимое на веранде. Все бы ничего, но листья, как оказалось, содержали «натурпродукт», а именно — собачьи фекалии. Стоит ли говорить, какой эффект произвело мое действие! Валентина Александровна в один миг навсегда избавилась от депрессии, как заправский каратист ребром ладони врезала мне по шее, а потом схватила за ухо и крутанула его так, что кровь фонтанчиком хлынула из ушной раковины. Эта странная физиологическая особенность моего организма, которая объясняется, очевидно, слишком тонкими капиллярами, близко прилегающими к барабанной перепонке, не раз потом выручала меня в армейских драках. Обильное кровопускание из уха при малейшем ударе, не причиняющее серьезного вреда моему здоровью, повергало противников в панический ужас и заставляло их отказываться от дальнейшего насилия. Валентина Александровна, помнится, тогда сильно испугалась, повела меня в душевую, где поспешно замыла «следы преступления», а потом перед отцом, который пришел меня забирать, разлилась такие елеем, что мне стало противно. Родителям я ничего не сказал про инцидент; мне было не до того — жег стыд при воспоминании о презрительном взгляде, которым одарила меня Лена — свидетель неудавшегося «праздника золотой осени».

Были и другие, не менее «удачные» попытки завоевать любовь этой смазливой девочки. Однажды, насмотревшись художественного фильма «Красная палатка», я решил продемонстрировать перед Леной и всем двором свое презрение к холоду. Напомню, что там главный герой, закаленный полярник, отдает свою одежду замерзающим товарищам, оставаясь лишь в нижнем белье при 50 — градусном морозе. Очень мне понравился тогда этот эпизод. И вот одним морозным февральским утром, обнаружив во дворе достойную моего внимания публику и Лену, я громогласно объявил: «Смотрите все!» - стал сбрасывать с себя одежду в снег, оставшись лишь в трусах и майке. На доморощенного придурка вышел посмотреть почти весь наш дом, в котором жили, преимущественно, сотрудники милиции. Но на мою беду из магазина возвращалась мама, которая не дала мне погреться в «лучах славы», тут же от души всыпала «полярнику», и, схватив со снега одежду, потащила своего «отморозка» домой. Очередная попытка завоевать женское сердце провалилась!

И все - таки, не помню как и когда, но мне удалось переломить ситуацию – Лена, наконец – то, ответила мне взаимностью. Мы стали дружить, и эта дружба продолжалась с 1 по 3 класс. Главная ошибка взрослых состоит в том, что они недооценивают детей, их несомненную эмоциональную зрелость, иногда на равных конкурирующую с эмоциональностью взрослых. Порой мне кажется, что Создатель, к 5 годам заканчивая формирование сознания и восприятия человека, проносит их, практически без изменения, через всю человеческую жизнь. Во всяком случае, сейчас я полностью идентифицирую себя с тем влюбленным мальчиком Сережей, прекрасно помню свой тогдашний стыд за неблаговидные поступки и свои любовные переживания, которые и сейчас свежи в воспоминаниях, как будто это было вчера. Нежная любовь двух маленьких существ проявлялась в довольно целомудренных вещах: вместе мы уходили и возвращались из школы, причем я, конечно, нес портфель Лены; по-детски неуклюже обнимались по углам; не помню точно, целовались ли, но если целовались, то только в щечку.

А еще я одаривал Леночку подарками из маминого гардероба. Дело в том, что 70 - е годы прошлого столетия давали посыл скромного бытия практически во всех сферах человеческой жизнедеятельности. Женщины того времени одевались примерно так же, как китайцы периода «культурной революции» - не серые френчи, конечно, но очень однообразно и убого. Глазу не за что было зацепиться на улицах города: всюду мелькала продукция барнаульской фабрики «Авангард» одинакового покроя и расцветки. Моя мама, гордая полячка, никогда бы не смирилась с таким однообразным «безобразием». Куда бы мы не приезжали, на новом месте мама всегда обзаводилась личным портным, у которой «обшивалась» по выкройкам из советских журналов мод. И вещи у нее, скажу я вам, по тем временам были весьма эксклюзивными. К каждой вещи: платью или костюму — мама старательно подбирала бижутерию, скромную по цене, но подобранную со вкусом и несомненным декоративным изыском. Хранилось все это мамино «сокровище» в малахитовой шкатулке. Именно на эту шкатулку с бижутерией я и «положил глаз», и именно она стала причиной истории, которую я никак не могу вам рассказать, без конца отвлекаясь на частности.

Тактика изъятия драгоценностей для Лены из шкатулки была разработана мной в полном соответствии с законами психологии — я выбирал неброские украшения, чтобы мама раньше времени не заметила пропажи, причем с учетом сезонности одежды, для которой предназначалась бижутерия. Но если бы вы только видели, сколько счастья светилось в карих глазах Леночки, когда я торжественно вручал ей очередной подарок из волшебной маминой шкатулки! Нет, безусловно, моя авантюра стоила того. Однако праздник души кончился также внезапно, как и начался.

Однажды со своим другом Андреем Маркиным я катался с горки в парке Меланжевого комбината. Это был самый настоящий бобслей, где в качестве боба использовались строительные носилки. С оглушительным грохотом мы вдвоем на носилках носились по ледяной горке, испытывая чувство восторга и адреналин заправских гонщиков. На нашу беду, на горку пришли дебил Леня (классический олигофрен в степени дебильности из «нехорошей» 33 квартиры) и брат Лены Сережа, который тут же принялся дразнить меня: «Жених и невеста, тили - тили тесто! Ну что, Ленкин хахаль, когда свататься придешь? Брошку - то уже подарил!» Не знаю почему, но его слова очень сильно задели меня. Мне стало жутко стыдно перед Андреем Маркиным. Дело в том, что в то время все, кто дружил с девочками, заслуживали всеобщего презрения в мальчишеской среде. Какой-то бесенок стал нашептывать мне подлые, предательские слова — и меня прорвало: «Ха, нашел невесту! Да, если хочешь знать, я ей ничего не дарил, она украла эту брошь, а ты — козел, самый настоящий!» После этих слов Сергей накинулся на меня и надавал мне довольно увесистых пинков. К нему присоединился дебил Леня, причем под раздачу попал и Андрей Маркин. Придя домой с заплаканным лицом и явными следами побоев, мне пришлось все рассказать отцу, который тут же отправился выяснять отношения к слесарю, отцу Лени, в соседнюю 33 квартиру. Через некоторое время в нашу квартиру потянулась шумная процессия: слесарь, его жена и сам Леня решили устроить нам большое «психопатическое шоу». И, хотя я ненавидел этого дебила за то, что он связывал кошкам лапы и сбрасывал их на неминуемую гибель с парашютной вышки в парке, эта душераздирающая сцена до сих пор стоит перед глазами. Тандем кикбоксеров — слесарь и его жена — со словами: «Ты зачем обидел Сережу?»- проводил академические серии точных, хорошо поставленных ударов руками и ногами по дебильной голове и филейной части туловища Лени. При этом он визжал, как свинья, а из глаз, как у заправского клоуна, фонтанами били слезы. Тогда, уже в детстве, я окончательно понял, что никогда не смогу работать исполнителем смертных приговоров, хотя, как известно, «...все работы хороши, выбирай на вкус!»

Но неприятности не приходят в одиночку. Недаром народная мудрость гласит: «Пришла беда — открывай ворота». Как - раз в это время мама заметила пропажу брошки, а доброхот Сережа передал мои подлые слова своей сестре Лене. Мама учинила весьма серьезный «разбор полетов», по результатам которого прямым ходом отправилась к Лениным родителям и вернула, наконец, потерянную брошь. Лена, как и следовало ожидать, перестала со мной разговаривать, и, в довершении ко всему, Сережа попал под «горячую» руку моего отца, который возвращался с работы далеко не в лучшем настроении, увидел обидчика сына и на глазах всего двора устроил впечатляющую, сногсшибательную в прямом смысле слова сцену «вендетты», в которой папа - актер превзошел самого себя.

Утром следующего дня, когда я вышел во двор, стало понятно, что мир изменился, и для меня - далеко не в лучшую сторону. Впереди, около сараев, стояла группа заговорщически настроенных ребят, среди которых был и мой лучший друг Андрей Маркин. Когда я подошел к ним, оживленно разговаривающим о чем-то, ребята разом замолчали, а Андрей демонстративно отвернулся, когда я с ним поздоровался. «Видать, они с ним уже хорошо поработали!» - с грустью подумал я и побрел от них куда глаза глядят. Мимо молча продефилировала Лена с обиженным лицом и взглядом, полным презрения. Ну что же, теперь мне предстояло привыкать к этому новому для меня статусу изгоя, в котором придется прожить несколько месяцев вплоть до отъезда моей семьи на постоянное место жительства в Казахстан.

Тогда, в далеком детстве, я еще и подумать не мог, что, оказывается, Господь уже с детства начал приучать меня к одиночеству — этому поистине самому ценному подарку Судьбы, и что именно в этом состоянии я научусь, в конце концов, черпать вдохновение и в полной мере наслаждаться жизнью. Теперь, благодаря этой суровой школе жизни, я подобен подводной лодке, находящейся в автономном плавании — непотопляемой, с наглухо задраенными люками, лишь изредка всплывающей на поверхность, чтобы лишний раз напомнить людям, что я жив, я — все еще боевая единица и что меня еще рано сбрасывать со счетов. Однако, тогда в детстве, я вдруг с грустью осознал, что вместе с этим первым серьезным уроком человеческого общения, преподанным мне самой Жизнью, навсегда закончилось мое безоблачное детство - родился отрок Сергей, уже наделенный кое-каким жизненным опытом ответственности за свои слова и поступки, а это — непременный атрибут уже взрослой жизни.

ОТРОЧЕСТВО

Осенью 1974 года, в связи с переводом отца на новое место службы - в Высшую школу МВД СССР - мы семьей переехали в Караганду. Начался славный период моей «казахской» жизни, который продлился аж до лета 1981 года. «Запомни правило №1 — никогда не называй казахов «колбитами», - учил меня универсальным правилам обращения с титульной нацией Игорь Сидоров — мой одноклассник и сосед по новому дому на улице Ержанова.- Для казахов это — такое же обидное слово, как для афроамериканцев слово «ниггер». «Но почему, что в этом обидного? - слабо протестовал я.- Ведь слово «колбит» производно от двух английских слов: «кол» - уголь и «бит» - бить, что является аналогом слова «шахтер». Ведь хорошо известно, что англичане, у которых в начале 20 века в Казахстане были многочисленные угольные концессии, активно использовали местных казахов на работах в шахтах». «Я не буду с тобой спорить, - говорил Игорь.-Назови так и посмотришь, что будет. Только я помогать тебе не буду, так и знай. Мое дело - предупредить».

Да, местный колорит в Караганде чувствовался во всем, а азиатская экзотика на первых порах вызывала у всех нас, особенно у отца, чувство настоящей эйфории. И, действительно, по сравнению с порядком надоевшим Барнаулом, Караганда предстала перед нами в изумительном блеске. Мы гуляли с папой по широкому проспекту имени Нуркена Абдирова — казахского летчика, повторившего подвиг Гастелло в годы Великой Отечественной войны; пили кумыс, который продавался на каждом шагу вместо кваса; ели бешбармак в кафе «Ботакоз», что означает по — казахски «верблюжий глаз» - в общем наслаждались жизнью по полной программе в этом, как нам тогда казалось, благодатном азиатском крае.

Было еще одно обстоятельство, которое выгодно отличало Караганду от Барнаула в начале 70 - х годов прошлого века и особенно радовало маму - продуктовое изобилие в магазинах. После хронической «торричеллиевой пустоты» на барнаульских прилавках нам реально казалось, что мы попали в рай — сказывалось шахтерское спецснабжение в городе всесоюзного значения.

Одно только на первых порах угнетало нас, лесных жителей Алтая — отсутствие природы за городом. После богатого ленточного бора - реликтового хвойного леса ледникового периода в Барнауле - казахстанская степь, бескрайним океаном раскинувшаяся вокруг Караганды, выглядела весьма убого. Понадобилось время, чтобы находить прелести и в этой аскетической природе. Да и действительно, степь по - своему тоже может радовать глаз, если вы, конечно, не агрофоб, причем ничуть не меньше, чем леса и горы.

Особенно хороша казахстанская степь весной. Красный диск Солнца, встающий над горизонтом как гигантский НЛО, в одно мгновение преображает степь, добавляя в разноцветную палитру весенних цветов и трав мягкие сюрреалистические оттенки; благоухающее разнотравье, как в замедленном кинокадре, плавно колышется в плазме солнечного ветра; томится на солнышке, погружая вас в волшебный мир степных ароматов. Все ваши органы чувств работают на пределе, жадно пытаясь охватить, ощутить, вобрать в себя все это великолепие! Создатель лишь раз в году позволяет себе «по полной программе» расслабиться в степи, превращаясь после надоевшей зимы из ворчливого мизантропа в настоящего весельчака и художника-импрессиониста. Гамма используемых Им при этом красок впечатляет: красные и желтые тюльпаны, пунцовые маки и низкорослые ирисы с желтыми и фиолетовыми цветами, пахучие фиалки и лиловые анемоны, легкомысленные лютики и аппетитные кустики дикой спаржи — все сливается в разноцветную радугу, многоголосый хор запахов и акварелей весенней степи. Мне довелось побывать и в пустыне Гоби, и в рериховских сакральных уголках Горного Алтая. И можно поспорить, где дыхание Космоса ощущается сильнее. Во всяком случае, мне на собственном опыте удалось убедиться, что медитативные практики монголов - кочевников нисколько не уступают духовным практикам тибетских монахов.

Пока шли отделочные работы в нашем новом доме, отец поселил нас в гостиницу «Чайка» - единственную в то время гостиницу представительского класса. Выглядела она как внушительная усадьба, обнесенная высоким забором, с парком и даже фонтаном внутри. В нашем распоряжении был трехкомнатный номер «люкс», с роскошной ванной комнатой и даже диковинным для того времени биде. На территории гостиницы находилось эксклюзивное двухэтажное бунгало для VIP — персон, а именно - космонавтов, которых после возвращения из космоса, уставших от длительных перегрузок, привозили с Байконура для восстановления сил. Я, вездесущий ребенок, быстро подружился с персоналом гостиницы, который опекал меня как своего сыночка, устраивая импровизированные экскурсии по местным достопримечательностям. Старожил гостиницы дядя Семен, дворник с 30-летним стажем, по «большому секрету» поведал мне, что стены этого особняка помнят Юрия Гагарина, Германа Титова и Валентину Терешкову. «Милейшая женщина, кстати, и очень скромная в быту!» - рассказывал дядя Семен, с теплотой вспоминая именитых постояльцев гостиницы.

Фантазия дяди Семена не знала границ. В гостинице жила всеобщая любимица персонала пожилая дворняжка Белка - вислоухая сука — альбинос с заостренной, но очень выразительной мордочкой. Дядя Семен шепотом поведал мне «важнейшую государственную тайну», предварительно взяв с меня обязательство о неразглашении: «Это — та самая Белка, которая со Стрелкой слетала в космос!» Я был поражен до глубины души этим известием, хотя червь сомнения продолжал грызть мое детское сознание: «А где же тогда Стрелка?» «Мы похоронили ее год назад, - невозмутимо отвечал дядя Семен. - Хочешь, покажу тебе могилку?» Могилку героической собачки я смотреть не стал, наконец — то, поверив в легенду «космической одиссеи 1960 года». При этом я стал относиться к Белке с таким почтением и трепетом, с которым, наверное, не относился бы к Валентине Терешковой, будь она сейчас в гостинице. К сожалению, Белка не ответила мне взаимностью и даже слегка тяпнула меня за руку, когда я пытался достать ее новорожденного щенка, еще слепого кутенка, из собачьего закутка в кочегарке гостиницы.

Территория гостиницы «Чайка» вплотную примыкала к высокому забору, отгораживающего нас от городского парка-дендрария — предмета особой гордости карагандинских ботаников. Дело в том, что разбить такую богатую лесопарковую зону в Казахстане стоит неимоверных усилий. Всего на глубине 1 метра в карагандинской почве залегают смертоносные для всех растений солончаки, которые не дают корням деревьев уходить вглубь почвы, а, значит, не дают возможности черпать из нее необходимые для жизни соки и минеральные вещества. Поэтому труд местных ботаников, превративших степную Караганду в зеленый оазис, безусловно, заслуживает всяческого уважения. Пожалуй, кроме Барнаула, который по праву называют «Зелеными Афинами», и славного города на Амуре Хабаровска, утопающего в буйной зелени как заправский южный город, я не встречал таких озелененных городов на просторах нашей, тогда необъятной Родины. Парк — дендрарий широкой лентой тянулся на многие километры через весь город и заканчивался ботаническим садом, рядом с которым и находился наш новый пятиэтажный дом на улице Ержанова. Оглядываясь на прожитые годы, могу с уверенностью сказать, что в Караганде на тот момент было два подлинных чуда Света: одно рукотворное — это Ботанический сад, и второе нерукотворное — Федоровское водохранилище.

Оказавшись в Ботаническом саду, можно было в полной мере почувствовать себя в лесах средней полосы России, затеряться среди многочисленных березовых аллей и дубовых рощ. Молодые березки были с такой нежной и тонкой кожицей, что их белоснежные стволы вызывали на ощупь полное ощущение человеческой плоти, а прикосновение к ним — почти эротические чувства. Предметом особой гордости карагандинских ботаников, конечно же, была оранжерея, в которой росли пальмы, баобабы и другие экзотические деревья тропической флоры. Но объектом «плотского» вожделения мальчишек в Ботаническом саду, конечно же, были ягоды ирги, которую в Казахстане называют, почему-то, иргисом. Это — очень красивое дерево, небольшая рощица которого являлась настоящим украшением Ботанического сада. Ирга в мае покрывается белой пеной цветочных кистей, напоминающих черемуху. Кстати, и своим вяжущим вкусом ирга также напоминает черемуху и черноплодную рябину одновременно. Кусты обильно увешаны кистями ягод зеленой, красной и почти черной окраски, на которые ранней осенью жадно слетается птичья и мальчишеская братия. Особенно хороша ирга осенней порой, когда ее листва окрашивается в оранжево-красные и пурпурные тона. Напомню, что все это чудо было сотворено людьми в практически безжизненной солончаковой зоне, что стоило им поистине титанических усилий; труда и стараний этих прекрасных людей, фанатично преданных своему делу.

Другое чудо природы — это Федоровское водохранилище, названное так в честь пригородного поселка Федоровка. Несмотря на то, что это озеро располагалось на территории угольного разреза, поэтому местами достигало глубины до 200 метров, оно имело уникальную в своем роде нерукотворную природу. Когда-то это было процветающее государственное предприятие - угольный разрез, в котором уголь добывался открытым способом. Но в один из несчастливых дней гигантский экскаватор задел и повредил водную артерию земли; вода мощным потоком хлынула в разрез, похоронив под своей толщей всю технику и тонны уже добытого угля. Однако, несмотря на стремительность происходящих событий, людей удалось вовремя эвакуировать. Аквалангисты, которые изредка погружались на большую глубину водохранилища, рассказывали, что там, на дне, перед вами предстает совершенно сюрреалистическая картина из фантастического блокбастера — экскаваторы, грузовики и прочая горнодобывающая техника покоится под водой практически в нетронутом виде, как будто оставлена и брошена людьми на произвол Судьбы только вчера.

Федоровское водохранилище всегда являлось излюбленным местом отдыха карагандинцев. Чистейшая, почти родниковая вода, обладающая свойствами самоочищения и регенерации, приятно охлаждала в знойные летние дни, а импровизированная лодочная станция, на которой можно было недорого взять на прокат лодку - «казанку», делала отдых просто незабываемым, особенно для тринадцатилетнего подростка, который «слаще» грязного пруда в Меланжевом парке Барнаула ничего и не пробовал.

Как - то раз, мы с папой, как заправские два капитана, взяли лодку на два часа и отправились в открытое плавание между островами, образованными бывшими терриконами, на которых уже давно по-хозяйски обосновалась буйная растительность. Высаживаясь на этих необитаемых островах, мы в полной мере ощущали себя Робинзонами, но на одном из островов нас ждало некоторое разочарование — там уже вовсю резвилась шумная компания подвыпивших молодых парней, лишая тем самым наше «морское» путешествие приключенческого флера. «Эдуард Ионович, товарищ майор, присоединяйтесь к нам!» - крикнул один из молодых людей, приветливо помахав нам рукой. Этим парнем оказался Сережа Гирько — курсант Карагандинской высшей школы МВД СССР. Представляю, как бы мы с ним были удивлены, если бы тогда узнали, что через 30 лет я, полковник милиции и доктор юридических наук, буду работать в Москве под началом генерал-майора милиции Сергея Ивановича Гирько во ВНИИ МВД России. «Леша Ширванов как-раз раков наловил, и мы их сейчас сварим! - радостно доложил Сергей, подготавливая закопченную кастрюлю для будущего «изысканного» блюда. - Правда, это — ну очень маленькие раки, но по три рубля, как у Романа Карцева!»

Удивительные пируэты все - таки порой выписывает Судьба — с полковником милиции Алексеем Амирбековичем Ширвановым мы будем сидеть во ВНИИ в одном кабинете, кладя «наши драгоценные жизни» на алтарь ведомственной науки. Я с любопытством наблюдал за усатыми тварями, которых видел впервые в жизни. Одной такой твари я даже сунул палец в клешню, за что немедленно и поплатился. Рассерженный хамским поведением рака и гневно размахивая укушенной рукой, в качестве наказания этого усатого негодяя я отправил первым в кипящую воду, с почти садистским удовлетворением наблюдая, как он покраснел от натуги и злобно «набычился» в кипятке. Всей честной компанией мы принялись жадно уплетать раков, которые оказались пресными на вкус, так как у ребят по «закону подлости» не оказалось соли, но это аппетита нам совершенно не испортило и вскоре с раками было навсегда покончено — на земле остались только панцири и другие несъедобные предметы рачьей амуниции.

Однажды, в один из жарких июльских дней мы повстречали на Федоровском водохранилище моего одноклассника из 47 школы Сергея Новикова, который отдыхал на местном пляже вместе со своим отцом и старшей сестрой Наташей. С Сергеем в школе я практически не общался, так как он казался мне очень высокомерным малым, к которому никак не подступиться. Да и то сказать, ему было от чего гордиться и возноситься над всеми ребятами. Дело в том, в этой же школе работала его мама Тамара Семеновна — преподаватель русского языка и литературы, что обеспечивало Сереже особое положение среди одноклассников и учителей. Особому статусу Сергея способствовали также и его живой природный ум, развитый не по годам довольно сильный интеллект и незаурядное чувство юмора. Вопреки ожиданиям, на пляже, наконец -то, «это божество спустилось с небес» - благо, что там мы все голые, - и я довольно мило пообщался с Новиковым в весьма непринужденной и располагающей к такому общению обстановке. Как оказалось, это стало залогом нашей будущей дружбы, которую мы пронесем через многие годы.

Семья Новиковых проживала по соседству с нами в двухэтажном кирпичном доме постройки 50-х годов на улице Полетаева. С этой же улицы начинался весьма внушительный микрорайон двухэтажек, который, с одной стороны, упирался непосредственно в территорию нашей средней школы №47, а с другой - в гастроном «Айман». Этот гастроном, прежде всего, был замечателен тем, что он выступал своеобразной «государственной» границей для двух соперничающих друг с другом мальчишеских группировок: так называемых «аймановских» или привокзальных и «полетаевских» или «зелентрестовских». Группировки находились в состоянии перманентной войны: периодически сходились «стенка на стенку» на речке «Вонючке» - сточном городском канале, пересекающем поперек обширный район «зелентреста» - городской парковой зоны; устраивали вылазки в стан противника на привокзальную площадь и ответные акции устрашения на территории нашей 47 школы. Я никогда не принимал участия в этих массовых драках по двум причинам.

Во-первых, наш дом на улице Ержанова стоял особняком от всех остальных дворов, поэтому формально все ребята, проживающие в доме, не примыкали ни к одной постоянно действующей на тот момент группировке.

Во-вторых, в отрочестве и юности я был трусоватым и невероятно тщедушным мальчиком, поэтому никогда не рассматривался устроителями потасовок в качестве серьезной боевой единицы.

Однако была и третья, очень грозная сила, перед лицом которой «аймановцы» и «полетаевцы» забывали все свои былые обиды и по возможности объединялись в одну группировку, чтобы дать достойный отпор противнику. Это были чеченцы из Старого города — небольшого пригорода Караганды, в котором тогда компактно проживала чеченская диаспора. Эти жертвы сталинской национальной политики переселения с Северного Кавказа всегда отличались в Казахстане невероятно злобным нравом, коварством и жестокостью. К тому же они не брезговали применять холодное оружие, что делало стычки с ними смертельно опасными. Акции устрашения, которые организовывали и проводили чеченцы, отличались отменной организацией и проводились по всем правилам военной тактики. На моей памяти одна такая акция, которую провели чеченцы в Караганде 9 мая 1977 года.

Этот праздничный день начинался, как обычно, светло и радостно, не предвещая никаких катаклизмов. По главной улице Караганды еще шел военный парад и парад ветеранов Великой Отечественной войны, а группа радикально настроенной чеченской молодежи из Старого города уже готовилась устроить «феерическое» шоу — акцию возмездия за ошибки наших предков. Дело в том, что 9 мая 1944 года — особый день в чеченском календаре. Это — день окончания проводимой войсками НКВД спецоперации под кодовым названием «Чечевица» по переселению чеченцев в отдаленные районы Казахстана и Киргизии. А поводов для этого у советского правительства тогда было более, чем достаточно. Дело в том, чеченцы в годы войны активно сотрудничали с фашистами в борьбе с Советской Армией.

Например, существовали такие соединения Абвера, как зондеркоманда «Бергман», что в переводе с немецкого означает «Горец», укомплектованная исключительно чеченцами. В задачи «Бергмана» входили диверсионно - террористические операции против наших войск, прикрытие войск Вермахта, борьба с советскими партизанами. Северокавказский легион Вермахта составлял достаточно серьезную силу: численность одного только «Бергмана» насчитывала около 1200 человек спецназа, т. е. состоял из серьезных, умелых и закаленных бойцов.

Так что операция «Чечевица» в тех условиях была исторически совершенно оправданной и, безусловно, необходимой акцией, да еще, положа руку на сердце, достаточно гуманной в условиях военного времени. Понятно, что чеченцы оценивают произошедшие исторические события со своей «колокольни», ничего не забыли и никогда не упускали возможности больно укусить власть, демонстрируя свою независимость и «знаменитую» кавказскую гордость. Только за все глобальные исторические решения, принятые когда - либо властями, почему - то, приходится отдуваться простому русскому человеку. Так произошло и на этот раз. Около 21 часа группа чеченцев на четырех автобусах прибыла из Старого города в Караганду. Построившись в стройную колонну, мрачная куклуксклановская процессия двинулась от Привокзальной площади к проспекту Ленина. Чеченцы молча промаршировали по центральной улице города, изредка, по-чеченски гортанно, выкрикивая: «Зиг хайль!» - и вскидывая правую руку. Трусливая казахская милиция, как обычно, попряталась по домам вместе с испуганными жителями. Затем колонна разделилась на несколько групп, которые ручейками потекли вглубь городских дворов и скверов. И пошла кровавая потеха. Били всех русских без разбора, не важно был ли это парень с девушкой, инвалид или подросток. Если кто-то оказывал чеченцам сопротивление, то получал удар ножом. Городские больницы были переполнены пострадавшими от ночных стычек, однако власть, по-прежнему, бездействовала, а знаменитая, лучшая в мире спецслужба КГБ СССР хранила «гордое» молчание и делала вид, что ничего не происходит. Закончив акцию устрашения, «добросовестно» выполнив свою «политическую» миссию, чеченцы, в таком же организованном порядке, что и приехали, с чувством глубокого удовлетворения, наконец, покинули Караганду. Это «эпохальное» событие обросло такими домыслами и небылицами в мальчишеском фольклоре, согласно которым чеченцы разве что гаубицы и установки залпового огня «Град» на площадь Ленина не выкатывали. Долго еще из уст в уста передавались «предания старины глубокой», где малолетние доморощенные «гомеры» для большего эффекта и нагнетания жути не жалели красок, четко выдерживая классический жанр триллера и фильма ужаса одновременно.

Событие, описанное выше, физически прошло мимо меня, так как в Караганде я был абсолютно домашним ребенком и в вечернее время 9 мая, к счастью, уже сидел дома. Но второй, уже реальной встречи с чеченцами из Старого города я, увы, не смог избежать. А дело было так.

Как-то раз, в один из солнечных апрельских дней Сергей Новиков, с которым мы уже вовсю дружили, периодически ссорясь и выдерживая длительные артистические паузы в общении, предложил мне съездить за компанию с ним в Старый город. Дело в том, что в единственном магазине промышленных товаров Старого города «выбросили» в продажу очень дефицитную в то время магнитную ленту «ТАСМА» для катушечных магнитофонов. «Сарафанное радио» в Караганде моментально сообщило, что в чеченский универмаг из Казани привезли большую партию этого «сакрального» для мальчишек товара, причем самой популярной тогда длины магнитной ленты в 480 метров. С самого начала у нас вояж не заладился — мы приехали в аккурат к обеденному перерыву в универмаге. Я не успел ничего сообразить, как к Новикову, прямо на остановке, подошел коренастый чеченец лет 25, который приобнял его за плечи и страстно (во всяком случае, такое впечатление складывалось со стороны) нашептывая ему что-то на ухо, повел его в сторону одноэтажного здания райисполкома (над ним развевался государственный флаг СССР), отделенный от остановки высоким деревянным забором. Мне ничего не оставалось, как проследовать за ними — покорно, как баран навстречу Судьбе. Вано (так звали чеченца, судя по наколке на его правой руке) имел выразительный, бритый наголо череп, глубоко посаженные карие глаза, хищный хрящевидный нос и плотно сжатые тонкие губы садиста. «Ну что ребятки, доставайте мелочь из карманов, начинается «шмон»!» - торжественно провозгласил Вано и для убедительности своих намерений достал выкидной нож зэковской работы из заднего кармана брюк. У Сергея была купюра в 5 рублей (огромная сумма для мальчишки того времени), у меня мелочью набиралось 2 руб 80 копеек — все, что я смог выгрести из маминой шкатулки для «рабочей» мелочи. Все это «богатство» благополучно перекочевало в карман Вано. «А это что у тебя такое, «пистон»?» - радостно спросил чеченец, запуская два пальца в потайной карман моих брюк. «Да нет, - ответил я.- Это — старинные дедовские брюки, перешитые мамой на меня. А карман предназначался для часов на цепочке, которые раньше носили либо в жилетке, либо в брюках, как - раз в этих самых «пистонах».

В этой на редкость пакостной ситуации я решил на полную мощь, что называется, «включить дурака», и, надо признаться, у меня это очень хорошо получилось — чеченцу мое идиотское поведение явно пришлось по душе. «Молодец, разбираешься!» - похвалил меня Вано, которому после удачной «охоты» захотелось культурно пообщаться. «А кто у тебя родители?» - с неподдельным интересом спросил он меня. Судя по всему, я ему, в отличие от Сергея, понравился. Это - редкий случай в моей жизни: обычно по морде в неприятных ситуациях детства всегда получал я, а Новикову удавалось благополучно избегать этой участи. Но тут все случилось в точности до наоборот. «Мама — музыкант, а папа …, - тут я несколько замешкался (попробуй скажи, что папа — подполковник милиции), - тоже музыкант, валторнист». «Ишь ты - интеллигенция. А что такое валторнист?» - озадаченно спросил чеченец. «Ну, это, знаешь, такая здоровая изогнутая труба, туда дуть надо, что есть силы!» - ответил я с некоторой долей фамильярности, как-будто мы были с Вано давними хорошими приятелями. Сергей с завистью посмотрел на меня — мой вдохновенный бред его явно удивил и озадачил. «Какой ты — молодец, во всем разбираешься!» - снова похвалил меня Вано и улыбнулся широкой лучезарной улыбкой. «Ну, а у тебя кто родители?» - с совсем другим лицом обратился он к Новикову. «Папа и мама — учителя», - ответил Сергей и тут же получил резкий удар кулаком в лицо. Он вскрикнул, а у меня вырвалось: «Не надо его бить!» «У тебя еще есть дэнги?» - с сильным кавказским акцентом спросил Вано Новикова и, не дожидаясь ответа, нагнулся, снял ботинки с ног Сергея и профессиональным приемом (по-видимому, имелся определенный опыт досмотров в тюрьме) ножом поддел стельки. Не обнаружив там ничего интересного, чеченец разочарованно, скорее ради проформы, опять спросил Новикова: «А ты зачем сюда приехал, гондон?» Стало ясно, что Сергей избран им в качестве жертвы глумления и повод ему для этого был явно не нужен.

Абсурдность происходящего особенно бросалась в глаза на фоне кричащих декораций этого более чем странного спектакля. Весь этот «гоп-стоп», все это лицедейство происходило, очень буднично и потому особенно цинично, в прекрасный апрельский день напротив правительственного здания райисполкома, в котором никого не было (как назло, была нерабочая суббота). В перерыве между нашим «дружеским общением» к зданию райисполкома внезапно подошли два очень красивых, как с лубочной картинки, чеченских парня, по - видимому, знакомых Вано. Они перекинулись с ним несколькими фразами на чеченском языке, дали ему закурить и внимательно посмотрев на нас с Сергеем, гордо удалились. «А ну-ка пойдем со мной,- сказал Вано Сергею и потащил его в закуток возле здания райисполкома, используемого, по-видимому, в качестве дровяного склада. Он завел Новикова за небольшой заборчик, через узкую щель в котором я мог видеть происходящее там. «Надо зайти туда и ударить чеченца кирпичом по голове», - лихорадочно стучало у меня в голове и бросило в пот от одной мысли, что, возможно, придется убить человека. Рядом, на клумбе, призывно лежал увесистый кирпич. Ноги стали ватными, я опустился на землю и почувствовал, что не только не в состоянии кого-то ударить, но и просто сделать шаг.

Внезапно я увидел, как чеченец принялся душить Сергея. Надо было действовать. Какая-то неведомая сила подхватила меня и понесла к остановке, на которой стояло довольно много людей — взрослых мужчин и женщин. «Помогите! - закричал я.- Там чеченец бьет моего друга!» Мужчины на остановке испуганно переглянулись. «Понимаешь, нам некогда. Мы опаздываем на работу!» - наконец виновато произнес один из них, русский мужчина (русские в Старом городе в то время были абсолютно «задроченным» чеченцами национальным меньшинством) лет 40-45. Тогда я побежал в сторону пивной, располагавшейся рядом с остановкой. За одним из столиков я увидел двух мужчин, явно «измученных нарзаном», с кружками пива в руках. «Помогите, пожалуйста, там чеченец бьет моего друга, такого же маленького, как я!» - попросил я одного из коренастых русских мужчин за столиком. «Петя, не ввязывайся!» - сказал долговязый собутыльник коренастому. Тот немного подумал и коротко бросил мне: «Показывай, где это!» Мы прошли за забор райисполкома; долговязый, что-то недовольно бурча себе под нос, увязался за нами. Как только мы зашли за забор, чеченец, как дикая пантера, выпрыгнул из закутка и, бешено вращая бельмами, завопил на коренастого мужчину: «Что тэбэ надо? Я - чэчэн, я здэс живу!» «Возьмите хотя бы кирпич», - сказал я Петру, а тот только удивленно посмотрел на меня. «Не надо, ни к чему! Это тебя он обижал?» - спросил он Сергея, который с мертвенно бледным лицом, на ходу застегивая джинсы, вышел из закутка. Тот только молча кивнул в ответ и прошептал мне: «Серега, бежим отсюда!» Мы побежали так, как будто за нами неслась Смерть с косой и со всей своей придворной свитой. На наше счастье, к остановке подъехал автобус до Караганды, мы запрыгнули в него и, уже отъезжая, с ужасом увидели, как к остановке несется Вано, злобно высматривая нас среди пассажиров автобуса. Всю дорогу до Караганды мы молчали — Сережа явно находился в шоке. Было хорошо видно, что это - первое самое сильное потрясение в его еще недолгой жизни.

По приезду в Караганду я, конечно, обо всем рассказал отцу, который был просто взбешен услышанным: «Надо обязательно найти эту гниду!» Через выпускников Карагандинской школы МВД, работающих в уголовном розыске, он пробил картотеку судимых чеченцев Старого города, тем более, что я дал довольно хорошее описание внешности и особых примет Вано. Его поимка — это был всего лишь вопрос времени. Однако вскоре после этого к нам домой пришла мама Сергея Тамара Семеновна, которая попросила отца «спустить дело на тормоза», так как у Сережи - больное сердце, он до сих пор находится в жуткой депрессии и судебное разбирательство его окончательно добьет. Как не убеждал отец Тамару Семеновну, что такие вещи нельзя оставлять безнаказанными, она осталась непреклонной.

После этого события мой рейтинг среди мальчишек невероятно подрос. Утром следующего дня я вышел во двор, где на скамейке, как наседки на жердочке, сидели наши дворовые ребята и Сережа Новиков. «Вот он, наш герой!» - закричал Боря Морозов, и ребята с явным уважением посмотрели в мою сторону. Кстати, о ком - о ком, а вот о Боре, безусловно, следует рассказать поподробнее.

Боря Морозов, был, вообще выдающейся личностью в нашем дворе. Маятник моих мальчишеских симпатий постоянно качался от Новикова к Морозову и наоборот. Сказать, что Боря был всегда обаятельной и во всех случаях привлекательной личностью, конечно, нельзя, но то, что, он был парнем харизматичным - этого никак нельзя отрицать.

Во-первых, он был старше нас с Новиковым на два года, что, конечно, нас, салаг, подкупало. Во - вторых, он был очень начитанным, любознательным человеком, что значительно поднимало его в наших глазах, особенно учитывая Борино пролетарское происхождение. И потом, с ним всегда были связаны такие смешные курьезы, что Боре прощалось очень многое — и его невероятная жадность, и природная трусость, и маленький рост, который в десятом классе делал его похожим на восьмиклассника. Один из таких курьезов особенно врезался в память. У Бори был старший брат Валера-законченный пьяница, алкогольные приключения которого являлись предметом многочисленных анекдотов нашего двора. Особенно смешной была Борина интерпретация анекдотических событий этой весьма занимательной семейной хроники. «Однажды ночью я проснулся от странного ощущения,- рассказывал нам Боря очередную историю похождения своего «легендарного» братца, - почудилось, что кто - то стоит надо мной. Я всмотрелся в темноту и увидел … половой член прямо перед лицом. Пригляделся — а это как всегда пьяный брат Валерка. «Ты что делаешь, козел?» - закричал я. «Молчи, сука», - произнес брат и больно ударил меня кулаком в челюсть. Я разозлился и … (здесь мы все замерли в ожидании активных боевых действий от Бори) повернулся на бок и уснул! А этот засранец ночью все-таки меня обоссал!» Тут мы уже все не выдержали - двор разразился гомерическим хохотом, который долго не смолкал и раскатистым эхом разносился аж до самого Ботанического сада.

В одно время мы сблизились с харизматичным Борей Морозовым даже больше, чем с Сергеем Новиковым. Причиной этого стало наше новое увлечение астрономией. Надо сказать, что к 1980 году в стране началось повальное увлечение уфологией, а наша близость к Байконуру и происходящие частые случаи контакта с НЛО, видимо, в интересной для инопланетян зоне, постоянно подогревало мальчишеский интерес к проблеме «летающих тарелок». В немалой степени нашему интересу к астрономии способствовало и увлечение моего отца работами известного тогда советского уфолога, академика Ажажи Владимира Михайловича, который периодически шокировал общественность того времени своими сенсационными заявлениями о внеземных цивилизациях и их постоянных посещениях Земли. Именно тогда папа сконструировал мой первый телескоп, найдя инструкцию по его изготовлению в популярном журнале «Техника молодежи». На балконе нашего дома (а мы жили на последнем пятом этаже) я оборудовал самую «настоящую» обсерваторию, перекрыв балкон одеялом и закрепив его с помощью прищепок, с амбразурой для телескопа, картой звездного неба, тетрадкой для записи астрономических наблюдений, компасом и фонариком. В общем, всем необходимым, что полагается настоящему «звездочету» по его космической должности.

Все вечера напролет мы проводили с Борей на улице, вглядываюсь в звездную Бездну и стремясь рассмотреть там признаки жизни. Боря тоже сделал телескоп, который по качеству изготовления значительно уступал моему, но зато он, в отличие от меня, уже прошел школьный курс астрономии, поэтому более обстоятельно подходил к изучению карты звездного неба.

Однажды Фортуна улыбнулась нам и мы увидели более чем странное явление, от которого, помню, тогда мурашки пошли по спине. Осенним вечером, вооружившись телескопами, мы, как всегда, обосновались во дворе, вызывая насмешки ребят, которые, по-видимому, завидовали нашей увлеченности и всячески стремились нас унизить вместе с Ее Величеством Астрономией. Среди ребят был известный хоккеист карагандинской команды «Автомобилист» мой одноклассник Миша Петров и Сергей Новиков — неисправимый скептик, по сравнению с которым Фома Неверующий просто «отдыхает». Боря читал нам пространную лекцию про Созвездие Ориона, показывая его на небе, как заправский лектор планетария. Внезапно по небу, прямо у нас над головами, по-видимому на очень большой высоте, пронесся странный объект, похожий на бумеранг. Две яркие светящиеся точки, расположенные друг от друга на расстоянии примерно 40 см (понятно, что реальные габариты объекта на такой высоте оценить невозможно), были соединены прозрачными сферами, через которые были видны небо и искры многочисленных звезд. Объект пролетел совершенно беззвучно, стремительно, но достаточно медленно, чтобы его можно было все-таки хорошо разглядеть. Первыми его увидели натренированным взглядом астрономов я и Борис. Мы только успели воскликнуть от неожиданности и изумления, лихорадочно вглядываясь в ночное небо, надеясь еще раз увидеть странного незнакомца. Спустя минут 15 объект опять появился в небе, как фантастическая птица, бесшумно паря над землей. На этот раз его увидел Миша Петров, который после, также как и мы, уже не мог оторвать зачарованного взгляда от звездного неба. Раздосадованный Новиков, которому опять ничего не удалось разглядеть, стал подчеркнуто демонстративно насмехаться над нами, настоятельно рекомендуя обратиться в клинику имени Кащенко. Однако точно через такой же интервал времени объект вновь пролетел над нами, причем на этот раз его увидели все ребята, кроме... Сергея Новикова. Досада его при этом уже не знала предела — в конце концов он откровенно «расплевался» с нами и гордо удалился домой, сказав, что ему жалко терять время с такими законченными мудаками, как мы.

Как у большинства телескопов рефракторного (линзового) типа, у наших был существенный конструктивный недостаток — перевернутое изображение, делавшее их не очень удобными при наблюдениях, особенно не связанных с астрономией. То, что наши телескопы можно использовать не по прямому назначению и куда более «интересно», нам подсказал находчивый Сергей Новиков. Понятно, какой «интерес» может быть у прыщеватого, «озабоченного» подростка, «истекающего половой истомою» — подсматривать за голыми женщинами в окнах соседних пятиэтажек. В общем, идея Новикова, конечно, не отличалась особой новизной и оригинальностью, тем не менее, этот посыл от Лукавого нашел отклик в наших неокрепших детских душах.

Наблюдательный пункт юные «папарацци» оборудовали на остроконечной крыше двухэтажки Сергея. Это была очень опасная крыша, с довольно внушительным углом наклона, так что в скользких туфлях, особенно в дождливую погоду, там делать было нечего. Рабочая обувь «охотников до клубнички» - кеды советского производства, в которых еще можно было чувствовать себя более -менее уверенно на этой экстремальной шиферной крыше. Мы проводили долгие часы в нашем логове в ожидании подходящих сюжетов-ню. Если длительное ожидание вознаграждалось таким «веселым» сюжетом, хотя бы с обнаженной грудью, это на целую неделю становилось предметом шумного обсуждения во дворе, а «счастливчик» - вуаерист, хоть и на короткое время, становился объектом неприкрытой мальчишеской зависти. Наше общество юных эротоманов теперь пополнилось Сережей Новиковым и Мишей Петровым, с которыми мы уже ходили на крышу, как на работу, т. е. с завидным постоянством. Вскоре и нашей крыши нам стало мало. Мы стали осваивать покатую крышу моей пятиэтажки. Доходило до курьезов, граничащих со смертельным риском.

В один из летних вечеров Миша Петров, вооружившись моим телескопом, подсмотрел подходящий сюжет с обнаженкой — зрелая привлекательная особа на четвертом этаже соседнего здания готовилась к очередному пляжному сезону, «обкатывая» перед зеркалом коллекцию советских незатейливых купальников. Если с грудью у нее все было в порядке, то все, что было ниже пояса, к большому разочарованию Мишы, было скрыто наружной стеной дома на уровне подоконника. Увлекшись этим «фантастическим» зрелищем, Мишаня по - пластунски пополз вперед, и, не рассчитав, вместе с телескопом стал медленно, но верно сползать с козырька карниза. «Держите меня за ноги!» - только и успел он крикнуть нам, и мы с Морозовым, что есть силы, схватили его за ноги и потащили на себя. «Какой сегодня чудесный вечер!» - восторженно произнесла внизу, прямо под нами, моя мама, которая вышла на балкон подышать полной грудью упругим июльским воздухом и к, счастью, не услышала нашей шумной возни на крыше. Мишаня покраснел, как рак, и сильно вспотел, пот ручьями струился по его лицу и шее — было очевидно, что он пережил не лучшие секунды своей жизни. После этого неприятного происшествия мы больше не изменяли нашей, ставшей родной, крыше дома Новиковых, которая к тому же стала еще и спасительницей для меня в самом прямом смысле этого слова. А дело было так.

Как - то раз, отдыхая от изрядно поднадоевших эротических сеансов, мы с Морозовым, вооружившись телескопами, с любопытством разглядывали полную луну. Мимо продефилировал долговязый парень с овчаркой — как я узнал позже, это был Вова Пашко из параллельного 9 - «в» класса. Не знаю зачем, я громко мяукнул, вызвав нервический лай его собаки. «Сейчас как мяукну, козел, лаять научишься!» - пробурчал с тихой угрозой Пашко и пошел дальше. На том инцидент и был бы исчерпан, но черт дернул Морозова ляпнуть: «На твоем месте я бы догнал и дал в морду!» Недолго думая, я так и сделал. «А ну - ка стой, падла!» - догнал я Пашко. Тот с наглой улыбкой остановился, удобно, как специально для удара повернув свою противную, прыщеватую физиономию ко мне, а я серьезно и очень деловито провел красивый, поставленный «хук» слева ему в челюсть. Он опешил, схватился за щеку, а потом панически побежал вместе с испуганной овчаркой, на ходу выкрикивая: «Ну все, сейчас тебя убивать будем, гад!» Прошло совсем немного времени, когда я услышал шум приближающейся толпы, не предвещавшей для меня абсолютно ничего хорошего. Впереди шли рослые парни, держа в руках шахтерские фонарики. «Я бы на твоем месте бежал»,- невозмутимо сказал Морозов, сидя на деревянном столе для домино. «Бежим со мной»,- сказал я. «А зачем? Я же ничего не делал». «Ну как знаешь!» - уже на ходу бросил я и помчался что есть силы к подъезду, где располагался наш любимый чердачный люк. Проворнее обезьяны я прыгнул на лестницу и быстро поднялся на чердак.

Через амбразуру чердачного люка мне было хорошо видно, как в подъезд, следом за мной, забежал Вова Пашко, держа в руках велосипедную цепь. Он хотел было в горячке подняться по лестнице на чердак, но увидев мою занесенную над ним руку с кирпичом, передумал и выбежал из подъезда. «Пацаны, кто со мной полезет на крышу?» - услышал я его дрожащий голос, и, не став дожидаться возможных волонтеров, полез на крышу. Расчет при этом был прост — на крыше я себя чувствовал, как Бог или почти как Бог. Даже если бы ребятки вдруг полезли на крышу, я бы успешно атаковал их булыжниками, имевшимися здесь в изобилии, а в случае неблагоприятного развития событий еще всегда оставался резервный путь отступления на крышу соседней двуэхэтажки. И потом, на чердаке было столько потайных укромных уголков, чтобы схорониться, что, даже имея шахтерские фонарики, неприятелю понадобилось бы очень много времени, чтобы отыскать меня. В данном случае время работало на меня.

Как и следовало ожидать, желающих подняться на крышу не нашлось, поэтому я спокойно отсиделся на крыше, чутко прислушиваясь к происходящему внизу, а когда шум там затих, осторожно спустился по лестнице и вышел из подъезда. Передо мной предстала удручающая картина. Боря Морозов с побитой физиономией стоял посредине дворовых ребят, в числе которых был Сережа Новиков (он вышел из дома аккурат к финалу этой трагикомедии) и Миша Петров. Сильно жестикулируя руками, Боря с жаром рассказывал ребятам, как из-за придурка Воронина его избила банда Егора. Имя Егора, этнического немца с патологическими уголовными пристрастиями, вызывала ужас у всей 47-й школы. Это был дородный маргинал из семьи уголовников с ростом в 190 см, который уже в десятом классе выглядел как 25-летний мужчина. Рассказывали, что Егор с 15-ти лет сожительствовал с 30-летней женщиной, имеющей на руках ребенка, а в школе у него в любовницах ходила рослая девица Таня из параллельного класса по кличке «Бэби». Эта Бэби была самая настоящая бандитка, которую боялись не только девчонки, но и даже парни. Я был свидетелем того, как Таня мощным ударом ногой в пах вырубила крепкого парня — хоккеиста по прозвищу «Фатима». В «подмастерьях» у Егора ходил крупный татарин из 10 - «Б» класса Альберт Гильманов. Именно он «накостылял» за меня Боре Морозову. В общем, по моей скромной персоне собрался весь местный «бомонд» из соседнего криминального двора, что меня, конечно, не могло не «радовать». «Завтра тебе в школе будет «карачун»!» - злорадно прошипел Морозов.- Они сказали, что в школе тебя достанут, там ты от них никуда не денешься». Я только промолчал в ответ, так как перспектива быть избитым, если не убитым, в школе была и так очевидной. «Не надо слов, господа присяжные заседатели!» - угрюмо подумал я и поплелся домой. Мое удрученное состояние не могло остаться незамеченным для родителей. «Что случилось?»- спросил отец и нахмурился, когда я поведал ему свою печальную историю. «Значит так, завтра, когда к тебе подойдет Пашко, а он к тебе обязательно подойдет между уроками, чтобы насладиться твоим страхом, ты ему скажешь: «Если что-то со мной случится, мой отец, подполковник милиции, пришлет в школу взвод курсантов МВД и тогда поговорим со всей вашей честной компанией по-другому!» Это был блестящий ход моего отца. От себя я добавил небольшую импровизацию, подсмотренную в популярном тогда фильме «Петровка -38». Там инспектор уголовного розыска сказал ключевую фразу, которая мне очень понравилась, «горячему» кавказскому мужчине, который необоснованно приревновал его к своей спутнице: «Уважаемый, если вас удовлетворят мои извинения за причиненную обиду, то я их приношу». На следующее утро все произошло так, как и предсказывал папа. В перерыве между уроками ко мне подошел Вован и прошипел как змея: «Ну все, готовься, хмырь, после уроков тебе будет каюк!» Я в точности передал ему заученные слова отца, добавив от себя понравившеюся фразу. И - о чудо! Когда я ее произнес, в глазах Вовы Пашко появились слезы. Он молча подал мне руку, я с чувством пожал ее и мы, очень довольные собой, гордо разошлись. Потом, уже после уроков, я заметил, как Пашко подошел к Егору и передал ему мои слова. Тот с явным уважением взглянул на меня, и на том инцидент был исчерпан — для меня, но только не для Бори Морозова! Поскольку он уже закончил учебу в школе, друзья Пашко взялись отлавливать и колотить его возле дома во дворе, в Ботаническом саду, по дороге в магазин. Дошло до того, что он старался гулять на улице либо ночью, либо в сопровождении родителей, и это продолжалось до самого его призыва в армию. Так я получил свой первый урок того, как сурово, но справедливо наказывает Судьба провокаторов и подстрекателей.

Обитатели славного дома, на крыше которого происходили эти замечательные события моего детства, заслуживают особого внимания в нашем повествовании. На втором этаже, как мы уже знаем, жила семья Новиковых, которая впятером ютилась в двухкомнатной квартире старого типа, так называемой «малолитражке». Пятым членом семьи была престарелая, очень симпатичная и опрятная бабушка Сережи из Целинограда (нынешняя Астана) - по-видимому, мать Евгения Егоровича. Обстановка в квартире была настолько стесненной, что Сереже приходилось спать на кресле-кровати, которое он по очереди делил со своей сестрой Наташей. Справа от Новиковых проживал известный в округе «растоман» (авт. -наркоман, употребляющий растения каннабисной группы) с внушительным стажем Сабир Тулеубаев. Этот молодой казах, плохо знающий русский язык, с «нежного» возраста вовсю потреблял чуйскую коноплю, произрастающую в горных районах Киргизии (не следует путать с Чуйской долиной Горного Алтая). Как обычно, с утра нигде не работающий Сабир занимал излюбленную наблюдательную позицию на балконе своего дома, тухлым от хронической «ломки» взглядом обитателя китайских опиумных заведений всматриваясь в лица прохожих. «Жолдас, тенге бар?» («Друг, деньги есть»?) - спросил он, увидев меня. «Тенге жок» («Денег нет») - отвечал я, исчерпав при этом весь свой запас казахских слов. «Кет, бала!» («Пошел вон, мальчик!» - казахский аналог русского посыла на три буквы) — зло бросил Сабир и, схватив лежащий рядом колун, принялся рубить мебельный хлам, хранящийся на балконе, видимо, как - раз для этих целей. Двор давно привык к этим психопатическим концертам Сабира и уже ничему не удивлялся.

Слева от Новикова проживала семья Поляковых. Сережа Поляков по прозвищу «Пулик» с параллельного 9 - «Б» относился к той категории людей, которых выдающийся русский психиатр Петр Борисович Ганнушкин называл «конституционально глупыми». То есть нельзя сказать, что он был дебилом или умственно неполноценным в прямом смысле этого слова, но его суждения отличались такой инфантильностью, что, казалось, в мозгу у него стоит некий блокиратор, не позволяющий ему подняться над своими простейшими физиологическими потребностями типа «жрать» и всем, что успешно рифмуется с этим словом. При этом Сережа был настолько тощим, что на его фоне я, сам редкостный доходяга, чувствовал себе Арнольдом Шварценеггером. По-видимому, речь в данном «клиническом» случае уже шла о дистрофии, но Сережу Полякова это совершенно не заботило и не удручало, и он всегда находился в ровном жизнерадостном состоянии духа, чем вызывал у меня неподдельную зависть.

Слева от Пулика проживала семья таксиста Колымбергера по прозвищу «Барыга». Барыга обладал внешностью классического, очень неопрятного еврея — толстый, с огромным как арбуз животом; с короткими кривыми ногами, заросшими шерстью; с напрочь отсутствующей шеей. При этом, на зависть всему двору, это огородное пугало было женато на очень симпатичной татарочке, которая родила этому Шреку дочь Олю — настоящую восточную красавицу. Удивительно, как порой причудливо сплетаются такие разные гены, образуя в союзе великолепный нежный узор, полный очарования и гармонии. Если с внешностью у Оли все было в порядке, то об ее характере этого совсем нельзя сказать. Это была взбалмошная, избалованная отцом юная особа, которая позволяла себе такие вещи, которые не позволяла себе ни одна девочка нашего двора. Как-то во время совместной игры я поссорился с Олей, и она, ни с того, ни с сего больно ударила меня ногой в пах. Я даже ничего не успел сообразить, как моя рука сама залепила ей такую пощечину, что она свалилась на землю и даже проехала еще некоторое расстояние задом по траве. Она посмотрела на меня глазами, полными слез, но ... еще и с явным уважением. С грустью недавно я узнал, что Оля умерла, не дожив до 18 лет, от криминального аборта и вызванного им общего заражения крови. А виновником трагедии оказался «счастливый отец» (кто бы мог подумать?!) - ее сосед – «мозгляк» Сережа Поляков.

Летом Барыга, когда у него было хорошее настроение, устраивал нам во дворе импровизированные дискотеки. Он выставлял на балкон 100 -ваттные колонки, включал дорогущий по тем временам проигрыватель «Арктур» с алмазной, как тогда говорили, «вечной головкой» и заводил добытые у спекулянтов фирменные виниловые пластинки группы «АВВА» и «Boney M». Именно на почве зарубежной эстрадной музыки Барыга сдружился с Витей Злобиным («Катипупой»), проживающим с мамой на первом этаже, прямо под Колымбергером. Катипупа (то есть «Пуп тети Кати — мамы Вити Злобина), названный так с легкой руки Новикова, который всегда был большим придумщиком дворовых «погонял», представлял из себя коренастого, брутального парнишку с замашками заправского кулака, но менталитетом люмпен - пролетария. Дело в том, что Витя был ленив до безобразия (что в дальнейшем очень сильно подпортило ему жизнь), а тетя Катя, как слабая и неуверенная в себе мать - одиночка, в конце концов махнула на него рукой, отказавшись от воспитания великовозрастного бездельника, чем окончательно избаловала Катипупу. После восьмого класса Витя Злобин поступил в горный техникум, где преподавал физику и горное дело отец Новикова Евгений Егорович.

Как-то летом, после учебы Катипупа поехал на полуостров Мангышлак, расположенный на восточном побережье Каспийского моря в Казахстане, где целый месяц проходил производственную практику на буровой вышке. Вернулся он оттуда матерым, «забуревшим» мужиком - нефтяником, в «полной» мере познавшим женщин и Жизнь. Дело в том, что там, на буровой, в компании голодных мужиков работали поварами всего две девушки — невзрачные девицы, с явным комплексом неполноценности и инфантильными представлениями о Жизни. Однажды этих девиц мужички крепко подпоили на одной из импровизированных гулянок, и весь коллектив буровой, воспользовавшись их беспомощным состоянием, пропустил девушек «сквозь строй» - что называется, «взяли на хор». Витя рассказывал это с таким упоением и блеском в глазах, что было видно, как это событие «группен – секса» изменило его все существующие представления о мире. Но больше всего меня тогда поразило в рассказе Катипупы то, что на утро девушки-повара подверглись такой обструкции и унижению со стороны похотливых самцов, что были вынуждены уволиться и уехать от стыда и позора, куда глаза глядят.

Во втором подъезде нашего знаменитого дома жили личности еще более харизматичные и уникальные во всех смыслах. На первом этаже справа жил вечный холостяк — фотограф лет 40 по прозвищу «Доцент», в своих старомодных очках с толстой оправой, действительно, похожий на ученого или преподавателя классического университета. Доцент промышлял порнографией, которую изготавливал и сам же распространял в виде игральных карт по казахстанским тюрьмам и исправительным учреждениям. Доцент имел постоянную клиентуру из местных путан, не брезгуя малолетками, которых приводили на «фотосессию» взрослые проститутки. Понятно, что все, происходящее в «нехорошей» квартире Доцента, будоражило наше детское воображение, вызывая жгучее любопытство и непреодолимый физиологический интерес. К нашему большому разочарованию, внимание милиции и «папарацци» Доценту было ни к чему, и он всегда так тщательно занавешивал окна своей квартиры простыней, что кроме света софитов, пробивающегося сквозь застиранную простынь, ничего никогда не было видно.

Однажды осенью мы, как обычно, сидели на скамейке и чирикали, как стая воробьев, когда в нашем дворе появилась очередная «сладкая» парочка, направляющаяся к Доценту. Это была казашка Роза, которая вела за руку, по-видимому на фотопробы, очаровательную русскую девочку лет 14. Роза, похожая лицом и фигурой на певицу Машу Распутину, всегда считала себя, в отличие от своих коллег по «цеху», «воспитанной» путаной, принимающей клиентов, в основном женатых мужчин, у себя в однокомнатной квартире на втором этаже, расположенной прямо над логовом Доцента. Иногда Роза, чтобы пополнить свой бюджет, подрабатывала и у самого Доцента, одновременно поставляя ему новую клиентуру для фотосъемок. Катипупа, желая произвести на нас впечатление своей брутальностью, бросился наперерез девицам. «Роза, возьми меня на съемки, я с удовольствием присунул бы вам обеим!» - очень сладострастно, с большим чувством и придыханием произнес Витек. «Ты вначале подрасти, пидор малолетний! А то «сувалка» еще не выросла»,- парировала Роза под наш всеобщий смех. Катипупа покраснел, как рак, не ожидая подобной дерзости, и поспешно ретировался от бойких девушек.

Рядом с Доцентом, на первом этаже в однокомнатной квартире жила прабабушка Розы - выжившая из ума старуха 92 лет с явным комплексом Плюшкина. Одержимая идеей обеспечить приданым свою дорогую правнучку Розу, старая казашка опустошала местные помойки, притаскивая их «драгоценное» содержимое в свою квартиру, которую она превратила в настоящую «пещеру Али-Бабы». При этом старушка, совершающая с завидным постоянством свои челночные туры по местным помойкам, была так уморительна, что я не мог удержаться от соблазна пошутить над ней. Издалека завидев ее, я вставал на краю балкона и, сложив ладони наподобие рупора, с пятого этажа громогласно вопил: «Апа, Аллах акбар!» («Бабушка, Аллах Велик!») Бабка замирала, смешно вздевала руки к небу и пропевала скрипучим старушечьим голосом, как мулла на минарете: «Аллах акбар!» Я вновь кричал: «Аллах акбар!», старушка тут же вторила мне и так продолжалось до бесконечности. В конце концов бабка забывала о цели своего вояжа, а я уже не мог удержаться от гомерического хохота на балконе, держась за живот и опустившись от удушающего смеха на корточки. Когда бабушка, наконец, к облегчению соседей отдала Богу душу, местному ЖКО понадобилось восемь грузовиков, чтобы вывести все ее «сокровище» на городскую свалку. Остается только гадать, где умудрялась жить, есть и спать эта очаровательная бабулька!

И еще об одном персонаже нашей повести следует сказать несколько слов: это — Саша Ткаченко по прозвищу «Бандера». У читателя, возможно, возник закономерный вопрос: а было ли прозвище в детстве у автора этих строк? Ответственно заявляю: да, было «погоняло» «Граф» (очевидно, по аналогии с графом Воронцовым), которое совершенно вытеснило надоевшую мне с детства «Ворону». Я очень гордился этим прозвищем и старался вести себя во дворе так, как подобает подлинному носителю графского титула. Бандера был уроженцем Западной Украины (отсюда его «погоняло») и проживал со своей мамой на втором этаже рядом с уже известной нам Розой. Характер у Саши был прескверный — злопамятный, агрессивный и корыстолюбивый. Именно это корыстолюбие привело Бандеру в 1982 в дисциплинарный батальон - во время службы в Афганистане он умудрился продать гранаты афганским моджахедам. В свободное от учебы время Ткаченко учил языки: казахский и украинский, - по-видимому, всерьез намереваясь стать «полиглотом». «Знаешь, как будет по - казахски «Соловей - разбойник»?» -приставал он ко мне. «Нет!» «Бабу - басмач! А знаешь как будет Красная Шапочка по-украински? Червона Капуняшка! А сексуальный маньяк? Злыдень писукатый!» - и Бандера заливался радостным визгливым смехом, обнажая коричневые от никотина крупные лошадиные зубы. Играть с Бандерой в наши дворовые игры - в основном, «чехарду» и «козла» - было всегда очень рискованным занятием. Саша Ткаченко был непредсказуем и до крайности обидчив, причем обида иногда возникала на ровном месте, но за ней незамедлительно шла беспощадная месть Бандеры. На моей памяти, во время игры в «козла» Пулик нечаянно задел Ткаченко, слегка испачкав ботинком ему штаны. Ответ Бандеры не заставил себя ждать — когда Пулик в порядке очередности встал «козлом» в известную позицию, Ткаченко разогнался и со всей дури пихнул коленом Полякова в зад, т. е., что называется, «запорол козла». Пулик успел только охнуть, ушел в «бреющий» полет, пробороздив лицом асфальт. При этом он так сильно разбил себе нос и губы, что больше мы его в этой игре не видели. Я только с удивлением успел заметить, как на лице Бандеры в это время застыла блаженная улыбка садиста.

Игра в «чехарду» в нашем дворе всегда была экстремальным занятием, но «экстримом» на грани «фола» она становилась тогда, когда в игру включался Вова Садовский — 120 - ти килограммовый верзила, ростом под два метра, кандидат в мастера спорта по тяжелой атлетике. Господи, как же везло тем, у кого в команде был Вова, и как же крупно не повезло тому, против кого играла команда Садовского. Мало того, что выдержать «живой» вес Вовика практически никому не удавалось, но горе было особенно тому, кто попадал под пушечный удар мячом Садовского. По правилам игры проигравшая команда становилась в ворота, и Вова начинал методично пробивать «сало», т. е. расстреливать несчастные жертвы футбольным мячом. В случае удачного попадания на теле жертвы образовывался багровый след, как от ожога кипятком, а затем огромная гематома. Я помню, как Миша Петров, привыкший, в общем-то, к боли и травмам хоккеист, после очередного такого попадания мяча Вовы Садовского в область поясницы упал на землю и зарыдал! Именно тогда и произошло событие эзотерической природы, которое особенно врезалось в мою детскую память и о котором я хочу рассказать.

Юность

«На кой ляд тебе сдался этот юридический — ерундический факультет! То ли дело медицинский институт, - с жаром убеждала меня баба Лена — польская бабушка по материнской линии. - Представь, ты - молодой, талантливый терапевт, а к тебе приходит на медосмотр прелестная девушка с красивой грудью! Это же не работа, а песня, вечный праздник души для молодого мужчины!» Баба Лена очень хорошо знала, на каких струнах моей страстной натуры можно сыграть лучше всего. «А может тогда лучше гинекологом?» - продолжал я тему эротики в профессиональной деятельности врача. «Ни в коем случае, потому что это — натуральная «угробиловка» мужчины в половом отношении. Это я тебе по опыту моих коллег - врачей совершенно точно говорю», - категорически возражала мне бабушка. Дело в том, что всю свою сознательную жизнь она проработала хирургом, причем в больнице скорой помощи, а это фактически то же самое, что работа военного хирурга на передовой, только в мирное время. Этот занимательный разговор происходил 2 июля 1981 года в квартире дедушки и бабушки по маминой линии, которая на время превратилась в базу для подготовки будущего студента Алтайского государственного университета.

Прошла ровно неделя, как я покинул Караганду и прилетел в Барнаул - свой родной город, и все это время бабушка изо дня в день настойчиво уговаривала меня поступать в медицинский институт, чтобы продолжить династию врачей. И ведь практически уговорила! Останавливало меня только то, что в медицинский институт надо было сдавать физику и химию, с которыми у меня с детства сложились, прямо скажем, очень непростые отношения. К тому же, было жаль, мучительно жаль титанического труда моих родителей, которые с восьмого класса целенаправленно готовили меня для поступления на юридический факультет - папа, соответственно, занимался со мной по Истории Отечества; мама, сама филолог по образованию, русским языком и литературой. В общем, со всеми этими душеспасительными разговорами весь мой ум пошел «нараскаряку» - я превратился в сплошной комок «терзаний и сомнений». К счастью, в Барнаул приехал отец, подстраховать меня при поступлении, и все встало на свои места - на семейном совете было решено, к большому огорчению бабушки, продолжить династию юристов.

И началась «горячая» пора подготовки к экзаменам. Меня закрыли вместе с учебниками в бабушкиной комнате, из которой я выходил только по нужде и для приема пищи, и я начал, изо дня в день, интенсивно «грызть гранит науки». Вскоре я мог легко «блеснуть» по любому вопросу военной Истории, причем проиллюстрировать свой ответ на листочке картой - схемой боевых действий в битвах мирового значения, а также уверенно процитировать их емкой цитатой из трудов классиков марксизма-ленинизма. Еще лучше обстояли дела по литературе. Я выучил такой объем стихотворений, что когда на экзамене по литературе и русскому языку мне попался вопрос про творчество Федора Тютчева, у экзаменаторши просто «полезли глаза на лоб» от удивления - я не только бодро продекламировал целый каскад стихов этого великого поэта, но и учинил их подробный филологический анализ, которому мог позавидовать господин Белинский, сам Виссарион Григорьевич. «Молодец, Воронин, ставлю вам «отлично»!» - воскликнула экзаменаторша, которой, как выяснилось впоследствии, оказалась член - корреспондент РАН, доктор филологических наук Вера Анатольевна Пищальникова — крупнейший в России и Европе специалист в области психолингвистики. Вот бы мы, наверное, с ней удивились тогда, если бы узнали, что в 2001 году Вера Анатольевна будет работать (правда, штатным совместителем) под моим началом на кафедре уголовного процесса Барнаульского юридического института МВД России.

Определенные трудности у меня возникли на вступительном экзамене по английскому языку. Дело в том, что весь 10 класс учительница по иностранному языку в Караганде проболела, поэтому я основательно подзабыл английский, по которому, кстати, очень неплохо занимался в 8 и 9 классах. Пришлось, в очередной раз, подключить свою «павлинью» стать — я расхвастался на совершенно диком английском языке с никому неизвестным доселе «алтайским» диалектом, так что две очаровательные молодые экзаменаторши ласково заулыбались, слушая мой откровенный бред, и, очевидно, пожалев меня, все - таки, поставили «отлично».

В финалу вступительных экзаменов я подошел с очень неплохим результатом, набрав 22, 5 балла. Однако, уже в процессе экзаменов, «проходной» балл для абитуриентов, не отслуживших армию, поднялся до 23 единиц, и мне катастрофически не хватало для поступления в университет заветных 0, 5 баллов. Для таких «проблемных» ребят декан юридического факультета Валентина Платоновна Колесова устроила личное собеседование с целью поближе познакомится с будущими студентами. Пришлось опять «распушить павлиний хвост», вспомнив незабвенного «Джимми -шизофреника»; немножко, совсем чуть — чуть, для пущего блезира приврав при этом, пообещав совершить настоящий прорыв в художественной самодеятельности факультета в случае моего поступления.

Мое великолепное портфолио, определенно, возымело действие, и вот мы вместе с отцом едва не падаем в обморок от радости, найдя свою фамилию в заветном списке поступивших абитуриентов. В честь такого случая отец повел меня в ресторан «Центральный», что возле главного корпуса университета, и я, впервые в жизни, по - взрослому, выпил водки вместе с отцом, сидя в шикарном ресторане и получая какое-то новое для меня, доселе неиспытанное, «жлобское» наслаждение от лакейской услужливости официанта.

На следующий день бабушка устроила в честь моего поступления в университет праздничный семейный банкет.

Боже, как же я любил эти семейные банкеты! Наш героический дед -фронтовик, полковник КГБ в запасе Василий Федорович Соколов - надевал свои боевые ордена и медали и являлся к праздничному столу прямо как Божество с Олимпа.

Да, мой дедушка Василий Федорович имел выдающееся боевое прошлое, которое, безусловно, могло бы стать темой отдельного повествования военно — патриотического характера: после тяжелого ранения и контузии в боях за Москву в декабре 1941 года он был переведен для дальнейшего прохождения службы в военную контрразведку «СМЕРШа» («Смерть шпионам»), где в период с 1942 по 1945 годы включительно активно боролся со шпионами и диверсантами различных мастей, а также подавлял кровавое восстание «бандеровцев» в Западной Украине.

Дед был всегда очень скуп на подробности той страшной войны. Из детства мне только и запомнился его шокирующий рассказ о том, как «бандеровцы», которые, как известно, никогда добровольно не сдавались в плен «чекистам», перед тем, как пустить себе пулю в висок, из какого-то особого бандитского куража (дескать, чтобы даже после смерти ничего ценного не досталось этим «поганым москалям»!) стреляли себе в левую руку, где почти у каждого находились именные часы — подарок Вермахта «верным сынам и истинным освободителям Украины»).

После короткой «героической» прелюдии деда - орденоносца бабушка с торжественным видом ставила на стол прозрачный, как вода в горном ручье, графин с охлажденной водкой собственного приготовления (она абсолютно не доверяла заводской водке, готовя эксклюзивный домашний напиток из чистейшего, 90-градусного, медицинского спирта); стол ломился от всевозможных явств, от которых у нас с Женькой (Женя – это мой младший кузен, с которым мы росли в семье как родные братья) просто «слюньки текли» в предвкушении грядущей «царской трапезы». Вскоре за столом важно собирается весь семейный «бомонд», и начинается традиционное фамильное «шоу», которое я с почти «садистским» нетерпением ожидаю весь вечер — бурные семейные дебаты по поводу роли личности Сталина в Истории.

Традиция праздничных банкетов в нашей семье берет начало аж с шестидесятых годов прошлого столетия, когда была еще жива родная сестра бабушки тетя Витя — Виктория Викентьевна. Отец бабушки и тети Вити — Викентий Павлович - был польским революционером, сосланным в 1905 году царским режимом в сибирский город Томск, откуда, собственно, и берет начало весь наш род по материнской линии. По-настоящему, бабушку звали Геленой, поэтому вплоть до совершеннолетия она проходила Галиной, и только с получением паспорта в 18 лет стала называться Еленой. К сожалению, у бабы Вити не было своих собственных детей, поэтому всю свою нереализованную материнскую нежность она изливала на нас с Женей. Стоит ли удивляться тому, с каким восторгом мы с братом всегда бежали, со всех ног спешили в гости к тете Вити, где нас ласкали, кормили всякими разными «вкусностями», одаривали щедрыми подарками.

Только тетя Витя и моя бабушка умели готовить такие изумительные польские блюда, как «бегос» (на Алтае его называют «бигусом») – тушеное блюдо из свежей капусты с копченной колбасой и свиными ребрышками; утку в яблоках и салат с рыбными фрикадельками и черносливом! Все настолько вкусно, и всего так много, слишком уж много на столе, что у моего отца, у которого постоянно перед глазами стояло голодное военное детство, после банкета всегда было жуткое несварение желудка.

Первой идеологическую атаку, традиционно, начинает тетя Рита. Она совсем недавно закончила философский факультет Свердловского государственного университета и всеми фибрами души ненавидит «культ личности» Сталина. Дед, напротив, являлся ярым сталинистом; отец же всегда относился к так называемой умеренной оппозиции «колеблющихся», время от времени меняя свои политические взгляды на Историю России, так что «шоу» обещает быть очень ярким и запоминающимся! Тщетно бабушка перед началом банкета со всех его участников берет «подписку» о том, чтобы не «заводить» деда - после первой же рюмки водки все повторяется с завидным постоянством.

«Папа, я тебе говорю — Сталин был настоящей демонической личностью, под стать Гитлеру! Гитлер и Сталин — это «два сапога - пара». Да что там говорить! Даже Гитлер, фашист, не издевался над своим народом так, как это делал Сталин!» «Много ты понимаешь, малявка! - начинал заводиться дед. - А ты знаешь, какая махровая конрреволюция расцвела в конце 30 - х годов? Да если бы Сталин не начал репрессии, «кирдык» бы пришел стране!»

«Да нет, папа, ты не прав, - вступал в спор отец. - Вот дядя Сережа, например, говорит: то, что сделал Сталин в армии — это самая настоящая диверсия. Перебить весь комсостав армии накануне войны — это же полный маразм!» «Многое твой дядя Сережа — штрафбатник — понимает (родной дядя отца, будучи летчиком - истребителем, в самом начале войны попал в немецкий плен, а после побега из лагеря - в советский штрафной батальон, причем в штурмовую его роту, специально скомплектованную из офицеров - штрафников, поэтому патологически ненавидел Сталина и все, что с ним связано)!» «Папа, в том, что он в начале войны попал в плен, не успев даже взлететь с аэродрома — тоже доля вины Сталина. Что, разве Рихард Зорге не предупреждал его о грядущей войне? Ведь даже точную дату начала войны сообщил нашей разведке, и ничего, никакой реакции Сталина», - защищал дядю Сережу отец, начиная при этом сильно заикаться от волнения - последствие сильного испуга в далеком военном детстве. «Эдик, ты не представляешь, что у нас творилось накануне войны, - горячился дед. - «Деза» (авт. - дезинформация) перла со всех сторон — из Германии, Японии, Англии. Поди разберись в этом потоке лжи!» «Поэтому лучше, на всякий случай, расстрелять военного гения Тухачевского, Уборевича, Блюхера!» - настаивал на своем отец. «Да какой он гений, этот проходимец польский! - взорвался, наконец, дед. - А то ты не знаешь, как поляки к нам относятся исторически? Этот подонок готовил реальный военный переворот — об этом сейчас уже открыто говорят все историки. Что оставалось Иоське? Сидеть и ждать, когда придут польские жиды и его повесят?» «Друзья, может хватит, а? - взмолилась бабушка. - Неужели нельзя хоть раз посидеть и попраздновать тихо и без скандала?» «А твой дядя Сережа - самый настоящий предатель Родины, раз попал в плен к немцам. Приказ «живым не сдаваться» все знали тогда очень хорошо!» - никак не мог угомониться дед. Ну, это уж для отца было слишком! «Кто, дядя Сережа — предатель? Да, если хочешь знать, папа, в плену он был в киевском антифашистском подполье у героя Советского Союза Мирончука, - с обидой в голосе, заикаясь сильнее обычного, закричал отец. - А его после этого «упаковали» в фильтрационный лагерь, а затем - в штрафбат! И потом, знаешь, предателя Родины не поставят после войны главным инженером завода «ЛиАЗ»!» «Да «прибор» я хотел положить с яйцами на твоего дядю Сережу и этого - как его? - Мирончука!» - так, в традиционной манере, своей коронной фразой из славного армейского прошлого, дед победно закончил эту шумную политическую дискуссию за столом. А семейный праздник шел своим чередом аж до позднего вечера, но только уже без бабушки, которая в слезах убежала на кухню, в который раз расстроившись из-за своих «доморощенных придурков».

Иногда тактическая ситуация за праздничным столом развивалась совсем по другому сценарию — все молчали, как партизаны, не желая первыми начинать спор. В таком случае дед, которому становилось очень скучно за столом, сам начинал провоцировать спорщиков, заводя свою старую изъезженную «песню»: «Нет, что не говорите, а Иоська (авт. - Иосиф Сталин), все - таки, - супергений планетарного масштаба - какую великую страну «поднял»! Не то, что современные политические «карлики»! Ну скажите мне, пожалуйста, что такое Брежнев? Полное ничтожество и одна жалость!» Такой «политической близорукости и критиканства» философ тетя Рита, конечно, не смогла стерпеть - с жаром и задором настоящего бойца она вновь и вновь, как на амбразуру, бросалась в идеологическую схватку, подняв «брошенную перчатку» деда и доставляя ему тем самым огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Я подозреваю, что у деда, определенно, была зависимость, почти наркотическая зависимость от подобных идеологических споров — и он чувствовал себя «не в своей тарелке», если праздник проходил на «сухую».

Наконец, наступило долгожданное утро 1 сентября 1981 года, а вместе с ним и первый в моей университетской жизни День знаний. Придя в наш юридический корпус на проспекте Социалистическом, несмотря на праздничный антураж этого мероприятия, я совершенно растерялся от такого количества незнакомых, слишком взрослых, как мне тогда показалось, людей. Это усугублялось еще и тем, что субъективно, на фоне этих взрослых «дядь» и «теть», я почувствовал себя абсолютным ребенком. По-видимому, подобным образом, судя по их презрительным взглядам, в реальности меня воспринимали и эти «дяди» с «тетями». В какое - то мгновение мне ужасно захотелось повернуться и бежать из университета, куда глаза глядят — вдруг охватил панический ужас, что придется пять долгих лет провести с этими абсолютно чужими, взрослыми людьми. Причем у меня даже не возникало мысли, что за 5 лет я сам могу повзрослеть - казалось, что я навсегда так и останусь маленьким мальчиком Сережей.

Этими взрослыми людьми, конечно, были рабфаковцы (абитуриенты с рабочего факультета) - ребята, уже отслужившие армию и имеющие приличный стаж работы (от 3 до 5 лет) в правоохранительных органах и народном хозяйстве. И можно представить себе ту степень раздражения, которое испытывали к нам - вчерашним школьникам эти уже «пожившие» люди. Некоторые из них, например, Валя Осипова, по три раза безуспешно поступали в университет, штурмуя неприступные «бастионы» юрфака. Все эти три года, потерянные для университетской учебы, Валя проработала контролером войскового наряда в следственном изоляторе города Барнаула - насмотрелась там такого, что не дай Бог никому!

Среди рабфаковцев сразу выделялись, какой-то своей, особенной, статью и удивительной харизмой, два гиганта — Саша Калиничев по прозвищу «Калина» и Сергей Кандрин с внешностью знаменитого французского актера Жерара Депардье. Вот и сейчас, в вестибюле главного корпуса университета, они на целую голову возвышаются, прямо скажем, над тоже совсем немаленькими армейцами, поступившими на юрфак в этом году.

«Калина» 2 года прослужил «срочную» в секретном подразделении ГРУ, готовившем подводников — диверсантов (так называемых «боевых пловцов»), о которых мы тогда вообще не знали и даже слухом не ведали. Это был отряд суперпрофессиональных киллеров (агент «007» Джеймс Бонд тут просто отдыхает), которых в особом снаряжении для подводного плавания сбрасывали с самолета или вертолета в воду, они уходили на глубину и ставили мины на вражеские корабли. Можно только представить себе уровень подготовки людей, способных осуществить такое! Кроме того, Саша обладал такой громадной физической силой, которая, вкупе с секретными приемами рукопашного боя спецназовцев, превращала его самого в грозное боевое «супероружие».

Однажды наша студенческая группа, как обычно, отправила нас с «Калиной» за пивом в ближайший к университету пивной ларек на улице Песчаной. Когда мы с ним пришли туда, нас, как всегда, встретила огромная «километровая» очередь «страждущих» - картина для того времени типичная в Барнауле — катастрофически не хватало пивных точек для сильно пьющего местного населения. Наш «диверсант», конечно, не собирался скромно стоять в очереди и терпеливо ждать, а невозмутимо подошел к раздаче, легким движением руки сгреб и отодвинул от себя с десяток «синяков», а второй рукой подал продавцу две пустые канистры. Возмущенная толпа, вроде бы дернулась вначале, но тут же горько пожалела об этом — на грязном, залитом пивом полу уже лежали три «бездыханных» тела - это «Калина» молниеносным движением руки «отключил» их.

Эту историю я рассказал деду, и она ему так понравилась, что он еще и еще раз просил меня повторить ее. Я с удовольствием выполнял его просьбу, дополняя историю новыми забавными подробностями, в «лицах» и красках изображая картину этого произошедшего в «пивняке» «сакрального» события. «Короче, заходим в пивную, - вновь рассказывал я эту душещипательную историю, - а там трясущиеся «синяки» (авт. - бывшие «зека» или алкоголики на тюремном жаргоне), такие противные и вонючие - бррр!!! «Калина» сгреб их вот этой рукой, - я показал на деде, как и чем он это сделал, - и легко отодвинул от стойки, а там было человек 30! А потом как дал пятерым, они все тут же и попадали!» Дед смеялся радостным заливистым смехом, представляя себе эту занимательную картинку. Очень уж он, истинно русский человек, любил сильных, отважных людей; их дерзость и молодецкую удаль! «Подходяще, Серега, подходяще! - это было любимое слово у деда. - Ай да «Калина», ай да сукин сын! Силен, бродяга, ничего не скажешь!» Так дед навсегда, заочно, бескорыстной «платонической» любовью полюбил этого русского, почти былинного, богатыря из спецназа.

Второй персонаж, о котором следует рассказать, был Сережа Кандрин («Депардье») - самый взрослый студент на нашем курсе — ему исполнилось уже 26 лет. Он был родом с Мамонтовского района - одного из самых живописных лесных районов Алтайского края, успел 3 года отслужить «срочную» в морфлоте и поработать в сельском хозяйстве. Особое внимание, конечно, заслуживает его служба на Тихоокеанском флоте. Дело в том, что Сережа, благодаря своим незаурядным способностям и познаниям в области радиоэлектроники, служил шифровальщиком на флагманском ракетном крейсере, который, к тому же, не вылезал из боевых походов по дальним морям и океанам. Шифровальщик - это второе лицо на судне после командира корабля, и можно только себе представить, какая служба была у «Депардье». «Не жизнь, а малина!» - как поется в известном шансоне тех лет. Когда Кандрин доставал из - под кровати в студенческом общежитии свой дембельский альбом и начинал с гордостью показывать свои флотские фотографии, у нас, салаг, не служивших в армии, просто дыхание перехватывало от зависти.

Вот Сережа, загоревший до черноты, в шортах и тропическом пробковом шлеме под огромными пальмами стоит в обнимку с очаровательными вьетнамками, которые ему всего по пояс и «дышат в пупок». А на этом снимке он уже позирует перед камерой, сидя на слоне в Шри Ланке. Лаос, Камбоджа, Вьетнам - трудно назвать место, где бы не побывал вездесущий «Депардье». И, заметьте, это в советское то время, в которое, дальше дружеских стран соцлагеря, обычному человеку прорваться за границу было просто невозможно.

Оказавшись в университете, я, хорошо помня свою торжественную клятву, данную декану юрфака на собеседовании, отправился в местный студенческий клуб - предложить свои эксклюзивные услуги музыканта. Но здесь меня ждало жестокое разочарование: на юрфаке, за исключением ансамбля политической песни «Глория», больше ничего такого не было. В этом ансамбле, напрочь заидеологизированном, в то время пели Юра Дранишников (мой однокурсник), Саша Петров, Олег Пронин и Галя Лисицына (студентка последнего, 5 курса), которая, собственно, и была инициатором того, чтобы меня, все - таки, взяли в этот ансамбль — мужская часть группы уперлась «рогом» и была категорически против нового члена коллектива.

В то время декан юрфака Валентина Платоновна Колесова проявила просто недюжинные организаторские способности, сумев где-то раздобыть для факультета великолепный концертный рояль «Эстония», по стоимости равный тогда автомобилю «Волга». Этот рояль был настолько хорош своими звуком и дизайном, что заниматься на нем приходили, испросив заранее «высочайшего» разрешения у декана, преподаватели Барнаульского музыкального училища (например, известный в России органист Сергей Будкеев), расположенного неподалеку от корпуса юридического факультета. Именно этот рояль стал главным Учителем в моей жизни, определив на долгие годы мои музыкальные пристрастия и развив незаурядную технику игры на фортепиано.

Попав в ансамбль политической песни «Глория» я, как всегда, от всей души, влюбился в мою патронессу Галю Лисицыну. Галя это, конечно, чувствовала своим чутьем замужней женщины, но относилась ко мне с подчеркнуто материнской нежностью, как к ребенку, которым я, в сущности, и был в то время. Желая меня, как следует, закрепить в ансамбле, Галя заставила меня даже спеть своим трескучим «сифилитическим» голосом в холодном помещении Алтайского краевого драматического театра имени Василия Макаровича Шукшина, но не с моим голосом и моей «дыхалкой» это следовало бы делать! Наглотавшись во время репетиций и концерта в драмтеатре холодного осеннего воздуха, я на полгода вперед, вплоть до самого лета, заработал такой бронхит, что преподаватели юрфака с сердитыми воплями выгоняли меня из аудитории, когда я своим лающим кашлем мешал им вести занятия. Пришлось отказаться от моих «незаурядных» вокальных данных и использовать меня только в качестве аккомпаниатора. Но и здесь не обошлось без курьеза.

Однажды ансамбль «Глория» пригласили на концерт в честь 23 февраля во Дворец культуры, секретного в то время, предприятия «Ротор» в поселке Южном города Барнаула. С самого утра этот день, накануне концерта, сразу же как - то не заладился. Я проснулся в своей холостяцкой двухкомнатной квартире на Потоке (результат удачно спланированного квартирного обмена с Карагандой, очень грамотно произведенного моей талантливой мамой) и почувствовал, что у меня сильно распухла левая щека. Подойдя к зеркалу, я просто ужаснулся — на щеке, в самом нехорошем месте на стыке с шеей, назрел огромный фурункул. Надо заметить, что в тот период жизни на мой, видимо, чем - то ослабленный организм, без конца нападала всякая «нечисть» - различные инфекции, так что к атакам вредоносных бацилл я уже успел основательно привыкнуть. Но в этот раз мне сразу стало понятно - все было гораздо серьезнее. Почувствовав в душе отвратительный холодок от нависшей смертельной угрозы, я со всех ног побежал во вторую городскую поликлинику, обслуживающую студентов Алтайского государственного университета. Встретившая меня молодая женщина - хирург с практиканткой, не скрывая тревоги, тут же уложила меня на операционный стол и начала аккуратно вскрывать гнойник, удивленно говоря при этом практикантке: «Ты посмотри, какая образовалась глубокая полость, еще бы немного — и все!» Я с радостью понял, что интуиция меня не подвела на этот раз, и я вовремя спохватился. Встав с операционного стола, я, с гордостью раненного в бою солдата, обнаружил у себя на щеке огромную повязку, через которую обильно просачивалась кровь. «Ну что же, концертное шоу обещает быть веселым и запоминающимся!» - с иронией человека, у которого самое страшное осталось позади, подумал я и отправился в университет.

Увидев мою окровавленную повязку, Галя от ужаса всплеснула руками и чуть не упала в обморок. «Как же ты теперь будешь выступать, Сережа?» - воскликнула она. «Ничего, на месте разберемся», - оптимистично заявил я и, действительно, разобрался — приехав на Южный, распорядился поставить рояль таким образом, чтобы моя левая, располосованная хирургом, щека была повернута в противоположную от зала сторону - прямо к хору. Аккомпанируя на рояле в песне «Улицы без конца» с очень трагическим, военным содержанием (как - раз в тему моего «боевого» ранения), я с удовлетворением «павлина» успевал отмечать про себя, как качаются в полуобморочным состоянии хористки с первого ряда, с жалостью и страхом взирающие на мою окровавленную повязку. При этом я был чрезвычайно горд собой и своим «беспрецедентным» мужеством, безусловно, оцененным этими симпатичными девушками из хора.

В «Глории» я еще поработал некоторое время и даже успел сняться в какой - то идиотской программе на краевом телевидении, посвященной политической песне; но, как только из ансамбля по окончанию университета ушел мой бессменный «продюсер и меценат» Галя Лисицына, Петров и Пронин, все - таки, «выдавили» меня из коллектива, сославшись на мою абсолютную «профнепригодность» и слишком шумный инструмент. Дальше они делали свою «музыкально - политическую» карьеру уже без меня, а я подался в студенческий театр юрфака имени комиссара Мэгрэ (так называемый СТЭМ — студенческий театр эстрадных миниатюр).

У театра имени комиссара Мэгрэ на тот период, как это не удивительно, было сразу два художественных руководителя. Это были преподаватели Барнаульского института культуры Женя Синицкий и Саша Витрук, которые последовательно ставили на нас свои режиссерские эксперименты. Один из них (Синицкий) представлял школу так называемого «театрального кубизма», строя из наших, прямо скажем, совсем не «гуттаперчевых» тел, какие-то идиотские фигуры в стиле 30 - хх годов прошлого столетия. Второй (Витрук) был абсолютно помешан на работах итальянского режиссера Федерико Феллини и, в частности, его культовом фильме «Амаркорд». Этот «модернист хренов» совершенно замучил нас своими велосипедистами, роллерами и самокатами, то и дело, ни с того, ни с сего появляющимися на сцене в самый разгар театрального действия, шокируя почтенную публику, которая, видимо, еще не доросла до гениальных «проходок» этого доморощенного «Феллини». Однако, посреди всей этой режиссерской «шелухи» иногда попадались и самые настоящие «самородки».

Таким «бриллиантом» в «сумасшедшем» репертуаре нашего театра, я считаю, была постановка «Трех мушкетеров», в которой особую роль сыграла наш бессменный театральный хореограф Наташа Деюн (к сожалению, эта настоящая русская красавица с роскошной, до пояса, русой косой, несомненно талантливый хореограф, недавно умерла, окончательно спившись и оказавшись в Барнауле, без поддержки родных и близких, на самом низком социальном «дне» - о, это наше подлое, жестокое, равнодушное время!).

Действия этого замечательного спектакля происходили примерно в той же хронологической последовательности, что и в романе Александра Дюма, только были перенесены уже в наше время и на наш любимый юридический факультет. С этой театральной постановкой в 1985 году мы успешно гастролировали по Хакасии, где в известном после 17 августа 2009 года на всю страну, благодаря страшной аварии на Саяно - Шушенской ГЭС, поселке гидростроителей «Черемушки» по окончании спектакля нам даже устроили самую настоящую овацию!

В спектакле мне досталась, как всегда, самая интересная для меня работа — писать музыкальную партитуру к этой «грандиозной» вокально - хореографической «оратории». Конечно, я не стал утруждать себя непомерным объемом сочинительской работы, а, не долго думая, для некоторых сцен в спектакле взял хорошо известные арии из «Иисуса Христа -суперзвезды»; в финальной сцене - «тутти» использовал «Приглашение к танцу» Карла Вебера, а в немногочисленных вокальных номерах - проверенные временем хиты знаменитой ливерпульской четверки «Битлз».

Роль Д,Артаньяна в спектакле совершенно гениально, на мой взгляд, исполнил Сережа Булыгин - известный на юрфаке «бузотер» и пьяница со смазливой внешностью известного киноактера Игоря Костолевского. Роль Портоса, тоже весьма талантливо, исполнил Олег Казаков — наш «неформальный» лидер в театре, долговязый студент - старшекурсник, который, несмотря на свои габариты и чрезмерную тучность, совершал в воздухе во время финальной «проходки» такие умопомрачительные «голубцы», что у нас аж дух захватывало! К сожалению, в 2001 году всем известный в Барнауле адвокат Олег Рудольфович Казаков, окончивший университет с красным дипломом, попал в секту «Свидетелей Иеговы», адепты которой обобрали его как «липку», и из которой он смог выбраться лишь сравнительно недавно.

Но, конечно, самой блестящей актерской работой, признанной даже высокими профессионалами из Алтайского краевого драматического театра, посетившими как-то наш спектакль, была роль Атоса в исполнении Жени Сысоева. Потрясающая природная пластика, яркая внешность и бесподобная актерская харизма сделали свое дело, и, на сегодняшний день, Евгений Юрьевич Сысоев является самым высокооплачиваемым «бандитским» адвокатом в городе Барнауле, а это, как говорится, «дорогого стоит»!

Пришло долгожданное лето 1982 года, а вместе с ним - самая страшная и самая трудная, потому что первая, летняя сессия на юридическом факультете. Однако, эта сессия, которой всех студентов пугали с начала учебного года, ко всеобщему удивлению, прошла без особых потрясений - и даже самый «страшный» преподаватель советского государственного права Александр Павлович Власов, парторг университета (по существу, тот же замполит в армии), несмотря на всю строгость во время семинарских занятий по отношению ко мне и Олегу Коробкову, с которым мы уже хорошо сдружились, поставил нам обоим по «отлично». Не знали мы тогда и, конечно, не могли знать, что Судьба вновь сведет нас с Александром Павловичем, но совершенно в иных обстоятельствах. А дело было так.

С Олегом Коробковым, студентом из Новосибирска, мы сошлись на первом же курсе на почве туризма. Олежа был заядлым туристом, и каждое лето, как заведенный, уезжал на турбазу «Алтай» в Бийск, где работал проводником туристических групп в Горном Алтае в течение почти всего лета. Впоследствии к этому достойному уважения занятию он приобщил и меня, о чем я еще расскажу чуть позже. Но была еще одна вещь, один предмет, который нас объединял: это – безграничная любовь к литературе.

Однажды Олег предложил мне на одной из скучнейших лекций доцента Адиханова написать роман про трагическую историю старого зоофила Африканыча, полюбившего «неземной» любовью свою козу Зорьку и павшего вместе с ней от рук проклятого злыдня, сексуального маньяка, зоотехника Арнольда. Не знаю, где подсмотрел или подслушал эту поучительную историю Коробков, но только ничего более идиотского и абсурдистского я в жизни не встречал. Писать было решено на самых скучных лекциях: у Адиханова — по экологическому праву, у Тена — по гражданскому праву и у Федосеева - по гражданскому процессу. И пошла работа, кропотливая литературная работа, про которую Владимир Маяковский так хорошо сказал в свое время: «Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды!»

Мы работали, как одержимые, охваченные литературной «горячкой»: абзац - Олег, абзац - я. Наконец, это бессмертное произведение было написано, и мы решили на лекции Тена целиком прочитать его, чтобы составить целостное впечатление об этой «классике нового времени».

Да, «Манькина любовь», действительно, впечатляла галереей тщательно прописанных образов и характеров, брала за душу «величественной» панорамой сельской жизни современной советской деревни! Особенно потрясала своим трагизмом сцена, когда несчастный Африканыч, склонившись, рыдая, над бездыханным телом жестоко изнасилованной и убиенной Арнольдом козы Зорьки, с криком бедолаги Карандышева из «Бесприданницы»: «Так не доставайтесь же вы никому!» - ударом серпа, в одно мгновение, оскопляет себя. Дописывая эту жуткую кровожадную сцену, мы чуть оба не заплакали от жалости к несчастному старику, потерявшему свои «драгоценные» яйца во имя Великой Любви к животному; захотелось просто зарыдать во весь голос на этой маразматической, просто «отстойной» лекции Леонида Васильевича Тена, который с невозмутимым видом Далай - ламы рассказывает нам о каких - то никому не нужных поставках. Причем здесь поставки, пени и прочие неустойки, когда здесь кипят такие нешуточные страсти!

Прочитав свой литературный «бестселлер», мы с Олегом пришли в ужас только от одной мысли, что это «криминальное чтиво» может попасть в чужие руки, и поклялись никому и никогда не показывать его. Но, как говорится, «свежо предание»!

Как-то раз Олег, шумно отметив какое - то очередное знаменательное событие в студенческом общежитии, не удержался и устроил там громкую групповую «читку» «Манькиной любви» в одной из девичьих комнат, в которой проживали наши дорогие однокурсницы. Во время чтения этого «эпохального» произведения в девичьей стоял такой жуткий, просто гомерический хохот, что проходящие мимо соседи по «общаге» просто недоумевали: что же так могло развеселить этих легкомысленных девчонок? Они буквально катались по полу от смеха, держась за животы, но …. не долго музыка играла! Как водится, нашлись «доброхоты», которым это мероприятие не совсем понравилось; вернее сказать - совсем даже не понравилось. И вскоре грянула буря: нас вызвал к себе в кабинет парторг университета - наш старый «добрый» знакомый Сан Палыч Власов. Мы даже не сразу смогли догадаться, по какому поводу назначено рандеву.

Как только мы зашли в кабинет парторга, то сразу же увидели сердитого, чем - то крайне раздраженного Сан Палыча, который стоял у окна в напряженной позе доктора Геббельса и уже издали, зачем - то, показывал нам очень некрасивую, просто безобразную «факу» (авт. - крайне неприличный и оскорбительный жест в молодежной субкультуре), из - за которой я тут же мысленно окрестил его «Факером». Только потом мы с Олежей догадались, что в детстве Сан Палыч, очевидно, сломал средний палец на правой руке, он неправильно сросся, и парторг на всю жизнь был обречен всему, столь несовершенному, миру показывать эту свою непроизвольную «факу» - начальству, жене, друзьям, детям; а теперь вот и нам, несчастным студентам, как крысам, загнанным в угол. «Ну что, ребятки, доигрались, достукались, что вами уже КГБ заинтересовалось! - «с места в карьер» пошел в атаку «Факер». - А ну - ка отвечайте, что вы там за дрянь написали?» Мы с Олегом в недоумении переглянулись. Ведь я то, в отличие от Коробкова, еще не знал о «литературных чтениях» в общежитии. Сан Палыч стал возмущенно, взад и вперед, ходить по кабинету. «Ну что же вы молчите, как напакостившие школьники? Вот читайте, какую бумагу на вас из КГБ прислали!» Он бросил нам на стол бумагу с грифом «Управление КГБ СССР по Алтайскому краю», в которой мы прочитали тяжелые, как смертный приговор, строчки: «Студенты юридического факультета Алтайского государственного университета Воронин С.Э. и Коробков О.Л. написали и устроили в студенческом общежитие публичное чтение некоего литературного произведения антисоветского содержания «Манькина любовь», порочащего образ жизни советской деревни». «Ну что, прочитали? -спросил нас «Факер», когда мы, оглушенные, наконец подняли головы от бумаги.- В общем так - садитесь и пишите объяснения!» Он рассадил нас за разные столы и дал по ручке и чистому листу. Когда мы закончили писать, он велел Коробкову выйти, а мне остаться. Оставшись наедине со мной, парторг начал свою вкрадчивую душеспасительную речь: «Сережа, ну как же ты это сделал? Ведь мы же столько лет дружим с твоим отцом (это, действительно, было так). Представляешь, как он расстроится, когда узнает о содеянном? Зачем ты связался с этим евреем (У Олега отец - русский, а мать, Елена Наумовна — еврейка)? Да «сдай» ты этого Коробкова со всеми его жидовскими «потрохами», и пусть он уходит в армию - от греха подальше!» «Нет, Александр Павлович, я так не могу, если надо, мы уйдем в армию, но только вместе!» «Ну как знаешь! Ты сам сделал свой выбор, Сергей!» - раздраженно сказал Сан Палыч и позвал Олега обратно в кабинет. «Значит так, ребятки, сегодня же идите в военкомат, падайте в ноги к военкому и уговаривайте, чтобы он вас забрал в этот же весенний призыв! Это - единственный для вас выход в данной ситуации. Но вначале принесите тетрадь!»

Мы со всех ног помчались ко мне домой и стали лихорадочно переписывать роман в специально купленной для этого общей тетради. За 3 часа титанического труда мы сумели превратить «жесткое порно» в «легкую эротику», выбросив все самые откровенные сцены, сохранив при этом главного литературного героя романа - очаровательную козу Зорьку.

Когда мы принесли новую, изрядно «прилизанную» версию романа «Факеру», он почитал ее неохотно, громко крякнул и сказал, как-то без особого энтузиазма: «Да у вас здесь вообще голимая порнография!» Мы не стали вдаваться в набившую всем оскомину дискуссию, чем отличается «порно» от «эротики», а отправились прямиком в военкомат Октябрьского района по месту моей прописки, зашли к военкому и поведали ему свою печальную историю. Он оказался, на редкость, мудрым человеком. «Ребята, вы даже не представляете себе, что значит служить в армии с неоконченным высшим образованием? Вам сразу же дадут «погоняло» «студента», и из нарядов вы не вылезете никогда — ну не любят в армии недоучек. С высшим - то образованием трудно служить, а так вообще - жуть! В общем, не дурите, идите и спокойно заканчивайте свой 5 курс, все само собой рассосется. А потом уже - «милости просим», как говорится!»

Нет, все - таки везет мне, ой как везет на хороших людей, которые изредка, время от времени, благодаря Ра, попадаются на моем пути. На том и порешили. Мы продолжали сдавать сессию, как ни в чем не бывало, когда к нам однажды в коридоре юрфака подошла куратор нашей группы доцент Вера Васильевна Тихонова (жена известного криминалиста, профессора Евгения Николаевича Тихонова). Я никогда не любил эту женщину, так как сердцем музыканта всегда чувствовал в ней какую - то тщательно скрываемую фальшь. «Ребята, что у вас произошло с Александром Павловичем Власовым? - противно гримасничая, спросила Вера Васильевна.- Я слышала, что вы уходите в армию?» «Никуда мы не уходим, ни в какую армию -только через «труп» Александра Павловича!» - вдруг разозлился я, да так, что у Тихоновой поползли вверх очки от удивления и неожиданности. «Ну ладно, тогда я ему так и передам», - тихо и угрожающе сказала она и пошла на кафедру. А вскоре мы узнали от нашей сокурсницы Вали Долженко о том, как Вера Васильевна торжественно объявила в нашей группе, что «мальчики уходят в армию -защищать Родину!»

К счастью, мы успешно сдали сессию и «умотали» на все лето с Олегом в Горный Алтай, который надежно укрыл нас от этих полусумасшедших «пашей, от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей», - как когда - то в сердцах написал Михаил Юрьевич Лермонтов, уезжая служить на Кавказ.

В сентябре 1985 года ко мне домой прибежал насмерть перепуганный сосед, мой университетский приятель Миша Татьянин, который поведал мне «страшную» тайну: оказывается, 1 сентября в крайкоме партии была расширенная коллегия, на которой присутствовал и отец Миши - редактор крупной районной газеты. На коллегии с докладом выступил первый секретарь крайкома КПСС Попов, который рассказал присутствующим о состоянии дел на идеологическом фронте Алтайского края. При этом он зачитал справку, подготовленную КГБ, из которой следовало, что студенты ЮФ Воронин и Коробков отчислены из университета за антисоветское произведение «Манькина любовь» вместе с 30 «панками» из педагогического института. Таким образом, Сан Палыч решил перестраховаться, подав в крайком ложную информацию о нашем отчислении из АГУ. На этом инцидент с Александром Павловичем Власовым и его могущественной организацией был исчерпан.

Все это время, пока мы «бодались» с Сан Палычем, нас поддерживали, как могли, наши добрые университетские друзья — Коля Макеев и Юра Корчак.

Коля Макеев (Макеша), родившись в семье простых рабочих и не имея никакой серьезной социальной поддержки извне, всего в жизни добивался сам. Он стал, назло вечно «каркающим» врачам, прекрасным борцом, хотя имел врожденный порок сердца; он сделал прекрасную для того времени карьеру по комсомольской линии, хотя не имел ни «толкачей», ни, как это принято сейчас называть, каких - либо серьезных «спонсоров». Кроме того, Макеша со всей мощью своей страстной натуры беззаветно любил животных и птиц, которые всегда в изобилии водились у него дома, что уже о многом говорит — не может злой и жестокий человек так любить зверушек, как это делал Коля Макеев. Он очень рано, со средней школы, начал свой сознательный путь по комсомольской линии; причем, шел очень настойчиво и целеустремленно для невзрачного подростка из рабочей семьи, поднявшись до секретаря комсомольской организации университета. Несмотря на столь стремительный для того времени карьерный рост, это нисколько не отразилось на его человеческих качествах — Макеша был и остается щедрым, добрым и отзывчивым товарищем; даже сейчас, когда дослужился до первого заместителя прокурора Республики Хакасия.

Юра Корчак пришел к нам на юрфак из Барнаульского высшего военного летного училища, которое готовило тогда летчиков для штурмовой авиации. На втором курсе училища он серьезно простудил почки и был списан по состоянию здоровья. Болезнь очень сильно отразилась на характере Юры; да это и понятно — постоянные почечные колики и связанная с нефритом интоксикация кого хочешь доведет до бешенства. Несмотря на постоянное раздражение и вспыльчивость, Юра был и остается хорошим товарищем, да и просто хорошим человеком. К сожалению, Судьба нанесла ему страшный, сокрушительный удар — Корчак несколько лет назад заболел рассеянным склерозом, и сегодня этой страшной болезнью прочно прикован к постели в городе Херсон, что находится в Украине.

Мы познакомились друг с другом на втором курсе, и, с тех пор, стали друзьями «не разлей вода», в буквальном значении этого слова. Всегда и везде мы были вместе. Наша общая студенческая жизнь изобилует такими «эпохальными» событиями, как: уборка многоступенчатой готической крыши кинотеатра «Россия» от снега в марте 1984 года (очень нам с Олегом пригодился этот опыт для будущей службы в армии), многочисленные походы по ресторанам и по «девочкам» (тут уже я «банковал», так как часто, по вечерам, в «мертвый» для музыкантов сезон, подрабатывал «сессионным» «клавишником» в ресторанах «Центральный» и «Сибирь»); экстремальный сплав на дырявой фанерной лодке по Оби, только что освободившейся от апрельского льда, от турбазы «Обские плесы» и до поселка Бобровка, который тогда едва не закончился плачевно - и многое другое, о чем иногда с ностальгией и большой теплотой вспоминают «бойцы» при редких, особенно в последнее время, дружеских встречах.

«Пойти по девочкам» - на нашем, только нам четверым понятном жаргоне, означало «сходить в «Петушок». Это легендарное кафе — мороженое на проспекте Ленина возле кинотеатра «Россия» издавна славилось в Барнауле необыкновенной доступностью девушек очень «легенького» поведения (очевидно, на момент открытия «Петушка» в 1984 году как - раз пришелся пик «сексуальной революции» в Барнауле), которых там всегда собиралось предостаточно каждый вечер, со скучающим видом терпеливо ожидающих за своими столиками очередного эротического приключения. Для нас же это было всего лишь разновидностью обычной охоты, только без ружей (с ружьями мы начнем охотиться с Макешей только в 1998 году и занимаемся этим по сей день) и не на водоплавающих, как обычно, а на каких -то доселе неизвестных науке представителей фауны под названием «девочки из «Петушка». Удивительно, но в этой «сексуальной охоте» из нас четверых особенно успешным был Юра Корчак. Очевидно, была в нем некая харизма - нечто такое, что энергетически непреодолимо притягивало представительниц прекрасного пола. На правах победителя ему всегда доставалось самое «лакомое» место — моя комната с широкой кроватью, где он мог без помех до самого утра предаваться сексуальным утехам. Нам же, трем «лузерам», приходилось делить сравнительно небольшую комнату зала на троих. Места в «плацкарте», при этом, традиционно распределялись следующим образом: Макеше доставалось очень узкое пространство между диваном и кладовкой, за что мы и прозвали его «задиванных дел мастером»; Коробок уютно располагался с партнершей на диване, кое - как стоящим на четырех стопках книжных томов ввиду отсутствия ножек; ну и я, Ваш покорный слуга, скромно укладывался с очередной, доставшейся мне пассией на полу возле пианино. Все эти вечера «отдыха» (почти, но еще не промискуитет) представляли собой весьма комичное зрелище — все вокруг пыхтело, кряхтело и стонало; за диваном возле кладовки всю ночь не прекращалась какая - то жуткая возня, которая периодически прерывалась истошным девичьим воплем и отборным матом Макеши — это на него и его партнершу, в очередной раз, опрокидывался диван с Коробком и его девушкой.

Полюса притяжения в нашей «отважной» четверке, удивительно похожей на знаменитую французскую четверку — Д, Артаньяна и трех мушкетеров — распределились следующим образом: я больше тяготел к Коробкову, а Коля больше тянулся к Корчаку. Роль Д, Артаньяна в этой четверке, очевидно, исполнял я - этому, безусловно, надо было соответствовать, поэтому роль «заводилы» - гасконца в нашей компании я всегда решительно брал на себя.

Одно только удивляло наших веселых барнаульских «мушкетеров», причем удивляло до глубины души — как я умудрился без особых проблем и нервных потрясений прожить в течение 5 лет один, в своей двухкомнатной квартире?! Я же не мог им сказать, что живу не один, что живу с Ра! Боюсь, что тогда, как впрочем и сейчас, они бы неправильно меня поняли.

Я очень любил и люблю свое «холостяцкое бунгало» на Потоке (самом промышленном микрорайоне города Барнаула еще со времен Хрущева). Эту любовь не омрачает даже то, что под окнами моей квартиры на втором этаже находится оживленная промышленная трасса, по которой денно и нощно проносятся, громыхая кузовами, тяжелые грузовики.

Все мое «логово» пропитано звуками пианино «Тюмень», которое дед с бабушкой подарили маме на мой день рождения 4 июня 1964. Таким образом, мы с ним — абсолютные ровесники; он - мой брат, друг, жена и любовница в одном флаконе. По этому поводу мой однокурсник Миша Гальцов посвятил мне замечательную эпиграмму, хорошо отражающую суть данного явления:

«Вы не подумайте, что Серж наш - импотент.

Сказав подобное, вы были бы не правы.

Все очень просто: инструмент для Сержа - баба,

А женщина — всего лишь инструмент!» - Ра долгое время старательно оберегал меня от женщин - этих идеальных «сосудов для греха»; видимо, я Ему нужен совсем для другого!

Мы совершенно срослись с ним, с этим неказистым черным «парнем» из Тюмени — подарком Бога Ра на мой день рождения. Я мог сутками сидеть за пианино в свободное от учебы время, что - то тихонько наигрывая себе под нос. Не зная нотной грамоты, пришлось научиться фиксировать возникающие неизвестно откуда музыкальные темы на свой старенький, но надежный, как автомат Калашникова, магнитофон «Сатурн».

Как - то раз, весной, я, как обычно, сидел дома за фортепиано и вдруг отчетливо почувствовал: «Вот она весна пришла, как паранойя!» - как поется в известной песне Николая Носкова. В душе что - то «запело», «засвистело», «засвербило» и «заскрябало», подмывая написать что - нибудь этакое, значительное, - чтобы все окружающие окончательно «обалдели»! В конце концов, «павлин» спал целую зиму. Пора, наконец, проснуться и встряхнуть этот вечно спящий мир своим замшелым за зиму хвостом! Так пришла идея написать рок-оперу «Степной волк» по мотивам известного романа Германа Гессе.

А началось все со стихотворения Андрея Вознесенского «Фрагмент автопортрета» из его поэтического сборника «Микеланджело» 1975 года. Мне так понравились эти стихи, отвечающие тогдашнему моему ипохондрическому настроению, что я сразу «положил» на них блюз. И пошло, и поехало!

«Я нищая падаль. Я пища для морга.

Мне душно, как джину в бутылке прогорклой,

Как в тьме позвоночника костному мозгу!

Приехав в конце августа 1982 года в Барнаул, я, первым делом, отправился в местную поликлинику, где «на дорожку» поставил укол обезболивающего лекарства. Впереди было 5 суток трудного пути — я первый раз ехал к своим родителям в Хабаровск на поезде.

Приехав в Хабаровск, я был приятно поражен природой и людьми этого чудесного края. Особенно понравились мне девушки Хабаровска - томные южанки с пронзительно жгучими черными очами, с идеальными греческими носами и роскошными обольстительными фигурами — удачная помесь казацкой и еврейской крови (сказывалась близость и влияние Еврейской автономной области).

Передо мной открывалась величественная и совершенно завораживающая панорама великого Амура: его живописных берегов и прекрасной набережной, речного порта и удивительным образом вписанных в уссурийскую природу старинных, но очень широких и просторных (даже по современным меркам) улиц.

Прекрасные пейзажи (вид на стрелку Уссури и Амура) открывались даже с балкона родительской квартиры, выходящей окнами прямо на Амур, так что я не удержался и в первый же день пребывания в Хабаровске сделал несколько замечательных фотоэтюдов. На одном из снимков (см. фото 12) как - раз запечатлен тот самый лодочный причал, с которого мы отправились в скором времени на катере в «легендарный» поход по Амуру (Дэрсу Узала рядом не «валялся», отвечаю!).

Как - то раз в сентябре, заместитель начальника Дальневосточного юридического института МВД РФ по учебной работе Александр Плотников предложил нам с отцом эксклюзивную прогулку вниз по течению Амура. Мы, «старые морские волки» и авантюристы, с радостью на это согласились. И хотя, старенькая «казанка» Плотникова без конца глохла, захлебываясь собственным бензином, нам все-таки удалось, с Божьей помощью, завестись и тронуться в этот «опасный», полный приключений путь. Поначалу все шло гладко. Мы шли по узким протокам, старательно огибая многочисленные острова, заросшие густым ивняком и населенные полчищами совершенно обезумевших комаров - «крокодилов» (таких огромных я нигде не встречал еще в своей жизни), делая на некоторых из них кратковременные из-за комаров остановки. Мне дали даже порулить немного катером в знак особого доверия, и я был горд этим неимоверно, лихо закладывая виражи и обливая холодной забортной водой сидящего слева по борту отца. Гладко у нас было ровно до тех пор, пока мы не стали приближаться к государственной границе СССР и Китая. Сан Саныч Плотников, ввиду важности момента, пересел за руль катера и с невозмутимым видом направился прямо к нашему пограничному «сторожевику», примерно в 100 метрах от которого уже стоял катер китайских пограничников. Позади китайцев достаточно хорошо видне-

Армия

«Ты пошто так на меня глядишь зверообразно? Али я тебе не нравлюсь? Обещаю, что скоро ты меня полюбишь больше, чем родного отца!» - с такими зловещими словами встретил меня в ишимской гвардейской учебке артиллерийского полка старшина батареи прапорщик Уколов. Пожалуй, это была самая харизматичная личность, которую я встретил в армии. Старшине Уколову было что-то около 45 лет, из них 20 он провел в солдатских казармах. Армия уже давно заменила ему семью, а казарма - дом и уют, так необходимые любому человеку. Прапорщик имел довольно странное продолговатое лицо, сплошь испещренное сосудистыми прожилками, с оттопыренными в сторону ушами, обмороженными во время службы на Крайнем Севере, и огромным мясистым носом, который Создатель наспех, кое-как прилепил к его и без того крайне непривлекательному лицу. Несмотря ни на что, это был лучший старшина, которого я встречал в войсках; настоящий воин - профессионал, на которых, собственно, испокон веков и держится русская армия.

С омской пересылки нас с Каширским привезли в старинный купеческий городок Ишим, что на юге Тюменской области. На железнодорожном вокзале нас довольно сурово и более чем прохладно встретил сержант Мержинский - богатырь исполинского роста, как две капли воды похожий на легендарного боксера - «супертяжа» Виталия Кличко, в крепко пахнущих гуталином огромных кирзовых сапожищах 47 размера, с высокомерным взглядом польского шляха, не выражающим абсолютно ничего, кроме презрения ко всему и вся на этом свете. Как затравленные зверьки, смотрели мы из открытого кузова армейского «Урала» на сумрачный осенний город, в котором нам предстояло провести полгода, постигая все «прелести» и мудрости солдатской жизни. Но, несмотря на жуткий стресс от происходящего вокруг, Ишим мне сразу же понравился — уж больно похож он был на родной Барнаул: та же спокойная энергетика, тот же неторопливый ритм бытия, тот же гостеприимный, добродушный, хотя и несколько быдловатый южно-сибирский народец.

По прибытию в казарму сразу же начался долгий и мучительный процесс превращения нас в «настоящих воинов». Шоу с переодеванием длилось несколько часов подряд - в итоге, я получил солдатскую форму 52 размера, хотя в армию уходил, имея всего-то 46 размер. «Ничего, еще поправишься на казенных харчах, как - раз в пору будет!» - как мог утешал меня прапорщик Уколов. В своей раздувающейся на ветру робе я был похож на странное мифологическое существо — безобразный пузырь с перетянутой солдатским ремнем осиной талией и нахлобученной сверху пузыря маленькой головкой. Картину маслом дополняли огромные, явно не по размеру кирзовые сапожищи, громыхающие при каждом шаге как рыбацкие бахилы. Утешало только то, что окружающие вокруг люди выглядели не намного лучше меня.

Наконец, феерическое шоу с переодеванием закончилось, и мы, теперь совершенно неузнаваемые от солдатского единообразия, встали в строй. Пришло время выхода на сцену блестящего прапорщика Уколова. Московский театр «Сатирикон» Константина Райкина просто отдыхает, когда старшина исполнял свои легендарные репризы. «Солдатики, сегодня вы получили новую форму, - вкрадчиво начинал свою знаменитую речь Уколов, по — кошачьи мягкими шагами прохаживаясь вдоль строя. - Вы получили новые ПШ (авт. - полушерстяные китель и брюки - галифе), прекрасные зимние шапки. Вы получили нательное зимнее белье, нательное летнее белье. Вы получили шерстяные портянки зимние и хлопчатобумажные летние»,- здесь прапорщик картинно выдержал долгую, многозначительную паузу, очевидно, хорошо помня о том, что чем больше пауза, тем гениальнее актер, и вдруг, как внезапно проснувшийся вулкан, взорвался, разразившись раскаленной словесной лавой: «А теперь возьмите все это, порвите и проеб..., бл..., суки! Понабрали в армию дураков, пирожки домашние еще из жопы не вышли, обезьяны хреновы! Здесь вам — не тут, здесь вам — армия, олухи Царя небесного!» И он начинал, как оглашенный, носиться вдоль курсантского строя, осыпая нас проклятиями и ругательствами. В этот момент он был так похож на «великого» дуче Муссолини, что просто хотелось подойти и сказать ему по-свойски: «Ну что же вы, Бенито? Ваш выход, Бенито! Грацие, сеньор Бенито!» Ошарашенные этим феерическим, почти цирковым зрелищем и ровным счетом ничего не понимая в происходящем театральном действе, как завороженные, взирали мы снизу вверх на нашего небожителя — будущего властителя солдатских дум и судеб. Однако, энергетические пассы старшины вскоре закончились также внезапно, как и начались, и вот уже спокойный, даже апатичный Уколов ведет нас, как пастырь послушных овец, в городскую баню на первую в нашей жизни солдатскую «помывку».

Пожалуй, нет в армии более сакрального для солдата места, чем баня, особенно, если эта баня - городская, цивильная. Только там можно на целый час забыть об армейском дурдоме, блаженно вытянуться на скамейке в парной, подставляя под раскаленный пар промерзшее на лютом сибирском морозе и ветру тощее солдатское тело. Лица у курсантов в этот момент такие же блаженные, как, наверное, у обитателей опиумной курильни или тибетских монахов — полная Нирвана и Абсолютная Пустота. И только отвратительный голос - «стеклорез» сержанта Мезенцева, как удар хлыста, возвращает вас в убогую армейскую реальность: «Закончить помывку!» Час блаженства, такой долгий и короткий одновременно, закончился, иллюзии тают как дым фимиама, и мы, правда уже чистые, а потому безмерно довольные, расслабленным строем бредем по старинным улицам Ишима в родную казарму.

С сержантом Мезенцевым, нашим замкомвзвода, у меня как-то сразу не сложились взаимоотношения по службе. Не знал я и, конечно, не мог знать тогда, что все шесть месяцев учебки пройдут у меня под знаком лютого противостояния между мной и этим неуемным сержантом. Это был стройный юноша с атлетически развитой фигурой, с бледным психопатическим лицом, на котором гримасы, как маски в японском театре «Кабуки», непрерывно сменяли одна другую; да еще, как я уже говорил, с противным визгливым голосом — так называемым «стеклорезом». В общем, личность это была отталкивающая во всех смыслах. Антипатия друг к другу у нас возникла где-то очень глубоко, на уровне энергетики, и абсолютно не имела четко выраженной причины и мотивации. Именно такие антипатии, я считаю, в нашей жизни наиболее опасны, потому что побудительными мотивами в этой необъявленной войне характеров в полной мере руководит подсознание, а не Разум, что всегда чревато самыми непредсказуемыми последствиями.

Юрий Мезенцев был уроженцем старинного сибирского города Томска, откуда, впрочем, родом моя мама и бабушка, но, благодаря психопатическим выходкам этого более чем странного сержанта, томичи навсегда стали для меня нарицательными персонажами. Этот «юноша бледный со взором горящим» сразу же напомнил мне до боли знакомый образ из моего далекого детства — Сашу Ткаченко по прозвищу «Бандера», о котором я уже писал ранее. Как тут не вспомнишь старину Леонгарда с его великолепной теорией акцентуированной личности! Действительно, внешне похожие люди, относящиеся к одной типологической группе (акцентуанты), к одному психотипу, почти всегда в определенных ситуациях выдают абсолютно идентичные поведенческие реакции. Кстати, у нас в батарее служил курсант Леонгард из Омска, что, на мой взгляд, глубоко символично — ведь я со студенческой скамьи изучал и рассматривал людей через призму знаменитой теории выдающегося немецкого психиатра Карла Леонгарда.

В 1984 году Мезенцев успешно окончил томский техникум радиоэлектроники — очень престижное для того времени учебное заведение и был призван на два года в армию, где за свои незаурядные способности был оставлен сержантом в учебном дивизионе ишимского гвардейского артполка. Конечно, во многом Мезенцев подражал своему кумиру старшине Уколову, благодаря которому он, прилежный ученик, в совершенстве овладел искусством шокировать почтенную публику. Если какие - нибудь чересчур расшалившиеся курсанты затевали шумную возню в казарме, например, борьбу или дружескую потасовку, живописно расписывая ногами натертый до блеска паркет жирными гуталиновыми полосами, сержант тихо подкрадывался к ним, и, склонившись, подобно прапорщику Уколову, принимался вопить прямо в ухо дерущимся: «Ломай ему хер, ломай ему яйца, рви ему жопу! По два наряда вне очереди каждому!» Это действовало всегда безотказно, также отрезвляюще, как ледяной душ, и долгое время после этого не находилось больше желающих устраивать в казарме подобные «олимпийские» игры.

Рабочий день в учебке начинался очень рано — в 6.30. Ослепительный свет лампы в казарме и отвратительный «стеклорез» Мезенцева катапультой подбрасывают меня со второго яруса панцирной койки, и вот я уже лечу ногами вниз прямо на голову своему соседу снизу Саше Каширскому (эх, знать бы тогда, что я так лихо, по - кавалеристски оседлаю будущего генерал-лейтенанта таможенной службы), который, громко чертыхаясь, уже кое-как напялил брюки и сует босые ноги в кирзовые сапоги. Это была маленькая солдатская хитрость. Дело в том, что времени на то, чтобы хорошо завернуть портянки, с утра ни у кого не было. Однако все курсанты хорошо знали, что с утра дается немного времени для отправления естественных надобностей. Именно это время и можно с успехом использовать для того, что хорошо завернуть портянки, причем солдаты делают эту операцию так почтительно, с таким большим пиететом, что, пожалуй, даже своего новорожденного ребенка будущие отцы так не пеленают, как свою любимую солдатскую ногу. Да и то верно — плохо завернутая портянка чревата кровавыми мозолями, а это в армии смерти подобно.

И вот мы уже выбегаем из теплой казармы в ишимское морозное утро. Подобно резвым, за ночь изрядно застоявшимся жеребятам, мы устремляемся за бегущим сержантом, громыхая сапогами по замерзшему асфальту. Бежим молча, остервенело, тяжело дыша и часто сморкаясь. Я с детства плохо бегал на длинные дистанции (только в 35 лет в военном госпитале врачи определили, что у меня врожденный порок митрального клапана), поэтому старался бежать ровно, ритмично дыша и внимательно прислушиваясь к ударам своего сердца. Сзади нас догоняли курсанты со второй батареи минометчиков, проживающих на втором этаже нашей же казармы. «Гауебишникам привет!» - весело приветствовал нас сержант второй батареи Мамедов. «Миньетчикам наше с кисточкой»,- каркнул в ответ Мезенцев, и «коробочка» второй батареи, еще не уставшая от бега, ушла далеко вперед, обойдя нас на повороте.

Сделав положенные шесть кругов вокруг плаца, сержант повел нас в спортивный городок. И здесь начинается традиционное садомазохистское шоу - «слабонервных просят удалиться». До самых турников мы идем так называемым «гусиным» шагом, от чрезмерного физического напряжения гулко наполняя прозрачный утренний воздух Ишима утробными запахами и звуками. На корточках, с заложенными за голову руками мы, действительно, похожи на очумелое стадо гусей, чудом сбежавших со скотобойни и окончательно спятивших от счастья, что все-таки остались живы. Это было бы смешно, если бы не было так грустно — стоило какому-нибудь ослабевшему «гусю» упасть, нарушив строй, как следовала беспощадная, как хлыст, команда сержанта: «Батарея, упор лежа принять!» - и мы начинаем с остервенением совершать фрикционные движения, хотя, как в известном анекдоте про китайца и француза, «дама уже ушла, а мужчинка - то этого и не заметил». Так в армиях всех времен и народов на уровне рефлекса солдатам вдалбливают в голову главный закон воинского братства: «один за всех, и все за одного!»

На турниках ситуация «один за всех, и все за одного» в точности повторяется. Десять курсантов обреченно повисают на перекладинах и ждут, когда какой-нибудь «мешок», наконец, сподобится подтянуться еще хотя бы раз. Роль «мешков» в нашей батарее традиционно исполняют курсанты Кельгеватов, Кашин и Юпитов. В их адрес сыпятся старые, как мир, идиоматические выражения, так или иначе связанные с таинством деторождения, которые изрыгаются из уст несчастных «висельников», окончательно потерявших от долгого безвольного висения всяческие силы и терпение. Однако невозможно помочь словами там, где откровенно «отдохнула» природа, наградив «пышнозадых» представителей «сильного» пола непомерно слабыми руками.

Наконец, это злосчастное физкультурное шоу к радости курсантов заканчивается, и мы, изрядно уставшие и взмокшие от пота, направляемся в казарму приводить себя в порядок и готовиться к завтраку.

На завтрак мы идем уже совсем чистыми и опрятными. В большом светлом зале столовой рассаживаемся визави по 5 человек за прямоугольным столом, заставленным невиданными доселе явствами. К чести наших поваров следует признать, что кормежка в учебном дивизионе была более чем отменной. Все повара были выпускниками новосибирской поварской учебки, про которую говорили, что кто ее прошел, тому не страшен Бухенвальд — уж больно суровые нравы царили в этом военном подразделении. В свои неполные 20 лет наши бравые повара были окончательно спившимися «бухарями» - пили все, что горит: лак для волос, стеклоочистители, одеколон «Шипр», предварительно смешав все это «сокровище» с компотом собственного приготовления. Несмотря на этот прискорбный факт, дело ребята знали туго, и попав в регулярные войска, я долго еще с ностальгическим чувством вспоминал запах душистого борща и вкус хрустящих котлеток в панировочных сухарях, которые с большим старанием и трепетом готовили повара в нашей учебке. В бийской мотострелковой дивизии я столкнулся уже совсем с иной реальностью —будучи в наряде по столовой, я сам лично видел, как повар — узбек сварил из свинины с опарышами «дивный» супчик для «неверных», накормив своих же сослуживцев самой настоящей падалью, от которой потом всю неделю дивизион не покидал сортиров и жрал угольные таблетки. Самый настоящий джихад по - алтайски!

После завтрака начиналась боевая учеба. Занятия проводили наиболее подготовленные сержанты, среди которых выгодным образом выделялся сержант Мезенцев - прирожденный педагог. Объективности ради следует признать, что материал он давал очень интересно, на хорошем литературном языке, в весьма доступной форме. Очень жаль, что Юра Мезенцев, обладая незаурядными способностями, так и не смог найти достойного места в жизни в наше злополучное, «ну очень смутное» время, окончательно спился в своем родном Томске и где-то конкретно «забомжевал» (об этом мне поведал недавно Саша Каширский, к которому в новосибирскую таможню и приезжал полупьяный Мезенцев).

Занятия по теории стрельбы проходили в совершенно неотапливаемых классах, так что зимой после двух часов учебы китель ПШ становился просто стеклянным и ледяной коркой примерзал к верхнему нательному белью. Чтобы хоть как-то согреть курсантов, сержант периодически прерывал занятия и командовал: «Отделение, упор лежа принять!» - и мы вновь начинали свои эротические телодвижения, вспоминая некую даму, которая почему-то ушла, так и не дождавшись чего — то или кого-то. Удивительно, но только в армии я с удовольствием освоил прикладную математику вкупе с геометрией, с которыми никогда раньше не дружил и без которых совершенно немыслима артиллерия. Особенно понравилась и хорошо давалась мне баллистика — наука о полете снаряда. Я научился виртуозно выстраивать параллельный веер из 6 орудий батареи, используя дорогую артиллерийскую оптику — буссоль, панораму и коллиматор. Я в полной мере познал основы так называемой «реперной» стрельбы, когда в качестве ориентира используется разрыв снаряда. Только теперь я, наконец, понял, почему морские офицеры являются высшей кастой среди всех других служителей «Бога войны», которые и без того, сами по себе являются самым привилегированным сословием в действующей армии. Ведь раньше, когда еще не было спутниковой навигации типа ГЛОНАСС и самонаводящихся ракет типа «земля - земля» и «земля - воздух», единственным способом ориентирования на море являлся репер. Но задача, стоящая перед морским наводчиком, осложнялась еще и тем, что ситуация наведения постоянно изменялась — ведь двигалось не только орудие наведения, но и огневая цель. В таких сложных условиях морской артиллерист мог полагаться только на свой боевой опыт и интуицию.

Кстати, с подобной ситуацией ориентирования на местности я столкнулся и на учениях в пустыне Гоби Монгольской Народной Республики, куда спустя год отправился вместе со своим артполком на боевые стрельбы, будучи уже в регулярных войсках. Ведь кроме какающих монголов (а они, надо признаться, ребятки, начисто лишенные комплексов; настоящие природные люди, справляющие нужду там, где прихватит), в Гоби нет никаких ориентиров для артиллерийской стрельбы. Поэтому за каждым артполком шла большая машина - будка, стоимостью в 1 млн. долларов — так называемый космический гирокомпас, который представляет собой спутниковый радиоэлектронный указатель географического меридиана, необходимого для определения азимута (пеленга) и привязки орудий в такой проблемной местности, какой, например, является пустыня Гоби.

После учебы в классах мы дружно надеваем шинели и идем замороженным строем на занятия по тактике и боевой стрельбе, которые проходят уже на открытом воздухе. На улице нас встречает все та же лютая ишимская стужа, но занятия, естественно, никто не отменял, и мы, совершенно скукоженные от холода, обреченно идем к своим орудиям возле плаца, которые своими казенниками и вздыбленными кверху стволами уже издали вызывали неприятные ощущения от скорого близкого контакта с вконец простуженным железом.

На вооружении гвардейского артиллерийского дивизиона в Ишиме в то время стояли 122 -мм гаубицы «М-30» образца 1938 года. Некоторые из них имели «заплатки» от осколочных попаданий времен Великой Отечественной войны, и, очевидно, многое повидали на своем веку. В общем-то, это было хорошее оружие для своего времени, очень надежное, как автомат Калашникова, и достаточно простое в обращении. Если бы не одно «но» - его очень трудно накатывать на исходную огневую позицию. И дело даже не в том, что эта гаубица весит почти 4 тонны. В регулярных войсках я служил уже на тяжелой 152 - мм гаубице «Д-1», которая весила на тонну больше, чем 122 - мм, однако мы вдвоем с наводчиком без особого труда накатывали ее на нужную позицию. В чем же здесь дело? А дело все в длине ствола. Гаубица «Д-1» в Бийске имела почти трехметровый ствол, что позволяло легко находить и уравновешивать центр тяжести орудия. Совсем по-другому обстоят дела со 122 -мм гаубицей, которую из-за короткого ствола приходилось поднимать на уровень груди, чтобы уравновесить центр тяжести. С этой задачей даже всемером справиться сложно, особенно в гористой местности. При такой трудоемкой операции особенно опасны армейские «филоны», которые лишь имитируют взятие веса, и все 4 тонны орудия тяжким бременем падают на остальные номера боевого расчета. А это очень опасно. Только на моей памяти - разможженая ступня, тупая травма живота и разрыв селезенки у трех курсантов из-за того, что кто-то предательски бросил вес. Поэтому накат орудия по вырубленной во льду аппарели — зрелище не для слабонервных. Жуткие маты, бурлацкие хрипы и стоны, а также чрезмерная всеобщая подозрительность при малейших признаках утяжеления орудия — вот типичная картина наката 122-мм гаубицы на исходную огневую позицию. С завистью и злостью смотрим мы на соседей слева из второй батареи минометчиков, которые тут же легко и непринужденно, как малые дети, разминаются со своими изящными минометиками - просто игрушками по сравнению с нашими железными монстрами. Завидуем мы «черной» завистью и «пушкарям» из третьей батареи противотанковых орудий справа, так как их 100 - мм «рапиры» имеют такие длинные стволы, что с ними может справиться даже один человек.

Но больше всего, пожалуй, я боялся за свои музыкальные руки во время транспортировки орудия. В этом случае приходится полностью полагаться на ювелирную работу водителя «Урала», который должен аккуратно завести фаркоп артиллерийского тягача под станину орудия, после чего солдаты пристегнут гаубицу к автомобилю. Все это время, пока водитель сдает назад, расчет держит станину орудия на уровне фаркопа и молится Господу Богу, чтобы водила не сдал назад слишком резко. В этом случае травма просто неизбежна, причем оторванные пальцы здесь абсолютно не в счет - речь идет о куда более серьезных травмах. Однако, для меня и потеря пальцев всегда была смерти подобна.

Только теперь, спустя четверть века, я понял, какой поистине царский подарок сделал мне Ра в армии, поставив пианино прямо в казарме учебки. Это просто какая-то мистика: ну откуда, спрашивается мог взяться в Ишиме, в артполку точно такой же инструмент «Petrof», как у моих родителей в Хабаровске? Мало того, дорогой чешский инструмент с немецкой механикой сохранился в прекрасном состоянии, находясь под неусыпной охраной сержантов учебки, которые надежнее церберов охраняли его от быдловатой солдатни. Таким образом, мое безбедное существование в учебке было обеспечено самим Провидением до конца срока обучения. Как только звучала команда «Отбой» вокруг инструмента собирались все сержанты учебки и дембеля «постоянки»; я, как Божество с Олимпа, спускался вниз со своей панцирной койки на втором ярусе, садился за инструмент и начинал священнодействовать над клавишами, наполняя духовное и физическое пространство казармы, которое буддисты называют «акашей», божественными звуками фортепиано. К счастью, за время студенческих подработок в барнаульских ресторанах я сформировал такой увесистый репертуар классической и эстрадной музыки, что мог без труда играть 4 часа подряд. Молва о «чудо - музыканте» вскоре разнеслась по всему полку, и я начал купаться в лучах славы, наслаждаясь всеобщим уважением и любовью. И только один человек стал ненавидеть меня еще больше, всеми фибрами души; съедаемый комплексом «Сальери», он искренне желал, чтобы мне оторвало руку, а лучше две, или чтобы я где-нибудь окочурился от холода. Этим человеком был Юра Мезенцев.

Однажды, во время послеобеденного отдыха наши сержанты попросили меня сыграть что-нибудь для души. Я сел за инструмент и сыграл попурри на тему «Битлз». В это самое время в казарму зашел старшина батареи Уколов, который замер возле двери и оцепенело уставился на меня- он явно не ожидал услышать такое музыкальное чудо в казарме. Когда я закончил играть, он помолчал некоторое время, а потом громко, чтобы все слышали, сказал Мезенцеву: «Чтобы этого человека ты больше не ставил в наряды! Не для того Бог дал ему такой талант, чтобы он таскал параши в столовой. Я вообще удивляюсь, что он делает в нашем дурдоме!» Я только успел заметить, как нехорошо загорелся глаз и скривилось нервическое лицо Мезенцева. Стало ясно, что с этого момента мне объявлена тайная, беспощадная война, виной которой - обыкновенная человеческая зависть. Закономерным итогом этой войны станут мои 32 наряда по столовой за 4 месяца — абсолютный рекорд за все время существования ишимской учебки, достойный Книги рекордов Гинесса.

Для начала боевых действий Мезенцеву нужен был хороший повод, и он его вскоре нашел. Этим поводом стала строевая подготовка. Дело в том, что у меня с детства выработалась очень и даже очень своеобразная походка, которая превращала меня в армии в самого настоящего строевика - «иноходца». «Понимаешь, Серега, у тебя нога, как на шарнире, сгибается в коленке при каждом шаге, - говорил мне Толя Фролов - рослый красавец из Кемерово, много лет занимавшийся в ансамбле народного танца. - Твою эксклюзивную походку даже изобразить трудно. К тому же у тебя такая вывернутость стопы, которой могут позавидовать артисты балеты. Только здесь, в армии, это не нужно ни тебе, ни тем более сержантам». И все-таки, несмотря ни на что, сержант Мезенцев бросился рьяно исправлять мой строевой шаг, не жалея на меня ни сил, ни своего личного времени. «Скорее Мезенцев сможет забеременеть и родить, чем у Воронина выпрямится нога в коленке», - смеялся курсант Леша Юпитов, с моей легкой руки получивший прозвище «Пожилой» за большое сходство с вечно пожилым актером Леонидом Марковым. И Толя Фролов, и Алексей Юпитов в 1986 году оба успешно окончили Кемеровский государственный университет и за свой каллиграфический почерк вскоре были взяты на службу писарями в штаб.

Наконец, сержант Мезенцев начал терять со мной терпение и во время одной из тренировок на плацу неосмотрительно обозвал меня «пидором». «Сам ты пидор», - ответил я словами «мальчика Бананана» из культового фильма Сергея Соловьева «Асса», за что получил два наряда вне очереди. Так начался мой знаменитый «кухонный» марафон длиною в 32 наряда.

Однако одних нарядов по столовой сержанту Мезенцеву, очевидно, было мало - нужна была убедительная психологическая победа надо мной на глазах у всей батареи. Являясь хорошим психологом, Юрий решил связать меня в одну связку с местным казарменным «чмо» курсантом Кельгеватовым. С этой целью замкомвзвода стал изо дня в день перед строем склонять только фамилии Воронина и Кельгеватова с целью выработать у курсантов батареи стойкий ассоциативный ряд «Воронин + Кельгеватов = Чмо».

Дима Кельгеватов - дебелый еврей ростом под 2 метра со странным продолговатым, как у гигантского червя, телом, узкими плечами и непомерно широким тазом. Из-за своего висячего книзу огромного носа, а также странной манеры говорить, сильно пришлепывая губами, он получил прозвище «индюк». И действительно, когда Кельгеватов сердился, раздувался и краснел, возникало полное сходство с этой ископаемой птицей — пожалуй, самой странной и несуразной во всем птичьем сообществе. Дима был сыном крупного строительного магната в Омске, если так можно было назвать в 1986 году начальника крупного строительного треста. В 1986 году Кельгеватов успешно окончил юридический факультет Омского государственного университета и даже успел немного поработать на аттестованной должности в уголовном розыске, хотя, как известно, туда не брали без армии простых смертных. По прибытии в учебку, Дима прямо и безапелляционно заявил нам, что не собирается «тащить» солдатскую службу и скоро покинет нас, постылых, перейдя на службу в военную прокуратуру или трибунал. Однако где-то там, наверху, произошел досадный сбой, договоренности отца с командованием дивизии рухнули в одночасье, и Дима вынужден был остаться в учебке до конца всего периода обучения. Это обстоятельство периодически вызывало у него шумные истерические припадки, которые всех основательно достали в казарме: и курсантов, и сержантов, и нашего замечательного комбата капитана Адамова. Все эти люди искренне желали, чтобы сбылась, наконец, сокровенная мечта Кельгеватова - стать военным юристом, - и он, ко всеобщей радости, навсегда покинет Ишим. Кроме того, Кельгеватов относился к весьма презираемой в армии касте «нехватчиков» - он постоянно что-то жрал, как крыса шурша по ночам конфетными фантиками, что только добавляло неприятные штрихи к его и так малопривлекательному образу.

Соседство с «чмо» Кельгеватовым в наряде по столовой меня абсолютно не беспокоило. Дело в том, что в столовой меня встретили «решпект и уважуха» в лице моих земляков — поваров с Алтая, к тому же поклонников моего музыкального таланта. Благодаря их поддержке, я сделал стремительную «карьеру», пройдя путь от посудомоя до помощника повара. И вот я уже виртуозно шинкую салаты, готовлю пассировку для борща и даже по-хозяйски покрикиваю на нерасторопных «зальных». Подкармливаемый услужливыми поварами - земляками, я сильно раздобрел за месяц в наряде на борще и вкусных хрустящих котлетках, так что сержант Мезенцев, однажды зайдя в столовую, был неприятно удивлен, когда вместо ожидаемого им ходячего «трупа» Воронина, измученного непосильным трудом и хроническими недосыпами, он увидел округлившуюся ряшку очень сытого и довольного боровка. И вот, наконец, случилось то, что давно должно было случиться — как говорят англичане, Юрок «потерял свой нерв».

В один из январских дней, выполнив все поручения повара, я отправился в зал пообедать. За столом, любовно накрытом для наряда по столовой, я сидел уже один, так как все давно пообедали. В это время в столовую зашел дежурный по батарее сержант Мезенцев, а за ним гигант Мержинский («Кличко»). Вслед за ними в дверь вошли мои земляки курсанты Саша Каширский и Женя Мякишев. Увидев меня, Мезенцев зло ухмыльнулся и громко произнес: «Все жрешь, Воронин?» Я невозмутимо продолжал уплетать котлетки, не обращая на него ровным счетом никакого внимания. Это только взбесило сержанта. «Встать, Воронин, когда с сержантом разговариваешь! - закатив глаза завопил своим «стеклорезом» Мезенцев.- Я вижу ты совсем «забурел», Воронин! Что, волосы уже отрасли? Одембелел вконец?» Я решил встать, хотя Устав в этой ситуации был ко мне более чем благосклонен. Продолжая молча стоять за столом, со своей неизменно очаровательной улыбкой, я погладил себя по непривычно жесткому «ежику» - действительно, волосы уже достаточно хорошо отрасли, чтобы обратиться к услугам парикмахера. И вот тут случилось непредвиденное, но давно ожидаемое событие — этот давно зревший «фурункул», наконец - то, прорвало. Как коршун, Мезенцев подлетел ко мне и со всей дури ударил, а скорее толкнул меня ладонью в лоб. Я стремительно полетел на пол, причем по довольно странной траектории, параллельной земле, поскольку ноги на уровне коленок оказались подсеченными стоящей тут же скамейкой. Мимо, буквально в миллиметре от виска, «просвистел» угол стола. Далее все происходило, как в тумане - похоже, я опять впал в транс. Как кошка, я легко запрыгнул на грудь Мезенцева, обхватил его ногами, почти как в известной позе Камасутры, и принялся хладнокровно душить сержанта воротником его же кителя со словами: «Ну все, парнишка, достукался, сейчас я тебя буду пялить. Ты сгниешь в дисбате, падла!» Боковым зрением я успел заметить, как тихо «растворились» из столовой мои «дорогие землячки» Каширский и Мякишев, по-видимому, не желая быть втянутыми в этот конфликт; как застыло в ужасе гипсовое лицо сержанта Мержинского. Не знаю как, но Мезенцеву все-таки удалось сбросить меня с себя. Он стоял, испуганно вращая глазами, по лицу градом струился пот. «Воронин, как ты меня назвал? - дрожащим голосом пролепетал Юрок, сейчас не грозный сержант учебки, а жалкий и испуганный ребенок. - Ну ничего, мы с тобой после отбоя разберемся!» - и, резко повернувшись, он почти выбежал вон из столовой. «Совсем обнаглели курсанты!» - тихо пробормотал сержант Мержинский, укоризненно качая огромной медвежьей головой, и тяжелой походкой также направился к выходу. Весь остаток дня до «отбоя» прошел для меня в ожидании сержантской вендетты. Воспаленное воображение рисовало душераздирающие картины, одна краше другой. И вот я уже вижу себя поверженным в солдатском сортире, а над моим бездыханным телом склонились свирепые сержантские рожи. Однако все прошло более чем спокойно и, на удивление, пацифично. После того, как в казарме прозвучала команда «отбой», Мезенцев вызвал меня в туалет и начал сбивчиво объяснять что-то, как - будто извиняясь за свое поведение. «Понимаешь, Воронин, ты мне очень не нравишься, вот не нравишься и все тут, даже не знаю почему!» «Да вы мне, между прочим, тоже не нравитесь, товарищ сержант, но это же не дает мне право бить вам морду!» «Ты сегодня был очень агрессивным в столовой, но я все равно бы справился с тобой!» «Не надо молоть чушь, товарищ сержант, вы сами довели ситуацию до края. Знаете, когда я уходил в армию, - начал я вдруг очень вкрадчиво и проникновенно, - мой дед, кадровый военный, полковник КГБ сказал мне: «Сережа, научись в армии терпеть оскорбления и издевательства со стороны военного начальства. Старайся просто не обращать внимание на эти мелочи жизни. Но есть одна вещь, которую нельзя прощать ни при каких обстоятельствах: это - удар в лицо. Бей в морду сразу, не задумываясь, не взирая на лица и звания, и не думая о последствиях!» До настоящего момента я так и жил. Разве я хоть раз ответил на ваше словесное оскорбление?» «Твой дед все правильно сказал, - Мезенцев начал сильно волноваться и от этого несколько сумбурно говорить. - Но ты даже не представляешь, что такое должность сержанта, это — не дай Бог никому! Это с вами комбат Адамов такой демократ, а ведь ты даже не знаешь, что весь сержантский террор происходит в батарее с ведома и молчаливого согласия Адамова. Он просто «загребает жар» нашими же руками. А после «отбоя» в канцелярии батареи от всей души «прочищает» нам «гузно» за вас, сраных курсов!» «В общем, давайте договоримся, товарищ сержант, - я резко и довольно бесцеремонно прервал эту неуместную здесь, в сортире, дискуссию.- Если вы еще хоть раз ударите меня или какого-нибудь курсанта, я напишу заявление в военную прокуратуру гарнизона, и вы не доживете до дембеля!» Мезенцеву оставалось всего полгода до конца службы, и, немного подумав, он согласился на мои условия.

Это была полная и безоговорочная капитуляция. В первом раунде я одержал убедительную победу, однако рано было успокаиваться, ой как рано! Ответный удар сержанта, по - иезуитски подлый и коварный, не заставил себя долго ждать.

Филармония

«Серя, вот и смотри сам, кем тебе выгоднее работать сегодня — рок — музыкантом, то есть быть всегда в «шоколаде» и при деньгах, или несчастным следователем в вонючей «ментовке» - без денег и всяческих перспектив, - с жаром убеждал меня низкорослый бородач Юра Макаров после очередного концерта нашей «легендарной» группы «Конвой», которая вместе с Михаилом Муромовым - автором «бессмертного» произведения «Яблоки на снегу» - довольно паршиво отыграла сегодня две свои песни в так называемом «компоте» (авт. - сборный концерт - «солянка», собранный из нескольких, как правило, неизвестных публике артистов) на барнаульском стадионе «Динамо». И, между прочим, этот «вечный студент» Юра Макаров (он умудрился 8 лет проучиться на юрфаке АГУ) на этот раз был абсолютно прав — даже за этот срамной, я бы сказал, позорнейший в «новейшей Истории» концерт, продолжительностью всего в 1 час, продюсер Михаила Муромова, здоровенный хитрющий татарин Рафаэль Мазитов, отвалил нашей «пятерке отважных» из «Конвоя» по 200 рублей каждому — практически одна месячная зарплата следователя МВД.

Уже два месяца, как я пришел из армии, в сердцах швырнул диплом о высшем образовании в «дальний пыльный угол» своей «хрущевки» и, поддавшись уговорам Юры Макарова и Николая Грибуцкого, решил, наконец, осуществить свою заветную мечту - «целиком посвятить» свою жизнь эстрадной музыке.

Одиозная фигура Рафаэля Мазитова, внешностью и повадками очень похожего на «легендарного» продюсера группы «На-на» Бари Алибасова, на музыкальном небосклоне Алтая появилась совсем неслучайно. Перестройка и пресловутый горбачевский Закон от 26.05. 88 г. «О кооперации в СССР», как мощный гидравлический пресс, в том же «революционном» 1988 году выдавили на поверхность советской общественной жизни в виде грязной пены много подобных дельцов, трудоустроенных в 10-15 местах и «стригущих купоны», где только можно и нельзя, по всей нашей необъятной Родине. Вот и Мазитов, сам родом из Казани, имел на тот момент больше десяти трудовых книжек в различных организациях страны, так или иначе связанных с шоу-бизнесом. Был он трудоустроен и в Алтайской краевой филармонии. Являясь довольно успешным организатором многочисленных музыкальных «компотов», Рафаэль фактически содержал наш доведенный перестройкой почти до полной нищеты симфонический оркестр, периодически внося в кассу филармонии деньги за очередной «компот» - будущую зарплату бедным музыкантам оркестра. Без этих эпизодических, но довольно щедрых подачек Мазитова, им попросту было бы нечего есть. За это руководство Алтайской краевой филармонии просто молилось на Рафаэля и готово была уже при жизни поставить ему памятник.

Именно Мазитов привез на Алтай и трудоустроил в нашей филармонии «величайшего композитора и певца всех времен и народов» москвича Михаила Муромова; и именно он, этот неугомонный Рафаэль, стал инициатором создания нашей «легендарной» группы «Конвой» вместо недавно распавшейся в Барнауле местной группы «Манжерок».

Название «Конвой» нашей группе придумал Миша Муромов. Он знал, что в коллективе было три юриста: я, гитарист Геша и барабанщик Виталий Быковский. Юристом у нас также являлся и бессменный руководитель нашего ансамбля Коля Грибуцкий, который официально на тот момент работал директором студенческого клуба АГУ. «Представляете, я буду выходить на сцену под «Конвоем», как «зека»!» - смеялся Миша и, действительно, на некоторых концертах по Сибири, которой, как известно, исторически тема тюрьмы всегда была очень близка и понятна, иногда слегка эпатировал публику, выходя впереди нас с заложенными за спину руками.

Мы были далеко не единственным проектом Рафаэля Мазитова. Он также умудрился трудоустроить в Алтайскую краевую филармонию группу «Фристайл» из Полтавы, в которой на тот момент солисткой была великолепная Нина Кирсо и которую вскоре сменил очень сентиментальный певец - лирик Вадим Казаченко; а также московский шоу-балет «Проспект». С очаровательной танцовщицей из этого танцевального столичного коллектива Ларисой Рафаэль закрутил на тот период весьма непродолжительный по времени, но очень «бурный» по эмоциям и переживаниям роман. Этот роман для Ларисы закончился тогда очень плачевно.

Однажды Рафаэль в сентябре 1988 года пришел к нам в репетиционную комнату в филармонии в крайне расстроенных чувствах и поведал свою печальную историю о том, что его «бедный Лорик» больше не приедет на гастроли в Барнаул в составе шоу-балета «Проспект». А случилось следующее.

Сильно соскучившись по Ларисе, Мазитов решил позвонить своей возлюбленной в Москву, и любовники стали нежно ворковать по телефону, абсолютно забыв про время и окружающий их враждебный мир. П...ц в виде ревнивого мужа Ларисы подкрался незаметно. Он тихо подошел к Ларисе, изумленно слушая ее эротический бред, из которого ему было понятно только, что она хочет, прямо сейчас, не откладывая, взять и положить какие - то сокровенные части тела Мазитова, как лучшие в мире леденцы, себе в рот и проглотить. Придя в бешенство от услышанного (и его вполне можно понять в данной ситуации), обманутый супруг тут же нанес в лицо Ларисы удар такой сокрушительной силы, что сломал ей нижнюю челюсть - причем, в двух местах, обеспечив ей, как минимум на месяц, «веселую» жизнь с трубочкой между зубов. Тут уж, как говорится, не до «леденцов»! Вскоре после этого крайне неприятного инцидента супруги подали на развод.

Тюрьма

«Завтра, на концерте, посвященном Международному женскому дню 8 - го марта, ты, Соловьев, почитаешь что - нибудь из нетленной классики, а лучше всего Пушкина - он у тебя очень хорошо получается!» - с такими словами обратился замполит учреждения исполнительной системы УБ-14/8 майор внутренней службы Саломасов к долговязому тощему «зека» лет 40, от пяток и до шеи татуированному куполами, женскими ликами и огромными живописными пауками, один из которых умудрился «сплести» паутину даже на шее и щеке осужденного. «Ну, Пушкина, так Пушкина — мне без разницы», - индифферентно заявил Юрий Борисович Соловьев и, приняв картинную позу, начал громко и с выражением декламировать «Евгения Онегина», переложенного местными «умельцами» на тюремное «арго»:

«Мой дядя, падла, вор в законе,

Когда зависнул на кресте,

Он оборзел, как бык в загоне,

Хоть с виду был уже глиста.

Его прикол — другим наука:

Но стремно — век я буду сука!

Сидеть с «доходом» день и ночь -

Не выпей, не поссы, не вздрочь!

«Здравствуй, Ра!»