Посвящаю всем детям и взрослым, которые любят читать детские книжки.

Рисунки Ирины Глузман 

Глава нулевая. HИКТОШКА.

 Жил-был мальчик-коротышка по имени Hиктошка. Жил он там же, где другие малыши-коротыши, в городе Цветограде. В том самом доме номер пятнадцать по Колокольчиковой улице, где жили такие известные коротышки, как Знайка, доктор Таблеткин и прочие. На самом-то деле их в этом доме было не шестнадцать, как все привыкли считать, а семнадцать. И вот этим последним, семнадцатым, был Hиктошка. Он был такой незаметный, что не попал в Знаменитую книгу о коротышках и никто о нем не узнал. Хотя он тоже жил на Колокольчиковой улице, в том же самом доме.

Впрочем, Hиктошка редко появлялся в этом доме, а большую часть времени проводил где-нибудь. Возвращался домой он обыкновенно очень поздно, иногда даже совсем ночью, когда входная дверь бывала уже заперта. Коротышки спали крепко, достучаться до них было не просто. Только у Ворчуна иногда случалась бессонница, но ему всегда лень было вылезать из постели. И вот наконец, когда Ворчун или кто-нибудь другой спускался со второго этажа, где находилась спальня коротышек, и спрашивал: «Кто там?» — Hиктошка отвечал: «Никто». За это его и прозвали Hиктошкой.

Почему он так отвечал, Hиктошка и сам не знал.

— Ну что ты все бродишь по ночам? — ворчал Ворчун. — И так бессонница, да и ты еще тут вечно по ночам стучишь.

«Все равно же он не спит», — думал Hиктошка, но спорить с Ворчуном не хотел — он вообще не любил спорить. Странно, что остальные коротышки никогда не помнили, что Hиктошка еще не вернулся. И каждый раз запирали дверь на засов, так что он не мог ее открыть своим ключом и приходилось стучать. Если иногда ученый Знайка засидится за книгой и впустит Hиктошку, то он каждый раз и говорит: «Надо завтра не забыть, что ты еще гуляешь, и не задвигать засов». Но почему-то «завтра» об этом всегда забывали.

А запирались коротышки потому, что некоторые из них, такие как Пустомеля и повар Кастрюля, боялись Бабу-Ягу.

— Да нет же никакой Бабы-Яги! — возмущался Знайка, — поверьте, я много книг прочел и знаю, что наука это уже давно доказала!

— Да я знаю, что нет, — отвечал Кастрюля, — а все-таки страшно: вдруг она придет!

А Пустомеля потом Кастрюле и другим коротышкам говорил:

— Подумаешь, наука доказала. А как она это доказала, интересно?

И вечером обязательно Пустомеля или Кастрюля, или шофер Торопыга, или еще кто-нибудь из малышей брал — да и запирал дверь на засов.

А Hиктошка не боялся Бабы-Яги, потому что знал, что она есть и что она почти всегда бывает добрая. Hиктошка, как и ученый Знайка, прочел много книг, и в них было написано, что Баба-Яга есть, а книгам Hиктошка верил. Больше всего на свете Hиктошка любил читать книги. Но не такие, как Знайка, не научные. И поэтому не разбирался ни в подводных лодках, ни в воздушных шарах. Hиктошка любил читать сказки, разные интересные истории и приключения. Иногда он так зачитывался какой-нибудь книжкой, что забывал, что находится в реальном мире. Идет он вечером по улице, темно уже, вдруг из подворотни кот выскакивает. Hиктошка скорее пальцами уши затыкает. Потому что ему кажется, что это Кот Баюн, который его сейчас сказками заговорит, а потом съест. А коты ведь, по сравнению с коротышками, огромные, словно тигры. Только в Цветограде они все добрые.

Hиктошка читал с утра до вечера, а потом и ночью. Если попадалась ему интересная книга, то весь мир вокруг переставал для него существовать, пока он не дочитывал эту книгу до конца. Он всё тогда делал, смотря в книгу. Например, утром положит ее возле раковины, накроет прозрачной пленкой, чтобы не промокала, а сам зубы чистит и читает. Почистит зубы, поднимет пленку, перевернет страницу, опять пленкой накроет — начнет лицо умывать. Потом с книгой в руке идет на кухню и что-нибудь там себе вслепую найдет — и съест. Один раз съел бумажный колпак повара Кастрюли, в котором тот пирожные готовил. Колпак весь сладкими взбитыми сливками пропитался, пока Кастрюля их взбивал. А другой раз он нечаянно проглотил вещество, приготовленное ученым Знайкой для химического опыта и поставленное остывать в холодильник. На банку Знайка приклеил бумажку с черепом и косточками — что яд. Но Hиктошка смотрел в книгу и бумажку не заметил. Потом три дня светился голубоватым светом. Хорошо, что это вещество оказалось безвредным.

Везде он был самым последним. Вставал позже всех, и когда спускался в столовую, еды там уже не оставалось. Повар Кастрюля всегда посылал Растеряку в спальню — проверить, не проспал ли кто завтрак. Растеряка быстро оглядывал кровати, но не замечал Hиктошку. Да и не мудрено: тот был самый маленький из всех коротышек. И закутается, бывало, в одеяло с головой — кажется, одно скомканное одеяло лежит.

А Hиктошка завтракать не любил. Если доктор Таблеткин утром поймает его и заставит все-таки поесть, то Hиктошку потом тошнило.

— Завтрак очень важен для здоровья, — говорил доктор Таблеткин. — Пропускать его ни в коем случае нельзя!

Но Hиктошкин желудок просыпался только к обеду, и если его пытались кормить завтраком — очень сердился. К счастью, Hиктошка был такой незаметный, что даже Таблеткин его редко замечал, так что Hиктошка почти никогда не завтракал, и всё было хорошо.

Выйдя из дому, он шел через город к Огуречной реке. На улице прохожие его не замечали. То какая-нибудь малышка с прыгалками на него натолкнется, то автомобиль чуть не задавит.

Наверно, это потому, что Hиктошка выглядел как-то незаметно. Одевался — непонятно во что. Обувь тоже какая-то... хоть и аккуратная и вполне чистая, но фасона совершенно неопределенного. Глаза у него были голубые, а волосы светло-русые. Но прическа на голове — тоже всегда какая-то невразумительная. Не поймешь, у кого стригся, да и вообще, когда это было. Любил он, чтобы волосы свободно себе развевались куда-нибудь в стороны. Поэтому не носил шапку, как другие коротышки. Единственно, как его можно было узнать издалека — так это по длинному шарфу, которым он оборачивал шею в холодную погоду и который повсюду следовал за ним, словно флажок. А летом это был синий шелковый платок вместо шарфа.

— Ты б хоть свой шарф, что ли, куда-нибудь... намотал! — кричал шофер Торопыга, проезжая мимо на автомобиле. — А то накрутится мне на ось — и задушит тебя, как цыпленка.

— А? — моргал Hиктошка, и шарф его болтался на поднятом машиной ветру.

Глава первая. КАК HИКТОШКА ТОЖЕ ПРОКАТИЛСЯ НА АВТОМОБИЛЕ.

Это был красный кабриолет с откидывающимся кожаным верхом. Слесарь Напильник и монтёр Молоток построили его взамен своего первого автомобиля. Того самого, на котором когда-то без спроса прокатился Пустомеля, едва не убившись и утопив машину в реке. Был такой случай. Новый автомобиль мог ездить вдвое быстрее, чем его предшественник, и мудрый Знайка придумал установить на улицах дорожные знаки, ограничивающие скорость. Еще Знайка сказал, что отныне вождение без прав запрещается.

— Мы не можем допустить, чтобы какой-нибудь сумасшедший переломал имущество или кого-нибудь раздавил, — сказал Знайка. — Ездить будут только те, у кого есть водительские права.

Да вот только чтобы получить права, нужно вначале научиться ездить, а потом сдать экзамен. А поскольку умел ездить только шофер Торопыга, то он и учил, и экзамены принимал. Но не хотелось шоферу Торопыге, чтобы еще кто-нибудь умел водить, кроме него. Вот никто и не мог у него экзамен сдать. Авоськин с Небоськиным учились-учились, да так ни один из них экзамен и не прошел. Вот и остался Торопыга единственным водителем в Цветограде, у кого права есть.

— Больно он быстро будет ездить, — сказал монтёру Молотку слесарь, когда тот заклепал последнюю заклепку и машина была готова. — Надо его в гараж на замок запирать.

— Это зачем? — удивился Молоток.

— Если Пустомеля угонит — тут уж без многочисленных жертв не обойдется.

— Что ты! — возразил Молоток. — Пустомеля теперь автомобилей боится как огня.

Зато Hиктошка не боялся. Как-то раз он вернулся домой слишком поздно и не смог достучаться, чтобы ему открыли дверь. Тогда Hиктошка залез в автомобиль и решил выспаться на его мягком кожаном сидении. Но спать не хотелось. Стояла прекрасная теплая ночь. Совсем низко над домами коротышек висел тоненький серп луны. Небо было чистым, и звезды сегодня горели особенно ярко. Под стеклом фонаря, висевшего над крыльцом, собралась куча мошкары, которая все никак не могла успокоиться, возилась и жужжала.

В зажигании автомобиля торчал ключ, и Hиктошка машинально повернул его. Автомобиль завелся, но мотор работал почти бесшумно — Напильник и Молоток усовершенствовали предыдущую модель. Hиктошка, хоть ни разу до этого машиной не управлял, а все-таки очень хорошо умел этот делать. И вот почему.

Всех всегда катал шофер Торопыга. Чаще всего он возил ученого Знайку, у которого в городе было много дел, а также доктора Таблеткина по вызовам коротышек — если кто заболеет. Когда Напильник и Молоток только сделали этот новый автомобиль, Hиктошке ужасно захотелось на нем прокатиться — такой он был красивый и так быстро ездил. Но кататься хотели все, и как-то так получилось, что в очереди на катание он оказался самым последним. Коротышек-то в их доме было семнадцать, а на автомобиле слишком долго ездить было нельзя — сцепление перегревалось. И больше одного коротышки за раз Напильник не разрешал катать.

— А то будете болтать и отвлекать шофера — еще в аварию попадете, — говорил он.

Скоро Знайка стал использовать машину по своим научным делам, а Таблеткин — по вызовам, короче, до Hиктошки очередь так и не дошла.

И решил тогда Hиктошка прокатиться тайно. На заднее сиденье — все равно там никто никогда не сидел — Торопыга обычно клал рогожку. Если нужно было в дороге починить автомобиль, он расстилал ее и, лежа на спине, заползал по рогожке под брюхо машины. Вот Hиктошка и придумал прятаться. Улучит момент, когда Торопыга отвернется — и ныряет под рогожку. И лежит под ней, на заднем сидении, не шелохнувшись. Хоть ему и ничего не видно, а все равно здорово было — ведь он катался на автомобиле!

Так хорошо было, когда автомобиль заносило на поворотах или когда он подскакивал на кочках — прямо как на качелях! Hиктошка закрывал глаза — все равно не на что под рогожкой смотреть. А сколько разных звуков слышишь, если с закрытыми глазами! И как шины по дороге шелестят, и как вода расплескивается, когда лужа, и как Торопыга гудит зазевавшимся Цветоградцам, разбегающимся из-под колес…

Шофер Торопыга, когда водил машину, подробно описывал вслух, что он делает. Чтоб не думали, будто вождение автомобиля — это такая простая вещь.

— Поворачиваем ключ зажигания, — объяснял Торопыга. — А теперь выжимаем сцепление и ставим в первую передачу. Левой ногой плавно отпускаем сцепление, правой выжимаем газ...

И так далее. Hиктошка лежал с закрытыми глазами и мысленно представлял себе, как он всё это делает. И Hиктошка хорошо запомнил, как нужно водить. Иногда вечером он запирался в туалете и тренировался понарошку — выжимал сцепление, включал мигалку, крутил руль… Он был не такой, как Пустомеля, которого сколько ни учи — голова все равно остается пустая. Hиктошка всё схватывал на лету. Жаль только, что этого никто не замечал. Вот так Hиктошка и выучился водить автомобиль — так сказать, заочно.

— Эй, кто это там в туалете засел? — кричали из коридора.

Hиктошка тормозил, гасил мотор и выходил из «машины».

Глава вторая. ТЕЛЕПАТИЯ.

У Hиктошки был один-единственный друг. Скажем прямо, не совсем обычный. Никто, кроме самого Hиктошки, про существование этого друга не знал, и никто его не видел. Hиктошка, честно признаться, и сам его не видел, но часто разговаривал с ним. Звали Hиктошкиного друга Вилка. Иногда, когда в комнате никого не было, Hиктошка подходил к окну и, глядя на кусты роз, которые возвышались над их домом, заговаривал с Вилкой.

— Слышишь, Вилка! Недавно я на машине еду по полю. Темно. Тихо. Вдруг кто-то ко мне в машину — ка-ак бух! Прямо на соседнее сиденье. Я от неожиданности рулем дернул, но удержал. Тут кто-то еще один — бух! — ко мне на руль свалился. А сзади третий — на плечи. Я — по тормозам! Тот, что на плечи, мне сверху на голову ползет, этот — с руля на меня своими лапами лезет. А тут еще двое навалились. Но я не растерялся. Р-р-раз! Одного рукой обратно в поле отбросил, схватил того, что в волосы вцепился, и... так его сжал, что он крикнул и сам куда-то ускочил... Слышь, Вилка?

А Вилка отвечает:

— Слышу, да...

— У меня еще под рукой скалка была... такая, знаешь, которой повар Кастрюля блины раскатывает. Я того, что на руле, этой скалкой прямо по... в общем, всех раскидал. Вдруг слышу — сзади шебуршатся. Я оглянулся — а там... батюшки — целые полчища! Я обратно — прыг на сидение — и по газам! А они и спереди! Поехал прямо по ним. А они наматываются на колеса, пищат, хрустят. Гадость какая! Понимаешь, Вилка?

А Вилка отвечает:

— Понимаю, да...

— Но я все-таки набрал скорость — и, слава богу, уехал.

— Ну, ты даешь!

— Да вот. Представляешь, каково?

— Представляю. Ну вообще круто!

И так Hиктошка этому Вилке про свои приключения рассказывал. То это были полчища кузнечиков, напавших на него ночью, в другой раз — туча мух, от которых Hиктошке пришлось с обрыва в реку нырять... Вилка узнал и как Hиктошка на горном орле прокатился. Упал в орлиное гнездо, когда по горам лазил — вот орел его и понес. И как он на рыбе ездил. Купался себе в реке и не заметил, что нечаянно сел верхом на сома. А сомы-то, они бывают совсем бешеные, особенно, когда идут на нерест. А они как раз туда и шли.

— Представляешь, Вилка? — спрашивал Hиктошка.

— Да уж, представляю себе. Наверно, страшно на соме ехать?

— Еще бы. У него морда такая усатая и огромная, что если он ее откроет... то есть, если он рот свой откроет, туда коротышка поместится легко, даже не один, а целых три.

— Ничего себе!

— Вот именно! Но я-то ему рот открыть не давал — держал его крепко за усы.

— Ну, ты даешь! И как это тебе только в голову пришло?

— Не говори, я и сам себе удивляюсь. Вообще-то я очень скромный, медлительный неповоротливый... ты ведь меня знаешь. Но когда нужно действовать — я прямо сам себя не узнаю. Становлюсь быстрый, как молния.

— Это точно!

— Вот я его за усы ухватил — и держу, не отпускаю. А он бесится, носит меня по реке — вдоль и поперек. Вначале вдоль понес, против течения. Со страшной скоростью. Думал — я его усы отпущу и упаду. Куда там! Я усы на руки намотал — и еду. Потом он устал, видно. Развернулся и по течению понес. Потом — поперек реки. Туда! Сюда! А я что? Мне хоть бы что. Хоть ты меня носи, хоть подбрасывай, хоть под воду на глубину уходи, хоть из воды выпрыгивай — я знай себе усы не отпускаю.

Один раз доктор Таблеткин заметил, как Hиктошка сидит у окна и с кем-то разговаривает.

— С кем это ты тут разговариваешь? — спросил Таблеткин.

— Да так, ни с кем. Просто песенку насвистывал.

— А, песенку... а мне послышалось, что ты кому-то что-то говорил.

Но Hиктошкин друг Вилка сразу же исчезал, если кто-нибудь вдруг приходил. Никто, кроме Hиктошки, с Вилкой знаком не был.

— Нет, это тебе только послышалось, — ответил Hиктошка. — Ты же видишь, тут никого, кроме меня, нет.

— Может, ты сам с собой разговаривал? — спросил Таблеткин.

— Как это? — удивился Hиктошка.

— Ну так. Некоторые коротышки — Знайка, например, разговаривают сами с собой.

— А как они это делают?

— А вот так. Зайка сам себе говорит: «Куда это запропастился мой звездный атлас?» — а потом сам себе отвечает: «Ты же, балда, сам его вчера астроному Звёздину отнес!»

На самом-то деле, Hиктошка не с самим с собой разговаривал, как Знайка, а со своим другом Вилкой. Только Вилку никто никогда не видел. Он был невидимый. И разговаривать с Вилкой мог один только Hиктошка. Зато Вилка был хорош тем, что если Hиктошке хотелось с ним поговорить, он всегда был рядом. И всегда готов был его слушать. Чтобы поговорить с Вилкой, Hиктошке даже не обязательно было открывать рот и говорить вслух. Можно было сказать про себя — Вилка все равно понимал, и Hиктошка его понимал, когда Вилка говорил про себя. То есть, они могли общаться друг с другом мысленно. У них было то, что называется «телепатия». А если они разговаривали вслух, то Hиктошка говорил и за себя, и за Вилку.

Но Hиктошка не хотел, чтобы другие знали про Вилку, и он сказал Таблеткину:

— Нет, Таблеткин. Я пока до этого еще не дошел, чтобы самому себя балдой обзывать.

— Ну, тогда смотри, — сказал доктор. — Если вдруг заметишь, что сам с собой разговариваешь — обращайся прямо ко мне. Я тебя вылечу. У меня, знаешь ли, такое замечательное лекарство есть. Я тебе несколько уколов пропишу — поколю недельку, ну, может, две — не больше. И всё как рукой снимет.

От Таблеткиного предложения Hиктошку передернуло. Но он постарался быть вежливым и сказал:

— Конечно, Таблеткин. Если только начну разговаривать сам с собой — сразу к тебе.

— Молодец! И если увидишь, что кто-нибудь другой сам с собой разговаривает — ты мне скажи. Может, коротышке помощь требуется, а он этого и сам не знает.

— А что, разве Знайка не знает, что сам с собой разговаривает?

— Раньше не знал. Пришлось мне его на магнитофон записать, чтобы он поверил. Я ему время от времени уколы назначаю. Тогда у него это реже проявляется.

— Что?

— Ну... разговоры с самим собой.

— А...

«Странно получается, — думал иногда Hиктошка. — Видно ведь, что другим со мной интересно поговорить. Почему же со мной никто не дружит?»

Но с ним никто не дружил. Разумеется, кроме Вилки. Но Вилка же был не совсем настоящий коротышка. А если кто-нибудь из настоящих коротышек с Hиктошкой заговаривал, то Hиктошка почему-то старался как можно скорее закончить разговор и куда-нибудь убежать подальше. Вот и сейчас, поговорив немного с Таблеткиным, Hиктошка поскорее улизнул из дома и помчался в лес. А ведь Таблеткину можно было рассказать про замечательную сказку, которую Hиктошка недавно прочитал.

Это как раз была сказка про одного врача, который до этого был художником. Или, вернее, про одного художника, который потом стал врачом. А врачом он стал потому, что, оказывается, у него была волшебная рука. Если кто болел — он мог нарисовать, как больной выздоровел — и тот выздоравливал. У художника было такое сильное воображение, что оно побеждало любую болезнь. Допустим, коротышка заболел гриппом, а художник сразу же представлял себе, что этот коротышка здоровый. На лыжах катается и мороженое ест. И рисовал такую картину. И как только картина была готова, коротышка сразу же выздоравливал! Или если коротышка ломал ногу — стоило художнику нарисовать его с целой ногой, как перелом тут же заживал. В этой сказке даже ученый был, который открыл, почему от картин художника все выздоравливали. Но этот ученый разговаривал такими словами, которые Hиктошке были непонятны. Какие-то длинные слова, начинающиеся на психофизи... а может, на психовизи... — и что-то еще там такое, о чем Hиктошка понятия не имел. Интересно было бы Таблеткина об этом спросить — он наверняка знает.

Но общаться с другими коротышками было Hиктошке тяжело. Он просто всегда ужасно стеснялся! Чувствовал себя таким неловким! После того, как поговорит с кем-нибудь, он все думал: «А вдруг я ему что-нибудь не то сказал? А прилично, вообще, такое говорить? А вдруг он обиделся? А вдруг я его чем-то задел?»

Например, если разговариваешь с поваром Кастрюлей — все время нужно думать, как бы не сказать что-нибудь не то про толстых. Или про тех, кто много ест. А если говоришь с Пустомелей — как бы не упомянуть тех, кто ничего не читал и пишет только печатными буквами. А у художника Мольберта такой кривой нос, что Hиктошка всегда боялся — вдруг Мольберт как-нибудь поймет, что Hиктошке его нос не нравится. А Hиктошке на самом деле не ненравился его нос, а ему очень было Мольберта из-за этого носа жалко. «Тяжело ему, наверно, такой нос на лице носить», — думал Hиктошка. И он боялся — как бы Мольберт не понял, что Hиктошка об этом думает. Он даже старался не думать, если рядом оказывался Мольберт. Но, как назло: мысль о носе Мольберта начинала вертеться в голове — стоило Hиктошке подумать, что эта мысль нехорошая.

Часто, даже после совсем коротенького разговора с каким-нибудь коротышкой, Hиктошка несколько дней не мог этот разговор забыть и всё думал, думал...

— А вдруг я ему что-нибудь не то сказал? — спрашивал он Вилку.

А Вилка ему отвечал:

— Да что же «не то»? Ты ведь только спросил его, где он взял свою книжку, а он сказал, что в библиотеке, и что она была там последняя.

— Да, но он сразу же предложил мне ее дать почитать...

— Ну и что же?

— А я взял — да и согласился.

— А почему бы не согласиться, если предлагают?

— Так может, он просто из вежливости предложил? Может, он ее сам еще не прочитал? А я ее у него уже взял. Неудобно как-то.

— Ну, если он такой дурак, что предлагает не по-настоящему, а только из вежливости, то сам виноват. Можешь считать, что ты тоже взял только из вежливости. Раз он из вежливости предложил.

— Ты так думаешь? — обрадовался Hиктошка.

Шедшие ему навстречу по улице малышки остановились и как-то странно посмотрели на него. Hиктошка-то разговаривал с Вилкой мысленно, а тут вдруг сказал вслух:

— Ты так думаешь?

И снова перешел на телепатию.

— Значит, если я взял только из вежливости, ничего в этом плохого нет. Я ведь не специально у него отнял эту книжку, которую он еще не прочитал. Просто из вежливости согласился на его предложение.

— Вот именно, — сказал Вилка. — Тем более, может, он ее все-таки уже прочел и предложил вовсе не из вежливости, а совершенно искренне.

— Да, может быть, — отвечал Hиктошка. — А может быть, и нет.

 Глава третья. О ТОМ, КАК ПРАВИЛЬНО НЕ ЗАГРЯЗНЯТЬ ПРИРОДУ.

Подобные угрызения совести грызли Hиктошку почти после каждой встречи с кем-нибудь. И поэтому он не любил ни с кем встречаться. А для того, чтобы ни с кем не встречаться — трудно найти лучшее место, чем лес. Там одни дубы да ёлки. Летом Hиктошка почти каждый день уходил в лес.

Глава пятая. КАК HИКТОШКА СОВЕРШИЛ ПОДВИГ.

Почему так выходило, что Hиктошку никогда никто не замечал — для него это было загадкой. Просто всегда так получалось. Один раз он даже совершил героический поступок, который тоже никто не заметил.

Это произошло одним теплым летним днем. Hиктошка переночевал в лесу и искупался в реке. Потом спилил на завтрак несколько орехов маленькой пилой, которую хранил в своей кладовочке, в дупле дуба. Высохнув на солнце, Hиктошка уже хотел углубиться в лесные заросли, где и находился тот самый дуб и где у него была спрятана книжка. Там никто не мог ему помешать и он собирался спокойно почитать, а заодно и позавтракать. Hиктошка днем всегда читал какую-нибудь одну книгу, а дома, вечером — какую-нибудь другую. Потому что есть книжки для дня, а есть для ночи — не будешь ведь читать что-нибудь страшное, когда на улице и так темно. Не успев еще скрыться в лесной чаще, Hиктошка услышал крик: «Помогите»!

А потом еще: «Пожалуйста!» — закричал кто-то.

Hиктошка обернулся, но никого не увидел. Он подождал минутку. Но больше никто не кричал. Hиктошка выбежал из леса на берег. Он огляделся по сторонам — никого не было видно. Левее того места, где он только что купался, был поворот реки, и Hиктошка помчался в ту сторону. За поворотом тоже никого не было, хотя в такой теплый день в это время тут всегда полно народу. Здесь висела тарзанка, на которой любили кататься коротышки. Она была привязана к ветке плакучей ивы, которая склонялась над рекой. Хватаешься за тарзанку руками и раскачиваешься, раскачиваешься, а потом прыгаешь в реку. Был такой лесной человек, которого звали Тарзан — он ее и изобрел.

На берегу не было ни души, но тарзанка качалась. Hиктошка здорово умел логически мыслить. «Если тарзанка качается, значит на ней недавно кто-то качался, — подумал он. — А если этого кого-то нет на тарзанке, значит, он с нее либо спрыгнул, либо упал. А раз тарзанка над рекой, то, значит, он упал в реку». И Hиктошка побежал к тарзанке по узенькой тропинке, которая шла вдоль самой воды. Весь берег реки утопал в зелени, тут росли высокие вётлы и ивы, низко наклонившиеся над водой. То и дело приходилось обегать камышовые заросли. Было очень тихо, ветра не было, и листья не шелестели. Только на ветке ивы тоненьким голоском пела какая-то маленькая птичка, наверное, иволга. «Интересно, куда это все подевались?» — подумал на бегу Hиктошка. Он сам очень любил кататься на тарзанке, но вокруг нее всегда столько народу — не протолкнешься. Один раз он даже отстоял к тарзанке целую очередь. Когда повар Кастрюля, который был перед Hиктошкой, наконец с громким плеском плюхнулся с тарзанки в реку, Hиктошка только уже собирался схватиться за нее, как откуда ни возьмись появился Пустомеля. Он оттолкнул Hиктошку и сказал: «Я был за Кастрюлей, спроси у него». Но как можно было спросить у Кастрюли, когда тот бултыхался в реке и так при этом громко визжал, что ничего бы не услышал? Hиктошка тогда слез с дерева и ушел, и с тех пор катался на тарзанке только ночью, когда никого не было.

Некоторые, наверное, скажут, что Hиктошка — трус, раз он не прогнал Пустомелю, не подрался с ним или, хотя бы, не сказал ему, что тот не прав. Но Hиктошка просто подумал, что если они с Пустомелей подерутся, то никакого настроения кататься на тарзанке у него уже не будет — так пусть уж лучше Пустомеля катается. Тем более, что, может, Пустомеля просто забыл, что он не стоял за Кастрюлей. «Может быть, ему напекло голову — ведь день-то был жаркий — вот он и забыл», — рассуждал Hиктошка. И вообще, он еще никогда не дрался — не устраивать же было первую в своей жизни драку прямо на дереве, вот так, без подготовки?

А сегодня тут было на удивление пусто, и Hиктошка не понимал почему. Но дело было в том, что как раз на сегодня ученый Знайка назначил старт воздушного шара, на котором коротышки должны были улететь путешествовать. Этот вошедший в историю полет на воздушном шаре, изобретенном Знайкой, подробно описан в Знаменитой книге о коротышках.

Как известно, коротышкам очень хотелось повидать другие страны, но они такие маленькие, что пешком им туда идти страшно долго и тяжело. Вот умный Знайка и придумал легкий способ путешествия — летать на воздушном шаре. Весь город собрался сегодня возле дома номер 15 на Колокольчиковой улице смотреть, как Знайка и его друзья надувают шар и как он потом будет взлетать. Сделать шар, который поднимется в воздух с шестнадцатью коротышками, — не просто. На самом деле Знайка два года придумывал конструкцию этого шара и корзины, которая прицепляется к нему с помощью большой рыболовной сети. Он чертил чертежи, делал расчеты, пробовал различные материалы, которые должны были подойти для этого проекта. Знайка был очень скромным, поэтому до поры до времени никому ничего не рассказывал. А когда коротышки напомнили ему, что они уже очень давно мечтают отправиться в какое-нибудь путешествие, Знайка как раз закончил свою работу.

— Придумал! — сказал Знайка. — Мы сделаем воздушный шар и полетим на нем.

И все коротышки сразу поняли, что Знайка не просто умный коротышка, а что он настоящий гений. Но Знайка, когда кто-нибудь заслуженно называл его гением, скромно отводил глаза и говорил: «Да чего уж там...»

Глава шестая. КАК HИКТОШКА ВСЕ-ТАКИ ПОЛЕТЕЛ НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ, НО ЭТОГО НИКТО НЕ ЗАМЕТИЛ.

Hиктошке очень хотелось полететь на шаре, но получалось как-то неудобно. Позавчера утром, когда ученый Знайка собрал коротышек в столовой и рассказал им про воздушный шар, Hиктошка еще крепко спал в своей кровати, и его, как всегда, забыли позвать. А потом, когда он, ни о чем не подозревая, гулял в поле, то встретил Пустомелю, собиравшего одуванчиковый пух.

— Привет, — сказал Hиктошка.

— Привет, бездельник, — сказал Пустомеля.

— Разве я бездельник?

— А разве нет? Все работают, собирают одуванчиковый пух, а ты что?

— А зачем вам всем пух понадобился? — удивился Hиктошка.

— Ты что, разве не знаешь, что мы на воздушном шаре летим?

— Нет, — сказал Hиктошка. — Мне никто об этом не говорил.

— Это потому, что ты вечно отдельно от всех, — сказал Пустомеля. — Вообще не понятно, с нами ты живешь или нет. Вроде ты есть, а вроде тебя и нет.

«Да я есть», — хотел было возразить Hиктошка, но Пустомеля сказал:

— Ты какой-то не наш совсем. Нечего тебе с нами и на шаре лететь, потому что мы тебя совсем не знаем, тебя и не видно никогда. Мы только своих берем, ясно?

Hиктошка заморгал глазами. Он хотел что-то ответить, у него в голове появилось множество слов, которые ему хотелось сказать, но все они почему-то стали застревать в горле. Hиктошка почувствовал, что слезы вот-вот брызнут у него из глаз. А Пустомеля вообще был сегодня в плохом настроении. Потому что перед этим он поссорился и подрался со своим лучшим другом Шмунькой и у него болело ухо, по которому Шмунька его стукнул.

— А знаешь, кто ты такой? — спросил Пустомеля и сделал загадочное лицо.

Hиктошка молча помотал головой.

— Ты никто — вот ты кто, — засмеялся Пустомеля. — Поэтому тебя и зовут Hиктошкой!

Слезы закапали у Hиктошки из глаз, и он повернулся и побежал, а Пустомеля кричал ему вдогонку только что сочиненную дразнилку:

Никто- никто- Hиктошка

Гуляет по дорожке.

Никто- никто- Hиктошка

Споткнулась об картошку.

Никто- никто- Hиктошка

Упала на дорожку,

По никто- никто- Hиктошке

Ползет сороконожка!

Глава седьмая. ПАДЕНИЕ.

Тем временем шар поднялся совсем уже высоко, он летел выше облаков, и здесь было очень холодно. Все замерзли, а у Растеряки, который забыл дома шапку, даже выросла сосулька под носом. Hиктошка тоже замерз во сне. Сквозь сон он услышал какой-то треск. Это куски березовой коры разошлись в стороны, образовав под Hиктошкой широкую дыру. У Hиктошки всё как будто внутри оборвалось. «Я вывалился», — только и успел подумать Hиктошка. Он открыл глаза и увидел под собой кудрявые облака, которые росли на глазах и приближались к нему. Он попытался повернуть голову, чтобы увидеть, что стало с воздушным шаром, но тут его окружил какой-то плотный белый туман, через который ничего не было видно. Hиктошка попал в облако.

Известно, что когда падаешь с высоты, то первые несколько секунд ускоряешься — то есть, набираешь скорость. В это время внутри возникает очень неприятное чувство, как будто в животе что-то оборвалось, а еще кружится голова и тошнит. Но секунд через десять ускорение заканчивается, и продолжаешь падать уже с постоянной скоростью. И тогда как будто плаваешь в воздухе, словно в воде. Можно грести руками, плыть вперед или поворачивать, перевертываться на живот или на спину. Правда, при этом опускаешься все ниже и ниже, пока не достигнешь земли. Парашютисты, которые прыгают с самолета, сначала долго летят вот так в воздухе, плавают и даже кувыркаются. Уже ближе к земле они раскрывают парашют, чтобы не разбиться. Да его и нельзя раскрывать на большой высоте, а то ветер унесет парашютиста невесть куда. У Hиктошки-то парашюта не было, но не бойтесь, милые читатели, — он обязательно спасется.

Так вот, Hиктошка падал теперь с постоянной скоростью, и его больше не тошнило. Странно, в облаке не чувствовалось холода и было даже как-то приятно. Hиктошке казалось, что он плывет, словно рыба. Он стал разводить в стороны руками и отталкиваться ногами — как обычно делают, когда плывут под водой. А Hиктошка ведь здорово умел плавать. В облаке было очень тихо и совсем ничего не видно вокруг, кроме белого тумана, похожего на молоко. Hиктошка греб руками и ногами и плыл вперед. Хотя, где тут перёд — было непонятно. Он совершенно потерял ориентацию и не знал даже, где верх, а где низ.

«Интересно, когда же кончится это облако?» — подумал Hиктошка, но тут оно кончилось. И он увидел под собой огромную, тянущуюся во все стороны землю. Она была ужасно широкая и большая. Где-то очень далеко внизу желтели поля и зеленели леса. Земля состояла из каких-то разноцветных пятен, от которых у Hиктошки рябило в глазах, так что он ничего не мог рассмотреть. Снова стала кружиться голова. Все же Hиктошка успел заметить, что среди желтых пятен полей тянется тонкая синяя ленточка, которая потом теряется где-то в лесу. Это была Огуречная река.

Земля все приближалась. Hиктошка летел вниз, лежа на животе, и вскоре прямо внизу, под собой, посреди зеленого леса, увидел круглое синее пятно. К нему тянулась тонкая, извилистая полоска Огуречной реки. «Значит, она впадает в это лесное озеро, — успел подумать Hиктошка, — я упаду в воду».

— Спасен! — радостно закричал он, но, видимо, из-за быстрого падения сам не услышал своего голоса — ветер унес слова высоко вверх.

На большой высоте падение не было так заметно, но чем ближе к земле, тем стремительней она стала приближаться. Уже видны были отдельные деревья, уже раздвинулось во все стороны круглое озеро — оно росло и летело навстречу со страшной быстротой. Hиктошка падал вниз головой и успел только выставить вперед руки, как вода ударила его с такой силой, что он потерял сознание. Так окончилось воздушное путешествие Hиктошки, но началось подводное.

Глава восьмая. У ЦАРЯ НЕПТУНА.

Точно не известно, сколько прошло времени, а только Hиктошка очнулся и почувствовал, что он где-то лежит и что он легкий, как пушинка, а вокруг везде что-то очень вязкое. От сильного удара он не помнил, что с ним произошло. Hиктошке было очень легко лежать, ему казалось, что он ничего не весит. Как будто воздух вокруг стал тяжелым, а сам Hиктошка — очень легким. Было так тепло и приятно, и не хотелось открывать глаза. Hиктошка подумал, что он спит, и ему не захотелось просыпаться, поэтому он не открывал глаз. Слышался какой-то шелест или шепот, и откуда-то издалека как будто звучали тоненькие струны, которые приятно убаюкивали его.

Hиктошка решил еще поспать, но нечаянно открыл один глаз. Это у него такая была привычка — если проснется среди ночи, то перед тем как снова заснуть, он на секундочку приоткрывает один глаз. Увидит рядом только темноту — закроет глаз и снова засыпает. Но сейчас темноты рядом не было. Всё было какое-то голубо-зеленое. Hиктошка открыл и второй глаз. Он лежал на какой-то очень пушистой кровати. Вокруг росли странные и удивительные растения. Бурые, оранжевые и зеленые, они тянулись своими гибкими стеблями высоко вверх. Hиктошка находился вроде бы в комнате, а вроде бы и нет. Стены неровные, потолка не видно. Скорее это было что-то типа пещеры. Стояла всякая странная мебель. Справа — нечто вроде кресла, очень мохнатого, с длинным сиреневым ворсом, и этот ворс шевелился, точно живой. Слева — шкаф, сделанный из огромной перламутровой ракушки с раскрытой створкой. Над головой люстра с пятью тусклыми розовыми лампочками в виде рыб.

Hиктошка протянул руку и потрогал толстый стебель растения. Его рука двигалась медленно, словно ватная. Так бывает во сне, когда хочешь что-нибудь сделать быстро, а получается очень долго. Hиктошка от удивления даже рот раскрыл, и ему показалось, будто у него полон рот воды. Он никак не мог понять, как он тут очутился, помнил только, что видел какой-то сон. Hиктошка проглотил воду, которая была у него во рту, но рот снова наполнился водой. Да ведь он же под водой, на дне! — понял вдруг Hиктошка и сейчас же вспомнил всё, что с ним было. И как на Пустомелю обиделся, и как всю ночь читал «Русалочку», и как спас рыжеволосую малышку, которая сказала, что ее зовут Баба-Яга. И как залез в мешок и спрятался в корзине, как потом вывалился, и лоскутную землю внизу, и огромное озеро, ударившее его по голове.

Hиктошка приподнялся, чтобы слезть с кровати. И почувствовал, что он плавает, не касаясь пола. Он оттолкнулся от перламутровой спинки кровати, оплетенной тонкими, почти прозрачными водорослями, и поплыл вперед. Откуда-то из-за шкафа выскочила стайка зеленых рыбок и проплыла мимо него. Hиктошка хорошо умел плавать и нырять и мог надолго задерживать дыхание. Но сейчас он не задерживал дыхание, а дышал, так, будто был не под водой, а на земле. Он вдыхал и выдыхал воду. Правда, каждый выдох-вдох занимал у него, наверно, целую минуту. Ведь вода намного тяжелее воздуха. «Как же я дышу? — думал Hиктошка. — Наверное, это все-таки сон».

За шкафом ему открылось большое пространство подводного грота. Здесь было намного просторнее и светлее. Высокий потолок поддерживали золотые девушки-кариатиды, стоящие на колоннах зеленого мрамора. На мраморных стенах, поросших подводным мхом, висели большие картины в золотых рамах. На картинах были изображены тонущие корабли. Один налетел на огромные серые скалы, мачты его сломались, палуба накренилась. Громадные волны подбираются к одетым в старинные одежды испуганным людям, вцепившимся в корабельные снасти. На другой картине корабль уже под водой и идет ко дну. Людей на нем не видно, а вокруг кружатся веселые рыбки. Две девушки-русалки через разбитый иллюминатор вытаскивают сундук с золотом. Hиктошка засмотрелся на картины и не заметил, что он не один.

Кто-то покашлял за его спиной. Hиктошка повернулся и увидел старичка, лежавшего на диванчике возле противоположной стены. Старичок был в бледно-желтом халате и старинных розовых туфлях. У него была длинная зеленая борода и маленькая золотая корона на голове.

— Не бойся, — произнес старичок.

Вообще, он был не страшный. Hиктошка не испугался и подплыл поближе. По короне Hиктошка понял, что перед ним царь. Так и оказалось.

— Здравствуй, о чужеземец!

В сказках цари всегда так говорят: «О чужеземец», — так что Hиктошка ничуть не удивился.

— Здравствуй, о чужеземец! Я царь этого озера, и меня зовут Нептун. Ты, конечно, слышал о могущественном Нептуне, повелителе морей. Вот и моя фамилия тоже Нептун, и я прихожусь морскому царю дальним родственником — он мой четвероюродный дедушка.

И в подтверждение своих слов Нептун показал Hиктошке золотой трезубец, который всегда бывает у повелителей морей. Ну, и рек, и озер тоже.

— А это две мои дочери, царевны Афра и Дита, — сказал Нептун, показывая трезубцем налево и направо.

Hиктошка удивился, потому что никаких дочерей не было видно. Но тут в стене грота открылись два отверстия в виде перламутровых раковин, из которых выплыли две русалки. Они подплыли к Hиктошке и та, что была немного пониже его, со светло-зелеными волосами и зелеными глазами, протянула ему руку и сказала: «Дита». А та, что была повыше и постарше своей сестры, с темно-зелеными волосами и карими глазами, тоже протянула ему руку и сказала: «Афра». На Дите был бежевый купальник с желтыми рыбками. На Афре — бордовый, с морскими звездами.

— Зефир, — неожиданно для себя представился Hиктошка обеим дочерям.

Почему-то Hиктошке не захотелось называть свое настоящее имя. «Как-то оно не звучит», — мелькнуло у него в голове. Он пожал русалкам руки. Все-таки они были удивительные — русалки. Там, где у человека кончается живот, у них начиналась блестящая, серебристая чешуя, а дальше вниз — хвост, как у рыбы. Их хвосты блестели и переливались — серебряным, зеленым и малиновым цветом. Если бы не треугольный плавник на конце хвоста, можно было бы подумать, что сестры Афра и Дита собрались на какой-нибудь День рожденья, надев длинные блестящие вечерние платья. В ушах у каждой были сережки. На правом запястье браслет, а на шее ожерелье. У светлой Диты из белого, а у более смуглой Афры — из розового крупного жемчуга. «Неужели это всё не сон?» — думал Hиктошка. Он, конечно, верил в сказки, которых прочел очень много. Но Hиктошка даже не мечтал, что когда-нибудь по-настоящему попадет в какое-нибудь сказочное место.

Царевны-русалки подплыли к своему отцу и сели на диван — одна справа, другая слева. Удивительно, что маленький диванчик в это время удлинился, так что всем хватило места. На самом деле этот диван оказался не диваном, а рыбой в форме дивана, которая умела удлиняться и укорачиваться, в зависимости от того, сколько народу на нее усаживается. И еще Hиктошка увидел, что блестящие хвосты с чешуей у Афры и Диты пропали, а вместо них появились человеческие ноги. Как это произошло — Hиктошка не заметил, а только вдруг вместо хвостов появились белые ноги — и всё.

До Hиктошки сзади кто-то дотронулся. Он хотел оглянуться, но почувствовал, что уже сидит в очень удобном и приятном на ощупь кресле. Оно тоже оказалось рыбой — с мягкой, словно плюшевой, чешуей. Hиктошка сидел на рыбе-кресле напротив царя Нептуна с его дочерьми-царевнами. Несколько минут все молчали. Здесь, под водой, было так спокойно, тепло и тихо. Всё располагало к отдыху.

— Дорогой Зефир! — сказал наконец Нептун. — Будь нашим гостем. Отдыхай и веселись. Мои дочери покажут тебе нашу подводную страну. Мы очень рады твоему визиту.

— О да, к нам так редко кто-нибудь приходит! — сказала Афра.

— Папа, давай напоим Зефира чаем! — воскликнула младшая дочь Дита, всплеснув своими длинными руками.

— Правильно, — сказал старичок. — Афра, поставь, дочка, самовар. А ты, Дита, включи музыку, чтоб весело было.

«Как же это можно пить чай под водой?» — подумал Hиктошка.

Но оказалось, что можно. И даже не просто чай, а чай с разными вкусными вещами: подводными конфетами, пирожными и другими сладостями.

У царевн снова появились хвосты, и они поспешили выполнять папины поручения.

— Как это у них появляются и пропадают хвосты? — спросил Hиктошка. — Вот я читал сказку про русалочку. Она очень хотела, чтобы у нее вместо хвоста были ноги. Ведьма приготовила волшебный напиток...

— Знаю, знаю, — не дослушав, перебил озерный царь. — Слышал эту печальную историю. Бедная девочка!

Казалось, на глаза его навернулись слезы, но точно сказать было нельзя — ведь под водой слёз не видно.

— Теперь всё совсем не так, — сказал царь. — Наука продвинулась далеко вперед. Мы можем менять хвост на ноги и ноги на хвост в любой момент, когда захотим.

Глава девятая. ВОЙНА.

От всех этих чудес Hиктошка почувствовал себя каким-то усталым. Слишком много всего на него навалилось за сегодняшний день. И полет на шаре, и ужасное падение, и сказочный подводный мир… ему захотелось куда-нибудь прилечь и отдохнуть. Hиктошка заскучал по своему лесному гнездышку, где у него была такая удобная кроватка. Как же он все-таки попадет обратно на землю?

Тут его мысли прервал советник Раккарак, мрачно ковырявший вилкой в коралловом желе.

— Вот все мы тут веселимся, — промолвил он. — А положение очень тяжелое.

— Что вы имеете в виду? — спросил Hиктошка.

— А то, что в любой момент может разразиться война и всему этому веселью придет конец.

— Война? С кем?

— С нашими ужасными соседями. Соседнегорцами. Раньше они только бросали в нас бомбы, а месяц назад обстреляли ракетами.

— Ракетами? — поразился Hиктошка.

В Цветограде ракеты использовались для фейерверка, который он видел только один раз, в прошлом году. Это было в день рожденья Знайки.

— Видите, у меня перевязана рука? Я поймал и перекусил ракету пополам, но при этом у меня треснула кость.

Раккарак показал Hиктошке свою перевязанную клешню.

— Зачем же ваши соседи стреляют в вас ракетами? — спросил Hиктошка. — Чего они от вас хотят?

— То-то и оно, что никто не знает, чего они хотят.

— А нельзя их об этом спросить?

— Мы их никогда не видели. Только их руки.

Афра с Дитой услыхали этот разговор и подплыли поближе.

— Ах, милый Раккарак, вы опять про эту войну! Зачем портить всем настроение, пока она не началась?

— Мы должны к ней готовиться, чтобы враги не застали нас врасплох.

— Знаешь, когда ты к нам упал, мы вначале подумали, что началась война, — сказала Дита Hиктошке. — У нас ведь совсем недавно была война, вот буквально неделю назад закончилась.

— Но вы же никогда не видели их… этих…

— Соседнегорцев, — подсказал Раккарак.

— Да.

— Мы-то их не видели, но они в нас стреляют ракетами.

— А где живут эти ваши соседи?

— Они живут в соседней горе, поэтому и называются соседнегорцы.

Тут все услышали, что Раккарак, царевны и Зефир разговаривают про войну и с криками сбежались к ним.

— Противные соседнегорцы стреляют в нас бомбами, — запищала маленькая розовая рыбка, подплывшая к самому уху Hиктошки.

— Не бомбами, а ра-ке-та-ми, — проквакала полосатая Полина.

— Нам приходится сидеть в бомбоубежище, — сказала Дита.

— В ракетоубежище, дорогая, — поправил ее Баркап.

— Но не всем приходится в нем сидеть, а только тем, кто живет возле Соседней горы.

— А к нам они не долетают.

— Зато у нас так весело было в эту войну! — воскликнула Дита.

— Да уж, у нас собрались все наши родственники с севера, — сказала Афра. — Тут была такая теснота! Проплыть негде!

— Да, так весело было! — стала рассказывать Дита. — Мы до поздней ночи играли с моими двоюродными братьями и троюродной сестрой, а еще с маленьким племянником — он недавно родился. Такой сладкий!

— А как же эти соседногорцы могут по вам стрелять? — спросил Hиктошка.

— Не соседнОгорцы, а соседнЕгорцы, — поправила его Афра. — Северная часть нашей страны граничит с Соседнегорией. Край озера упирается в огромную, высокую скалу. Прямо из этой скалы вылетают бомбы и ракеты, которые взрываются у нас и производят ужасные разрушения.

— Бомбы падают сверху, со скалы, прямо в озеро!

— А ракеты вылетают из этой скалы прямо под водой и попадают к нам!

Маленькие рыбки столпились вокруг и грустно кивали.

— Ах, это такой ужас, — проквакала бледно-сиреневая лягушка, имени которой Hиктошка не знал.

— А нельзя с этими вашими соседями как-нибудь договориться? — спросил Hиктошка.

— У них очень злой царь — сказала Дита.

— Не царь, а диктатор, — поправила Афра.

— У них квалитарный режим, — добавила Полина.

— Не квалитарный, а тоталитарный, — сказала Афра.

— Они вообще какие-то непонятные существа, — сказал Баркап.

— К сожалению, мы их никогда не видели, — пояснил советник Раккарак.

Hиктошка ничего не понимал. Откуда же они знают про диктатора этих злых соседнегорцев, если они их даже никогда не видели?

— Понимаете, эти странные существа не похожи ни на людей, ни на рыб, ни на змей, ни на лягушек, — объяснил научный советник Угряп. — Они живут в раскаленной лаве.

— В раскаленной лаве?

Hиктошка читал про лаву в одной книжке. Там отважные путешественники спустились в жерло вулкана и попали глубоко под землю. Они хотели пройти к самому центру земли, но им помешала раскаленная лава. Ведь чем глубже опускаешься под землю, тем становится горячей, и наконец на большой глубине уже так горячо, что там даже камни расплавляются и становятся жидкими. Вот эти расплавленные камни и есть лава.

— Но как же эти существа могут жить в лаве? — удивился Hиктошка.

— А вот так! Они в ней плавают. Они живут под землей, в раскаленной лаве. Лава для них — дом родной, как для нас наше озеро.

— Я слышала, что у них там целые города.

— Они совсем не такие, как мы. Кажется, они вообще железные.

— Нет, они не железные, а вообще жидкие.

— Ничего вы не знаете, они и железные, и жидкие. Они сделаны из жидкого железа.

— Это чистая правда. И поэтому они могут проходить сквозь любые стены.

— Только воду они боятся. Потому что, попав в воду, они сразу охладятся и застынут. А жить они могут только когда они жидкие. А если они застывают, то они умирают.

— Да, и на поверхность земли они не могут выходить, потому что для них там слишком холодно. Им нужно пятьсот градусов, а если хотя бы четыреста, то они уже дрожат от мороза.

— Вот когда вы к нам упали, мы и подумали сначала, что это снова Бадам Мадам сюда ракету запустил.

— А кто это Бадам Мадам?

— А это их диктатор. Самый главный соседнегорец.

— Он расплавленный, раскаленный.

— Свирепый и ужасный.

— Отвратительный. Бр-рр-ррр!

— Когда вы упали, у нас так бабахнуло и сразу же завыли сирены! Ах, это ужасно, как они воют. Вы когда-нибудь видели сирен?

— Нет, я о них только в сказках читал.

— Вам повезло, а то они бы вас обязательно съели. Они людьми питаются.

— Нас-то они не трогают, — квакнула Полина.

— А людей они привлекают своими прекрасными голосами, когда те мимо на кораблях плывут. Люди приближаются, тут сирены начинают ужасно визжать, люди пугаются…

— Ах, пожалуйста, прошу вас! — воскликнула Полина. — Не надо, я так боюсь!

— Это я про морских сирен рассказываю. А наши сирены, речные — хорошие. Они нас предупреждают, когда ракеты летят.

— Как только они ракету заметят — так сразу дико завоют!

— Я однажды спала, и на меня от страха шкаф упал, так они ужасно завыли!

— Расскажите Зефиру всё по порядку, — сказал царь. — А то из ваших криков ничего понять невозможно!

Все немного успокоились и расселись по местам. Дита налила всем еще по чашечке чая и каждому положила по пирожку с морской капустой и по крабовой палочке. Научный советник Угряп обвился вокруг теплой трубы самовара. В кончике хвоста он держал перламутровую чашку с чаем. Все замолчали, занятые пирожками. В подводном гроте стало так спокойно, что не верилось, что где-то могла быть какая-то война.

— Однажды соседнегорцы попытались проникнуть в нашу страну, — зашелестел Угряп.

— Да-да, было такое, очень давно, — перебила Полина.

— Но все они превратились в камни.

— Да, все они замерзли.

— Потому что у нас для них слишком холодно.

— Они шипели и превращались в застывшие камни. Эти камни и до сих пор остались у нас. Они находятся в подводном музее. Мы вам их потом покажем, уважаемый Зефир.

— Эти камни все ужасные!

— Поэтому мы и знаем, как выглядят соседнегорцы.

— Правда, только в замороженном виде.

Снова все начали кричать, тараторить, наперебой рассказывать Зефиру про ужасных соседнегорцев. У него опять зарябило в глазах и начала кружиться голова. Вода как будто заколебалась вокруг, и Hиктошке показалось, что подводный грот со всеми его колоннами, скульптурами и картинами, стол с подводными угощениями, самовар, граммофон и все подводные обитатели как будто вдруг размылись и вот-вот пропадут. Hиктошка зажмурил глаза.

— Тихо! — крикнула Дита. — Вы что не видите, что он устал?! Что вы все кричите хором, так что не даете ему ни секунды отдохнуть?

В эту самую минуту откуда-то издалека послышался какой-то гул. Hиктошка почувствовал, как дно озера у него под ногами задрожало. Рыбки, сидевшие вокруг его тарелки на стульчиках, вскочили с них и расплылись в разные стороны.

— Боже, — прошептала маленькая полосатая лягушка. — Это они...

— Это они, — подтвердила Дита.

— Кто «они»? — спросил Hиктошка, но ему не ответили.

Все были настолько перепуганы, что им было не до Hиктошки.

Гул усилился. Розовая люстра под потолком затрясла своими лампочками-рыбками. На стенах закачались картины, а граммофон почему-то заиграл громче и быстрее. Рыба-стол накренилась, и все схватились друг за друга. По подводному гроту прошла волна. Она сбросила со стола несколько чашек и тарелок. Все закричали и повскакивали со стульев.

— Помогите! — кричала сиреневая лягушка.

— Спасайся, кто может! — кричал советник Баркап.

— Без паники! — крикнул военный советник Раккарак. — Будем отбиваться!

Дита схватила Hиктошку за руку.

— Это соседнегорцы? — спросил Hиктошка.

— Да! — ответила Дита. — Теперь они и сюда добрались. Они нас уничтожат.

— Не бойся! — крикнул Hиктошка. — Мы будем с ними воевать и справимся, вот увидишь!

Дита заплакала и сказала:

— А я боюсь.

— Что нужно делать? — спросил Hиктошка Раккарака.

— Сейчас они станут стрелять ракетами. Нужно не давать этим ракетам взрываться.

— А как?

— Как только увидишь ракету, спеши к ней и поворачивай ее задом наперед. Тогда она улетит к ним обратно.

— Понял! — сказал Hиктошка. — Не беспокойтесь, можете на меня рассчитывать! Они нас не одолеют.

Тут снова задрожал пол, и Hиктошка увидел, как в стене грота появилось яркое оранжевое отверстие, от которого кверху пошли пузыри.

— Внимание, ракета! — возвестил Раккарак.

Hиктошка думал, что ракета вылетит со страшной скоростью — так вылетают ракеты, когда устраивают фейерверк. Но эта ракета вылезала из стены очень медленно. От нее во все стороны шли какие-то белые струи, а кверху всплывали пузыри.

— Еще одна! — взвизгнула Дита, дернув Hиктошку за руку.

Hиктошка повернул голову и увидел вторую дырку, в соседней стене. Появились еще две дырки. Ракеты проклевывались, словно цыплята сквозь яичную скорлупу.

— Как только она вылезет целиком, нужно схватить ее и повернуть задом наперед, — сказал Раккарак. — Тогда она улетит обратно.

Он был спокоен, и, глядя на него, Hиктошка тоже не боялся.

— Не ходи туда, я боюсь! — сказала Дита, вцепившись ему в плечо.

— Я должен! — сказал Hиктошка.

Он мягко убрал Дитины руки и поплыл к стене. Hиктошка видел перед собой ярко светящийся оранжевый нос ракеты и белые струи воды, расходящиеся от него в стороны. Но странно: Hиктошка почувствовал, что вода становится холоднее.

Вдруг сзади раздался громкий треск, словно разрывали какую-то прочную материю.

— Спасайтесь, соседнегорец! — закричал кто-то. — Мы окружены!

Hиктошка повернул голову и увидел, что прямо из противоположной стены грота высунулась чья-то огромная рука. Размером она была, наверное, с царя Нептуна, и на ней было не пять, а только три пальца, которые шевелились и казалось, куда-то тянулись. Пальцы руки двигались очень медленно, словно улитки. Hиктошка снова услышал противный треск, и неподалеку от первой руки из стены стала появляться другая, такая же гадкая. От обеих этих рук во все стороны шли мутные водяные струи и кверху поднимались пузыри.

«Они очень горячие, — подумал Hиктошка. — Вода от них кипит».

Решив не обращать внимания на эти руки, Hиктошка повернулся и поплыл к ракете. Странно, ему совсем не было страшно. «Вот они — приключения!» — мелькнуло в голове.

Ракета теперь вылезла из стены уже больше чем наполовину. Уже показался ее треугольный хвост. Hиктошка подплыл к ней ближе. По какой-то непонятной причине тут было уже совсем холодно. Рядом с первой ракетой медленно, как черепахи, из стены лезли еще три. «Мы еще померимся силами с этими черепашьими руками и ракетами! — сказал сам себе Hиктошка. — Подумаешь! Мы двигаемся в десять — нет, в сто раз быстрее их!» И он встал наготове прямо перед первой ракетой. Чтобы, как только она полностью вылезет, сразу же повернуть ее обратно, как сказал Раккарак.

В подводном гроте царил хаос. Рыба-стол убралась восвояси. Золотые чашки, тарелки и ложки попадали на пол, а пирожки с морской капустой, крабовые палочки, сладкие ракушки, хрустящие креветочные печеньки, — всё это плавало по гроту, мешая всем и норовя попасть в рот. Повсюду плавало разлившееся коралловое желе, которое лезло в глаза, и Hиктошка едва не задохнулся, когда нечаянно втянул его носом. Граммофон, словно решив подбодрить растерянных обитателей озерного дна, громко играл какой-то военный марш. Мелкие рыбки стайками проносились то в одну, то в другую сторону. По полу бегали речные крабы и скакали лягушки. В клешнях и лапках они тащили какие-то странные, изогнутые орудия, которыми, по-видимому, собирались воевать с соседнегорцами. Всеми руководил Раккарак, громко отдавая приказы, и его помощник, краб-отшельник Нозрег. Откуда-то набежало несколько десятков раков, таких же красных, как военный советник. Они выстроились перед противоположной стеной грота, чтобы впиваться своими клешнями в отвратительные трехпалые руки врагов. Царя, экономического советника Баркапа и научного советника Угряпа нигде не было видно. Афра с лягушкой Полиной в ужасе застыли посреди грота — подальше от ракет с одной стороны и противных рук с другой. Дита, сидя на коленках в рыбе-кресле, что-то нервно искала в волшебном зеркальце.

Ракеты вылезали из стены очень медленно. Hиктошка все никак не мог дождаться, пока первая из них окажется наконец полностью в воде, чтобы перевернуть ее и засунуть обратно. Вода вокруг стала настолько холодной, что Hиктошка весь дрожал. Ведь эти соседнегорцы должны быть горячие, раскаленные!.. «Что-то тут не то», — думал Hиктошка, но никак не мог понять, в чем же дело. Чтобы не замерзнуть, он изо всех сил пытался топать ногами и дрыгать руками, словно делал зарядку. Так он думал хоть как-то согреться, но в воде это очень слабо помогает.

Hиктошка оглянулся, чтобы посмотреть, что происходит за его спиной, и увидел, что весь грот заволокло каким-то белым туманом. Вода становилась все менее и менее прозрачной. То тут, то там в ней образовывались маленькие льдинки, которые всплывали кверху. Стена возле ракет уже была покрыта толстым слоем льда, и из нее, словно щетина, росли сосульки. Ракеты лезли все медленнее. Hиктошке стало казаться, что они вообще остановились.

— Афра, Дита! — закричал он, — но ему никто не ответил.

— Советник Раккарак! Где вы? — крикнул он.

Никакого ответа. Только по всей воде стоит глухой гул, а издалека доносится ужасный треск разрываемой материи. Hиктошка почувствовал, что если он останется здесь еще на минуту, он просто умрет от холода. «Нужно всплывать на поверхность», — решил он. Hиктошка хотел поднять ногу, но почувствовал, что она примерзла ко дну озера. «Ничего не понимаю, — сказал он сам себе. — Эти, как их там… — от холода забыл, как они называются. — Ведь они очень горячие, они живут в лаве, где температура пятьсот градусов. А тут — всё наоборот выходит!»

Наконец ракета полностью вылезла из стены, и Hиктошка подхватил ее. Какая же она была ледяная! Hиктошкины руки моментально примерзли к ее твердому боку. Послышался страшный треск, и Hиктошка увидел, что вся вода в гроте превращается в лед. Она снова стала прозрачной. Весь грот превратился в один огромный кусок льда. Hиктошка видел, как зеленоволосые сестры-русалки беспомощно застряли в этом льде, но ничем не мог им помочь. Лед накрепко сковал Hиктошкины руки и ноги и подступил к его лицу. От ужаса Hиктошка крепко зажмурил глаза и… проснулся.

Глава десятая. О ТОМ КАК HИКТОШКА СНОВА СПУСТИЛСЯ С НЕБЕС НА ЗЕМЛЮ.

Hиктошка лежал в своем мешке на дне корзины, обняв Растерякину подушку. Он осторожно приоткрыл глаза и увидел перед собой грязные ботинки Авоськина и рядом — дыру в березовом борту корзины, через которую виднелось голубое небо. Значит, это был только сон...

Боже, как у него затекло все тело! Руки и ноги болели от того, что он, наверное, уже часа три лежал совершенно без движения, а вовсе не потому, что их сковал лед. Hиктошке очень хотелось пошевелиться, но тогда его могли бы заметить, и он решил еще потерпеть. Видимо, шар поднялся уже совсем высоко, потому что холод стоял невыносимый. Hиктошка так замерз и у него так затекли ноги и руки, что ему и правда казалось, будто он превратился в кусок льда. Он был таким слабым, так заледенел — ему сейчас хотелось только одного: снова уснуть. Hиктошка опять закрыл глаза и начал уже засыпать. Сквозь сон он услышал разговор коротышек над своей головой:

— Почему это мы вниз полетели? — спросил кто-то.

— Воздух в шаре остыл, — ответил голос Знайки.

— Значит, мы теперь опустимся на землю?

— А для чего же мешки с песком? Надо выбросить мешок, тогда шар станет легче и снова полетит вверх. «Какой мешок?» — только и успел подумать дрожащий от холода Hиктошка, как уже очутился за бортом.

Торопыга все делал быстро — он схватил мешок и выкинул его. А Hиктошка даже не успел крикнуть, чтобы его не выбрасывали. Коротышки ничего не заметили. Они ведь не знали, что в мешке вместо песка — Hиктошка. Знайка только сказал Торопыге, чтобы тот в следующий раз не выбрасывал целый мешок, а только высыпал из него песок за борт. А то такой мешок может упасть кому-нибудь на голову и убить его.

«Опять меня не заметили», — только и успел подумать Hиктошка. И почувствовал, что у него всё как будто оборвалось внутри. Он кувыркался в воздухе. Перед глазами мелькали то белые облака внизу, то голубое небо вверху с маленькой точечкой воздушного шара, уносящегося все дальше и дальше. Мешок спал с Hиктошки и улетел, подхваченный ветром, а Hиктошка продолжал стремительно падать, сжимая обеими руками подушку Растеряки.

От ускорения его тошнило, но скоро ускорение кончилось и Hиктошка влетел в молочно-белый туман. «Я в облаке», — подумал он точно так же, как подумал тогда, когда падал во сне. Но он вспомнил, что тогда ему было совсем не страшно. А вот теперь почему-то было еще как страшно. Если только читатель представит себе, хоть на одну минуту, как это ужасно оказаться одному, высоко над землей! Не на самолете и не на вертолете, и не на горе или крыше высокого дома. А совершенно без ничего, в полном одиночестве, не считая, конечно, подушки.

Hиктошка даже закричал от страха, но на ледяном ветру его горло настолько простыло, что из него вырвался только слабый хрип. Hиктошка продолжал переворачиваться через голову. Ему не хотелось выпускать из рук Растерякину подушку, но чтобы перестать вращаться, нужно было вытянуться и грести руками, как в воде. Hиктошка кувыркался в облаке, и от постоянного вращения он совсем потерял ориентацию и не знал, где земля, где небо. Ледяной ветер пробрал его до самых костей. Тут, за бортом, было намного холодней, чем в корзине шара.

«Неужели всё это был сон?» — летел и думал Hиктошка. Не может быть! Он так отчетливо видел перед собой лицо Диты! «А может быть, это я уснул под водой, в подводном царстве и мне снится сон, как я снова упал с воздушного шара? Ведь часто так бывает, что видишь во сне то, что с тобой недавно было, особенно если это тебя сильно напугало».

«Ну, если так, то это плохой сон, — сказал сам себе Hиктошка. — Я не хочу его. Я хочу проснуться!» Тут он вспомнил верное средство узнать, во сне ты или нет. Нужно сильно ущипнуть себя за нос. И тогда сразу всё поймешь. Hиктошка изловчился и, не выпуская подушки, изо всех сил ущипнул себя правой рукой за кончик носа. И не просто ущипнул, а прямо-таки впился в него ногтями. А ногти у Hиктошки отросли длинные — он как раз позавчера собирался их постричь, да забыл.

Как же это оказалось больно-то! «Значит, не сон», — сразу же всё понял Hиктошка. Тут он вылетел из облака и увидел, что там, где ему казалось, что это верх, на самом деле был низ, и в этом низу раскинулась огромная разноцветная земля. Hиктошка продолжал вращаться, правда, медленнее. До земли было еще далеко. «Она все-таки сверху красивая, — подумал Hиктошка. — И совсем не такая, как была во сне». Хотя теперь он уже не мог вспомнить, какая она была, потому что сон вдруг стал забываться.

Наяву земля оказалась похожей на лоскутное одеяло. Больше всего было зеленых лоскутков — это росли леса. Темно-зеленый хвойный лес и более светлый — лиственный. В одну сторону леса́ тянулись сколько хватал глаз. В другую — за полукруглым пятном соснового бора начиналось желтое пшеничное поле. За этот желтый лоскуток цеплялся длинный бежевый — наверное, это была вспаханная земля. К бежевому прилипли розовый, белый и красный — это были луга, где цвели розовый клевер, белая кашка и красные маки. Между всеми этими лоскутками и заплатками тянулась извилистая лента Огуречной реки. Только голубая ленточка эта была не прямо внизу, а где-то далеко сбоку. Но главное — никакого озера под ногами не было! А были одни только темно- и светло-зеленые полосы хвойного и лиственного леса.

«Ну всё, крышка мне!» — решил Hиктошка. Странно, в этот момент ему почему-то уже опять не было страшно. Он так устал от всех этих снов — не снов. Его тошнило, кружилась голова, он дрожал от холода. Болел нос, а пальцы, державшие подушку, совсем окоченели. Hиктошке не хотелось бросать ее, с ней ему было как-то мягче. И тут он заметил, что из подушки вылетают пушинки. Он присмотрелся и понял, что это маленькие одуванчиковые семена-парашютики. Hиктошка пощупал подушку и почувствовал, что у нее внутри есть что-то твердое и круглое. «Интересно, что это Растеряка по рассеянности запихнул в свою подушку?» — подумалось ему. И он вспомнил запах одуванчиков, которым она пахла во сне. И в это мгновение Hиктошку осенило, что никакая это не подушка, а Растерякин парашют. «Конечно! — хотел он громко крикнуть, но вместо этого тихо прохрипел. — Откуда у Растеряки на шаре подушка?!»

Hиктошка увидел, что земля внизу уже совсем близко. Белая и красная заплатки отодвинулись куда-то вдаль, а розовая и светло-зеленая превратились в клеверовое поле и березовый лес. Парашют хорош, если им вовремя воспользоваться. Hиктошка вспомнил: еще на земле, лежа в мешке, он слышал, что Знайка объясняет, как пользоваться парашютом. Hиктошка помнил только, что надо дернуть за кольцо. Зеленый лес разбежался далеко в стороны и летел навстречу со страшной скоростью. Hиктошка сунул руку в парашют, схватился за кольцо и изо всех сил потянул его. Он уже различал под собой белые стволы берез, когда вдруг что-то сильно дернуло его кверху так, что Hиктошка едва не отпустил руки. Но все-таки удержался — онемевшие от холода пальцы вцепились в какие-то ремни мертвой хваткой. Hиктошка поднял голову и увидел над собой огромный белый купол раскрывшегося парашюта.

Остальные коротышки тем временем летели дальше, даже и не подозревая о печальной участи своего такого незаметного товарища. За весь полет они о нем так и не вспомнили. Через несколько дней, когда они уже были в Зелёнгороде, где приземлился воздушный шар, повар Кастрюля спросил Пустомелю, почему Hиктошка не полетел с ними.

— Да не захотел он, — сказал Пустомеля. — Он только живет с нами в одном доме, а сам все время отдельно от нас. И нечего ему было с нами лететь.

— Все-таки, нехорошо как-то, — сказал Кастрюля. — Нужно было ему про шар сказать.

— Да я ему и сказал. Я его в поле встретил. Все трудятся, собирают резиновый сок, одуванчиковый пух, а этот — знай себе бездельничает. Книжки читает у себя в лесу где-то.

Глава одиннадцатая. НА ЗЕМЛЕ.

Hиктошка сидел на пенечке под березой, на которой безжизненно повис застрявший в ветвях парашют. Было жарко и душно, и воздух был абсолютно неподвижным. Солнце уже садилось, между оранжевыми от заката березами протянулись длинные тени. Hиктошка любил это время суток, ему нравился оранжевый цвет. Он лежал на пеньке и курил свою трубочку, которую, выходя утром из дома, сунул в карман. Странно — хотя он только что чудом избежал верной смерти, Hиктошка чувствовал себя абсолютно спокойным. Словно он не упал десять минут назад с высоты трех тысяч метров, а пришел в этот лес, чтобы в тишине посидеть на пенечке, покурить и полюбоваться на заходящее солнце. Только пальцы у Hиктошки почему-то дрожали, так что пару раз он едва не выронил свою трубку.

Вечер был жарким и душным, и хотя Hиктошка продрог, пока падал с воздушного шара, здесь, на земле, он быстро согрелся. Hиктошка был очень голоден, ведь он ничего не ел с самого утра, а теперь был уже почти вечер! Странно, что еще не начала болеть голова, но Hиктошка ожидал этого с минуты на минуту. А ведь он столько всего съел во сне — пока гостил под водой у царя и его дочерей.

— Ну, вот тебе и доказательство, что это был самый настоящий сон, — сказал Hиктошка своему мысленному другу Вилке. — Иначе мы не были бы такие голодные.

Дым от Hиктошкиной трубки поднимался прямо вверх. Пахло березовой корой и лесными травами. Вокруг вилось полно мошкары, а значит, и завтрашний день будет таким же жарким. «Это хорошо», — подумал Hиктошка и поежился, вспомнив ледяной ветер, который так пробрал его во время падения. Hиктошка стал припоминать, что произошло с ним сегодня. Теплая речная вода, грот с мраморными колоннами и диковинными обитателями подводного царства, царь Нептун и царевны... Он так отчетливо видел перед собой смеющееся лицо Диты, что никак не мог поверить, что все это было только сном. Ему казалось, что ее смех все еще стоит у него в ушах.

На Hиктошку вдруг напала тоска. Она щемила его сердце. Ему захотелось вскочить и куда-то бежать. Hиктошка слез со своего пенька, беспомощно огляделся по сторонам. Вокруг ни души — он был один. Только пронзительно щебетали птицы, а в конце июня они особенно нервные, потому что очень мало спят. Ведь птицы могут спать только когда на улице темно, а в июне, как известно, ночи такие короткие, что темнеет всего часа на три, не больше.

— Боже мой, боже мой! — громко произнес Hиктошка, схватившись за голову, и слезы навернулись ему на глаза. — Неужели всё это было сном?! Всё — подводное царство Нептуна, его прекрасные дочки Афра и Дита, военный советник Раккарак…

Он так отчетливо помнил, как они с Дитой танцевали вальс, как играл граммофон, как выпускал огромные пузыри дыма самовар и как рыбки сидели на своих маленьких стульчиках вокруг его тарелки и слушали Hиктошкин рассказ про жизнь на земле и про воздушный шар...

Hиктошка почувствовал себя таким одиноким! Вокруг него простирался огромный лес. «Он, наверное, тянется на многие километры, — думал Hиктошка, — и во всем этом лесу не встретишь ни души». Слезы лились и лились у него из глаз. Но тут справа послышался шорох, и из-под вороха прошлогодних листьев выглянула удивленная мордочка лесной мыши. Мышь для Hиктошки была словно для нас целый кабан, но он не боялся мышей. Он привык их встречать в лесу возле Цветограда. Но эта мышь, видимо, никогда раньше не видела коротышек. Она боялась приблизиться к Hиктошке и долго его удивленно разглядывала. Наконец она поняла, что Hиктошка не представляет опасности, и вышла из своего укрытия. Подойдя ближе, мышка стала обнюхивать его штаны и ботинки, словно учуяла запах чего-то вкусного.

— Привет, — сказал Hиктошка и улыбнулся сквозь слезы. — Меня зовут Hиктошка, а ты кто?

Но мышь только водила носом вправо-влево и продолжала обнюхивать это странное для нее существо.

— Не понимаешь, — грустно сказал Hиктошка и похлопал мышь по мягкой, меховой спине.

Поняв, что у него нет никакой еды, мышь побежала дальше, шурша прошлогодними листьями. «Надо ложиться спать», — решил Hиктошка. Подводное царство приснилось ему во сне. И теперь пора спать. Может быть, этот сон снова придем к нему ночью.

Но Hиктошке ничего не приснилось. Стоило ему закрыть глаза, как он тут же провалился во что-то черное, где совсем ничего нет. Словно исчез. А когда открыл глаза, был уже день и вокруг звонко щебетали невыспавшиеся, нервные птицы. Впрочем, теперь они не показались Hиктошке такими уж нервными. Кажется, прошла всего одна минута. Но когда он закрывал глаза, у него было плохое настроение и тоскливо на душе, а когда открыл — настроение стало прекрасное и на душе весело. Словно доктор Таблеткин сделал ему один из своих чудодейственных уколов.

Глава двенадцатая. ВСПОМНИЛИ.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Hиктошка упал с воздушного шара. Никто, кроме него, правда, так об этом и не узнал. Когда коротышки возвратились из путешествия в Зелёнгород, они не заметили исчезновения Hиктошки. Вот уж до чего незаметный он был коротышка — даже незаметнее Молчуна. Хотя Молчун, кстати сказать, был не такой уж и незаметный. Правда, он все время молчал. Но зато был ростом на целую голову выше других коротышек, и почему-то всегда так получалось, что все на него натыкались. Особенно, когда куда-нибудь спешили. Если доктор Таблеткин торопился к больному и бегал по дому, разыскивая какое-нибудь лекарство, он почему-то постоянно врезался в стоящего где-нибудь Молчуна.

— И что ты все стоишь на дороге? — в сердцах спрашивал его доктор Таблеткин. — Не можешь себе другого места найти, чтобы стоять?

Молчун молча кивал головой и переходил на другое место, где вскоре Таблеткин снова натыкался на него.

— Наказание с тобой одно! — восклицал Таблеткин. — Ну вот, из-за тебя я уже и забыл, что ищу. Валидол? Корвалол? Ну, что ты стоишь, помоги вспомнить хоть!

Молчун напрягал память, пытаясь вспомнить, что искал Таблеткин. Тот всегда искал «вслух». Таблеткин вообще все любил делать «вслух» — то есть, делал что-нибудь и приговаривал: «Вот сейчас тебе укольчик поставим», — или: «Так-с, намажем нарывчик йодиком, чтобы не загангренилось...»

Молчун молча шевелил губами, стараясь припомнить сложные названия лекарств, которые повторял Таблеткин, но это ему оказывалось не под силу.

— Ну не можешь вспомнить — так иди отсюда куда-нибудь подальше, не мешайся на дороге! — кричал Таблеткин.

А за окном Напильник уже включил сирену на своем автомобиле, чтобы ехать по вызову.

— Вспомнил! — закричал Таблеткин, — я искал слабительное! Или нет, кажется, наоборот, крепительное — то есть, средство против поноса.

— Что ты так мучаешься, Таблеткин? — крикнул ему музыкант Рояль, пытаясь перекричать сирену. — Бери оба лекарства, не прогадаешь!

Ну так вот, на Молчуна, по-крайней, мере обращали внимание, когда врезались в него на бегу, потому что он был очень большой. А Hиктошку вообще никто никогда не замечал. Вот коротышки, вернувшись из путешествия, и не заметили его. То есть, не заметили, что его нет. Потому что никто не помнил, что он вообще есть. Только осенью, когда нужно было всем делать прививки от птичьего гриппа, который, по слухам, появился в их местности, доктор Таблеткин вдруг обнаружил, что не хватает одного коротышки.

Он приготовил всего шестнадцать прививок. После долгих мучений и охоты за коротышками, которые не понимали, насколько это важно — получить прививку, Таблеткин все же переловил всех и каждому воткнул шприц, куда следует. Особенно тяжело Таблеткину пришлось вначале, потому что никто ему не помогал, а все только бегали от него. Но те, кто уже получили укол, охотно помогали ловить тех, кого еще не привили. Ведь обидно все-таки — тебе-то укол сделали, а ему-то нет! Таким образом, когда остался один Пустомеля, за ним уже охотился весь дом, и — ничего не поделаешь — пришлось ему сдаться. И тут, когда уже и Пустомеля был наконец пойман и получил прививку, оказалось, что остался один лишний шприц.

«Неужели я кого-то пропустил?» — вслух спросил сам себя Таблеткин, и каждый стал говорить, что не его. Вначале Таблеткин подозревал Мольберта и Авоськина. Особенно Мольберта, который, вообще-то, был очень честным коротышкой, но при виде шприца у него совершенно менялся характер, и он превращался в отчаянного вруна. А Авоськин заползал под кровати и другую мебель. Но сейчас оба так божились, что Таблеткин наконец поверил. В подтверждение своих слов каждый продемонстрировал доктору место укола. Стало ясно, что они говорят правду. Тогда Таблеткин приказал всем построиться по росту и вначале рассчитаться по порядку, а потом всем показать свое место укола. И тут выяснилось, что одного коротышки не хватает. На четырнадцать мест укола пришлось пятнадцать шприцов.

А надо сказать, что в Цветограде в то время еще не было ЖЭКов, и никто не записывал, по какому адресу какой коротышка живет. Малыши только знали, что их должно быть шестнадцать — и всё. Все стали вспоминать, кого же не хватает. Вроде, все, кто тут был, возвратились из Зелёнгорода, никого лишнего там не было.

— Вспомнил! — закричал Пустомеля и стукнул себя по лбу. — Этого не хватает, как его! Незаметного такого, который все время в шарфике ходит и с книжками сидит. Он еще в лесу ночует, а если не ночует, то приперается в двенадцать ночи.

— Точно! — проворчал Ворчун, который теперь уже опять ворчал.

Когда-то давно Ворчун сломал ногу и целый месяц пролежал в больнице. Стены больничной палаты были белые, а из окошка видно было только серую дверь сарая во дворе, а больше ничего. Когда Ворчун выздоровел и вышел оттуда, он увидел такую прекрасную зеленую травку и такое чистое голубое небо — а с погодой в тот день как раз повезло — что он поклялся никогда больше не ворчать. Но оказалось, что эту клятву было не так-то просто сдержать. Со временем Ворчун снова стал поварчивать и теперь ворчал вовсю, как прежде. «Дело тут, наверное, в его имени, — подумал как-то раз умный Знайка, когда заметил, что Ворчун снова ворчит. — Надо было ему тогда имя сменить». Но вслух Знайка ничего не сказал, потому что он был очень воспитанный и не хотел обидеть Ворчуна.

— Только я тоже не помню, как его зовут, — сказал Ворчун.

— Hиктошка! — вспомнил Пустомеля. — Точно, как же это я позабыл, ведь я даже стихи про него сочинил. Хотите, прочитаю?

— Не время сейчас, Пустомеля, твои стихи слушать, — сказал доктор Таблеткин, — да к тому же все мы знаем, что у тебя за стихи. Ты одни дразнилки всегда сочиняешь.

— Не хотите — не надо, — обиделся Пустомеля.

— Но ведь Hиктошки не было с нами на воздушном шаре? — сказал Знайка.

— Нет, не было, не было, — подтвердили все.

— Выходит, мы его забыли позвать? — сказал музыкант Рояль.

— Хороши же мы все, нечего сказать, — сказал Напильник.

— Кажется, его не было тогда, когда Знайка всех собрал и объявил, что он шар придумал.

— Точно, не было его!

— Он же часто вообще дома не ночует. Видно, тогда как раз в лесу ночевал.

— А до полета кто его последним видел?

— Да я его и видел, — отозвался Пустомеля. — Я его в поле встретил, когда резиновый пух собирал. То есть, тьфу, когда пух и резиновый сок собирал.

— Ну, так ты ему про шар сказал?

— Да сказал я, сказал.

— Ну и что?

— А он не захотел. Обиделся — и убежал куда-то в ромашковое поле.

— Обиделся, значит? — сказал Напильник. — Ну, ты, Пустомеля, известный мастер обижать.

— Что ты ему сказал? — спросил Таблеткин. — Говори!

— Ну... — замялся Пустомеля. — Я ему сказал... сказал, что он бездельник, потому что не собирает резиновый сок. Так ведь это правда! Все работают, Напильник с Молотком насос делают, другие коротышки парашюты готовят, а этот...

— Так ведь он и не знал, что мы на шаре летим! — оборвал его Мольберт. — Эх ты! Ни за что коротышку обидел, вот он и ушел от нас, куда глаза глядят.

— Наверно, он совсем потерялся, — вздохнул охотник Патрон.

— Может, заблудился в лесу.

— Или в реке утонул...

Коротышки пошли всех расспрашивать, не видел ли кто из соседей малыша по имени Hиктошка, в синем шарфике. А Пустомеле стало так стыдно, что он оббегал чуть ли не весь Цветоград, но нигде ему ничего не могли сказать, потому что с Hиктошкой никто знаком не был.

Глава тринадцатая. ВРУША И ПРАВДЮША.

В поле, неподалеку от Цветограда, жили два брата-близнеца Вруша и Правдюша. Они были фермерами. Хозяйство их состояло из пяти коров и всего, что необходимо для того, чтобы этих коров кормить, доить и отправлять их молоко в Цветоград.

В окрестностях Цветограда Вруша и Правдюша были единственными фермерами, которые держали крупный рогатый скот. Мелкие рогатые фермы были и другие, но крупная рогатая — только одна. Кроме этих пяти коров никаких других коров там и в помине не было. Был еще, правда, один приходящий бык, который приходил неизвестно откуда и уходил неизвестно куда. Но бык не в счет. Братья снабжали молоком, простоквашей, творогом, сыром, йогуртами и другими молочными продуктами все население Цветограда и даже экспортировали часть своей продукции в Солнцеград и в Зелёнгород.

Читатель может удивиться — как это пять коров способны дать столько молока, чтобы хватило на целый город, да и еще лишнее осталось? Но не стоит забывать, что коротышки-то совсем крошечные, ростом с небольшой огурец. А коровы — самые что ни на есть настоящие, два с половиной метра в длину и полтора в высоту. Корова для коротышки была все равно, что для нас динозавр из породы тираннозавр-рекс. Или нет, рексы, как известно, были хищниками. Лучше бронтозавр — который, как и корова, питался травой. Только представьте себе, что бронтозавры могли бы давать молоко! Тогда пяти таких зверюшек хватило бы на среднюю столицу, вроде Киева или Рима, а десяток мог бы легко прокормить Москву, Лондон или даже Токио, жители которого, как известно, так любят молоко, что просто помешаны на нем. Но, к сожалению, динозавры давать молоко не умели. Эволюция изобрела молочные продукты намного позже, когда появились млекопитающие — типа коров. Но зато динозавры несли яйца. Пары яиц динозавра хватило бы на такую яичницу, которой наелась бы до отвала тысяча человек!

Но я отвлекся, а собирался рассказать о братьях-близнецах Вруше и Правдюше. Жили они в деревянном доме посреди огромного поля, в котором пасли пять своих коров. Пасли они их по очереди — день Вруша пасет, день — Правдюша. Братья были похожи друг на друга как две капли воды. Никто их различить не мог. Даже бригада коротышек из Солнцеграда, проработавшая на ферме целый месяц. Эти строители сооружали молокопровод, доставляющий молоко по трубам в город. Да-да, прямо в центр города, где на улицах сделали краники и каждый желающий мог попить парного молочка. Приходилось, правда, добавлять в него специальное химическое вещество, чтобы не скисало по дороге. Доктор Таблеткин, посоветовавшись с ученым Знайкой, даже написал статью в газете, в которой объяснял, как это вещество полезно для желудка. Впрочем, те, кто хотели пить молоко без добавок, могли приехать на машине прямо в поле, на ферму братьев, и получить у них сколько угодно свежего молока, сыра, йогуртов и всего остального, что из молока делают.

Так вот, братья-близнецы были так похожи друг на друга, что различить их было совершенно невозможно. Ни один коротышка не мог с уверенностью сказать, кого из братьев он сейчас видит перед собой. А если видит обоих, то кто из них кто. Только коровы их отличали — и как им только это удавалось?

Словно нарочно братья одевались абсолютно одинаково. Оба носили темно-синие брюки-клёш, полосатые тельняшки и шапки-бескозырки. Так одеваются матросы на кораблях, но для фермера, согласитесь, подобный костюм весьма странен. Но эти близнецы вообще были слегка со странностями. Например, несмотря на то что они были фермерами и жили вдали от всех, братья много читали. Каждый раз, когда кто-нибудь ездил по делам в Цветоград, он отвозил в библиотеку уже прочитанные книги и привозил новые. Больше всего им нравились приключения и особенно — морские. Поэтому, наверно, они и одевались, как моряки. Хотя мо́ря они ни разу не видели. От Цветограда до него было далеко! Но если появлялась новая книжка про мореплавателей или про разные кораблекрушения, или про пиратов, — братья засаживались за нее вместе и читали, упершись друг в друга своими огромными лбами, пока всю до конца не прочитывали. Так и сидели голодные до вечера, а когда дом сотрясался от грозного мычания недоеных коров — даже бровью не вели.

Глава тринадцатая с половиной. В ПОЛЯХ.

 Какой свежий и прекрасный воздух был в поле! Как нежно пахло цветами и травами! Какие огромные и раскидистые сосны, достающие ветвями до неба, росли возле дороги, уходящей вдаль, к горизонту! Hиктошке хотелось обнять это поле, эти травы и цветы, эти пушистые сосны и белые облака, похожие на большие мягкие подушки. Hиктошке почудилось, будто он огромный-преогромный, и ему захотелось обхватить облака руками и зарыться в их прохладную глубину.

— Я желаю вам спокойного плавания! — сказал Hиктошка облакам. — Плывите в дальние страны, но не забудьте когда-нибудь вернуться обратно, а то я буду по вам скучать!

Hиктошка понимал, что это глупо — разговаривать с облаками, но ведь никто из коротышек его не слышал, и он еще шепотом добавил:

— До свидания! Когда вернетесь — расскажите, что вы там видели!

— Пока! Пока! — раздалось откуда-то с неба, и было не понятно: то ли это и вправду сказали облака, то ли Hиктошке просто послышалось.

«Вряд ли послышалось, — подумал Hиктошка. — Это ведь очень редко бывает, когда кому-нибудь что-нибудь послышится. И уж совсем редко бывает, что коротышки обращаются к облакам. А тут такое совпадение: облака ответили как раз, когда я сказал им «До свиданья». Таких совпадений не бывает. Значит, это не послышалось».

— А раз не послышалось, тогда что? — спросил он своего мысленного друга Вилку.

— Тогда почудилось, — сказал Вилка.

— Да нет же! Не почудилось, а по-настоящему. Это был настоящий разговор коротышки с облаками.

— Совершенно согласен! — согласился Вилка.

Попрощавшись с Hиктошкой, облака поплыли дальше, словно громадные белые корабли, совершающие кругосветное путешествие. А Hиктошка вошел в поле по узенькой тропинке, идущей среди травинок, колокольчиков, «куриной слепоты» и клевера. Уже созрела пшеница, и на дороге ему попадались упавшие зерна.

Пшеничные зерна были для Hиктошки большие, каждое величиной со сдобную булку. Ведь Hиктошка-то, как и все коротышки, был маленький — размером с огурчик. Не из тех длинных огурцов, что выращивают в теплице и продают зимой, а из таких маленьких, коротеньких и с пупырышками, которые появляются на рынке примерно в середине мая. Hиктошка пригнул колос к земле и вытащил из него несколько зерен. Грустно вспомнив про сдобные булки, которые по утрам выпекала малышка Булочка в своей пекарне на улице Цикория, Hиктошка съел одно из этих зерен. Три других положил в плетеную сумочку, которую сплел себе из сухой травы. Напившись из нескольких колокольчиков, в чашечках которых после ночного дождя еще оставалась вода, Hиктошка пошел дальше.

Глава тринадцатая с четвертью. КОРОВЫ.

Вначале Hиктошка был так рад, что лес наконец кончился и начались поля! Но вот уже целую неделю блуждал он по этим полям, а конца-краю им не было видно. В то утро, когда его разбудило далекое мычание коровы, пастухом у этой коровы был Вруша. Правдюша уехал в город к ветеринару. У братьев как раз закончились лекарства для коров. Коровы недавно болели, а лекарства они пили прямо ведрами. Конечно же это было вовсе не коровье бешенство, которым Пустомеля перепугал весь город, а обыкновенный коровий грипп. У коров разыгрался сильный насморк и они громко чихали, а две из них, которые не так давно родились и были еще только тёлками, слегли с температурой. Лечить коров не так-то просто, особенно, если они размером с пятиэтажный дом. Вруша едва не погиб, когда самая большая корова, по имени Мышуня, собираясь чихнуть, втянула его вместе с воздухом, а потом вычихнула обратно. Увидев летящего у себя над головой брата, Правдюша подумал: «Ну, все. Конец Вруше. Придется мне теперь на ферме всё одному делать». Но к счастью, Вруша угодил в огромный стог сена, которое Правдюша недавно накосил, то есть, нарубил, и всё обошлось. Сено-то коротышки не косили, а рубили — больно оно для них было толстое.

Вначале, когда лес кончился и Hиктошка вышел в поле, он очень обрадовался. Так ему эти деревья надоели. Но теперь Hиктошка уже целую неделю шел по полям, а никакого Цветограда или какого-нибудь другого города не появлялось. Грибов и ягод в поле не росло, и Hиктошке приходилось по три раза в день питаться одними зернами. От этой пищи — в которой совсем нет витаминов — он так ослаб, что у него уже совсем не было сил двигаться дальше. Hиктошка лег рано вечером и намеревался проспать до полудня. Когда он спал, ему снились разные сны, и это было приятно, потому что сны Hиктошке снились хорошие. Ему снился Цветоград, а еще бывало, что ему снилось подводное царство и царевна Дита. А иногда ему что-то снилось, но наутро он всё забывал.

Вот так и на этот раз. Hиктошке снился какой-то длинный сон, из которого он ничего не запомнил. Кроме того, что кто-то все время мычал. На протяжении всего сна. Солнце уже давно взошло, а Hиктошка всё никак не просыпался. Но как только он наконец открыл глаза, сон сразу же исчез и забылся. А мычание осталось. «Мычат», — подумал Hиктошка. Он встал на ноги и огляделся. Собственно, он оглядел верхушки соседних травинок, потому что трава была выше его, и ничего, кроме нее и голубого неба, вокруг не было видно. Над Hиктошкиной головой качались колосья. От несильного ветерка шелестела осока, из-за стеблей которой выглядывали сиреневые колокольчики. В траве стрекотали невидимые кузнечики, и откуда-то очень издалека доносилось мычание коровы. Оно было слабым и далеким. Hиктошка прислушался.

Теперь он различил, что попеременно мычат две коровы — одна низким, густым басом, а другая тоже басом, но не таким густым, а слегка колеблющимся и чуть-чуть повыше. Наверное, это мычали корова-мама и ее теленок. Hиктошка сразу же понял, что если где-то есть коровы, значит там есть и коротышки. Диких же коров не бывает! Ну, разве что в Африке. В общем, надо до этих коров дойти.

Но в какой стороне их искать — он не знал. «Вот если бы была какая-нибудь примета насчет коров, — сказал сам себе Hиктошка. — Например, ласточки — к дождю низко летают. А мошки собираются в кучу — к жаре». Hиктошка повернулся так, чтобы солнце светило ему в правый глаз. Сейчас утро, значит, солнце на востоке, сзади юг, а впереди север. Но в какую сторону обычно мычат коровы по утрам? Этого Hиктошка, к сожалению, не знал. Пришлось ему идти туда, куда его вела тропинка, по которой Hиктошка сюда пришел вчера вечером. «Ведь идти без дороги прямо через поле очень тяжело, — рассудил Hиктошка, — а возвращаться по тропинке назад — неправильно. Потому что ведь там, откуда я пришел, не было слышно, чтобы кто-нибудь мычал». И он пошел вперед.

Hиктошка шел целый день и остановился только один раз, чтобы пообедать двумя зернами. Мычание становилось все громче. Теперь Hиктошка уже мог иногда различить три мычания одновременно, а иногда ему даже казалось, что он слышит целых пять коровьих голосов. Стояло бабье лето. День был жаркий, и Hиктошка очень устал. Одно время ему казалось, что он уже совсем близко от коров и вот-вот увидит их. Но наступал вечер, и, по-видимому, коровы собирались уходить со своего пастбища, потому что голоса их вдруг начали удаляться. Hиктошка собрал последние силы и побежал по тропинке.

— Эй! — закричал он, — эй, коровы! Подождите!

Он бежал так быстро, что иногда спотыкался и падал, но тут же снова вскакивал и бежал дальше.

— Подождите! — кричал Hиктошка, задыхаясь от быстрого бега. — Эй!

Тропинка, по которой бежал Hиктошка, петляла и все время заворачивала куда-то вправо, и Hиктошка боялся, как бы она вообще не увела его от коров. Вдруг она разветвилась, и Hиктошка остановился в нерешительности. Он не знал, какое из двух направлений ему выбрать. Но тут, где-то уже совсем недалеко справа, раздалось новое мычание. Hиктошка выбрал правую тропинку и понесся по ней. И тут он ее увидел...

Надо сказать, что Hиктошка до этого ни разу в жизни не встречал настоящих коров, а только нарисованных в книжке, на картинке. Корова выросла перед ним огромным пятиэтажным домом. Таких высоких зданий даже в Цветограде было совсем немного — в основном, там строили двух— и одноэтажные домики. И этот громадный пятиэтажный дом двигался Hиктошке навстречу. На него глядели глаза, каждый размером с пруд в парке на улице Кувшинок, где Hиктошка любил кормить карасиков. Из огромного рта коровы, в который легко бы поместилось три газированных автомобиля с сиропом, свешивались в стороны снопы травы — животное медленно пережевывало ее на ходу. Каждая из четырех коровьих ног была в несколько раз толще фонарного столба, а полное молока вымя — никак не меньше цистерны водонапорной башни, снабжающей водой всю Колокольчиковую улицу. Оказывается, корова была совсем близко, просто Hиктошка ее раньше не видел из-за высоких колосьев. Корова была уже буквально в двух шагах от Hиктошки — конечно, не его маленьких шагах, а своих, коровьих. Она как раз собиралась ступить на ту тропинку, по которой прибежал Hиктошка, чтобы идти домой. Солнце уже почти село, и коровам пора было готовиться ко сну.

Hиктошка повернулся и побежал по тропинке обратно. Теперь он бежал вдвое быстрее — от страха Hиктошка не чуял под собой ног.

— Эй! — снова закричал он, на этот раз уже зовя на помощь.

— Помогите! Помогите, корова! Она меня зарогает!

Хотя Hиктошка бежал очень быстро, а корова шла очень медленно, все же она его, наверно бы догнала, потому что каждый шаг у нее был примерно как двадцать Hиктошкиных. Но Hиктошка успел добежать до той самой развилки, где повернул направо, и на этот раз повернул налево, как раз в ту минуту, когда корова прошла мимо, избрав другой путь. Hиктошка не знал, что коровы очень добрые и ни за что не задавят коротышку. Это белое в черных пятнах животное с огромными грустными глазами его прекрасно видело и давить не собиралась. Но Hиктошка, разумеется, об этом не подозревал. Он бежал и на полном ходу врезался в коротышку, который стоял и жевал травинку, удивленно прислушиваясь к Hиктошкиным крикам. Hиктошка бежал так быстро, что когда он наскочил на малыша, оба кубарем покатились на землю. Hиктошка вцепился руками в матросский бушлат Вруши — а это был он, — и, изо всех сил держась за коротышку, замер, жадно вдыхая воздух. Он никак не мог отдышаться. Вруша широко раскрытыми от удивления глазами смотрел на Hиктошку и ничего не говорил.

— О! — сказал наконец Hиктошка, — О!

Больше он ничего не мог сказать. Некоторое время оба молчали. Hиктошка никак не мог отдышаться — так он быстро бежал, а Вруша, как деревенский житель, не любил зря разговаривать с неизвестными. Наконец он отцепил от своего бушлата Hиктошкины руки, поднял его с земли и поставил на ноги.

— Ты кто такой? — спросил он.

— Hиктошка, — сказал Hиктошка, протянув руку незнакомцу.

— Правдюша, — ответил Вруша, пожимая руку.

— Я наткнулся на корову... она пошла прямо на меня...

— Ну и что?

— Она могла меня задавить.

— Корова даже муравья никогда не задавит.

Hиктошка замолчал. Потом он сказал:

— Это не потому, что я испугался. Это от неожиданности.

— Да? — недоверчиво спросил Вруша.

— Я был далеко... я услышал, что коровы мычат, и побежал.

— Зачем же так бежать, они все время мычат.

— Да нет, не в этом дело.

— А в чем же?

— Я заблудился.

— А, вот оно что. Так ты услыхал коров и нашел дорогу?

— Hиктошка кивнул.

— Тогда понятно. Есть хочешь?

Hиктошка сильно закивал головой. Он очень хотел есть. Вруша вытащил из кармана краюху хлеба и протянул Hиктошке. Hиктошка набросился на хлеб с такой силой, что Вруша невольно сделал шаг назад.

— Ты что, голодный, что ли?

— Му-гу, — промычал Hиктошка, чувствуя, что ему нужно есть помедленнее, чтобы не подавиться.

— Ну пойдем скорее, я тебя накормлю.

Вруша свистнул коровам, и они пошли сами куда надо, — коровы у братьев были обученные. А Вруша с Hиктошкой двинулись к дому братьев.

— Не спеши так, подавишься, — сказал Вруша.

Hиктошка ничего не ответил, продолжая съедать хлеб.

— Борщ хочешь? — спросил Вруша. — Мой брат с утра приготовил, надо только разогреть.

Hиктошка кивнул.

— Сыр будешь?

— Угу.

— Молоко?

— Гу.

— Гриб жареный?

Hиктошка глядел на Врушу такими голодными глазами, что тот подумал: если этого коротышку сейчас не накормить, он его самого на части разорвет и съест. Вруша пошел быстрее, и через несколько минут они оказались на крыльце большого деревянного дома. Hиктошка не помнил, как он добрался до стола. Он только в какой-то момент понял, что сидит перед огромной глубокой тарелкой и хлебает из нее суп огромной деревянной ложкой.

— Ты чего горох целиком в рот, как удав, пихаешь? — удивился Вруша. — Ты его откусывал бы, что ли, а то смотри — подавишься!

Hиктошка не слышал. Он всё ел и ел.

— Ну-ка... знаешь что? Хватит-ка с тебя, — сказал Вруша, отодвигая от Hиктошки тарелку.

— Покему эко? — спросил Hиктошка с набитым ртом.

— А потому, что если коротышка долго голодный был и ему дать есть, то много ему есть нельзя, а то живот с непривычки разорвется.

— Не могэт бык!

— А вот может. Я это от своего брата слышал.

От неожиданной встречи с Hиктошкой Вруша так растерялся, что даже сказал правду. Hиктошка потянулся было к тарелке, но Вруша остановил его руку.

— Нет, я сказал, да и всё!

У Hиктошки не было сил спорить. Он лег лицом на стол, совсем недавно выструганный Правдюшей из широких досок и, вдохнув их березовый аромат, сейчас же уснул. Вруша перенес Hиктошку на кровать, укрыл его одной тонкой простыней — потому что было жарко — и пошел проверить, всё ли правильно сделали перед сном коровы.

Глава четырнадцатая. МОЛОКОМОБИЛЬ.

Hиктошка остался на ферме на несколько дней. Он помогал Вруше косить траву, доить коров и закатывать в большие плетеные корзины только что снесенные куриные яйца. Вместе они делали массаж огромному Свинохряку. Так братья-фермеры называли своего поросенка, который был ростом с двухэтажный дом. Чтобы достать ему до боков и спины, приходилось взбираться на лестницу-стремянку. Кожа у Свинохряка была такой толстой, что массаж ему надо было делать здоровенными дубинами. Вруша-то привык, а Hиктошке такую дубину было еле поднять. На следующий день у него от этой работы всё тело болело. Вдвоем они колошматили Свинохряка, а Hиктошка каждый раз вздрагивал, когда тот громко хрюкал от удовольствия.

Глава четырнадцатая с половиной. КАК СОЛИДОЛЫЧ ПОКИНУЛ ЦВЕТОГРАД.

До появления молокомобиля в Цветограде ездили на прысаках. Прысаками коротышки называли больших тараканов — специальную породу, выведенную еще в стародавние времена из обычных, домашних тараканов. Прысаки намного крупнее простых тараканов и гораздо резвее их. Эту породу потому так и называли: прысаки, что стоило на кухне включить свет, как прысаки прыскали в разные стороны.

Прысаков выкармливали до довольно крупных размеров, так что для маленьких коротышек каждый прысак был с ездовую собаку. Их обычно запрягали в карету по шесть, по восемь, а иногда даже и по десять штук. Так вот, Солидолыч уже ездил на молокомобиле, а все остальные коротышки пока что на прысаках. Это вообще было так давно, что мало уже кто помнит о том времени. Малышки тогда носили пышные платья со множеством шуршащих юбок, надетых одна поверх другой. И когда Солидолыч впервые выехал на своем автомобиле на середину бульвара Гладиолусов, чуть ли не под колеса ему бросилась одна малышка. Она сильно шуршала своими многочисленными юбками, а на голове у нее была желтая соломенная шляпка с полями. О, эта малышка была очень изящно одета! Верхняя ее юбка была сиреневая, туфли зеленые, блузка лимонная с вышитыми ромашками, на шее платок, на соломенной шляпке бабочки.

— Я первая! — подскочила она к машине, явно собираясь запрыгнуть на подножку и нацеливаясь на то, чтобы вцепиться в руль.

А надо сказать, что характер у Солидолыча был не очень-то. Он не только никому своей машиной порулить не давал, но даже и катать никого не собирался. У него этого и в мыслях не было! Откровенно говоря, Солидолыч был просто вредный коротышка. За все время, пока молокомобиль просуществовал в Цветограде, на нем, кроме Солидолыча, прокатилась еще только одна малышка. Звали ее Крептолина...

Но это уже другая история, я, может быть, ее как-нибудь потом расскажу, но не теперь. Так вот, когда малышка в юбках уже подпрыгнула и практически вскочила на подножку молокомобиля — в этот самый момент Солидолыч резко нажал на педаль. Раздался мощный рев мотора, и бульвар Гладиолусов заволокло молочным паром, а когда он рассеялся, молокомобиля и след простыл. На изящную малышку налипло одеяло из молочной пенки.

— Как же так! — плакала бедная пострадавшая, пытаясь счистить пенку с прически.

— Неслыханное безобразие! — кричали отовсюду.

— Где этот негодяй?

— Я вызову его на дуэль!

— Мы все вызовем его на дуэль!

В те времена воспитанные коротышки не дрались друг с другом просто так, а устраивали дуэли. Но молокомобиль уже объехал центр города с восточной стороны и остановился на бульваре Крепдоцинов. Посередине бульвара были устроены пруды. Там плавали кувшинки и цвели лилии. Малыши в клетчатых пиджаках и клетчатых кепках, которые были тогда в моде, отталкиваясь тросточками, катали малышек на кувшинках. Завидев автомобиль, все прысаки так встали на дыбы, что даже перевернулось несколько карет. Солидолыч остановился, чтобы в очередной раз прочистить молокопроводные трубы. Машину тут же обступил народ. У Солидолыча, кроме прочих других, была одна проблема — он не выносил, когда его о чем-нибудь спрашивали.

— Хотите, я соглашусь, чтобы вы меня прокатили? — спросила кареглазая малышка в коричневой шляпке.

Солидолыч окинул кареглазую презрительным взглядом, но промолчал.

— Скажите, а как вам пришло в голову построить такую вещь? — спрашивала малышка, от которой нежно пахло сиреневыми духами.

Солидолыч молча пошмыгал носом. Но любопытные не отставали. День был выходной — вокруг собиралось всё больше народу.

— Как называется ваш агрегат? — поинтересовался малыш по имени Пеленчик. Он был репортером городской газеты.

Солидолыч молчал, только склонил голову вбок. Пеленчик проследил за взглядом моториста и прочел на дверце машины:

— Молокомобиль. Модель номер один. Ах, вон оно что... молокомобиль...

— А это не вредно для здоровья? — спросил профессор зоологии, которого звали Одуван.

Солидолыч молчал.

— Ну и дурак этот Солидолыч! — сказал Пустомеля, который тоже был тут.

В те времена Пустомеля носил яркий голубой цилиндр, желтые панталоны, зеленый шейный платок и оранжевый жилет, из кармана которого торчали огромные золотые часы на цепочке. Солидолыч скривил нижнюю губу, но ничего не ответил. Прочистив молокопроводные трубы, он снова завел мотор и напустил такое количество молочного пара, что платья малышек покрылись жирными желтыми пятнами.

— Странный всё-таки этот Солидолыч, — говорил в тот вечер за чаем ученый Знайка.

В те далекие времена он был еще не Знайка, а Иван Федорович Знаев. Вечер был теплый, и коротышки пили в саду чай, сидя возле огромного самовара с трубой. Иван Федорович был в расстегнутом сюртуке — от чая ему было жарко. Художник Василий Никифорович Мольбертов, которого, как мы знаем, в будущем сократили до Мольберта, соглашался с Иваном Федоровичем.

— У него такой странный тип лица, — отвечал художник Мольбертов. — Иногда я успеваю уловить его улыбку, и мне кажется, что это улыбка дикого зверя. Словно тигр усмехается себе в усы.

— Если ты такой нелюдим — зачем же ездить по улицам в выходной день, когда вокруг полно народу? — негодовал Иван Федорович. — Езжай себе в поле — там и выпускай свой пар! Нет, конечно же это гениальное изобретение — спору нет. Но почему бы не поделиться своим изобретением с коллегами? Я бы ему с удовольствием помог разобраться в вопросах механики.

Но Солидолыч делиться с коллегами не собирался. Ему нравилось, что все обращают на него внимание, но при этом он вовсе не хотел ни с кем разговаривать. Радость переполняла его сердце, когда проезжая по улице, он слышал, как какая-нибудь восхищенная малышка говорила подруге: «Боже мой, какой талант!» Но гораздо большую радость Солидолыч испытывал, когда та же самая малышка, окутанная молочным паром, в отчаянии заламывала руки от того, что ее платье и кружевной зонтик безнадежно испорчены жиром!

— Я попросил его показать чертежи механизма, — жаловался Знаев. — Другому было бы приятно поговорить о своем изобретении с коллегой. Каждому ведь нравится, когда его слушают. А этот...

— Не дал? — посочувствовал художник.

Намучившись с молокопроводными трубами, которые вечно закупоривались, Солидолыч понял, что к ним нужно еще что-то дополнительное изобрести. Так появился пенкосниматель. В один из выходных дней стояла хорошая погода и коротышки гуляли по улицам, дыша свежим воздухом. Как обычно, Солидолыч с гордым видом выехал на бульвар Красных и белых роз. Время от времени молокомобиль издавал такой звук, словно собирался чихнуть: «Ап-ап-апх...» Затем крышка котла, в котором кипело молоко, открывалась и выпускала облачко молочного пара. Показывался длинный клюв пинцехвата, выкидывающий очередную порцию пенки, которая белой простыней накрывала бутоны цветов. На белых цветах это еще не так заметно, но читатель согласится со мной, что молочная пенка на красных розах — это уже форменное безобразие!

Прокатившись по бульвару, Солидолыч развесил пенки на всех красных розах, что росли по правой стороне дороги. Затем он развернулся и поехал обратно. Теперь слева от машины был тротуар, по которому, взявшись за руки, прогуливались малыши и малышки. Автомобиль готовился чихнуть, раздавалось: «Ап-ап-апх...» — и теплая мокрая пенка укрывала гуляющих. Крышка захлопывалась, машина ехала дальше. Большая, пахнущая свежим молоком пенка накрыла братьев Авосия и Небосия вместе с шахматной доской, на которой Небосий почти что поставил Авосию мат.

Под следующую пенку попала собачка Креветка и, запутавшись в ней, дрыгала всеми своими четырьмя лапками. Малышки Душка и Бабочка, одетые в нарядные весенние платья, тоже попали в число жертв молокомобиля.

— Ой, что же это! — плакала бедная Душка, пытаясь освободить свои длинные волосы от жирной, липкой гадости.

На красное Бабочкино платье, облепленное противным молочным продуктом, было жалко смотреть. Иван Федорович Знаев был, вообще-то, очень терпеливым коротышкой. Но когда склизкая пенка с размаху шлепнулась на глянцевую страницу звездного атласа, который он, по обыкновению, листал на ходу, терпению его пришел конец.

— Возмущен! — громогласно воскликнул Иван Федорович.

И не один Иван Федорович был возмущен. Терпению целого Цветограда пришел конец. На перечисление всего, чем бросались коротышки в Солидолыча и его машину, а так же всех слов, которыми его обзывали, ушло бы слишком много времени. Поэтому скажу только, что в результате гордый моторист навсегда покинул город вместе со своим разукрашенным помидорами и тухлыми яичными желтками средством передвижения. И управлять машиной ему пришлось из бака со сметаной, в котором он сидел, спасаясь от яиц колибри, червивых помидоров черри и гнилой земляники. Это то, чем обычно рассерженные коротышки кидаются. Ведь куриное яйцо или гнилую картофелину им не поднять. А на следующий день монтёр Савва Молотков и слесарь Фома Напильников, по заданию Ивана Федоровича Знаева, засели за изобретение газированного автомобиля с сиропом.

Покинув Цветоград, Солидолыч нашел убежище на ферме у Вруши и Правдюши. А где еще за городом он смог бы найти молоко для своего детища? Но поселившись у братьев, он очень скоро сконструировал новую модель молокомобиля и скрылся на нем в неизвестном направлении. Эта новая машина, по словам Правдюши — а ему, в отличие от его брата, можно верить — «была просто зверь». Она развивала такую скорость, что от нее даже коровы шарахались. Испытав молокомобиль-2 на пересеченной местности, Солидолыч однажды рано утром, когда братья еще спали, сел за руль и исчез. Больше его никто не видел.

Глава пятнадцатая. В ДОРОГУ.

Всё вчерашнее молоко пошло на сметану и масло, которые Вруша изготовил на специальной машине утром, пока Hиктошка спал. Надо было надоить новое молоко. Для заправки молокомобиля его было нужно не так уж много, и Вруша не стал загонять коров в коровник и подключать их к доильным установкам. Вдвоем они принесли в поле длинную лестницу и приставили к вымени самой большой коровы — Мышуни. Пока Hиктошка поддерживал лестницу, чтобы его товарищ не упал, Вруша доил Мышуню. Надоив достаточно молока, они заправили автомобилю полный бак. Вруша принес еще две запасных канистры с молоком.

— На случай, если топлива все-таки не хватит, — объяснил он. — Да и ты сможешь подкрепиться если что.

Еще одну канистру со сметаной для смазки Вруша поставил в багажник.

— Смотри, сразу всю сметану не съедай, — предупредил Вруша. — Он сметану с такой скоростью потребляет — только успевай докладывать.

И Вруша дал Hиктошке ложку, которой нужно было класть сметану в прожорливое брюхо молокомобиля.

— Ага, понятно, — кивал Hиктошка.

Он не обращал внимания на дождь и трудился изо всех сил. Так ему было радостно от мысли, что скоро поедет домой. Со всей этой работой они управились только к вечеру. Почти весь день лил дождь, и вокруг дома образовались глубокие лужи. Hиктошка промок и вымазался в грязи с ног до головы.

— Завтра нужно будет его из гаража выкатить, — сказал Вруша, и они пошли в дом.

Hиктошка так устал, что, сняв мокрую одежду, тут же нырнул под одеяло и уснул беспробудным сном. А Вруша сидел у окна, пока совсем не стемнело, смотрел на дождь и курил Hиктошкину трубку.

На следующее утро Вруша принес огромную катушку с веревкой — целый барабан. Привязал один ее конец к машине. Потом пошел к коровнику и, сунув три пальца в рот, громко свистнул один раз. Это означало: «Мышуня, на выход!» — потому что Мышуня была по величине номер один. Если свистнуть дважды — выступала Ласточка, которая была на полголовы ниже, три раза — Матильда. И так далее.

Мышуня послушно вышла из коровника и остановилась в двух шагах от Вруши, возвышаясь над ним, словно гора на четырех ногах, и ожидая дальнейших распоряжений.

— Иди сюда, — сказал Вруша, и Мышуня пошла за ним через двор. Сделав всего три шага, она остановилась возле гаража.

Hиктошка на всякий случай убежал подальше, к сыроварне, и оттуда наблюдал за происходящим.

— Держи! — крикнул Вруша и бросил Мышуне конец веревки.

Корова наклонилась головой к самой земле и поймала веревку зубами. Вруша углубился в гараж и сел за руль.

— Теперь тяни! — донеслось из гаража.

Мышуня потянула. Ее силе позавидовал бы самый мощный трактор. Мышуня не то что автомобиль — пароход подняла бы. Но вот беда — корова-то она была высокая и тянула вверх, поэтому вместо того чтобы выкатить машину на улицу через ворота, она подняла ее в воздух. Молокомобиль повис на веревке, болтаясь над проломленной крышей сарая.

— Да куда ты тянешь! — закричал Вруша, вцепившись в руль руками и ногами.

У Мышуни был такой беззаботный вид, словно она держала в зубах травинку, а не веревку с автомобилем, на котором, как на качелях, раскачивался Вруша.

— Поставь сейчас же на место! — орал коротышка. — Вот дура — так дура! Ну что за корова! Прямо кар-рррова — да и всё! Ты что, не понимаешь своей коровьей башкой, куда надо тянуть?!

Мышуня молча опустила машину обратно на землю, так что она аккуратно встала на колеса. Потом посмотрела на Врушу. Во взгляде ее читалось столько презрения, что Hиктошке стало стыдно за товарища. «Действительно, разве можно так ругаться?» — подумал он. Так же молча Мышуня развернулась и пошла обратно в коровник.

— Ну ладно, ладно! — позвал Вруша. — Чего ты... ну я же пошутил! Никакая ты вовсе не дура...

Но Мышуня не отвечала и больше не показывалась. Вместо нее вышла Ласточка. Она с укором посмотрела на Врушу.

— Вы правы, простите, лапочки!

Братья так называли своих коров — лапочки.

— Простите, лапочки, это я сам виноват! Я же на сказал, куда тянуть...

Мышуня выставила в окошко свою огромную, словно грузовик, морду. В ее глазах можно было прочесть всё, что она в эту минуту думала о хозяине.

— Вот-вот! — говорил ее взгляд. — Сперва надо сказать, куда тянуть, а потом уже ругаться.

— Ладно вам... извиняюсь. Простите! — повторял Вруша.

Он зашел в дом, вынес оттуда кусок сахара размером, наверное, с самовар, и отдал Мышуне. Потом немного подумал и проворчал:

— А то самой нельзя было своей головой догадаться, что машина не для того, чтобы ее в небо поднимать.

Мышуня глянула на Врушу и, выплюнув сахар, скрылась в коровнике.

«Ну что с ней поделаешь — такая она у нас обидчивая», — словно бы говорили, потрясая выменем, Ласточка и Матильда. За ними вышла еще и Кисуня — и втроем они быстро сгрызли брошенный Мышуней сахар.

Машина завелась на удивление просто. Вообще-то, она даже не заводилась, а включалась, как газовая плита.

— Открывай этот кран, — сказал Вруша, и когда Hиктошка открыл, Вруша бросил в какую-то дырку под котлом горящую спичку. В железном брюхе машины что-то громко стукнуло. Из-под котла полыхнули длинные языки пламени.

— Сейчас молоко закипит — и поедем, — пояснил Вруша. — Ты садись за руль.

Пришлось подождать десять минут, пока закипело молоко. Наконец оно приятно запахло, машина запыхтела, и крышка котла стала подскакивать. Из-под нее повалил белый пар.

— Готово, — сказал Вруша. — Можешь ехать.

— А как же тут... — беспомощно развел руками Hиктошка. — Ни сцепления, ни коробки передач...

— А это называется «автомат». Жми на пар — да и всё тут.

— А что такое пар?

— Ну, это то же самое, что у газированного автомобиля газ — ясно? Вот эта педаль, тут она не «газ», а «пар» называется.

— А, понятно, — сказал Hиктошка.

Он слегка нажал на «пар». В моторе что-то задвигалось и так пронзительно заскрежетало, что Hиктошке захотелось заткнуть уши, но нужно было держаться руками за руль. Казалось, будто в мясорубке перекручивают железные котлеты. Машина резко дернулась, вдавив коротышек в сиденья, и помчалась вперед. Hиктошка едва успевал поворачивать квадратный руль, чтобы на что-нибудь не наехать. Как ни старался Hиктошка нажимать плавнее на «пар» — ничего не помогало. Стоило слегка прикоснуться ногой к педали — машина, словно дикий зверь, рвалась вперед, когда же он ослабевал нажатие на ничтожную долю — молокомобиль останавливался, как вкопанный, воткнувшись носом в землю, а Hиктошка стукался лбом о руль.

— О-ох! —взмолился Hиктошка после нескольких минут такой езды, — может, на сегодня хватит, а?

Но Вруша казался невозмутимым.

— Ничего, — успокоил он, нужно шатуны немного разработать, а там ровнее пойдет.

И правда, скоро скрежет прекратился. Мотор заработал ровнее, машину перестало дергать.

— Это сметанная смазка помогла, — сказал Вруша. — Хорошо, что не пожалели смазки.

Hиктошка дал еще пара, и, громко чавкая сметаной, машина покатилась по дороге в поле. Мотор был очень сильным. Они пускали машину то под гору, то в гору, чтобы проверить как следует ее ход. В гору она сильно пыхтела молоком, из-под крышки капота летели горячие сметанные брызги, но скорость была хорошая.

— Всё, можешь быть спокоен, — сказал Вруша. — До Цветограда долетишь быстрее, чем Баба-Яга на метле.

— Спасибо тебе, — сказал Hиктошка. — Без тебя я бы в жизни домой не вернулся.

И он крепко пожал вымазанную в сметане Врушину руку.

Глава шестнадцатая. ДОРОГА, ВЕДУЩАЯ В НИКУДА.

Hиктошка старался как можно аккуратнее рулить и плавнее нажимать на «пар». Но машину все равно ужасно дергало. Что-то бешено громыхало у нее внутри. Какие-то невидимые, но страшно сильные детали боролись друг с другом в железном брюхе молокомобиля. Казалось, они вот-вот вырвутся наружу, пробив крышку капота.

Машина то дико рвалась вперед, так что Hиктошку вдавливало в сидение, то вдруг почему-то резко тормозила, и он едва не стукался носом об угол квадратного руля. «И почему только этот Солидолыч не изобрел нормальный круглый руль?» — думал Hиктошка, подскакивая на сидении, словно поплавок на волнах.

Но это только так кажется, что изобрести что-нибудь просто. На самом деле, это, конечно же, совсем не так. Мы привыкли к круглым рулям, и они для нас обычное дело. Но для Солидолыча, который изобрел самый первый автомобиль и никогда в жизни не видел руля, было не так-то легко понять, что круглый руль лучше квадратного. Вот он и не понял.

Молокомобиль страшно трясло. От такой езды Hиктошку быстро укачало. Он уже собрался выключить конфорку, чтобы остановиться и немного передохнуть. Но тут — видимо, сметана пролезла наконец из бака в мотор — грохот прекратился, тряска стала намного меньше и машина пошла плавнее. «Фу ты, наконец-то!» — вздохнул Hиктошка.

Теперь можно было оглядеться по сторонам. Ферма давно скрылась из глаз, и только Мышунина рогатая голова еще маячила сзади, словно крест на колокольне. «Далеко уже отъехал», — подумал Hиктошка. Ему очень хотелось закурить свою трубочку, но он пока не решался выпустить из рук квадратный руль — мало ли что взбредет в голову этому молочному чудовищу?

А молочное чудовище, смазав свои шестереночки свежей сметанкой, весело бежало по дорожке. С обеих ее сторон росли высокие полевые травы. Напуганные ревом мотора кузнечики упрыгивали подальше в поле. Один из них перепутал и скакнул прямо в машину, очутившись рядом с Hиктошкой, на соседнем сидении.

— Привет, — осторожно поздоровался Hиктошка.

Но кузнечик не ответил. Он смотрел на коротышку огромными коричневыми глазами, гладкими, словно полированная дверца шкафа.

— Надеюсь, ты мне на плечи не прыгнешь? — спросил Hиктошка. — А то мы оба в аварию попадем.

Когда Hиктошка ходил по полям, кузнечики иногда прыгали на него и сбивали с ног. Для коротышек-то кузнечик не такое уж маленькое существо. Примерно как для нас крупная собака или енот.

— Хочешь поехать со мной в Цветоград? — спросил Hиктошка.

Кузнечик не поддерживал разговор. Казалось, он следит за тем, как открывается крышка котла и пенкосниматель выкидывает пенки.

— Да, интересное изобретение, — согласился Hиктошка. — Я бы до такого вряд ли додумался.

Дорога почти все время шла точно на восток, лишь изредка немного заворачивая к северу.

— Странно, — сказал Hиктошка. — Я-то думал, что Цветоград на юге, а мы на восток едем. Ну, Правдюша-то точно знает. Наверное, скоро повернем на юг.

А на самом деле дорога-то на юг поворачивать и не собиралась. Потому что эта дорога вела вовсе не в Цветоград. Дело в том, что Вруша, которого Hиктошка ошибочно считал за Правдюшу, не удержался и наврал, указав приятелю неверное направление. Поэтому-то Вруша так и расстраивался. А Hиктошка подумал, что это он из-за того, что ему жалко расставаться с ним, с Hиктошкой. А на самом деле вовсе не поэтому, а потому, что Вруше самого Hиктошку было жаль. Заведет его эта дорога невесть куда! Вруша и сам не знал, куда, но уж точно не в Цветоград.

«Что-то с беднягой будет?» — думал Вруша.

Погруженный в свои мысли, он не слушал брата, который рассказывал про свою поездку в город и как он там добывал коровьи лекарства, как разыскивал необходимые инструменты и прочее.

— А на площади Путешественников установили памятник Воздушному шару — представляешь? — радостно сообщил Правдюша.

— Кому? — переспросил Вруша.

— Воздушному шару.

— А кто это такой?

— А это ученый Знайка со своими коротышками сделали такой огромный шар, понимаешь?

— Нет.

— И полетели на нем путешествовать.

— Путешествовать?

— Да.

— На шаре?

— Да.

— А ты не врешь?

Правдюша обиделся:

— Я не ты. Я никогда не вру.

— Ах да, правда, я и забыл.

— Это ты у нас специалист.

— Да уж...

— Как тебе не надоест врать только?

— Ты знаешь... — задумчиво проговорил Вруша, — иногда надоедает.

— Ну так переставай врать скорее!

— Не могу. Привычка.

— А ты отвыкни.

— Не могу.

— Почему?

— Да я пробовал не врать. Но если не повру хоть полдня, так плохо становится... ногти страшно чешутся, уши потеют, колени зудят. И еще тошнит...

— Да уж... вот до чего ты себя довел.

— Знаешь, давай не будем о грустном. Пошли, братик, лучше коров косить, травку доить... то есть, тьфу, наоборот всё!

— Ну, если наоборот — то пошли, а так — не пойду.

Глава семнадцатая. РОЗЫСКИ.

Знайка с Напильником и доктором Таблеткиным не оставляли попыток найти Hиктошку. «Он с нами живет, значит, мы за него в ответе», — говорил Знайка. А Напильник предложил:

— Давайте на машине объездим окрестности Цветограда. Ведь Пустомеля его за городом в последний раз видел.

Знайка согласился. Они решили каждый день выбирать какой-нибудь участок за городом и обследовать его. Надо же было выйти такому совпадению, что они подъехали к ферме братьев ровно через два часа после того, как Hиктошка ее покинул! За рулем был шофер Торопыга. В этот раз к ним присоединился еще и охотник Патрон со своим бультерьером Булькой. Когда охотник еще только обзавелся этим бультерьером, все его так прямо и звали: Бультерьер, потому что других бультерьеров в Цветограде не было. Но постепенно коротышки, которым короткие слова произносить легче, чем длинные, стали звать собачку охотника просто Булькой.

Глава восемнадцатая. КРАПИВНЫЙ ТУПИК.

Hиктошка всё бродил вокруг взорванного автомобиля и никак не мог понять, что ему делать. Голова как-то не хотела работать и придумывать — что же дальше. Наконец Hиктошка почувствовал, что он очень голодный. Попытался открыть багажник, в который добрый Правдюша сложил кучу разной еды. Но, видимо, от взрыва, багажник как-то весь смялся и крышка не открывалась. Hиктошка дергал ручку изо всех сил, но молокомобиль был крепкий, как скала.

Да, жалко. Там и вареное яйцо, и картошка, и помидоры, и хлеб, и даже шоколад был. Hиктошка по очереди перебрал в мыслях все эти съедобные вещи. Он отвернулся от машины и посмотрел в поле. Голова еле поворачивалась, такая была тяжелая. Словно на ней лежал сверху какой-то камень.

Hиктошка вспомнил, что на заднем сидении лежат две запасные канистры — одна с молоком, другая со сметаной, и залез в машину. Там была только одна канистра. Hиктошка отвинтил крышку — молоко. Налить его было не во что, и Hиктошка с трудом поднял тяжеленную канистру, чтобы напиться прямо из горлышка. Но сделав большой глоток, он почувствовал, что молоко кислое, и едва не подавился. Горлышко канистры выскочило изо рта, и кислое молоко полилось ему за шиворот. Фу, какая гадость!

Но как же так, ведь он же сам налил в эту канистру молоко прямо из под Мышуни! Правдюша стоял на высокой лестнице и держал шланг у Мышуниного вымени, а другой конец шланга Hиктошка засунул в горлышко. Не могла же Мышуня давать кислое молоко? «Может, она болеет, и от этого у нее молоко кислое?» — предположил Hиктошка. Он не знал, что от сильного удара или сотрясения молоко обычно скисает. Мышуня тут была совершенно не при чем — молоко скисло от взрыва.

От голода, а может быть, от взрыва у Hиктошки болела голова. Она вообще была такая тяжелая, что он с трудом носил ее. Шея не поворачивалась. Казалось, она вот-вот согнется пополам и голова покатится на землю. «Все ясно, — пробормотал Hиктошка, — меня контузило». Hиктошка так устал носить свою голову, что встал на четвереньки и хотел уже уткнуться лбом в землю, чтобы хоть немножечко отдохнуть. Но тут перед его глазами оказалась ямка, наполненная чистой дождевой водой. Ночью был дождь, а вода еще не успела высохнуть. Hиктошка, конечно же, знал, что нельзя пить воду из ямок. В худшем случае от этого можно даже козленком стать. Но ему очень хотелось пить. И тут он увидел свое отражение.

У Вруши с Правдюшей в доме не было ни одного зеркала. Братья в зеркала не смотрелись. Какой смысл? Хочешь увидеть себя — посмотри на брата, он и есть твое отражение. Так что Hиктошка давно себя не видел.

«Ничего себе! Неужели это я?» Из лужи на него смотрело какое-то страшно худое, черное существо с торчащими в разные стороны волосами, густо смазанными чем-то очень жирным и белым. Несомненно, это была сметана. На голове у существа возвышалась гора этого съедобного продукта — целая сметанная башня, склоненная немного набок.

— Вилка, как же это я так закоптился? — спросил Hиктошка своего мысленного друга. — Да вообще, это же разве я?

— Это ты, — ответил Вилка.

В животе стояла такая голодуха... Правой рукой Hиктошка снял с головы половину сметанной башни и запихнул себе в рот. О-о-о-о! Как это было приятно!

— Здорово пахнет, правда, Вилка?

— О да! — отозвался Вилка.

Быстро проглотив верхушку, Hиктошка запустил пальцы в основание сметанного здания и уничтожил его. Голове сильно полегчало. Она даже перестала болеть. Hиктошка покрутил шеей, помотал головой. Шея прекрасно крутилась, а голова легко моталась. Оказывается, это его не контузило, а всё дело в сметане.

Не только Hиктошкина голова, но и весь он — с ног и до этой самой головы был вымазан в сметане.

— Словно булка, которой собираются позавтракать, — сказал Hиктошка Вилке.

— Вот ты теперь сам собой и позавтракаешь, — сказал Вилка.

Я тут подумал и решил: не буду описывать все несчастья, которые свалились на голову Hиктошки. Иначе вместо «Приключений Hиктошки» эту книжку нужно было бы назвать «Злоключения Hиктошки». Упомяну только, что оставив взорванный автомобиль, он пошел дальше по той же дорожке. Он долго по ней шел, а дорожка всё сужалась, пока не исчезла совсем. Так уж получилось, что зашел Hиктошка в глухое место. Вместо травы и пшеницы тут росла крапива, разбавленная репейником и чертополохом. К тому же стемнело, да и ветер сильный поднялся. Холодно стало...

Ну, бывает ведь в жизни, что не везет. Вот Hиктошке и не повезло. Попал, так сказать, в безвыходное положение. И он еще все никак не мог понять, как это у него так получилось. Ведь Правдюша всё точно сказал: по этой дороге поедешь — через два часа будешь в Цветограде. А вместо Цветограда — одна крапива. Уже совсем в темноте Hиктошка сел на мокрую землю и закурил свою трубку.

Глава девятнадцатая. А ГДЕ ЖЕ НИКТОКША?

В доме оказалась всего только одна комната. Зато очень большая. И тоже слегка кривоватая. Хотя из-за того, что потолки высокие, не так было заметно, что в одном месте они ниже, а в другом выше. Пол в некоторых местах поднимался, в других опускался, так что, ходя по дому, можно было вообразить, будто ты плывешь по волнам. Этому соответствовала и обстановка. Напротив входа висел портрет капитана Немо. Повсюду были развешены карты морей и островов. Возле каждого окна висел спасательный круг, словно за окном сразу начиналась вода.

— Здорово сделали! — похвалил Напильник, крутанув штурвал на капитанском мостике, слегка, впрочем, кривоватом.

Коротышки с интересом разглядывали помещение. Вдоль кривых стен стояла мебель, видимо тоже сработанная фермерами, потому что она тоже была кривая. А стол на кухне все время качался, поскольку одна ножка у него была короче других трех, а из тех трех, что подлиннее, одна все-таки короче оставшихся двух. Да и эти — обе разной длины. В общем, стол сильно качался. Особенно, если на него что-нибудь ставили или облокачивались. «Но это ничего, — сказал гостям один из фермеров. — Надо просто быть внимательным, и ничего не упадет. Вы скоро привыкнете!»

— Спасибо, что пригласили нас обедать, — сказал Знайка, когда все расселись по колченогим стульям. — Давайте знакомиться!

— Давайте.

Ученый поправил очки.

— Я Знайка, а это мои помощники: доктор Таблеткин, слесарь Напильник, шофер Торопыга, охотник Патрон и его собака Булька.

«Хм... вообще-то я не помощник... я и сам по себе» — пробормотал Таблеткин, покачиваясь на кривом стуле.

— Правдюша! — хором представились братья.

И тут же укоризненно посмотрели друг на друга.

— Ты опять? — одновременно сказали они.

— Правдюша — это что, их обоих так зовут? — спросил Торопыга.

— Нет, это меня так зовут, — сказал один из братьев, — а его зовут Вруша.

Напильник удивленно почесал голову.

— Нет, ну это просто наглость какая-то! — возмутился другой брат. — Правдюша — это я! А он — Вруша!

— Сам ты Вруша!

— Нет ты!!

— Нет ты!!!

Они кричали всё громче, так что Знайке тоже пришлось возвысить голос:

— Уважаемые хозяева! Если гости вам надоели — мы можем уйти!

И он встал со своего стула.

— Нет, что вы, что вы! — испугались братья. — Наоборот, мы вам очень рады.

— К нам редко коротышки заходят.

— Да, знаете, здесь такое глухое место. Никого, кроме коров...

— Пожалуйста, гостите у нас сколько хотите — чем дольше, тем лучше, — упрашивал брат, сидевший справа. — Видишь, что ты наделал? — сказал он левому. — Из-за тебя они собрались уходить.

— Нет, это из-за тебя, потому что ты беспрерывно врешь! Даже при гостях не можешь остановиться. Никого не стесняешься!

— Я-то как раз говорю всегда одну только правду — есть гости или нет. А вот ты только и ждешь, когда кто-нибудь придет, чтобы его обмануть. Из-за тебя на меня падает тень.

— Нет, это из-за тебя на меня падает тень.

— Нет из-за тебя!

— Нет из-за тебя!!

Брат стукнул кулаком по столу.

— Из-за тебя у нас в доме вся мебель кривая! Потому что, когда я тебя прошу что-нибудь измерить, ты все время врешь!

— Нет ты врешь! — стукнул кулаком другой брат. — Когда я тебе измеряю, ты нарочно врешь и отпиливаешь совсем не столько, сколько я намерил!

— Нет ты!

— Нет ты!!

Спор разгорался всё сильнее. Знайка снова поднялся.

— Так, значит, это те самые два брата-близнеца Вруша и Правдюша?

— Что-то я про них уже слышал, — сказал Напильник.

— Наверно то, что один всегда говорит только правду (при этом оба брата сказали: «Я!»), а другой всегда врет, — в эту секунду оба показали друг на друга пальцем и крикнули: «Он»!

— Как же ты мне надоел! — топнул ногой близнец слева, вставая.

— Нет, это ты мне как надоел! — правый брат схватился за голову и тоже вскочил.

— Ты больше!

— Нет, это ты больше!

— Видеть тебя не могу!

— А я тебя и видеть, и слышать!

— А я...

Остальные коротышки тоже уже встали, а Торопыга, неудачно отодвинувший кривой стул, с грохотом полетел на пол. Фермеры озадаченно посмотрели на упавшего гостя.

— Значит, у вас все столы и стулья качаются потому, что договориться не можете? — спросил их Знайка, чтобы перевести разговор на другую тему.

Братья помогли Торопыге подняться.

— Не совсем так, — сказал брат, который помогал Торопыге справа.

— Совсем не так, — сказал помогавший слева.

— Это потому всё качается, что как на море, — объяснил правый.

— Очень мы море любим, — добавил левый.

— А вы там были? — поинтересовался Напильник.

— Пока нет, но много о нем читали.

— Надеемся побывать.

Тут стоящий на плите грибной суп с фрикадельками как раз закипел, и крышка на нем стала подпрыгивать. По кухне распространился такой аппетитный запах, что и у городских коротышек, и у обоих фермеров потекли слюнки. Знайка с товарищами от свежего деревенского воздуха, а братья от тяжелой работы в поле — сильно проголодались.

— Давайте же будем скорее есть! — забыв о приличиях, воскликнул нетерпеливый Торопыга.

Братья бросились угощать своих голодных гостей. Один вытащил из буфета здоровенные глубокие тарелки, другой взял громадный половник, похожий на совковую лопату, и стал разливать суп. Даже посуда в этом доме была огромная.

За окном раздалось громкое мычание коровы. Она промычала три раза и замолкла.

— Это она как раз обеденный сигнал подает, — пояснил один из близнецов.

— Самое время обеда, — сказал другой.

Некоторое время городские коротышки молча и торопливо ели — так проголодались. Фермеры ели тоже молча, но медленно. Они не спеша отламывали от огромных хлебных булок большие куски и отправляли в рот. Заедали хлеб супом и долго жевали. Бульке налили в миску и разбавили суп водой — чтобы не обжегся. Булька лакал в бешеном темпе, и язык его крутился, словно пропеллер.

— О... что за фрикадельки! Какой вкусный суп! — радостно бормотал охотник Патрон, набивая рот суповой гущей.

— Вкусный, вкусный-превкусный! — нахваливал слесарь Напильник, закусывая хлебной горбушкой.

— Вкуснятина! — разбрызгивая капустные ниточки — поддакивал шофер Торопыга.

Он так спешил, что целых два раза подавился. Первый раз один из братьев стукнул его по спине, и кусок гриба вылетел из Торопыгиного горла. Правда, Торопыга при этом тоже отлетел к печке. А второй раз пришлось обоим братьям взять его за ноги, перевернуть вниз головой и как следует потрясти. Доктор Таблеткин дал им такую команду, когда увидел, что забыл чемоданчик с инструментами в машине. Из Торопыги вылетела застрявшая в нем картошка. Когда Торопыгу перевернули обратно, он уже хотел было снова накинуться на суп, но Знайка молча взял его тарелку и вылил в раковину.

— Хватит, — сказал он.

Торопыга обиделся, но никто не обратил на это внимание. Все, кроме него, сосредоточенно хлебали суп, погруженные в себя. Наконец наелись. Слесарь Напильник, поглаживая полный живот, откинулся на спинку кривого стула, из которого в некоторых местах торчали занозы.

«Наверно, один спросил: «Ты состругал занозы?» — а другой ответил: «Состругал», — а сам не состругал — так занозы и остались», — подумал Напильник.

— Хорошо пошло, — сказал брат, сидевший справа.

— Совсем не плохо, — согласился левый брат.

Поев, Знайка перешел к делу.

— Не появлялся ли у вас, случайно, один коротышка? — спросил он братьев.

— Коротышка? — переспросили они.

— Коротышка.

— Не появлялся, — ответил левый брат, а правый спросил:

— А как он выглядел?

— В синем шарфике. Маленький такой.

— В синем шарфике?

— Да.

— Незаметный?

— Незаметный, точно! — обрадовался Напильник.

— Может, мы его не заметили? — предположил правый брат.

— Нет, такого у нас здесь не было, — сказал левый.

— А какой у вас был?

— Последнее время никакого. Только вы.

— А раньше?

— Ну, раньше приезжали всякие. Вот этот, как его там? — левый брат повернулся к правому, — квадратненький такой, кругленький...

— Кастрюля! — подсказал правый.

— Точно, Кастрюля, повар! Он так сыр любит. Я все думаю — куда в него столько жидкого сыра бри влезает? Один раз целый круг съел. Вот такой! — и брат вытянул руки в стороны, показывая огромный круг. — Я думал, ему плохо будет, а он ничего — еще и заел миской сметаны, потом выпил ведро парного молока, закусил тарелкой творога с сахаром, а потом еще пироги с капустой...

— А коротышка по имени Hиктошка к вам не приходил? — прервал его Знайка.

— Как ты сказал? Hиктошка?

— Да.

— Нет. Такого у нас не было. Ты не видел? — обратился он к брату.

— Нет, я не видел.

— И я не видел.

— Такой к нам не забредал.

— Ну, тогда нам пора, — сказал Торопыга и встал из-за стола.

— Что, уже уходите?

— Мне на операцию скоро, — сказал Таблеткин.

Но в это время случилось одно непредвиденной происшествие. С улицы донесся страшный визг и дикое хрюканье, а затем какое-то бешеное кудахтанье одновременно нескольких кур. Потом «ку-ка-ре-ку» — три раза.

Братья сорвались со своих мест и кинулись во двор.

— Что случилось? — крикнул им вдогонку Знайка, а один из братьев остановился в дверях и, замахав на него руками, сказал:

— Не вздумайте выходить — это наш Свинохряк опять взбесился. У него бывает — он с разбегу врубается в курятник и... может кого хочешь своим рылом прободать. Мы сейчас его трактором ловить будем.

И, захлопнув дверь, прыгнул с крыльца прямо в грязь. Городские коротышки прильнули к окнам и смотрели, как братья пытаются поймать сошедшего с ума поросенка, которого братья-фермеры ласково звали Свинохряком. Он носился по двору, как ракета, круша всё на своем пути. Конечно, поросенок меньше коровы, но все же для маленьких коротышек он — примерно как для нас слон. Представьте себе бешено скачущего слона, который, не разбирая дороги, проносится то туда, то сюда, расшвыривая все на своем пути. Из-под его копыт летели забытые братьями лопаты, ведра, шланги для полива, кормушки для куриц вместе с зерном и, конечно же, непролазная грязь.

Поросенок прорезал двор из конца в конец, везде натыкаясь на забор. К счастью, а может быть, и к несчастью двор был обнесен очень крепким забором, который ему пробить не удавалось. Наверное, если бы поросенок смог вырваться на волю, он бы, отмахав километров двадцать, вернулся на ферму успокоившимся. Но каждый раз отражаясь от заборов, как бильярдный шар, он становился все свирепее и с истошным визгом летел дальше. Несколько раз он, не вписавшись в поворот, влетал боком в стену дома. Городские коротышки, в страхе наблюдавшие за свирепым зверем, отлетали от окон на середину кухни. Со стен падали развешенные на них половники, медные тазы и сковородки. Куры, оставив разломанный курятник, в ужасе сбились в кучу возле доильного аппарата. Но иногда поросенок пробегал сквозь эту кучу, и в воздухе вырастала гора перьев, словно кто-то распорол подушку.

Чтобы поймать поросенка, братья разделились. Один управлял коровами, другой — трактором. Трактор ревел, коровы мычали. То трактор ехал за поросенком, то поросенок бежал за трактором. Наконец, перегородив двор коровами, им удалось загнать поросенка трактором в угол, куда братья предварительно налили жидкого цемента. Пока носились по двору, цемент наполовину застыл. Поросенок завяз в нем и уже не мог выбраться. Зато он стал так дико визжать и хрюкать, что несмотря на закрытые окна, Знайке и другим малышам пришлось заткнуть уши. Время от времени поросенок делал отчаянные попытки выпрыгнуть из цемента. Это ему почти удавалась, но только каждый раз какая-нибудь из его четырех ног все же не отлипала. Эх, не везло ему! Наконец поросенок окончательно влип. Братья отошли в дальний угол двора и дали ему как следует нахрюкаться. После чего связали, вытащили с помощью подъемного крана — Мышуни из бетона и потащили трактором в хлев.

Пока братья возились с бедным сумасшедшим, делали ему укол, ставили компресс и мерили температуру, слесарь Напильник подобрал с пола посуду и развесил обратно по стенам. Торопыга вытер разлившийся по столу суп.

— Да. Забавные эти братья, правда? — рассмеялся Таблеткин.

— Жизнь у них, конечно, нелегкая, — посочувствовал Патрон. — Интересно, почему они не держат этого кабана на цепи?

— Смешно они так ругаются друг с другом, — сказал Торопыга. — Жаль, Hиктошка и здесь не появлялся.

Знайка, вперив взгляд в стол, задумчиво крошил большую хлебную краюху. Вся скатерть возле него была усеяна крошками. Наконец он поднял глаза на товарищей.

— Что-то тут не так, — произнес он.

— Как это «не так»?

— А вот так это. Не могут оба брата говорить одно и тоже.

— Это ты про что? — спросил Торопыга.

— Про Hиктошку. Если Правдюша говорит, что не видел его — то так оно и есть. Но дело в том, что и Вруша утверждает то же самое.

— Ну и что? — не понял Напильник. — Мы ведь все равно не знаем, кто из них Правдюша, а кто нет.

— А это и не важно.

— То есть как это? — удивился Патрон. — Кому же из них верить, если не известно, кто говорит правду, а кто врет?

— Попробуйте рассуждать логически.

— Ой, Знайка, опять ты со своей логикой! Не всегда нужно всё продумывать да просчитывать. Иногда надо просто верить собственной интуиции. Это я тебе как охотник говорю.

— И что же говорит тебе твоя интуиция?

— То, что Hиктошки здесь нет и никогда не было.

— Правда, Знайка! Если бы Hиктошка тут был, мы бы его давно нашли!

— Честно говоря, таким образом никого не найдешь. Мало ли куда этому Hиктошке взбрело в голову забрести? Может, он сейчас вообще за пятнадцать километров отсюда? Например, в Зелёнгороде?

— Давайте уже поедем отсюда, — предложил Торопыга. — Может, успеем еще куда-нибудь заехать и Hиктошку поискать, а то уже скоро вечер и, кажется, дождь собирается.

— Хорошо, может быть, вы правы. Мы очень скоро поедем, только позвольте мне все же составить цепь логических рассуждений.

Знайка оглянулся на дверь. Из хлева все еще доносились взволнованные голоса братьев и печальное хрюканье смирившегося поросенка.

— Допустим, охотничья интуиция Патрона его не обманывает и Hиктошки здесь никогда не было. Тогда Правдюша скажет, что его не было, но Вруша будет врать и говорить, что он был. Ведь Вруша всегда врет!

— Нет, но как же это? — удивился Напильник. — По твоей логике, если Hиктошка тут был, то Правдюша скажет, что он был, а Вруша, что нет — а они оба говорят, что нет... Ничего не понимаю!

— Грош цена этой логике, — сказал Торопыга. — Поедем, а?

— А по-моему, логика здесь вообще не применима, — сказал Патрон и так зевнул, что у него чуть не свело челюсть. — Вы не будете возражать, если мы с Булькой ненадолго приляжем вон на том диванчике?

— Да погодите вы, — сказал Знайка. — А что если только один из братьев видел Hиктошку, а второй — нет?

— То есть как?

— А вот так!

— Ну и что?

— Допустим, Hиктошку видел Правдюша, а Вруша не видел. Тогда Правдюша будет говорить, что видел, потому что он всегда говорит правду. А Вруша тоже будет говорить, что видел, потому что, хоть он Hиктошку и не видел, но он ведь всегда врет, значит — будет говорить, что видел.

— Ничего не понимаю, — зевнул Патрон. — Тот видел, этот не видел, а говорит, что видел, — ерунда какая-то. У меня от вашей логики в голове уже такая путаница. Вот если бы Hиктошка был уткой, я бы давно его уже подстрелил.

— Ну зачем же так жестоко? — возразил Напильник.

— Пойди его сначала найди, — заметил Торопыга.

Погладив ружье, охотник задумчиво прицелился в графин.

— Вы поняли или нет, о чем я вам толкую? — сказал Знайка. — Соображайте быстрее, а то братья скоро придут, а мы так ничего и не придумаем. Еще раз повторяю: если бы Hиктошку видел только Правдюша, оба брата говорили бы, что они его видели.

— Но ведь оба говорят как раз наоборот!

— Вот именно! Предположим теперь, что наоборот: Hиктошку видел только Вруша, а Правдюша его вообще не встречал.

— Ну и что?

— А то, что Правдюша, поскольку он Hиктошку не видел, будет говорить, что он его не видел. А Вруша, который его видел, будет тоже говорить, что не видел.

— Почему?

— Потому что Вруша всегда врет!

— Ну и что?!

— А то, что оба они и говорят, что Hиктошку не видели! Значит, используя нашу логическую цепь, делаем два логических вывода. Во-первых, Hиктошка здесь был. Во-вторых, его видел Вруша, а Правдюша его не видел.

— Значит, Hиктошка здесь был?! — воскликнул Торопыга

— Да тише ты! — зашипел на него Знайка. — Разве ты не понимаешь, что если Вруша узнает, что мы знаем, что он врет, что он не видел Hиктошку, то он так станет врать, что мы вообще ничего не сможем узнать!

— Это почему же? — спросил вконец запутавшийся Торопыга.

— А потому, что пока он врет просто так, а если узнает — будет врать с целью.

— А-а-а. Ну, тогда понятно.

— А что же делать?

— Может, я ему укол сделаю?

— Так ведь аптечка твоя осталась в машине.

— Точно, забыл! — хлопнул себя по голове Таблеткин.

Тут в сенях раздался шум, и оба брата ввалились в кухню. На их тельняшках от грязи не было видно полос. Грязь крупными комьями висела на брюках клёш и бескозырках.

— Ну как ваш свинёнок?

— А... порядок! Сделали ему три укола успокоительного. Храпит без задних ног.

— И часто у него такое случается?

— Да нет, не очень.

— А чего же вы его на цепи не держите?

— Ну... это какое-то зверство, — сказал один из братьев, а другой добавил:

— У нас тут гуманная ферма, а не концлагерь. Все построено на доверии.

— Животные свободно гуляют, — сказал первый.

Знайка оглядел обоих братьев. Они были просто невероятно похожи друг на друга. Он встал и подошел к тому, что стоял правее.

— Можно сказать тебе несколько слов наедине?

— Конечно, — удивился брат. — Пошли!

— А зачем тебе? — спросил другой брат.

— Ну какая тебе разница? — сказал ему первый. — Хочет коротышка меня о чем-то спросить.

И они вышли в сени, а оттуда на двор. Перед крыльцом плавал плот, и брат смело шагнул на него.

— Прыгай! — предложил он Знайке. — Не бойся! Он устойчивый. Не стоять же в грязи по уши?

Знайка встал на плоту рядом с братом. Погода явно начала портиться. Хотя было еще только три часа дня, но уже совсем стемнело. В небе собрались огромные серые тучи — вот-вот ливанет дождь. Знайка оглянулся на громадные коровьи морды, смотревшие на них из хлева.

— Неужели вы им доверяете? — спросил он, кивнув на коров.

— Конечно! — удивился брат, — а как же иначе? У нас с ними дружба и взаимопомощь. Мы их кормим, чистим, поим, а они нам дают молоко. И помогают, если надо что-нибудь тяжелое куда-нибудь подвинуть. Например, трактор из грязи вытащить.

Знайка сорвал травинку, росшую между ступенек крыльца.

— Если к вам придет наш коротышка... — сказал Знайка, жуя травинку и задумчиво глядя в глаза фермеру. — Допустим, к вам придет Hиктошка и спросит у тебя: «Ты Правдюша?»

— И что?

— Что ты ему ответишь? — спросил Знайка, разгрызая сочную травинку.

Брату на щеку упала огромная капля дождя и потекла за воротник. Брат поглядел на небо, немного подумал и сказал:

— Я отвечу, как есть. Что я Правдюша.

— Спасибо! — быстро сказал Знайка и, оставив фермера, пошел в дом.

Там он подошел к другому брату.

— Если к вам придет наш друг Hиктошка и спросит: «Ты Правдюша?» — ты ему что ответишь?

Знайка спросил так быстро, что брат невольно стал так же быстро отвечать.

— Скажу, что конечно же НЕТ. То есть, тьфу! Конечно же, скажу: ДА! Ведь я Правдюша!

Знайка сделал вид, что очень удивился.

— Скажешь ДА? Ты правду сейчас говоришь?

— Нет, что я говорю. Какую правду? Я всегда говорю правду! Конечно же, я скажу НЕТ!

— Напильник с Патроном, ну-ка подойдите сюда! — громко позвал Знайка. — Всё ясно. Возьмите этого коротышку и никуда его не выпускайте. Это и есть Вруша, он все время врет. А вот это, — Знайка показал на входящего в дом другого брата, — вот это честный малыш по имени Правдюша.

— Какой такой Правдюша? Я Правдюша! — пробовал протестовать брат, которого слесарь и охотник уже крепко держали за руки.

— Никакой ты не Правдюша, — спокойно возразил Знайка. — Когда я твоего брата спросил, что он ответит Hиктошке, если тот его спросит: «Ты Правдюша?» — то он мне ответил: ДА. А ты вначале ответил, что скажешь НЕТ, потом сказал, что ответишь ДА, потом опять — НЕТ. Ты и есть Вруша. Если тебя Hиктошка спросит, Правдюша ли ты — ты ему скажешь ДА, потому что ты на самом деле не Правдюша, но ты все время врешь. То есть, Hиктошке ты ответишь ДА. Но когда я тебя спросил, что ты ответишь Hиктошке, ты мне сказал НЕТ, потому что ты и в этот раз соврал. Ты ему скажешь ДА, но мне ты соврал, что скажешь НЕТ. Вот ты и попался!

— Ребята! Надеюсь, теперь-то вы мне верите! — стал объяснять настоящий Правдюша. — Я тут не был две недели. Ездил в Цветоград за лекарствами для коров. И только сегодня утром вернулся. Может быть, этот Hиктошка приходил как раз, когда меня не было?

— Да ты тут не причем! — сказал Патрон. — Вот кто во всем виноват! — и он ткнул пальцем во Врушу. — Вот этот! Пока его честный брат ездил в город, здесь был Hиктошка — это теперь всем ясно.

— Хватит отпираться, Вруша! — наступали Напильник с Торопыгой.

— А не скажешь — мы на тебя нашу собаку натравим! — пригрозил Патрон. — Ну-ка, Булька, иди сюда!

В противоположность другим собакам своей породы, бультерьер Булька был очень добрым и абсолютно безобидным существом. Он даже пугать не умел.

— Булька, поди сюда, кому говорю! — снова позвал Патрон.

Булька подошел и зевнул, показывая огромные зубы.

— Подожди ты, Патрон, со своим Булькой, — остановил его Знайка. — Вечно ты пытаешься всего добиться насилием.

— А чем же еще этого негодяя пытать, как не насилием? Как от него правды добиться? Может, он нашего Hиктошку давно убил и съел, а теперь хочет следы замести? Такие мерзавцы, как этот, никогда добровольно не признаются. Надо его Булькой укусить — только тогда он правду скажет.

Булька весело залаял и лизнул Врушу в лицо. Видно, почувствовал, что фермеру плохо, и решил его утешить.

— Зачем кусать? — задумчиво произнес Таблеткин. — Есть и другие средства...

— Что он говорит? — прошептал Правдюша. — Как убил? Ты что, убил этого... этого... коротышку?

— А иначе, где же он — если он здесь был, а теперь его нету? — насмешливо спросил Патрон.

Волосы на голове у Правдюши встали дыбом. Теперь они с братом сильно друг от друга отличались. Правдюша был бледный, как смерть, а Вруша — красный, как рак. Он всё открывал рот и всё пытался что-то сказать, но каждый раз передумывал и останавливался. Вруша никак не мог придумать, как ему всё объяснить брату и этим малышам из города. Умнее всего было бы, конечно же, сказать правду. Тем более, что Вруша Hиктошку не ел и даже не убивал, а наоборот — даже с ним подружился. Но Вруша не умел говорить правду.

— Как ты мог?? Как ты мог?! — сокрушался Правдюша. — Боже, и это мой брат, мой родной брат! Не могу поверить. Я всегда считал, что твое вранье не доведет тебя до добра, но чтобы ты докатился до убийства...

— И людоедства, — напомнил Торопыга.

— Что-то я не слыхал о случаях людоедства среди коротышек, — заметил доктор Таблеткин.

Правдюша схватился за живот, и Напильник вовремя успел подставить ему стул, на который тот прямо упал.

— Да стойте вы! — рассердился Знайка. — Замолчи, Торопыга, что вы с Патроном несете! Никого он не ел!

— Откуда ты знаешь? Логика? — злорадно поинтересовался Патрон.

— Нет, — грустно усмехнулся Знайка. — Интуиция.

И, не слушая больше остальных, он отвел Врушу в другой конец кухни. Там у братьев стояло большое железное корыто для стирки белья.

— Садись, — Знайка пододвинул Вруше перевернутое корыто.

Вруша послушно сел. Корыто лязгнуло и прогнулось под ним — такой Вруша был большой и тяжелый. Но сейчас он сам себе казался меньше всех — даже меньше этого низенького ученого коротышки.

— Я понимаю, что правду тебе говорить тяжело и больно. Не так ли?

Вруша горестно кивнул.

— Я у тебя этого и не прошу. Говори неправду, как привык.

Вруша снова кивнул.

— Коротышку звали Hиктошка?

— Нет.

— Он приходил, когда твой брат уезжал в Цветоград?

— Нет.

— Он сейчас на ферме?

— Да.

Вруша чувствовал, что врет плохо, но продолжал. Ему очень хотелось, чтобы коротышки узнали правду, но не мог же он ее прямо вот так взять — да и сказать!

— Пока из этих ответов мне всё ясно, — сказал Знайка. — Hиктошка здесь был, пока Правдюша уезжал в город, а теперь его здесь нет.

Вруша чувствовал себя ужасно. Это был какой-то бред. Он отвечал одно, а его понимали совсем наоборот. Но из его ответов узнавали правду. А ведь вранье — это как раз когда ты говоришь неправду и в нее верят. А иначе это не вранье, а просто другой язык. В котором НЕТ обозначает ДА, а ДА — НЕТ. И вот теперь он, Вруша, говорит на этом странном, глупом языке. Значит, он не врет!

— Послушай, — сказал Знайка. — Ну разве тебе не жаль бедного Hиктошку? Ведь он пропал уже очень давно, и у нас о нем не было никаких вестей. Мы, можно сказать, мысленно его уже почти похоронили. И вдруг узнаем, что он жив! Но может быть, ему сейчас очень плохо, может, ему необходима помощь, может, он погибает?!

Глава двадцатая. РЕКА.

А Hиктошке и впрямь нужна была помощь. Да она была ему сейчас совершенно необходима! Оказалось, что крапивные заросли, в которые забрел Hиктошка, росли на самом краю обрыва. Блуждая в крапиве, он оступился — и скатился с крутого обрыва вниз, к реке. Хорошо, что ничего себе не сломал.

Hиктошка был очень грязный. Лицо закопченное. Волосы в сметане. Из-за кислого молока, которое пролилось из канистры ему прямо на голову, от волос пахло ужасной гадостью и никуда нельзя было деться от этого мерзкого запаха. А пенки... они были хуже всего.

Очень хотелось вымыться. Но дул такой холодный ветер, что даже застегнув джинсовую курточку на все пуговицы и замотавшись в шарф, Hиктошка все равно дрожал. К тому же ему сильно хотелось спать. Так хотелось — что вот прямо сейчас взял бы и упал в лужу и тут же уснул. Но лужа была мокрой и холодной. Hиктошка стал рассуждать, что ему лучше сделать: несмотря на холод раздеться и вымыться в реке или лечь спать. Но то ли от голода, то ли от ветра у него так сильно болела голова, что он ничего не мог придумать.

Возле берега плавала коряга, одним своим концом запутавшаяся в кустах. Hиктошка зашел на корягу и встал на четвереньки. Ему очень хотелось лечь прямо на нее и тут же уснуть. Но в животе урчало от голода. Налетевший порыв ветра брызнул ему водой прямо в лицо. Hиктошка поднял голову. В просвет между облаками выкатилась огромная желтая луна. Она осветила черный лес, и от лунного света деревья, непонятно почему, стали еще чернее. Но Hиктошка не хотел смотреть на лес, а смотрел только на луну. Голова болела, и мыслям в ней было очень тяжело. Hиктошка смотрел и смотрел на луну, и сам не заметил, как стал потихоньку выть. Сначала не громко, а потом громко. Он смотрел на луну и выл, а луна смотрела на него и, когда пролетал край облака, она словно моргала или словно убирала упавшую на свое желтое лицо прядь волос.

Hиктошка не помнил, сколько он так выл, а только вдруг он услышал, что ему кто-то отвечает. Он замолчал и прислушался. Из черного леса донесся ответный вой, а потом еще один — далекий, словно звал за собой куда-то. Мимо проплывал пень. С корнями, растопыренными в разные стороны, он был похож на большого черного осьминога. Hиктошка и сам не знал, что это пришло ему в голову, но только он взял да и прыгнул на пень. Это был пень от какого-то большого дерева, наверное, дуба. Пень был весь потрескавшийся и изъеденный насекомыми. В середине его было углубление, в котором почему-то было сухо. Hиктошка завалился в него. Сюда не доставал ветер. Hиктошка свернулся калачиком и подобрал под себя ноги, как креветка. Пень качало, и он плыл, неизвестно куда. Какое-то время головная боль и голод еще боролись между собой в его усталом организме, но потом, видимо, оба тоже устав, оставили Hиктошку в покое, и он наконец уснул.

Глава двадцать первая. ВРУША РАСКОЛОЛСЯ.

— Может быть, Hиктошка сейчас погибает? — повторил свои слова Знайка.

Услышав это, к ним подбежали остальные малыши.

— Как погибает?

— Где он?

— Я срочно должен ему оказать медицинскую помощь!

— Погодите! — остановил их Знайка. — Еще пока не понятно, где он.

— Так значит, он жив? — спросил Правдюша.

— Значит, этот Врушка его не съел? — спросил Торопыга.

— Не съел, не съел, — сказал Знайка.

— А может, все-таки съел? — сомневался Патрон.

«Если съел — то куда косточки засунул?» — подумал Напильник, но вслух ничего не сказал.

Примчался Булька. Он был рад общему оживлению и стал носиться по кухне, опрокидывая кастрюли.

— Стойте! — прокричал доктор Таблеткин. — Мне пора выезжать! Больной на операционном столе уже целый час лежит — меня ждет!

— Как же мы поедем без Hиктошки? — спросил Торопыга.

— Ну... можно как-нибудь в другой раз за ним вернуться, — предложил Напильник.

— Нет, так не пойдет, — сказал Знайка. — Hиктошка неизвестно где. На ферме его нет, а в Цветограде он тоже не появлялся. Значит, он где-то в лесах или полях. А погода-то вон какая...

Все посмотрели в окно и увидели, что погода совсем испортилась. Поднявшийся ветер гнал по небу серые тучи. Над полем уже вспыхивали отдельные молнии. Небо ворчало далекими громами, и вот-вот должен был хлынуть проливной дождь.

— Надо нам срочно что-то решать, — сказал Знайка. — А то и Hиктошка пропадет, и больной без операции умрет.

— Я знаю, что делать! — вскричал охотник Патрон. — Ну-ка, Булька, поди сюда!

— Это еще зачем? — насторожился Знайка.

— Когда нужно быстро получить признание — Булька незаменим!

Булька с веселым лаем подбежал к ним, таща в своей огромной пасти кастрюлю из-под съеденного супа.

— Не надо! — попросил Вруша.

— Если бы аптечка не осталась в машине... — пробормотал доктор Таблеткин.

— Погодите, — сказал Правдюша, — беря брата за руку. — Он вам сейчас и так все расскажет.

— Правда?

— Честно-честно, — прошептал Вруша.

Он очень боялся — не столько зубастого Бульки, сколько его грозного хозяина. Но, как ни странно, в стрессовых ситуациях — то есть, когда страшно — Вруше всегда еще сильнее хотелось врать.

— Он сейчас всё скажет! — заверил Правдюша.

— А вдруг нет?

— А вдруг да?

— Ну давай!

— Сейчас...

— Ну же!

— Погодите! — сказал Знайка. — Дайте ему сосредоточиться. И всё вспомнить.

— Да времени же нет! Больной умирает!

— Да подождет твой больной! Не умрет. Пусть ему пока наркоз сделают.

— Да как же я им это скажу, тут, наверно, даже и телефона-то нет?!

— Почему же? Всё у нас есть. Пойдем!

И Правдюша повел доктора к телефону.

— В общем, так! — грозно подступил к брату-обманщику охотник Патрон, таща за ошейник Бульку. — Даем тебе ровно семь минут на размышление. Как раз без семи четыре. Когда часы пробьют... если не скажешь — мы тебя так искусаем — своих не узнаешь!

Торопыга принес всем по стулу, и коротышки расселись вокруг Вруши. А бедный обманщик, красный от стыда, остался стоять в середине, стараясь закрыть лицо руками, чтобы они не видели, как ему стыдно.

Напильник качался на своем колченогом стуле, длинная ножка которого страшно скрипела и, казалось, вот-вот расколется пополам. Знайка, вытащив из кармана тряпочку, протирал очки. Торопыга скрестил на груди руки и напевал какую-то песенку. Патрон положил на колени заряженное ружье и правой рукой играл затвором, то открывая, то закрывая его. При этом из ружья время от времени выпрыгивал патрон. Охотник поднимал его с пола и снова загонял в затвор. Левой рукой он держал наготове Бульку.

— Без трех минут! — предупредил Патрон.

Песенка Торопыги действовала всем на нервы. Может быть, потому, что слуха у шофера совсем не было. Знайка вообще не выносил всяких резких звуков и каждый раз, когда лязгал затвор Патронового ружья, он как-то странно дергал плечами, словно его касался оголенный электрический провод. Таблеткин в своем углу разговаривал по телефону и, судя по словам, которыми он называл медсестру, тоже нервничал. «Как это катетер пошел не туда? — восклицал он. — А куда же?»

Вдруг из часов выскочила сердитая кукушка и начала куковать. От неожиданности Напильник подпрыгнул на стуле и ножка сломалась. Слесарь с грохотом полетел на пол.

— Ну, хватит тут комедию ломать! — топнул ногой Патрон, вскакивая со стула. В этот момент Булька дернулся и залаял. Ружье выскользнуло из рук охотника, грохнувшись прикладом о таз. Раздался выстрел. Коротышки в ужасе попадали на пол.

Патрон схватил Врушу за шиворот.

— Не стреляй! — попросил тот. — Пожалуйста, не убивайте! Не надо...

— Я те не стрельну... я тя щас так убью — на том свете будешь помнить!

— Как тебе не стыдно! — закричал на него Знайка. — Перестань сейчас же!

— Кого ранило? — спросил подбежавший Таблеткин.

Все стали ощупывать себя и друг друга, ища, не пробила ли кого-нибудь пуля.

— Кажется, все целы, — встал с пола Напильник.

— Что это за мерзкий писк? — оглянулся Таблеткин. — У меня сейчас голова лопнет!

— Может, это от выстрела в ушах звенит?

— В каких еще ушах?! У меня с ушами всё нормально!

— Тогда откуда этот писк?

Все стали оглядываться.

— Да это же кукушка пищит, — догадался Напильник, подойдя к часам. — Ну, точно. Пуля попала кукушке в живот. Кукушка застряла и пищит.

Он поковырял пальцем в дырке от пули, которая пробила кукушку.

— Я могу исправить, — сказал Напильник. — У вас отвертка и пассатижи есть?

— Какие пассатижи! — рассердился Таблеткин. — Там больной умирает, а он тут со своими пассатижами!

— Ну, тогда приступим к делу, — сказал Патрон, подходя к Вруше.

— Я вам ничего про Hиктошку не расскажу! — прошептал Вруша.

— Что?! — хором закричали Напильник, Торопыга и Патрон. — Ну-ка, Булька!

— Стойте! — остановил их Знайка. — Это он говорит, что расскажет всё. Продолжай.

— То есть как?

— Так! Он ведь всегда говорит неправду. Значит, если он говорит, что не расскажет ничего — значит, он расскажет всё!

— А-а-а... ну, тогда... Я не против.

Патрон развел руками.

— Hиктошка не жил здесь неделю, — заговорил Вруша.

Казалось, больше уже некуда, но от стыда он стал еще в два раза краснее.

— Он не жил здесь неделю. Не уехал сегодня в одиннадцать утра. Не в автомобиле. И я не дал ему с собой еды. И заправил топлива, чтобы хватило совсем на чуть-чуть.

— А в какую сторону он поехал?

— Не по той дороге, что начинается возле столба, на краю луга. Она прямо в Цветоград идет.

— Как же так? — удивился Торопыга. — Ведь Hиктошка даже машину водить не умеет.

— Ну, может, он научился, — предположил Патрон.

— Да ты что? Ты знаешь, сколько этому нужно учиться? А потом еще экзамен сдавать. У меня из десяти коротышек только один экзамен проходит.

— Да подожди ты, Торопыга, со своими экзаменами! — перебил его Знайка. — Правдюша, эта дорога действительно ведет в Цветоград? Мы ведь приехали совсем с другой стороны.

— Конечно! — ответил Вруша.

— То-то и оно, что нет, — сказал Правдюша. — Она ведет невесть куда и теряется где-то в полях. Честно говоря, я по ней ни разу не ездил.

— Значит, так, — сказал Знайка. — Hиктошка уехал на машине по дороге, которая начинается за хлевом и которая вовсе не ведет в Цветоград. Топлива у него полно, еды тоже. — Когда это было? — обратился он к Вруше.

— В десять не утра. То есть, тьфу... не в десять утра.

Вруша совсем заврался.

— Ну, наконец-то! — обрадовались все. — Теперь нам всё ясно.

За окном сверкнула молния и ударил гром — с такой силой, что в хлеву замычали коровы, а в курятнике закудахтали куры.

— Едем! — сказал Знайка. — Мы должны догнать Hиктошку, пока он не заехал на автомобиле невесть куда. А автомобиль-то у него хороший?

— Это не Солидолыча автомобиль, — пояснил Вруша.

— Ах, этого чудилки с пенками? — удивился Знайка. — Ну ладно, времени совсем нет, вот-вот ливанет, да и темно стало совсем.

Правдюша вызвался везти их на тракторе.

— Погодите! А как же аппендицитный больной? — спросил Таблеткин. — Неизвестно сколько продлится преследование Hиктошки на тракторе. У него может перитонит начаться. Нет, так дело не пойдет.

— А откуда у Hиктошки перитонит?

— Это, вообще, что такое?

— Да не у Hиктошки, а у больного. Если аппендицит не вырезать, то начнется перитонит, и тогда кранты.

— Я повезу тебя к больному! — крикнул Вруша.

— Ты? Ты же все время врешь!

— Нет, я не все время.

— Ну вот, опять врешь...

— Ну, я больше не буду...

— Снова соврал!

— Но должен же кто-то доктора отвезти в Цветоград!

— Ладно, пусть Вруша его везет, — согласился Знайка. — Другого выхода нет. Только пускай по дороге молчит, тогда он не сможет врать.

На том и порешили. Вруша с доктором вскочили в машину, на которой Правдюша ездил в Цветоград, и укатили. Проехав мимо автомобиля Напильника, они подобрали докторский халат и чемоданчик. Остальные малыши погрузились в трактор и выехали по следу Hиктошки.

— А у нас нет какой-нибудь Hиктошкиной вещи? — спросил охотник Патрон.

— Это еще зачем?

— Если вдруг нужно будет его искать по запаху, Булька смог бы. Только для этого ему нужно дать понюхать что-нибудь Hиктошкино.

— Нет, ничего нет, — сказал Правдюша. — Может, у Вруши что-нибудь осталось, но их теперь не догнать — трактор медленнее автомобиля едет.

Ах да, я забыл сказать, что перед тем, как уехать, Вруша подошел к каждому и попросил у него прощения. Вообще, как следует навравшись, Вруша пришел в отличное настроение. У него всегда так бывало. Он весело бегал по комнате и напевал:

Глава двадцать вторая. ШИШИМОРА БОЛОТНАЯ.

На улице лил дождь и шумел ветер. Когда ветер немного ослабевал, дождь становился сильнее и громко барабанил о жестяной карниз под крышей. Когда дождь уставал, ветер налетал с новой силой. Он гнул маленькую березку, росшую во дворе, чуть ли не к самой земле. А потом так набрасывался на дом, что казалось, хочет вырвать его с корнем и утащить вместе с дребезжащим оконными стеклами, стучащей черепицей и завывающей печной трубой прямо на небо, к косматым, кусачим облакам. Время от времени черноту за окном прорезывала вспышка молнии, и тогда всё то страшное, что скрывала ночная тьма, на мгновение показывалось и становилось еще страшнее.

Пустомеля, повар Кастрюля, Растеряка и художник Мольберт не спали. Их разбудил гром и вой ветра, и теперь они не могли уснуть, потому что им было страшно. Мольберт включил было настольную лампу, но доктор Таблеткин, которому свет всегда мешал спать, накинулся на него и выдернул шнур из розетки.

— Только попробуй! — сказал он. — И так после операции устал, едва дышу. Кто спать не хочет — тому сейчас укол сделаю. Снотворное.

Все тут же сделали вид, что захотели спать, но как только Таблеткин уснул, пробрались потихоньку в этот угол у окна и уселись все вместе на кровать Растеряки. Здесь было немного светлее и поэтому не так страшно. Они сидели, завернувшись в одеяла, на кровати у самого окна и рассказывали друг другу разные истории.

— Есть такая Шишимора, — рассказывал Пустомеля, жуя кончик одеяла.

— Кто? — переспросил Мольберт.

— Ши-ши-мо-ра.

— А кто это?

— Такая... она в болоте живет. В лесу, за городом. Очень лохматая. Она никогда не причесывается. Да ей и невозможно волосы расчесать, потому что они сделаны из болотной тины.

Пустомеля помолчал.

— У нее очень лицо неприятное. Уши большие... лопоухие. Рот... ужасно кривой. Нос тонкий, извилистый...

— Ну и что? — шепотом спросил Растеряка.

— Она там всегда живет. В болоте. Если кто ночью в лес забредет... особенно, когда на небе тучи и луна не светит...

— То что? — спросил Кастрюля.

Но Пустомеля ему не ответил. Он еще сам не придумал, что тогда будет. И он продолжал рассказывать, придумывая на ходу и посасывая кончик одеяла:

— Все-то думают: «Да какая еще там Шишимора? Давно уже их не существует. Коротышки на автомобилях ездят, на шарах летают, электрические лампочки включают. Бабы-Ёги, Кощеи Бессмертные, Шишиморы всякие — нет никого». Ведь правда?

— Что?

— Что вы так думаете?

Кастрюля пожал плечами.

— Правда, — сказал Растеряка. — Знайка говорит, что никого нету.

— Ну вот, видите. А все вы заблуждаетесь.

— Это почему?

— А потому, что врет ваш Знайка.

— Зачем же ему врать?

— А затем. Чтобы коротышки не пугались. Сам-то Знайка знает, да других убеждает наоборот. Потому что на самом-то деле... по-настоящему... она есть.

— Кто? — шепотом спросил Растеряка.

— Шишимора! — гаркнул ему Пустомеля в самое ухо и при этом схватил повара Кастрюлю за подмышки.

— Ай! — крикнул Кастрюля и в ужасе нырнул с головой под одеяло.

— Да хватит вам! — зашипел на них Мольберт, оглядываясь на Таблеткина, который от громких звуков, кажется, проснулся, но потом пожевал губами и перевернулся на другой бок. — И так страшно, да они еще и вопят! Сейчас Таблеткин вам по шприцу снотворного в попы вколет — вот тогда будет страшно!

— Н...нн...нну и пп... пппусть вколет, — послышалось из-под Кастрюлиного одеяла. — Я шш... шш... пп... ппприца совсем не бббоюсь. Шш... шшш... ишимора намного страшшш... шшнее...

— Конечно, чего тебе бояться, у тебя вон какая попа толстая!

Несколько минут все молчали. Наконец Пустомеля снова заговорил:

— Вот вы тут сидите под одеялами... и вам тепло и не страшно. Ну... скажем так: не очень страшно...

В это время ветер как раз утих. Дождь тоже как будто устал и уже не стучал так громко по жестяному карнизу.

— Не очень страшно, — продолжал Пустомеля. — А это потому, что вы думаете, что никого нет. А она... вот прямо сейчас! Сию минуту. Сидит на кочке посреди болота. На кочку вылезла. Волосы у нее длиннющие. Из тины. И тянутся глубоко под воду. Рот кривой ужасно. Она сидит и мокнет под дождем. А уши огромные. Как у слона. И лопоухие, как лопухи.

— Нет, вы только ее себе представьте! — шипел Пустомеля. — И вы сразу поймете, что ее не может не быть. Поняли?

Никто не отвечал.

— Ну вот. Молчание — знак согласия. А если ее не может не быть, значит она есть!

И Пустомеля обвел всех торжествующим взглядом, словно только что совершил научное открытие.

— Можете сколько хотите твердить, что ничего нет, а Шишимора все равно есть и никакой Знайка вам не поможет!

Снова ветер ужасно завыл и пригнул мокрые ветки сирени к самому дому. Черные ветки так страшно зашуршали прямо по стеклу, что все почувствовали: она есть.

— Вот она — Шишимора — шуршит! — радостно прошептал Пустомеля.

Растеряка сидел, плотно закутавшись в одеяло. Широко раскрытыми глазами он глядел на мокрые черные ветки сирени, которые ветер беспрестанно мотал перед окном то вправо, то влево. Мольберт под своим одеялом сжал руками колени, вглядываясь в темное небо. Кастрюля, наверно от холода, стучал зубами. Из-под одеяла торчал только кончик его носа и правый глаз. Когда небо озаряла вспышка молнии, Кастрюля подскакивал на кровати, словно ужаленный. По сравнению с другими коротышками повар Кастрюля был огромным, и пружины матраса, словно волны в бурном море, долго еще потом швыряли Растеряку, Пустомелю и Мольберта в разные стороны.

— Ну и что? Подумаешь? — сказал наконец Мольберт. — Есть она — и есть. Не здесь же, а там, у себя, в своем болоте. Ну и пусть себе там на своей кочке сидит.

— Подожди. Это я тебе пока только доказал, что она есть. А теперь, когда все убедились в ее существовании, я вам расскажу.

Пустомеля снова немного помолчал и стал рассказывать:

— Ну вот... сидит она, значит, на кочке посреди болота. Вокруг дождь, ветер, холод. И ей, бедненькой, тоже становится страшно. И она тогда пробирается поближе к жилью коротышек. Жмется, бедная, промокшая вся, поближе к домам. Спрячется где-нибудь под крылечком. А как появится прохожий, который поздно ночью домой возвращается... она потихоньку из-под крыльца покажется, подойдет поближе... и просит: «Пусти, добрый коротышка, в дом погреться. Совсем я, старая, озябла, продрогла, рви-матизм у меня.

— Что это — рви-матизм? — спросил Кастрюля.

— Да ничего, болезнь такая. Не перебивай! Ну вот... стоит она под дождем, вода с нее ручьями течет. Вся такая жалкая. Если коротышка глупый, верит Знайке и про Шишимору раньше не слыхал — возьмет да и пустит ее к себе в дом. «Заходите, — скажет, — бабушка, садитесь вот здесь, на кухне, я вам сейчас чаёк разогрею и полотенце принесу, чтобы волосы вытереть». И уйдет в ванную за полотенцем. А Шишиморе того только и надо. Только он ушел — спрячется она за мебель и станет теперь в этом доме жить. А коротышка вернется — нет никого. Только зеленая лужица под табуреткой. «Ну, — подумает, — видно, почудилось. Наверно, это с моих резиновых сапог вода натекла». И станет Шишимора у него в доме за мебелью жить.

Пустомеля замолчал.

— А еще у нее есть муж, которого зовут Как.

— Как? — переспросил Кастрюля.

— Да, Как.

— Что как?

— Да не что как, а его так и зовут: Как.

— Зовут как?

— Ты что, дурак или ничего не понимаешь? У него такое имя: Как.

— Имя Как?

— Вот именно!

— Что это за имя такое?

— Уж такое, какое есть.

— Никогда раньше такого имени не слышал, — сказал Мольберт.

— Какое-никакое, а так именно мужа Шишиморы и зовут: Как. В этом-то вся и путаница. Иногда она его прямо из болота зовет. А он любит везде блуждать. А она его все зовет, чтоб с ней сидел и не блуждал. Зовет его: «Как, Как!» — а коротышкам кажется, что их кто-то спрашивает. Это когда вот так, как сейчас — на улице ветер, дождь, и кажется, будто тебе кто-то на ухо нашептывает, будто все время спрашивает: «Как? Как?» — а это не «как», а Шишимора своего мужа Кака зовет. Этот Как — огромный великан. Ростом, как сто коротышек.

— Как же он в болоте с Шишиморой помещается?

— А болото — оно знаешь какое?

— Какое?

— Глу-у-бокое! В тыщу метров глубиной. Как туда только ногой ступит — и уже бульк, и весь там. Сидит — одна голова из болота торчит, словно кочка. Он так целыми днями сидит, только и видно, что кочка, а из нее какой-то дымок или пар идет. Это Как дышит. А вот, путник идет мимо. Вокруг одно болото, нигде сухой земли нет, ступить некуда. Видит он: кочка — и шагает прямо на нее. А Как — тут как тут: бульк в болото — только этого коротышку и видели. Как-то — коротышкоед. Он такой огромный, что в обед может до четырехсот коротышек съесть.

— Где же он столько возьмет? — удивился Мольберт.

— То-то и оно, что нигде. Вот Как и сидит все время голодный. Приходится ему один мох щипать, да поганки. Как и его сестра очень поганки любят. Особенно бледные.

— У него еще и сестра есть?

— Есть, только о ней мало что известно.

— А ее как зовут?

— А ее зовут Кака.

— Фу! — поморщился Мольберт. — Ну и скажешь ты тоже, Пустомеля.

— Да это чистая правда, чем хочешь клянусь! Ну что же она виновата, что у нее такое отвратительное имя? Хотя она и сама — такая отвратительная, отвратительнее своего брата и его жены. Поэтому-то ее никто не хочет в жены брать. Так она всю-то жизнь бобылем и живет.

— И тоже в болоте?

— Нет, она больше в лесу. Но, как и Шишимора, жилье коротышек любит. Если уж Шишимора к кому в дом проберется — то тут и Каку жди.

Когда хозяева дома спят, ятровка обязательно ей дверь откроет.

— А кто это ятровка?

— Ятровка — это означает «жена брата», — ответил Пустомеля.

— Откуда ты это всё знаешь, Пустомелечка? — с уважением спросил повар Кастрюля.

— Я вам не Знайка, который всё только из книжек. Я всё прямо из жизни изучаю.

Глава двадцать третья. НАПАЛИ НА СЛЕД.

Пока Вруша вез Таблеткина в Цветоград, пока тот вырезал больному аппендицит, Знайка и остальные ехали по следам Hиктошки на тракторе. Скорость у трактора намного меньше, чем у молокомобиля. Поэтому, когда они добрались наконец до взорванной машины, было уже далеко за полночь. Обследовав останки молокомобиля и не найдя Hиктошку, они поспешили дальше по всё сужающейся дороге.

Дождь лил, как из душа, когда в доме нет горячей воды. Но когда он немного ослабевал, на помощь ему приходил пронизывающий ветер. От него мокрая одежда прилипала к телу и становилось безумно холодно. Так, что Напильник даже начинал постанывать: «Ва-ва-ва!...»

Бросили застрявший в крапиве трактор и стали спускаться к реке. Правдюша светил большим фонарем, а Булька рвался вперед и тащил за собой охотника Патрона, у которого ружье то и дело застревало в чертополохе. Когда они наконец очутились возле реки, все до того промокли и промерзли, что зуб на зуб не попадал.

Булька стал бегать вдоль берега и громко лаять. Он то кидал задними лапами песок, что-то раскапывая, то бросался на росшие у воды деревья и царапал их когтями, то задирал голову и лаял на летящие облака. Но Hиктошки нигде не было. Следы его обрывались возле коряги, завязшей корнями в камышах.

— Мы должны что-то придумать! — пытался Знайка перекричать ветер и Бульку.

— Н-нн-ннооо ч-чч-ччттоооо? — трясся одуревший от холода Напильник.

— Мммм-мы тттт-так умм-умрем! — икал Торопыга.

В это время из-за облаков показалась луна, а из леса послышался такой тоскливый, такой печальный волчий вой, что даже охотника Патрона, все еще пытавшегося храбриться, передернуло. От холода у него дрожали руки и он не мог снять предохранитель у своего ружья.

— Бббб-ббулька, ссс-ссюда!

Булька заскулил.

— Мне надо подумать, мне надо подумать, — повторял Знайка. — В таком холоде я не могу думать. А если я не могу думать, значит, я не смогу ничего придумать.

— Если Знайка ничего не придумает, мы умрем от холода и нас загрызут волки! — простонал Торопыга.

— Правильно. Молодец, Торопыга. Вот что! Мне надо немного согреться, тогда я точно что-нибудь придумаю.

— Но ккккк-как же?

— Снимайте все одежду и давайте мне!

И, подавая пример, Знайка набросился на Напильника и стащил с него хромовую тужурку. Потом отнял шерстяную шапку у Правдюши, сдернул с Торопыги меховые сапоги, а с Патрона — кожаные перчатки.

— Тт-тты чтт-тто делаешь? — пытались сопротивляться малыши.

— Мне надо согреться, чтобы что-то придумать, а иначе всем нам капец! — отбивался Знайка.

Напялив на себя отобранные вещи, он, чтобы стало еще теплее, принялся бегать по берегу, топать ногами и хлопать себя руками по плечам. А Напильник от холода совсем обезумел и, согнувшись пополам, уткнулся головой в песок. Торопыга бормотал что-то нечленораздельное.

— Придумал! — сказал Знайка. — Hиктошка утонул в реке — это ясно. Как это не печально, но это факт. Если мы еще полчаса на этом холоде под дождем простоим, то мы тоже умрем. К тому же нас волки съедят.

— Что же делать? — прохрипел Патрон. — У меня патроны промокли, я не смогу от волков отстреливаться.

— Очень просто, — сказал Знайка.

Закутавшись в одежду товарищей и бегая вокруг них, он окончательно согрелся и голова у него заработала как всегда — быстро и безотказно.

— Поднимаемся наверх, садимся в трактор и едем на ферму.

Пока они взбирались на гору, всем стало теплее. Еще больше согрелись, когда вытаскивали трактор из крапивы.

— А эта крапива, оказывается, согревает, — заметил Напильник.

Он теперь был в одной рубашке, через которую крапива его так покусала, что живого места не осталось.

— Да уж! Больно, зато тепло, — соглашался Торопыга.

Когда вернулись на ферму, Знайка послал Правдюшу топить баню.

— Я устал, лечь хочу, — жаловался Напильник, — не трогайте меня!

Но Знайка загнал всех в баню.

— С ума сошел? — затопал он на Напильника. — Воспаление легких схватишь, а потом туберкулез и всё остальное! Если бы Таблеткин здесь был, он бы тебе подтвердил.

Знайка заставил всех раздеться, а с Напильника пришлось стаскивать одежду, потому что он валился на пол и был невменяем. Знайка вместе с Правдюшей принялись хлестать Торопыгу, охотника Патрона и Напильника березовыми вениками. А потом и друг друга так отхлестали, что Знайка сам в конце концов упал на горячую скамейку и тут же уснул.

— Наконец-то его сморило, — сказал пришедший в себя Напильник.

Он хоть и согрелся, а все еще поеживался.

— Угощайся! — Правдюша протянул ему огромного малька воблы и налил в кружку безалкогольного пива.

Охотник так устал таскаться на поводке за своим Булькой, что тоже уснул.

— Хорошо все-таки в бане! — сказал Напильник.

— Век бы из нее не выходил! — согласился Торопыга. — Так бы и жил здесь.

Правдюша сбегал в дом и принес еще воблы и небольшой бочонок безалкогольного пива.

— Хорошо!

— Выпьем за тех, кому совсем не так хорошо сейчас, как нам, — поднял свою кружку Напильник.

— Это ты про кого? — удивился Правдюша.

— Это я про беднягу Hиктошку.

— Ему теперь уже ни хорошо, ни нехорошо, — грустно промолвил Торопыга.

Глава двадцатая четвертая. ПРИПЛЫТИЕ.

Но что же на самом деле произошло с Hиктошкой? Он очутился на берегу реки всего за полчаса до Знайки и остальных. Хоть молокомобиль и ехал быстрее трактора, но зато потом он взорвался и Hиктошка долго шел пешком. К несчастью, коротышки разминулись. А ведь задержись Hиктошка всего на полчаса или наоборот — если бы Знайка, Напильник и другие выехали за ним на полчаса раньше, — всё было бы хорошо.

А теперь Hиктошка лежал в ямке в центре пня. Река несла пень неизвестно куда. Пень плавно покачивался на волнах. Над головой у Hиктошки было небо, занавешенное косматым одеялом из облаков, кое-где рваным. Через эти дырки иногда заглядывала желтая луна — одним глазом. Оттуда, сверху, Луне видна была черная извилистая река с дубовым пнем посередине. Если бы Hиктошка тоже мог видеть реку, он бы удивился: откуда в воде такое множество огурцов? Когда в облачной прогалине показывалась луна, огурцы поблескивали веселым блеском. Луна-то знала, откуда здесь взялись огурцы. Ведь это была Огуречная река — та самая, что протекала мимо Цветограда и через которую совсем недавно — всего неделю назад — коротышки построили навесной мостик. На мостике еще висели разноцветные флажки — в честь открытия.

Как известно, слетав на воздушном шаре в Зелёнгород, Знайка решил построить у себя такие же, как там, мост и водопровод. И пока Hиктошка блуждал по полям и по лесам, их уже построили. А побывав в Солнцеграде, в котором цивилизация намного более развита, Цветоградцы тоже провели у себя электричество и даже пустили трамвай. Он теперь ходил по бульвару Подсолнечников. Правда, пока только раз в день. Все эти новшества появились в городе за два месяца Hиктошкиного отсутствия. Это может показаться странным на первый взгляд — как это строительство моста и водопровода, электрификация целого города, да еще и пуск трамвая могут занять всего два месяца. Но, как я уже говорил, поскольку коротышки в десять раз меньше людей, то у них и время течет в десять раз медленнее, так что два месяца для коротышек — это почти как для нас два года. А за два года — мало ли чего в городе можно понастроить и каких новшеств понавводить!

Из огромной черной тучи в другую огромную черную тучу ударила молния, ярко осветив реку. Hиктошка крепко спал и не видел эту вспышку, но через несколько секунд его разбудил гром. Он открыл глаза и увидел вторую молнию и почти сразу же за ней третью. Hиктошка вылез из своей ямки. По какой-то причине огромная черная туча прямо над Hиктошкиной головой невзлюбила свою соседку — другую черную тучу, тоже огромную, но немного поменьше. Она метала в нее громы и молнии. Вспышки от них были такие яркие, что становилась видна вся река — от берега до берега. Поднявшийся ветер гнал по ней волны, на которых подпрыгивали огурцы. Пень сильно качало. Hиктошка сидел на краю ямки и смотрел на огурцы. Откуда их столько? Молнии стреляли одна за другой, сверкали огурцы — то одним, то другим мокрым, блестящим боком. Голова у Hиктошки так и не прошла, и от каждого удара грома она болела все сильнее. Туча становилась больше, надувалась и стреляла молниями и громами в свою соседку, которая это молча сносила. Ни одной молнии не метнула в ответ. Но тут злобная туча, растратив все свои силы, вдруг разревелась проливным дождем. Словно над головой Hиктошки включили ледяной душ. В несколько секунд он промок до нитки. Ведь для коротышки каждая капля — как для нас чуть ли не целый стакан воды! Hиктошка поднял глаза к небу. Вспыхнула молния, и он увидел, что небо загородила темная полоса моста, к перилам которого были привязаны разноцветные флажки. Их трепал ветер, и флажки метались на своих веревочках, хлопая по деревянным подпоркам перил.

«Мост», — подумал Hиктошка и неожиданно для самого себя скатился с пня в холодную реку. Нет, он не подскользнулся на мокром пне, хотя его поверхность была очень скользкая. И его не смыло волной — не такие уж высокие волны ходили по Огуречной реке. Это он по собственному желанию скатился. Захотел — и скатился. Раз — и всё. Но это желание было какое-то неожиданное. Он его вообще не ожидал. Оно появилось вдруг, ведь, как я уже говорил, Hиктошка всё делал спонтанно.

Вода была такая ледяная, что Hиктошка подумал: «А что если не вынырну?» Но он тут же вынырнул среди мокрых огурцов и взобрался на один из них. Сев на огурец верхом, Hиктошка стал грести руками и направил овощ к берегу. Течение в этом месте было несильное, но из-за встречного ветра и волн, да еще и из-за проливного дождя, хлеставшего по лицу и мешающего смотреть, грести пришлось очень долго. Когда уставшие руки переставали слушаться, Hиктошка ложился на огурец и отдыхал. Потом снова принимался грести.

Возле самого берега он врезался в железную перекладину, висевшую над водой. В незапамятные времена, когда в домах не было еще горячей воды, малышки с длинными волосами использовали эти горизонтальные перекладины для мытья своих волос. Намылив голову, они повисали на перекладине на ногах и полоскали волосы в проточной воде. Теперь это уже не использовалось, палки давно заржавели и многие рассыпались, но некоторые еще торчали над водой. Hиктошка набил на лбу шишку, но даже не обратил на это внимания — так он устал.

Очень, кстати, удобный способ, когда надо вымыть голову и душа или крана под рукой нет, но зато есть река. В принципе, вместо перекладины можно и на ветке повиснуть, если, конечно, найдешь ветку на правильной высоте над водой. Удобство состоит еще в том, что при этом сам ты не мерзнешь в студеной воде, а только голова, которая, как известно, к холоду привыкшая. Но Hиктошке сейчас было не до мытья волос.

Вдоль берега тянулась неизвестно откуда взявшаяся тут каменная стена. Слезая с огурца, Hиктошка снова окунулся с головой в ледяную воду. Вода текла с него ручьями, когда он выбрался наконец на набережную. В Цветограде никогда раньше набережной не было, а был только один песчаный берег, вдоль которого росли кусты. Но Hиктошка даже не стал думать, откуда здесь появилась набережная и что, может, это и не Цветоград вовсе, а какой-нибудь другой город.

Дождь немного утих, гром гремел уже не так часто, зато ветер усилился, и стало еще холоднее, чем было на реке. С набережной он свернул на улицу, ведущую в город. Была глухая ночь, ни в одном доме не светилось ни одного окна. К счастью, улица оказалась знакомой. Это была улица Орхидей. Значит, все-таки Цветоград. На самом деле в Цветограде орхидеи никогда не росли. Но малыш по имени Дуванчик устроил на своей улице множество клумб с цветами, которые, вообще-то, называются «львиные зевы». Но Дуванчик почему-то решил, что это орхидеи. Пользуясь тем, что орхидей в Цветограде никто не видел, а львиные зевы, понятно, что все видели, да никто не знал, что они называются «львиные зевы», Дуванчик убедил соседей, что они видят из окон множество разноцветных орхидей. Вот улицу так и назвали: улица Орхидей.

Пройдя по улице поддельных орхидей, Hиктошка свернул в переулок Петуний. Отсюда до Колокольчиковой улицы было рукой подать.

Глава двадцатая пятая. ШИШИМОРА И КАК.

Гроза, которая начала было уже утихать, разыгралась с новой силой. Каждую минуту сверкала молния, и тотчас вслед за ней гремел гром. Казалось, молнии метили прямо в дом коротышек. Хорошо, что еще в прошлом году слесарь Напильник и монтёр Молоток, по указанию Знайки, установили на крыше громоотвод. Ах, если бы гром просто гремел себе — пусть громко, но только один раз — и всё! Но он грохотал и скрежетал раскатами — то справа, то слева, словно кто-то громадный катался по всему небу на страшных железных колесах. Вспышки молний освещали рваные облака, которые ветер гнал по небу, и бледные лица трех коротышек. Повар Кастрюля залез под одеяло и не показывался.

— Ой, что-то я совсем боюсь! — слышалось оттуда в коротких перерывах между громами.

Но скоро ветер разметал облака и гроза поутихла.

— А я одну смешную историю вспомнил! — прошептал Растеряка.

— Интересно, что будет, если молния в Шишимору попадет? — молвил Пустомеля, не обращая на Растеряку внимания.

— Наверно, убьет ее? — предположил Мольберт.

— Думаю, она бессмертная.

Кастрюля высунулся из-под одеяла.

— Пустомелечка, а ведь к нам она никак не может попасть, правда? — спросил он.

— Не знаю, не знаю. А вот я слышал, что тем коротышкам, у которых она уже в доме живет, она разные гадости делает. И ее сестра Кака тоже.

— Какие гадости?

— Разные. В тесто пыль подмешивает. В суп плюет. И он потом становится горький.

— Ой, Пустомеля, это ты сущую правду говоришь! Я недавно был в гостях, на улице Одуванчиков. Слушай, у них такой горький суп! Просто невозможно есть! Точно. У них Шишимора живет.

— Ну, это еще, может, вовсе и не из-за Шишиморы такой суп, — возразил Растеряка.

— А из-за чего же?

— А из-за того, что на улице Одуванчиков.

— При чем тут одуванчики?

— При том, что они горькие.

— Подожди-ка, Пустомеля, — сказал Мольберт. — Что-то я не совсем понял. Ты говоришь: тем, у кого Шишимора живет в доме, она делает гадости, так?

— Конечно же так. Еще какие гадкие гадости. Тебе такие и не снились. А ее сестра, Кака, коротышке на живот сядет — и сидит.

— Как так сидит? Что ж он ее не видит, что ли?

— В том-то и дело, что не видит. Она же ему на живот садится, когда он спит. Вот ему от этого и плохие сны всю ночь снятся. Потому что Кака давит на живот.

— Да погоди, Пустомеля. Как же так? Что она сразу в нескольких домах, что ли, живет?

— Это почему?

— А потому, что раз она у одних коротышек живет и садится им на живот — не может же она одновременно жить и у других тоже?

— Конечно же может! — с жаром возразил Пустомеля. — Шишимора она... она...

— Что?

— Многоликая, вот что. У нее много ликов.

— Чего много?

— Да ликов, вот чего. Она может и там появляться и здесь — одновременно. Жить параллельно сразу в куче мест.

— Да как же такое возможно?

— А так, что она волшебная. Да ты вообще знаешь, что под Новый год у нее рождается целая куча маленьких шишимор, которые улетают из дома через трубу? А потом разбредаются по всему свету. Понятно?

— А-а-а, ну тогда конечно...

Молния ударила где-то совсем рядом с домом, потому что в ту же секунду раздался оглушительный гром. Он был даже с треском, будто кто-то схватил топор и с размаху врубился в крышу дома.

— Ох! — охнул Кастрюля.

— Я видел ее, — прошептал Мольберт.

— Кого?

— Шишимору.

— Где?

— Вон там.

Мольберт показал рукой в темноту.

— Ничего же не видно, — возразил Растеряка.

— Когда молния сверкнула, я видел ее лицо.

Мольберт обхватил себя руками за плечи и спрятал голову под пижамную рубашку.

— Как же она выглядела?

— Страшная. С обвислыми щеками.

— Это не Шишимора, — сказал Пустомеля.

— А кто же?

— Кака.

— Кака?

— Она самая. Шишимора обычно у дверей трется. Хозяев поджидает. А Кака в окна заглядывает. Смотрит, чем поживиться.

— Зачем же она в спальню смотрит? Еда ведь на кухне.

— А может, она вообще коротышками питается, — в ужасе пропищал Кастрюля, высунув из-под одеяла один глаз.

— Ага. Это хорошо, что ты под одеялом сидишь, а то она как тебя увидит — так точно к нам полезет.

— Это почему? — задрожал повар.

— Потому что тебя ей и на завтрак, и на обед хватит, да еще и на ужин останется.

С первого этажа послышался слабый стук.

— Что это?

— Не знаю.

Стук повторился.

— Во входную дверь стучат, — прошептал Мольберт.

— Как в дверь? Да кто в такую погоду...

Постучали сильнее.

— В такую погоду только Ши...

— Ой, господи! Ши... господи... ши...

Пустомеля испугался больше всех. Он вытолкал Кастрюлю из-под одеяла и сам туда забрался. И укрылся подушкой с головой. Пустомеля так поверил в Шишимору, что забыл, что это он сам ее и выдумал. Она получилась такая настоящая, что Пустомеля прямо видел, как она стоит на крыльце — мокрая, гадкая, с волосами из тины и зубами из болотных камней, и стучит в дверь своим мерзким, похожим на гнилой сучок, пальцем.

— Не открывайте! — хрипел из-под одеяла Пустомеля. — Не идите туда вообще! Закройте дверь в спальню!

Но тут Шишимора, недостучавшись в дверь, принялась громко барабанить в кухонное окно. Тра-та-та-та-та-та-та! Было уже не до шуток.

— Помогите! — громко закричал Растеряка.

Проснулся Авоськин, потом монтёр Молоток, за ними Ворчун и музыкант Рояль с доктором Таблеткиным. Ворчун не успел продрать глаза, как сразу же заворчал:

— Это что еще? Всю ночь бессонница, только уснул — на тебе, какой-то идиот стучит, а другой осел орет.

— Может, это вовсе не идиот, а у кого-нибудь что-нибудь случилось? — предположил Авоськин.

— Вот именно. Может, у кого-то машина сломалась, — сказал Молоток.

— Или пылесос, — зевнул Авоськин.

— Или кто-то сам сломался, — сказал Таблеткин, соскочив с кровати прямо в свои белые докторские тапки. — Пойду открывать, может, еще у кого аппендицит.

— Стой! — в ужасе закричали Пустомеля, Кастрюля, Растеряка и Мольберт.

Бросившись к двери в спальню, Пустомеля захлопнул ее, а Мольберт с Растерякой и Кастрюлей навалились на дверь всем своим телом.

— Вы чего? — удивились остальные коротышки.

— Ни за что туда не ходите, — тихо сказал Пустомеля.

— Почему?

— Это она, — прошептал он.

— Кто?

— Шишимора.

— Кто???

Ши-ши-мора.

— Брось дурака валять, — сказал Таблеткин.

— Не бросим.

— Ах вот вы как? Укол захотели?

— Лучше укол, чем Шишимора.

— Да еще и с Какой.

— Я вам сейчас такую каку покажу! — рассердился Таблеткин. — А ну, где моя коробка со шприцами?

В это время сверкнула молния, и коротышки, державшие дверь, увидели за окном огромное страшное лицо. Все остальные стояли к окну спиной, и только Пустомеля с Кастрюлей, Мольбертом и Растерякой его видели.

— Ааа-ааа-аааа-ааааа! — в ужасе закричали они, показывая на окно.

— Другие коротышки обернулись, но ничего не увидали. За окном было слишком темно.

Вдруг вспыхнул свет.

— Надоели мне ваши фокусы, — сказал Таблеткин, повернув выключатель. — Нечего больше делать, как орать среди ночи, словно психопаты. Я вам покажу!

Пустомеля молча указал пальцем в окно за спиной у доктора. Таблеткин повернулся, и волосы у него на голове встали дыбом. Снаружи прильнула к стеклу страшная морда ужасного вида.

— Это... это... — шептал Пустомеля.

— Это же Как! — догадался Кастрюля.

— Как?

— Великан Как. Из болота пришел.

— Как Как?

— Какой Как?

В это время великан отпрянул от окна и снова шарахнулся об него лицом. Стекло задрожало. Ударила молния, над крышей загрохотал гром.

— Да это же наш Птицегуб, — сказал Молоток, присмотревшись к великану.

Не успел ему никто ничего ответить, как Молоток открыл шпингалет и распахнул окно.

— А ну-ка! Это кто там хулиганит?

Из окна подуло таким свежим грозовым воздухом, что всем, кроме постоянно невысыпающегося Таблеткина, спать расхотелось. Молоток высунулся из окна, схватил великана за голову и потянул его кверху. Великан оказался огромным и страшно мокрым огородным пугалом. Втащив его в комнату, Молоток с торжествующим видом схватил пугало за палку, которая у него была вместо ног, и принялся трясти во все стороны. Брызги от мокрого великана полетели на коротышек.

— Ай, ой! — закричали все.

— Да это же и правда наш Птицегуб! Пустомеля, ты же его сам со своим другом Шмунькой сделал еще весной — ты что, разве не помнишь?

— Да, теперь я вижу, — обрадовался Пустомеля.

— Ну и дурак же ты! — топнул на него Таблеткин. — Покою от тебя нет! Вечно весь дом одурачишь! И так я после операции устал, хотел хоть немного поспать — так нет же! Обязательно какой-нибудь дурак, вроде Пустомели, что-нибудь учудит! Быстро все спать! Еще полтретьего только, можно еще выспаться.

Таблеткин выхватил у Молотка Птицегуба, который стоял у них на заборе и отпугивал ворон, прилетавших клевать овощи на огороде перед домом. Бросив мокрое пугало в угол, Таблеткин с грохотом захлопнул окно, погасил свет и грохнулся на свою кровать.

— Погоди, Таблеткин! — позвал Мольберт. — Не сам же Птицегуб стал стучать в окно? Как он вообще с забора слез и до второго этажа добрался?

— А мне плевать, как он добрался, ясно? Неужели нельзя этот вопрос завтра на свежую голову обсудить?

И, повернувшись лицом к стене, Таблеткин захрапел с пронзительным медицинским свистом. Молоток подошел к окну.

— Ой! — сказал он, потому что в это время в стекло ударил камень. — Камнями кто-то бросается.

Hиктошка, который давно привык, что ночью его всё никак не пускают в дом, все-таки не мог припомнить, чтоб когда-нибудь ему приходилось так долго ломиться в собственное жилище. Он промок, как уличная мышь, а замерз, как бездомная собака. Голос у него от холода совсем пропал, и он мог только шептать. Вначале он просто стучал в дверь, потом понял, что из-за грома не услышат. Когда очередная вспышка молнии осветила огородное пугало на длинном шесте, Hиктошка отодрал его от забора и стал стучаться пугалом в окно спальни. Когда пугало отобрали, Hиктошка бросил несколько камней в то же самое окно, но у него дрожали руки и он только один раз попал. Hиктошка уже из последних сил схватил валявшийся обломок водосточной трубы и заколотил им в окно веранды на первом этаже. Стекло разбилось, посыпались осколки. Тут уж, несмотря на Пустомелины, Мольбертовы, Кастрюлины и Растерякины уговоры, коротышки бросились вниз по лестнице и открыли наконец входную дверь.

Глава двадцатая пятая с половиной. ЭТО ЕЩЕ КТО?

— Это еще кто? — проворчал высунувшийся из-за плеча Молотка Ворчун.

У Hиктошки не хватало сил переступить через порог, и он стоял на улице под дождем, прислонясь к дверному косяку. Потом сел на корточки.

— Да втащите же его в дом! Не видите, коротышке плохо?

Hиктошку внесли в прихожую.

— Кто это, кто это? — спрашивали малыши.

— Да как же кто? — воскликнул осмелевший Пустомеля. Он вспомнил наконец, что сам Шишимору с Какой выдумал, и его страх как рукой сняло. — Это же Hиктошка, вот это кто! Надо же! А мы думали — ты давно умер!

— Пока еще нет, — прошептал Hиктошка и от усталости сел прямо на пол.

— Ура, Hиктошка вернулся! — крикнул кто-то.

— Hиктошка? — изумились все. — Что-то не похож...

— Какой-то весь черный.

— Вонючий!

— Это он не вонючий, а просто давно не мылся. Вот вымоется и побрызгается духами — сразу хорошо запахнет.

— Нечего, нечего носы зажимать — вы ведь не малышки! — растолкал всех подоспевший Таблеткин. — Хватит стоять как истуканы! — орал он. — Немедленно снять с него одежду и растереть!

Малыши бросились раздевать и растирать Hиктошку бруталиновой мазью — специально придуманной доктором Таблеткиным для таких случаев. Потом завернули его в теплый махровый халат.

— Дайте поесть, — прохрипел бедный скиталец.

Его отнесли на кухню, где повар Кастрюля быстро подогрел ему вчерашний борщ, пожарил яичницу с ветчиной, разогрел половину жареного гриба-опёнка, нарезал овощной салат и намазал булку с маслом.

— Ты чего ему ветчину свиную даешь — может, он вегетарианец? — ткнул Кастрюлю в бок Пустомеля.

— Вообще-то, я не знаю. Всё, конечно, может быть, — согласился повар. — Ты вегетарианец? — поинтересовался он у Hиктошки.

Hиктошка перестал жевать и недоуменно уставился на Кастрюлю. Он не мог понять, чего от него хотят, и поэтому снова принялся за еду. Hиктошка ел и ел и всё никак не мог наесться. Малыши стояли вокруг него и смотрели, как он ест. На вопросы Hиктошка не отвечал, а только мотал головой и показывал себе пальцем на рот — дескать, нечем говорить, рот занят. Было непонятно, как в такого маленького коротышку может вместиться такое огромное количество еды — могло показаться, что она выпадает из него где-нибудь с другой стороны. Взял лежащий на столе фломастер и написал на клеёнке прыгающими буквами: КО... К...

— Сейчас-сейчас, миленький, понял! — воскликнул повар Кастрюля и налил ему до краев огромную кружку Кока-колы.

Глава двадцатая шестая. НЕСВАРЕНИЕ УМА.

Но через час Hиктошка проснулся. И в голове у него началось то, что сам Hиктошка называл «несварение ума». Вот так бывает, что наестся человек самой разнообразной еды и она у него в голове не хочет перевариваться. Я тут нечаянно написал «в голове», а имел в виду «в животе», но исправлять не буду. Бывает в животе, когда съеденные блюда начинают воевать между собой. Блюда, про которые — ну вот никак не скажешь, что они сочетаются друг с другом. Например, селедка и шоколад, или вобла с моло́ками и пирожное эклер с заварным кремом, или щавелевый суп, каша геркулесовая и мороженое крем-брюле. Да-да, особенно крем-брюле... И когда все эти не сочетающиеся друг с другом деликатесы вдруг поднимают бунт и отказываются перевариваться, это называется несварением желудка.

Вот это-то самое и происходило сейчас у Hиктошки в голове. В ней теснилась куча мыслей, которые думались вначале одна за другой, а потом все вместе. То Правдюша, который его обманул — и почему обманул? — то русалка Дита в купальнике, с серебряным хвостом, то кузнечик с полированными глазами. То кошмарные щупальца соседнегорцев, то крапивные заросли, то раскрывшийся в последний момент парашют, то взорванный молокомобиль, то снова Правдюшино бессовестное лицо...

И то, что было только вчера, и то, что уже очень давно было, и даже то, что было не с ним, а с кем-то другим — вообще непонятно с кем — и было ли на самом деле. Он вспомнил, как удивился Емеля, когда с ним заговорила щука, а потом Hиктошке вдруг показалось, что это был он сам вместо Емели, а вместо щуки была русалка-царевна.

Потом вдруг припомнился какой-то давний сон, который Hиктошка видел чёрт знает когда. Так вообще бывает — ночью увидишь сон, такой подробный и яркий, и что-то происходит в нем очень важное для тебя. А к утру, с рассветом, он как-то блекнет, линии стираются, всё становится черно-белым и вообще не важным. Утром еще помнишь, что был какой-то сон, но сам сон уже не помнишь. А днем уже не помнишь даже, что сон был. И прошло.

И вдруг — через много времени — вспомнишь его снова. Не днем, когда гуляешь или читаешь, или пол подметаешь. А когда снова лежишь ночью в кровати, в полудреме сладкой, на мягкой подушке. Даже не понятно — спишь или нет. Вдруг словно экран перед тобой вспыхивает ярко — ба! — да это же тот самый сон, который давным давно! И так ярко и выпукло, как в объемном кино, видна каждая мелкая деталь, каждая точка, каждое пятнышко цветное! И такой каждый звучащий звонкий голос, и даже запах, такой очень настоящий. Запах этой — как его — селедки, что ли, или шоколада?

Вот и теперь выплыл откуда-то из темных глубин Hиктошкиной памяти тот огромный, разноцветный и многошумный сон. И смотрелся, и звучал как прекрасный, удивительный фильм...

Но что-то слишком уж я увлекся Hиктошкиным «несварением ума», а может, все-таки желудка — ведь накормил его Кастрюля перед сном всем подряд. Да вообще-то это, скорее всего, был бред, потому что поднялась у Hиктошки высокая температура. Хоть сон все никак не приклеивался к Hиктошке, а в конечном итоге он все-таки заснул, а наутро, как обычно бывает, уже ничего не помнил.

Глава двадцатая седьмая. ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДРУЖБЫ.

Знайка, Напильник, шофер Торопыга и охотник Патрон со своим Булькой вернулись на следующий день. От сильного дождя лужа, в которой стоял их автомобиль, разлилась и затопила ему мотор. Пришлось Вруше взять машину на буксир и тащить трактором в Цветоград. С утра распогодилось. Над полями стояло ясное голубое небо. Хотя была уже осень, солнышко пригревало почти совсем по-летнему. Но теплое солнце было не в радость. Печальные малыши, считавшие Hиктошку погибшим, почти не разговаривали друг с другом. Больше всех горевал Вруша. Чтобы хоть как-то загладить свою вину, он, вернувшись из Цветограда, тут же вызвался везти домой Знайку и остальных. Вруша уже несколько раз извинялся за вчерашнее, но он чувствовал, что его так не простили.

— Ты уж извиняйся — не извиняйся, а простить я тебя не могу, — так и сказал ему охотник Патрон. — Такую подлость, братец, не прощают. Если бы Hиктошка остался в живых — еще туда-сюда. Пошутили — и ладно. Но раз он умер, то виноват ты останешься навсегда.

Остальные и вовсе не захотели с Врушей разговаривать. Ехали молча, погруженные в себя. Никто не смотрел по сторонам, хотя дорога проходила по краю поля, возле леса, и казалось, что одетые в праздничные — желтые, оранжевые и красные — одежды деревья нарядились специально, чтобы порадовать путешественника.

Каково же было их удивление, когда им сказали, что Hиктошка уже вернулся! Правда, никто не знал, как ему удалось добраться до Цветограда — Hиктошка спал и спросить его было нельзя.

Больше всех радовался, конечно, Вруша. Ведь он единственный, можно сказать, подружился с Hиктошкой — для всех остальных тот был просто сосед по дому. Доктор Таблеткин никого не пускал в Hиктошкину комнату и на радостях шуметь тоже никому не разрешал. Врушу пришлось выгнать во двор, где он взялся помогать по хозяйству. У вруна оказалось столько энергии, что он непонятно зачем переколол все дрова, которые валялись забытые за домом. Дом-то теперь обогревался газовым отоплением. Вруша покрасил забор, починил крышу, стащил огромные кленовые листья в кучу, высотой с двухэтажный дом, вырыл во дворе пруд и, несколько раз сбегав в магазин Декоративной рыбы, напустил в пруд огромных серебряных карасей. При этом Вруша распевал веселую морскую песню, написанную когда-то поэтом Пёрышкиным на музыку художника Мольберта (да-да, Мольберт в свободное от рисования время иногда сочинял музыку, особенно когда душа его пела после прекрасно написанной картины):

«Капитану корабля

Не нужна вообще земля.

Только в море капитаны

Могут быть от жизни пьяны!» — и так далее в том же духе. (Хотя, кажется, Вруша переврал немного слова, да и мелодию тоже, и в оригинале песня звучала по-другому).

А Hиктошка лежал в кровати с высокой температурой. Он кашлял и пил антибиотики. Hиктошка антибиотики не любил, но Таблеткин сказал, что если через три дня воспаление не пройдет, он ему назначит вырезание гланд, а вырезание Hиктошка не любил еще больше. Поэтому он исправно принимал лекарство и еще два раза в день горячие ванны, которые тоже прописал ему доктор. Таблеткин послал Молчуна с Небоськиным отмыть и принести прямо в Hиктошкину комнату большую старинную ванну с бронзовыми ногами, валявшуюся у них в сарае. И Hиктошке приходилось по целому часу — утром и вечером — отмокать в горячей воде.

Каким-то образом, когда Таблеткин ненадолго отлучился, Вруше удалось все-таки пробраться в комнату, где лежал Hиктошка.

— Извини меня, Hиктошка, — сказал Вруша. — Я не хотел тебе никакого вреда причинять. Как-то само собой вышло...

— Так, значит, ты никакой не Правдюша? — спросил Hиктошка, которому доктор Таблеткин уже все рассказал.

Вруша молча кивнул. Он мысленно проклинал себя за то, что даже сейчас гадкие вралинки так и вертелись у него на языке. Так иногда бывает. Словно в мозгу сидит какой-то вирус, который делает это всё нарочно. В тот самый момент, когда нужно сказать что-то очень важное, в голову лезет всякая ерунда. Когда все вокруг, сосредоточенные и серьезные, решают какую-нибудь очень важную проблему — вдруг, непонятно почему, хочется засмеяться, словно тебя щекочут. А когда требуется говорить одну только правду, почему-то неодолимо тянет соврать. Но Вруша все-таки сдерживался и молчал.

Hиктошка тоже молчал.

— Ладно, — прошептал он наконец. — Извиняю.

Вруша подал Hиктошке руку, и Hиктошка слегка пожал ее.

— Значит, продолжим нашу дружбу? — весело спросил Вруша.

А этот поддельный «Правдюша» раньше никогда не говорил Hиктошке, что они друзья. Они, конечно, кормили вместе коров, косили траву, поднимали подъемным краном цыплят, когда нужно было их, только что вылупившихся, перенести из инкубатора в цыплятник. А вечерами болтали да играли в разные настольные игры. Но Hиктошка всё время, пока гостил на ферме, думал: а друзья ли мы? Или только приятели? А может быть, товарищи? Или вообще просто знакомые?

А теперь вот, оказывается, они были все-таки друзья. Потому что вот ведь Вруша говорит:

— Так, значит, мы можем продолжить нашу дружбу?

И это очень приятно. Еще никто не называл его вслух другом. Вилка называл. Но это было только мысленно, телепатически. Вруша видел, как озарилось на мгновение Hиктошкино лицо. Но тот почему-то вдруг сказал:

— Нет, спасибо. Боюсь, в следующий раз от такой дружбы не выживу.

— Ну, как хочешь, — сказал Вруша, и улыбка сползла с его лица. — Я не навязываюсь.

И они расстались. Больше Вруша песен не напевал и ни с кем не разговаривал, и вообще, сразу же уехал к себе в деревню. Hиктошка потом жалел, что отклонил Врушино предложение. Все-таки хоть какой-то друг у него был бы. Но было уже поздно.

— Нельзя же, отказавшись, потом согласиться, правда, Вилка? — спрашивал он своего мысленного друга.

— Конечно нельзя, — соглашался Вилка. — Иначе это просто нелепость какая-то. Да к тому же стыдно.

Что интересно — Вруша вскоре стал совсем другим коротышкой. Кому-то это может показаться удивительным, другим — нет. Но вот как это случилось.

Глава двадцать восьмая. КАК ВЫЛЕЧИЛИ ВРУШУ.

Мы помним, что доктор Таблеткин выписал Вруше таблетки от вранья, которые назывались правдин. Но таблетки эти не помогли бедному коротышке справиться с его недугом. Излечил его ученый Знайка. Это произошло уже весной, когда Вруша и Правдюша приехали в Цветоград за картошкой. Вернее, за семенами картошки, чтобы посадить их у себя на ферме. Раньше картошка была коротышкам неведома, и ее только недавно завез из дальней страны какой-то малыш-путешественник.

— Доктор, — попросил Вруша доктора Таблеткина, — выпиши мне, пожалуйста, побольше этого правдина. А то раньше мне одной таблетки на несколько дней хватало, а сейчас два раза в день приходится принимать.

— Значит, у тебя зависимость, голубчик.

— Да нет, совсем нет. Просто как приму таблеточку — мне сразу хорошо становится, и я чувствую, что я уже не врун. И так на душе делается приятно... А потом через некоторое время чувствую, что уже я снова врун. И на душе словно кошки скребут. Приходится чаще принимать.

— Это и есть зависимость. Зависишь ты от таблеток.

— Так что же делать? У тебя, что ли, таблеток больше нет?

— Не годится все время на таблетках сидеть, — вмешался Знайка. — Этак ты совсем перестанешь быть коротышкой. Станешь психом каким-то. Ну-ка, дайте мне подумать...

— Что же тут думать? — перебил Таблеткин. — Медицина в таком случае говорит, что надо увеличить дозу. Я тебе приготовлю такие таблетки, которых тебе на два дня будет хватать.

— А что если он и к ним привыкнет и снова станет их по два раза в день есть?

— Ну... тогда на уколы перейдем.

— На уколы? — ужаснулся Вруша.

— Да ты не пугайся! Многие коротышки боятся уколов, но если к ним привыкнуть — ничего страшного в этом нет.

— Не хочу никаких уколов, — прошептал Вруша, побледнев.

«Надо бы ему имя сменить, — подумал Знайка, глядя на несчастного близнеца. — Только вот на что?»

— Я брата твоего научу тебе уколы ставить. Это только поначалу больно, а потом привыкаешь — даже чувствовать не будешь. Раз — и укололся, словно комарик укусил.

— Комарик?...

— Вот что, — сказал наконец Знайка. — Не нужны никакие уколы, и таблетки тоже не нужны. С сегодняшнего дня ты больше не будешь врать.

— Как это? — рассмеялся Вруша. Ему вдруг стало очень весело, и он даже снова порозовел. — Быть такого не может, чтоб я не врал — или я не Вруша!

— С этого дня ты не Вруша. Ты... Матрос.

— Кто?

— Тебя теперь зовут Матрос. Понял?

— Пп... понял. Только почему Матрос?

— Как почему? Иди — полюбуйся на себя в зеркало!

Вруша подошел к зеркалу, висевшему в прихожей. И правда, он был похож на матроса. Брюки-клёш, тельняшка, бескозырка на голове, а на руке наколка — якорь и круглая надпись вокруг: «Муууууууууу».

— И брата твоего придется переименовать. Это всё потому ты врал, что тебя Врушей звали. Конечно! Брат — Правдюша, он говорит всегда правду, что же тебе остается? Ведь вы и так близнецы, нельзя же вам еще и называться одинаково! А раз ты назывался наоборот, то и делал, как назывался. Он всегда правду — ты всегда ложь. Теперь ты будешь Матрос.

— А брат как же? Так и останется Правдюшей?

— Нет. Брата тоже переименуем. Нечего ему тебя своей правдой смущать.

— Как же его назвать? — спросил Таблеткин.

— Назовем его Пионер.

— А что это такое — Пионер?

— Пионер? Да вот, читал я как-то в одной книжке, что есть такая страна, где живут пионеры. Кто они такие — я не совсем понял, в книжке об этом не говорилось. Там было только написано, что все они хорошие и всегда поступают хорошо. Ведь твой брат хорошо поступает?

— Ну еще бы. Лучше некуда. Это я все время вру, он-то всегда одну правду режет — всем пример!

— Ну вот и хорошо. Пусть твой брат вместо Правдюши будет Пионером.

— Матрос и Пионер, — сказал доктор. — А неплохо звучит!

— Да, неплохо, — согласился музыкант Рояль, разучивавший в это время на флейте какой-то марш. — Матрос и Пионер, Матрос и Пионер, Пионер и Матрос. Даже немного музыкально.

— И что же... я теперь и без таблеток врать никогда не буду?

— Конечно! Посуди сам: другие коротышки, кого не зовут Вруша — разве врут?

— Кажется, нет.

— Ну вот видишь! Разве Матрос может все время врать?

— Ну... иногда каждый из нас может слегка приврать, — заметил доктор Таблеткин.

— Это понятно! Иногда, как наш бывший Вруша выражается, закинуть вралинку — каждый может. Но с тех пор, как он стал Матросом, а его брат — Пионером, постоянная потребность к вранью у него исчезла. Ведь правда, Матрос?

— Что??

При слове «правда» бывший Вруша так и подскочил на стуле. В голове его всегда рождался целый рой вралинок, стоило кому-нибудь потребовать от него правду.

— Скажи нам по-честному. Тебе врать хочется?

— По-честному? — удивился новоявленный Матрос.

— Ну конечно, по-честному. Теперь-то ты не обязан врать, потому что тебя уже так не зовут.

Вруша-Матрос немного подумал.

— А знаете что? Не хочется. По-честному!

Знайкин метод подействовал. Это было просто чудо какое-то! Вруша перестал врать. Правдюша, правда, слегка поупрямился, прежде чем согласился переименоваться в Пионера. Но когда доктор Таблеткин обвинил его в наплевательском отношении к брату, застыдился и перечить не стал. И с тех пор Вруша больше не врал. И вралинок не подпускал.

Брат его, став Пионером, тоже изменился.

— А что, очень даже неплохо быть Пионером, — повторял он. — Очень неплохо.

Отпала надобность говорить всегда «одну только правду и ничего, кроме правды», и временами бывший Правдюша даже что-нибудь присочинял. От перемены имени у него развилось чувство юмора, и он стал над всеми подшучивать и прикалываться. Только коротышкам трудно было произносить это длинное слово Пионер, и они вскоре стали звать Правдюшу просто Пионом.

Глава двадцать девятая. ДÓМА.

Но всё это случилось только следующей весной, а теперь на дворе стоял сентябрь. Правда, после нескольких дней проливного дождя и ледянющего ветра, от которых многие малыши чуть не схватили воспаление легких, снова вернулось бабье лето. Скоро температура у Hиктошки спала, но Таблеткин пока не разрешал ему выходить на улицу. По правде сказать, Hиктошка и сам не хотел. Ему было хорошо дома. С ужасом вспоминал Hиктошка, как брел целыми неделями в одиночестве по полям и лесам, как мок от дождя и дрожал от ветра, как чуть не утонул в ледяной реке. Так хорошо было дома, и не верилось, что он решится когда-нибудь снова выйти на улицу, а уж тем более пойти за город, в лес.

Едва доктор разрешил читать, Hиктошка прямо-таки набросился на книги. Как же он по ним изголодался! В небольшой комнате светло и уютно. На полу бегония — ее давно не подрезали, и один вылезший выше всех лист закрыл пол-окна. Но в комнате все равно светло. Светло и тихо. Стукают маятником часы. Окна закрыты, со двора слабо доносятся крики коротышек и удары мяча. Hиктошка нежится в мягкой постели и глотает книги — одну за другой. Сказки, рассказы, приключения и снова сказки. Шофер Торопыга принес и положил ему под кровать две большие стопки. Когда устает читать — рассматривает картинки. Еще давно, до Знайки даже, в Цветограде установили закон: книгу разрешается печатать только в том случае, если хотя бы через каждые пять страниц в ней встречается большая картинка. А когда глаза начинали болеть и слезиться, Hиктошка выползал из-под одеяла и подходил к окну. Опершись локтями о подоконник, он стоял в своей желтой пижаме в коричневый горошек и смотрел на улицу.

За окном светило солнышко. Под большой сиреневой сыроежкой загорала незнакомая малышка в розовом купальнике, расстелив себе на травке мягкий ясеневый лист. Это недавняя буря занесла в Цветоград листья из соседнего леса, и они лежали на улицах, словно огромные цветные скатерти. Если Таблеткин входил в комнату — сейчас же Hиктошку от окна отгонял: не понятно разве, что из щелей дует — хочешь осложнение и воспаление легких схватить? Но Таблеткин был обычно занят и появлялся редко. Потихоньку от доктора Hиктошка приоткрывал окно и вдыхал влажный, пахнущий грибами воздух бабьего лета.

— А знаешь, Вилка, я что подумал? — сказал как-то Hиктошка своему мысленному другу. — Нет друзей — ну и нет. Не стоит этим грузиться. Тем более, что они ведь все-таки у меня иногда появляются. Ненадолго. И к тому же у меня есть ты...

— Правильно, а у меня есть ты! — обрадовался Вилка. — Чего грузиться-то? Надо радоваться жизни! Вон погода какая!

— Эх, Вилка! Ты лучше всех меня в жизни понимаешь. А друзья у меня появляются иногда даже во сне.

— Во сне?

— Ну да.

И Hиктошка рассказал своему мысленному другу о всех своих похождениях в подводном царстве. Ведь Вилка вместе с ним там не был, потому что это было во сне. А во сне, как мы помним, Вилка никогда не появлялся. Он слушал очень внимательно, а потом сказал:

— Я от всей души полюбил подводное царство. Как будто сам там побывал. А особенно я влюбился в русалок-сестер.

— А в какую из них? — полюбопытствовал Hиктошка.

— В обеих.

«Опять сам с собой разговаривает, — покачал головой Таблеткин, проходя мимо Hиктошкиной двери. — Надо бы ему успокоин поколоть». Но, к счастью, тут же забыл об этом, потому что в плане простуды бабье лето — самое коварное время, и Таблеткин просто с ног сбился, следя, как бы не разыгралась в Цветограде эпидемия гриппа.

А другим малышам было интересно — где же все-таки столько месяцев пропадал Hиктошка? Но Таблеткин вначале никого к нему не пускал. А когда стал пускать, Hиктошка притворялся, будто к нему еще не вернулся голос. Почему он так делал — Hиктошка и сам не знал. Но только он всё показывал себе на рот и мотал головой — дескать, ничего не могу поделать, голоса нет. А через несколько дней начались события, которые взбудоражили весь Цветоград, и о Hиктошке забыли. Так-то никто из коротышек с Колокольчиковой улицы и не понял, что он вместе с ними на воздушном шаре летал. Одни подумали, что это Hиктошка тогда в бреду написал на бумажке, будто бы он в мешке с песком сидел, другие про это просто забыли.