НАСУЩНЫЙ ХЛЕБ РОССИИ
Начало двадцатого века.
«Ох, и трудная ж это работа была - хлеб убирать! – рассказывала моя мама. - Его-то ведь зорями косили, а если лунные ночи, то и ночами… днем-то рожь жёсткая становилася, а зорями и ночью влага колосок схватываить и не даёть ему осыпаться, вот поэтому и жали, когда роса выпадить, а бабы так уж и старалися к утру перевЁсел накрутить из хорошей соломы. Заткнешь их потом себе за пояс, свернешь сноп граблями, свяжешь перевеслом этим и ставишь, свяжешь и ставишь. И часов до трех так, пока жара не вспечёть, а спадёть, и опять пошли...
Но снопы вязать - это еще ничаво, можно было, а вот серпом жать!.. Во когда лихо! Жали-то днём, в самую жару, когда роса сойдёть.
Да потому днём, что если по росе пойдёшь, то сразу вся мокрая станешь!
Мы с мамкой мало ржи сеяли, так, бывало, обобьем ее сразу прАльником (вырубленное из дерева приспособление для выбивания белья при полоскании в речке или у колодца), вот и весь урожай, а родители мамкины мно-ого сеяли! И вот как пойдем им помогать... Боже мой, ну до того руки исколешь!.. аж напухнуть потом. Ведь хорошая жница за день до двух копЁн нажинала, а в каждой - по пятьдесят одному снопу…
А потому по пятьдесят одному, что последний сноп на самый верх стоймя ставился, чтоб видно было: копна готова»
А что знаю и помню я об уборке зерновых? Комбайны на полях, бегущий поток зерна – в кузова машин…
В советские годы с августа такими кадрами хроники наполнялись все телевизионные выпуски новостей, – начиналась «битва за урожай», - да и газеты пестрели заголовками: «Выиграем битву за урожай!», «Битва за урожай продолжается!»
И почему непременно «битва»? Может потому, что у власти мало надежды было на то, что сельские труженики… Кстати, тогда у нас и крестьян-то не стало, - самых трудолюбивых в годы коллективизации «уничтожили, как класс», - вот и остались сельские труженики… или труженики села и, наверное, у «руководящей и направляющей» не было уверенности в том, что выращенное зерно будет убрано, если тружеников не вдохновить, не мобилизовать на «битву за урожай».
Осталось в памяти еще и то, как всем Комитетом ездили помогать колхозникам убирать овощи…
И виделось из окна автобуса: ровно подстриженные, вяло-жёлтые поля с аккуратными, комбайнами выброшенными копёнками соломы, развороты вспаханной черной земли, изумрудные всходы озимых перед грядами темно-зеленых елей…
Нет, не привелось мне увидеть пятьдесят первого снопа на готовой копне, но запах соломы и поля, отдавшего свой урожай людям, вкус зерён от вышелушенного колоска во мне еще живы, отчего в душу пробирается нечто сущее и радостное.
«Если рожь сырая была, свозили ее сушить на ригу (постройка с печью для сушки снопов) и у Писаревых бо-ольшая рига была. Привязуть и как расставють!.. Тут уж дед цельными днями топить соломой или суволокой (сухая сорная трава, стебли бурьяна) и сушить её, а только потом начинали молотить, обмолачивать. Пока бабка встанить да завтрак сготовить, мужики в четыре цепа копну и обмолотили, и в хороший год пудов по десять с копны намолачивали.
Ну, а если не управлялися во время, то свозили снопы в сараи и укладывали на адОнки...
Да это - слой дядовника колючего, мыши-то не полезуть в этот дядовник, вот на него снопы и ставили, оставляли до осени, а уж тогда перевозили на ригу, налаживали печку, сушили и молотили.
Нет, пшеницы у нас тогда еще не сеяли, пшеничную муку только к празднику на пироги и покупали, а так всё лепешки ситные пекли. Высеють ржаную муку на сито, потом и замесють тесто. Да попрохоней, пожиже ставили, а потом - на капустный лист и в печку.
И до чего ж вкусные лепешки получалися! Бывало, так и ждёшь, когда бабка из печки их выставить».
Семидесятые годы.
Да, старались мы вселить в души наших детей: нельзя не доедать кусочек хлеба, если начал… нельзя лепить шарики из него… нельзя выбрасывать зачерствевший, покрошите голубям…
И что-то проросло, зацепилось, осталось.
А что же внуки? Узнают ли о том, как достаётся хлеб тем, кто его выращивает? Ведь теперь даже хлебоуборочных комбайнов по телевизору не увидишь, - всё больше улыбающиеся счастливые лица, жующие попкорн или сникерсы. Нет, пока не интересно им знать, как и кто растит хлеб. Да и зачем?
Вот он, их хлеб, - обёрнутый полиэтиленом и услужливо порезанный на дольки. Ешьте!.. А если зачерствеет – в ведро, в мусорный контейнер.
И уже в души внуков вселяем: нельзя не доедать, нельзя – шарики, выбрасывать нельзя…
Но получится ли?
Девятьсот девятый.
«И началась у нас в деревне эпидемия тифа-возвратника, - отпустить немного и опять! Заболели и мы. Лежим, бредим, мечемся, каждый своё лопочить!
Но соседки стали заходить, поесть принесуть, в хате протопють, вот и начали мы понемногу поправляться. А чем кормиться-то?.. Под полом еще редька хранилася, вот мы и давай эту редьку... Достанем кой-как, начистим, нарежем и грызем, как мыши.
А после болезни этой были мы, как не в своем уме, мамка всеодно как задеревенела, а Динка... Ей же всего три годика было, так и вовси дурочкой стала: соображала плохо и всё только есть просила.
И вот тут-то и случилося самое страшное. Коля-то наш...
А было ему тогда десять лет. Он-то, когда выздоравливать начал и стал понемногу ходить, то и ушел к дяде на Масловку, а там накормили его хлебом вволю, да еще теплым, только что выпеченным, вот и случилося у него воспаление кишок.
И помер…
Ну, надо обмывать, а сил-то нетути! Надели на него рубашечку чистенькую, штанишки, положили. Сидим с Динкой рядышком, а я еще и прилягу так-то, головой к нему прижмусь.
А когда приехал за ним дядя и привёз нам ведро кислой капусты и коврижку хлеба, так что ж ты думаешь? Как накинулись мы на еду эту, как облапили! А дядя забрал нашего братца и увёз… мы даже и не попрошшалися с ним.
Никто и не заплакал».
Послевоенные сороковые…
Мне – девять лет. У меня – красный беретик и поэтому в очереди зовут Красной шапочкой, потому что каждый день встаю в шесть утра и иду к магазину занимать её за положенной нам по карточкам буханкой хлеба. Теперь надо только дождаться той синей будки, в которой наконец-то привезут его на санях или повозке.
И до сих пор живо ощущение радости, когда иду домой с той буханкой и жую уголок-довесок к ней… почему-то давали такой всегда и он полагался мне по праву. Потом мама разрежет буханку на четыре части, - всем поровну, - и я, в очередной раз прибегая с улицы, буду отщипывать от своего понемногу и, снова убегая к подругам, радоваться: еще не кончился хлебушек, ещё осталось!
А вот у братьев… Как-то Виктор признался: свой кусок хлеба съедал сразу, а потом завидовал: а вот у сестрёнки еще есть!
Девятьсот восемнадцатый.
«До революции в Карачеве был самый крупный купец Кочергин. Масло гнал, складов с мукой у него много стояло. Уважали его люди, он же церковь Казанскую электричеством осветил, и вот, бывало, как войдёшь в нее, так как в рай попадёшь! А еще, как вздорожаить хлеб, а он и пустить его подешевле, и собьёть цены. Злилися на него за это остальные купцы, что тоже хлебом торговали, но ничего с ним поделать не могли. Ну, а после семнадцатого...
А после революции, когда всех богатых громить стали, его первым и расстреляли… Вскорости умерла и жена его, дети сиротами и осталися, так что ж они? Есть-то хочется, вот и меняли всё, что еще в доме оставалося, на хлеб. А что понимали? За коврижку хлеба - бери, что хошь! И таскали от них те, кто побогаче, вещи разные.
Ну а нам не до вещей было. К весне совсем плохо стало, и начался почти голод. Всё люди сдирали на хлеб: траву, кору разную. Помню, принесёть мамка кусок хлеба, а в нем ржи-то... Овес один! Режить его, а колючки так за ножом и волокуцца, так и тянуцца. Попробуй-ка, милая, съешь такой-то! Вот и скажить: «Все кишки нам эти кылки порежуть!» Так что ж делала: сейчас посушить его на сухарики, потом потолчёть в ступке, просеить, кылки отсеются вот тогда и едим».
Сорок седьмой.
Те самые сто грамм чёрного хлеба, которые выдавали нам после уроков… Горбушка!.. Ах, хотя бы досталась горбушка с чайной ложкой желтоватого сахарного песка!
И сейчас ощущаю во рту хруст той корочки, - кисло-сладкий вкус нечаянного лакомства.
Да и вот этот «Дорожный батон», который муж только что принес, люблю, наверное, потому, что напоминает ту самую булку, которую выменяла однажды на гопик – лепёшку, сделанную из мерзлой картошки, перекрученной на мясорубке и приправленной луком. А обменялась подруга со мною потому, что еще не пробовала гопика, а булка её оказалась непропеченной, и вот откусила она от моего гопика кусочек, пожевала… и выплюнула! А я, отщипывая от булки по маленькому кусочку и обсасывая зубы, вязнущие в непропеченном тесте, до самого вечера наслаждалась чуть горьковатым привкусом, каждый раз недоумевая: и почему она выплюнула мой вкусный гопик?.. и почему вот это!.. отдала мне?
Девятьсот девятнадцатый.
«Голод на Украине был в начале тридцатых, а мы ездили туда, когда там еще сытнее было, чем в России.
И ездили вот с чем.
Динке было уже тринадцать, работала она на базе военной и туда привозили простыни старые, шинели, гимнастерки с убитых, а девчонки всё это пороли, чтобы потом или починить их, или перешить. Пороли, значить, а Динка клочки какие спрячить под одежду или под юбку, принесёть домой, а мамка потом из них и состегаить на руках… машинки-то не было… и нам одежонку какую, и на продажу. Ничего, что рукава разные, лишь бы тепло было! Вот и ездили с этим товаром на Украину, на хлеб его меняли. Наменяем так-то, а как домой везти? Отбирали ж отряды разные, если наскочуть! Поэтому и прятали возле себя: сунешь туда-то фунтик муки, туда-то горсточку, прицепишься к товарняку и едешь. Если ссадють где, так и не возмущаешься даже: будто так и надо. А это ведь обязательно за дорогу раза три или четыре сгонють, вот тогда и сидим, и ждем на вокзале, когда опять случай подвярнёцца.
И вот едем раз та-то, а тут рядом мужчина сидить:
- Куда ж вы путь держите? - спрашиваить.
- Да едем, куда глаза глядять, - мамка ему.
- Ну, глаза могут и далеко глядеть, за ними не угнаться. - Расспросил нас: откуда мы, как жили, а потом и говорить: - Оставайтесь-ка вы в Константиновке. Заводы, правда, сейчас все разбиты и стоят, но когда восстановятся, найдется и вам работа. А пока идите на хутора, там рабочими руками нуждаются. Заработаете себе хлеба на зиму, а жить потом у меня будете, хата большая, будет и вам уголок.
Ну и, слава Богу, нашелся добрый человек!
Слезли мы в Константиновке в этой, и привел он нас к себе:
- Луша, - жене говорить, - привети ты этих несчастных...
- Ну, что ж, - она-то, - пусть живуть, вон кладовка как раз пустуить.
А кладовка эта... как и кладовка: ни окошечка в ней, ни столика, ни скамеечки, но мы обрадовалися и этому. Не на улице всё ж!
Дали они нам поесть, отдохнули мы, а на утро пу-устилися в промысел, - кормить-то они нас не будуть? Вот и пошли сначала побираться. Но Динка ни-икак просить не могла! Как откажуть, а она - в слезы. Да ведь отказывали-то не просто, а обязательно: рабить, мол, надо, рабить... работать, значить, по ихнему, ну, а я – ничаво. Приятного, конечно, мало, но переморгать можно было. Чаво ж не переморгать, не попросить, коль есть у кого? Кто - откажить, кто - обругаить, а кто и дасть скибку хлеба. Да хлеб-то какой! Белый, вкусный! Мы такого уже и не помнили, и так-то хорошо было! Но плохо, что на меня парубки стали заглядываться, а один, помню, даже и сказал: «Я б и жениться не прочь на такой побирушке». Вот мне другой раз и стыдновато было».
Хлеб «Бородинский», «Покровский», «Любительский», «Заварной с изюмом», «Литовский с тмином», «Белорусский с корицей и курагой»…Сколько их – названий? Глаза разбегаются, когда подходишь к прилавку и каждый раз не верится: такое изобилие – передо мной?.. и сейчас, за невеликую плату в руках у меня будет вон та краюха черного хлеба, о которой…
О которой столько раз мечталось в жизни!
Двадцать пятые - двадцать восьмые годы.
«Хватало при НЭПе всего, хватало и хлеба. Наши-то кузню держали и мужики за всё хлебом расплачивалися. Бывало, свёкор стоить возле кузницы, вешаит муку или зерно и ссыпаить в яшшыки, и ссыпаить, а как на базар ехать засобирается, вот тогда опять из них насыпаить и везёть. Видно, привыкли мужики-то, что расплачиваться хлебушком - верней будить! Ведь после революции как было? Нужна тебе, к примеру, коробка спичек, вот и бери скибку хлеба, и неси. Бывало, идуть бабы и всё-ё за плечами узлы нясуть: кто хлеб, кто муку. Особенно при Керенском плохо стало и керенки эти бешеными называлися: до обеда - одна цена на них, после обеда - другая, а к вечеру и третья. Потом мужики даже стены керенками этими оклеивали, а кто и забор разукрашивал, а деньги эти уже никто не брал. На работу пойдём устраиваться, так и сходимся на том, кто из продуктов что дасть: или конопли, или пшенца кружечку, или хлебушка.
Ну а тогда, особенно в двадцать седьмом, продуктов в магазинах было еще сколько хочешь, это потом только… Мясо на рубль купишь - за неделю не поешь.
Ну как почему много… Ведь как раз нэп разорять стали, так люди, небось, и думали: придуть щас и отнимуть корову, так лучше мы самим её… Вот и резали скотину по чём зря, и стало мясо нипочём.
Помню, пришла к нам женщина из нашей деревни и плачить:
- Купите коровку мою! Молодая, молока даёть тридцать литров, жалко резать-то...
Но куда ж мне было корову ставить? Мы сами-то уголок только и занимали в чужом доме.
И вольница эта с харчами продолжалась всю зиму, а к весне стало всё пропадать. Скот порезали, погубили, порасшвыряли как зря, летом остальное подобралося, а к осени начался чуть ли ни голод. Но нам пока еще хорошо было…
Да напротив нашей квартиры был коммерческий магазин, и в нем китаец за прилавком стоял, а жил на краю города. Сенька тогда на автобусе работал, вот и возьмёть, бывало, этого китайца, посадить рядом с собой, довезёть до дому, а за это тот нам без очереди и продасть хлеб.
Помню, соседка с нами рядом… двое детей у нее было, а потом откуда-то еще и мать к ней приехала с дочкой, думала, наверное, что здесь спасется от голоду, вот пятеро их и собралося. А как раз еще и безработица началася, они без работы сидять! Как жить?.. Совсем пропадають! Сердце мое разрывается, как их детей жалко! И вот, бывало, суну за пазуху кусок хлебушка да к ней: «На, Шур... детям-то хоть дай». А она как бросится на колени, как начнёть мне руки целовать! Кинутся и детки к этому хлебушку, съедять моментом, а потом и опять ждуть, когда приду.
Ну а потом устроился Сенька охранником на поезда и стал ездить за хлебом в Москву. Очереди, конечно, и там были, но разве ж он стоял в них? Сейчас подойдёть к магазину, расставить мешок, а тут уже и видють таких, как он, и подходють, продають.
Конечно, подороже, но что поделаешь? Зато вволю хлеб ели.
А через год в магазинах и вовсе его не стало, да и молока… Вот и надумала я корову купить. Трое ж детей, кормить-то надо! Поехала в Карачев и купила у знакомой. Иван, муж её, взялся до Брянска довести и по-ошли мы с ним. Сами на лошади, корова следом… Привели, сели ужинать... а мамка как раз борщ сготовила. Выложила я на стол буханку хлеба, а Иван как сел, так почти всю и съел!
Ну, отдала ему хлеба, денег, сколько договорилися, выхожу во двор, глядь, а он сидить и опять этот хлеб…
- Вань, ну брось ты!
И рассказала ему про братца, который вот так же объелся хлеба и помер. Вроде и послушался, а ночью как заохал, как застонал: «Правду ты говорила, горить у меня всё в нутрях-то!» Скорей мы ему грелку, соды... Ну, ничего, обошелся к утру».
Недавно видела такой сюжет из дальнего села, в который раз в неделю приезжает машина, привозящая необходимые продукты, - сидит бабуля возле дома и рассказывает корреспонденту:
- Как только приедить машина, бярём по восемь буханок хлеба, оставлям его в коридоре, он там замерзам, потом мы его разрубам, отогревам и съедам».
«Замерзам, разрубам, отогревам и съедам»… Смешно показалось.
Пересказала вечером мужу, а он:
- А чего ты смеялась? Ведь жалко старушек, - и даже не улыбнулся.
- Жалко... конечно, жалко. Но все старушки теперь пенсии получают, не то, что мама в советские времена. Ведь только при Ельцине тех женщин, которые не работали на производстве, а только растили детей, признали гражданами России, а то… Живи, мол, в старости на что хочешь! А теперь сельским бабулькам приносят пенсии прямо домой, овощи свои, курочки во дворе, а то и поросёночек в закутке похрюкивает, а если на несколько дворов – коровка!.. то и молочка можно купить, творожку. Ведь к разносолам да к изыскам городским они не привыкли, так что, хватает теперь старикам денег и на маслице, и на хлебушек… который, кстати, привозят даже в дальние древни, - это тебе не советские времена с вечными очередями!
«А в войну о хлебе и не думали, и не говорили даже. До хлеба ль было? Щи да картошка постная в такую сладость казалися! Только раз и увидела буханку хлеба, когда немец у нас корову отнял.
А вот так дело было. Мы же тогда прятались в противотанковом рву вместе с ней, и уже наши стали подходить к Карачеву, слышно было как снаряды рвалися, перестрелка…
И наскочил тут змей-немец!.. и обнаружил нашу корову. Схватил, на машину её и-и повез!.. Я, было, погналася следом, а он ка-ак швырнёть в меня буханкой хлеба! Прямо по голове попал. Как же я плакала по коровке по своей, как убивалася! Ведь миг какой-то не уберегла её! Плакали и вы… Ну как же, всю-то войну она кормила нас, всю-то войну страдали вместе, а тут… Так и распрошшалися с коровкой нашей.
Да и после войны крепко плохо с хлебом было! В городах еще ничаво, по карточкам хоть немного, но давали, а вот в деревнях… Помню, Наташка с Масловки рассказывала, что знакомую её посадили в тюрьму на пять лет за то, что они с дочкой собирали колоски на колхозном поле.
Тогда ж одна буханка на базаре стоила сто пятьдесят рублей, а где ж такие деньги взять? Помощь от государства тебе была как раз только на одну буханку в месяц, так что, разве наешься ею? Вот Витька мой и ездил за хлебом на товарняках…
А потому на товарняках, что тогда билеты только командировочным отпускали, а все остальные, кому надо было чего достать… соли там или хлеба, всё-е по товарнякам прыгали, и даже на крышах вагонов устраивалися, вот и Витька мой… А раз даже на буфера прицепился…
А вот так. Осталося до Карачева километров сорок, а всех и согнали с крыш. Что делать? Поезд уходить, вот он и прыг на буфера эти, прицепился и поехал. Хорошо, что молодой был, сильный. Не сорвался! А если б!.. И как поедить так-то за хлебом, так и не дождешься никак! Ни то, что дни, а и минуты пересчитаешь».
Восемьдесят восьмой.
В моём родном районном городе Карачеве за хлебом очереди, поэтому брат, когда едет домой, везет с собой из Брянска несколько буханок.
Приехала и я… Управилась с делами, часа в два прилегла вздремнуть, а проснулась от дыма в хате, - плавает синим облаком. Встала, открыла дверь в коридор.
- Это сухарь подгорел, - топчет мама навстречу. - Здесь-то, на кухне, и дыма нет, а вот в зал понашел...
- Зачем ты их сушишь? - спрашиваю.
- Да это для кур…
Лукавит... ибо знаю: не для кур сухари, а запасается ими! Виктор как-то рассказал, посмеиваясь: «Маманя совсем меня замучила. Всё сухари сушит, сушит! Как только привезу лишнюю буханку хлеба из Брянска, порежет ее сразу и - на печку».
Значит, и сейчас...
- Заведем летом кур побольше, и буду с ними без горя, - переворачивает сухари на сковороде.
Нет, не уговариваю ее не делать этого, - пусть сушит, - только горько становится: всю-то жизнь свою прожила она под страхом голода! Поэтому и ходит за мной, когда приезжаю: «Ну, съешь кашки, супчику! Всё-ё думаю, что ты голодная. И в Брянск уже уедешь, а мне все кажется, что голодная поехала, вот и страдаю вослед».
- Да я не за себя боюсь, а за внуков, - стоит сейчас возле железной печки, опираясь на палку. - Тогда-то, в тридцатых годах, когда голод был, безработица... Сколько ж голодных скиталося! Помню, как-то утром выхожу на улицу, а соседи окружили крыльцо напротив и рассматривают что-то. Подхожу, а на нем паренек ляжить мертвый... Ка-ак раз, как наш Глебушка. Ну, вылитый Глеб… - замолкает, и губы ее начинают подергиваться. Потом справляется с собой и продолжает: - Вот и теперича думаю: да ладно, насушу, пока в Брянске достать хлебца можно, если сохранить нас Господь и не пошлёть голода, то куры поклюють.
Подходит к печке, переворачивает, перекладывает с места на место сухарики, - не подгорели б опять...
Девяностый.
«Господи, страшней этого и нетути, когда дети голодають!
После войны-то, когда всё погорело, и было ни надеть, ни укрыться нечем… Лихо, конечно! Но наскребу кой-чего, укрою вас, уложу. Выспитесь. А вот когда голод... во когда лихо! Помню, наварю лебеды с крапивой, чем-нибудь заболтаю, дам вам… Виктор съесть, он же съестной был, ты и вовсе этого в рот не брала, попадёть так-то картошечка или кусочек хлебушка, да и ладно, а Колька... Как начнеть того рвать от этой пишшы! Так вот когда лихо! Ох, боюсь голода. И не дай Бог дожить до такого еще раз!
Господи! Вот так-то другой раз лягу, и вдруг как всплывёть всё это!.. Гоню, гоню от себя мысли: да отойдите ж вы от меня, отстаньте!
Ох, боюсь голода... Ох, не дай Бог, и дожить до такого еще раз!»
У русского мыслителя-космиста и поэта-философа Александра Чижевского есть строки:
В смятеньи мы, а истина - ясна,
Проста, прекрасна, как лазури неба:
Что нужно человеку? Тишина,
Любовь, сочувствие и корка хлеба.
А вот слова из православной молитвы:
«Хлеб наш насущный даждь нам днесь…»
И в молитве этой - чаяние не только о хлебе насущном, но и упование о подаянии Господом всего необходимые для жизни нашей: пищи, одежды, жилища.
А еще можно понимать молитву эту и в духовном смысле, - Христос - хлеб жизни, и познающий, верующий в сына Бога, принимает в себя снедь спасения:
«Аз есмь хлеб животный, иже сшедый с небесе; аще кто снесть от хлеба сего, жив будет во веки, и хлеб, его же Аз дам, плоть Моя есть, юже Аз дам за живот мира».
Потому-то в молении и просим: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…»
-----------------------
Дорогой читатель!
Приглашаю Вас на свой сайт, где кроме текстов, есть много моих фото пейзажей. Веб-адрес для поисковых систем - - http://galinasafonova-pirus.ru
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/