Н.Ф.
(ненаучные фантазии)
сборник рассказов
Содержание:
Будут сладкими ливни
Собиратель гусениц
Н.Ф.
Несостоявшийся кошмар
Великая Книга Зомби
Первый и последний снег
Караваев и улитка
Будут сладкими ливни
На рассвете Капитан обнаружил странное поведение местной фауны. Из леса организованно выходили звери и рассаживались рядами на опушке, совсем как зрители в театре: отдельно маленькие зверушки, отдельно средние, отдельно крупные. Травоядные устраивались слева, хищники поворачивали вправо. В центре, на самом удобном месте, располагались большие звери, покрытые коричневой лохматой шерстью. Они усаживались на упитанные зады и махали своими передними лапами, словно приветствуя спустившихся на их землю пришельцев.
- Что происходит? - сильно удивился Капитан и вызвал на мостик Эмпата.
- Взгляни, - сказал Капитан вошедшему в рубку Эмпату, - как необычно ведут себя животные. По-моему, что ими кто-то, или что-то управляет. Есть ли угроза в таком поведении? Скажи мне, Эмпат, может быть, мне впору уже объявлять общий сбор и тревогу?
- Успокойтесь, командир, - ответил Капитану Эмпат, - нет никакой причины волноваться. Эти звери никому не подчиняются. Их разум чист и свободен. Хотя я улавливаю слабые флюиды чужой воли, однако они напоминают скорее прозрачные капли росы, осевшей на зелени мяты, чем серые пятна плесени, гнездящейся в мокрых и затхлых углах. Зверей позвали и они откликнулись на этот таинственный зов, явившись сюда с единственной целью - увидеть чудесное явление, пока оно не исчезло.
- Явление? Какое такое явление? - спросил Капитан у Эмпата.
- Нас, - Эмпат обвёл руками мостик. - Точнее, не нас, как живых существ, не меня и не вас конкретно, и не весь остальной экипаж, Капитан. А наш космический корабль. Они пришли, чтобы любоваться видом нашего звездолёта. Не больше, и не меньше.
- Что интересного в нашем корабле?
- Он, - произнёс Эмпат и замолчал, подбирая слово, наиболее точно передающее смысл возникающих перед его внутренним взором образов, - он такой чужой, холодный и неправильный. До жути завораживающий... и прекрасный. Чудовищное нагромождение геометрических фигур, рёбра, иглы, параллелепипеды, конусы, ромбы, треугольники.
- С точки зрения судостроителя конструкция корабля оптимальна, - объяснил Капитан Эмпату, - внешняя оболочка обшивки представляет собой чисто утилитарное устройство пассивного отвода избыточного тепла из контура накопителей энергии. Тонкие трубки, которые густо пронизывают внешнюю оболочку обшивки, запитаны на охлаждающие решётки маршевых реакторов. Весьма изящное инженерное решение.
- Я говорю не о математически выверенных моделях, - мягко улыбнулся Эмпат, - не о механике, динамике, силе сопротивления, не о давлении истекающих из дюз газов на кубометры безвоздушного пространства, не о материалах, усадках, допусках и прочих научных дефинициях...
- Конечно, - смущенный Капитан машинально застегнул воротник форменной куртки, - ты говорил об искусстве.
- Эстетическое удовольствие. Пиршество духа. Праздник. Наслаждение. Восхищение. Радость.
- Чувства, - добавил Капитан.
- Душа, - уточнил Эмпат.
- Они разумны? - подвёл итог Капитан.
- Нет, - разочаровал Капитана Эмпат. Они - звери. И обладают начатками мышления настолько, насколько обладают разумом все остальные животные Вселенной.
- Но эти вполне осмысленные душевные экзерсисы. Восхищение, радость... и прочее.
- Свойственно всякому живому существу. Возьмём, к примеру, гворку с Дождливых Предгорий Смутной Тракии. Перед тем, как наброситься на выбранную жертву, он выжидает две десятых арты. Абсолютно непозволительная роскошь. Ведь гворки охотятся на лосумов, самых быстроногих животных из всех, известных нам в обитаемой части галактики. Тем не менее, две десятых он не двигается с места.
- Наверно, готовится к броску, выбирает оптимальную траекторию преследования.
- Браво, Капитан, вы повторили самое распространённое среди учёных-биологов утверждение. Распространённое, и то же время в корне ошибочное. Экспериментально доказано, что гворку не требуется лишних единиц отсчёта. Гворка атакует по наитию.
- Так что же заставляет его ждать?
- Он впитывает образ лосума и сострадает тому, что вынужден убивать ради собственного выживания.
- Это официально подтверждённая гипотеза?
- Не совсем. Скорее, принимаемая большинством научного сообщества. Эмпатов, к сожалению, многие считают шарлатанами, а саму способность воспринимать и интерпретировать эмоциональное состояние живых существ выставляют не иначе как бездоказательную и лживую выдумку.
- К счастью, флот придерживается иного мнения относительно дара эмпатии.
- Это официальная точка зрения? - растянув губы в ироничной улыбке, спросил Эмпат.
- Принимаемая большинством ответственных служащих Адмиралтейства - усмехнулся в ответ Капитан.
- Я могу идти?
- Задержитесь, эре, - Капитан шагнул к овальному столу, занимающему центр рубки, жестом пригласив Эмпата следовать за ним.
- Вы раньше не участвовали в исследовательских миссиях, организованных Адмиралтейством?
- Я вообще не участвовал ни в каких исследовательских миссиях, эре Капитан.
Капитан согласно кивнул.
- Специфика нашей работы, эре, помимо непосредственно научных целей, предполагает оценку потенциальной опасности, исходящей от любой, гипотетически существующей инопланетной цивилизации, находящейся на определённой ступени технологического развития, позволяющей ей осуществлять межзвездные перелёты, или иметь такую возможность. Извините за канцелярский стиль, эре. Издержки профессии. Как вам известно, за несколько сотен артов мы открыли семнадцать планет, на которых существуют организованные разумные культуры планетарного масштаба, находящиеся в спектре от раннетехнической до технотронной стадии развития. Только шесть из них способны выходить в космос и только одна из шести сумела основать постоянную базу вне собственной планеты.
- Я изучал астрономию, - напомнил Эмпат.
- Не сомневаюсь, - сказал Капитан. - Так было раньше, эре. Но сейчас всё в корне изменилось. С той тысячной арты, когда наш корабль коснулся поверхности этой планеты, всё кардинально изменилось. Я не знаю, что мне делать. Смотрите, - Капитан раскатал рулон тонкого гибкого пластика, - картографическая съёмка, которую ведут автоматические дроны-разведчики с момента посадки. Смотрите, эре. Развитая инфраструктура, мегаполисы геометрически выверенной планировки, дороги, воздушные и морские порты, поезда на магнитной подушке, курсирующие между городами. Кругом чистота и порядок. За одним исключением, эре. Маленьким, - Капитан, сжал указательный и большой палец, показывая Эмпату насколько мало исключение, - и чертовски огромным исключением. Вокруг нет никого, кто хотя бы отдаленно походил на разумные существа. Пугающее обстоятельство. Как вы считаете, эре?
- Я считаю, что данный вопрос не в моей компетенции, эре Капитан, - вежливо ответил Эмпат.
- Да, конечно, - сказал Капитан, позволяя рулону свернуться. - Вопрос не в вашей компетенции. Тогда же в чьей он компетенции?
- Спросите у ксенобиологов, - посоветовал Капитану Эмпат.
- Представьте, спрашивал, - невесело пошутил Капитан. - Они тоже не знают, но обещали ответить в течении четверти арна. Я жду, жду уже третью четверть.
- И вы решили, что звери, ведущие себя таким непривычным образом...
- А почему бы и нет, эре? - вскричал Капитан. - Что мне делать, к чему быть готовым? Имеет ли такое поведение особенный смысл, или оно обычно для обитателей здешней биосферы. Что они несет - надежду, спасение, или угрозу? Надо ли мне начинать паниковать, или паниковать слишком поздно? Вопросы, вопросы, и ни одного, мало-мальски правдоподобного ответа. Может быть, хоть вы мне чем-нибудь поможете?
- Происходящее за стенами нашего звездолёта ничем нам не угрожает, эре Капитан, - успокоил командира Эмпат. - Как и остальное на этой планете.
- Мне кажется, что вы знаете больше, чем говорите, эре.
- Вы ошибаетесь, - честно глядя в глаза Капитана, сказал Эмпат.
- Не смею дольше задерживать.
- С вашего позволения, - Эмпат слегка поклонился и покинул ходовую рубку.
Эмпат легко соскочил с подножки глайдера. Он посадил летательный аппарат недалеко от широкого пустого шоссе. Угнать глайдер было непростым делом, но Эмпат справился с ним неплохо, чем и гордился. В воздухе он отключил блок контроля и трассировки, чтобы на корабле не смогли отследить, по какому маршруту он летит. К сожалению, электронный механизм был жёстко сцеплен с прибором глобального позиционирования, что лишало Эмпата возможности безошибочно определять своё местоположение и расстояние до цели его полёта. Однако Эмпат не слишком расстраивался. Умение распознавать сигналы чужой мысли, даже самые слабые и едва ощутимые, без труда заменили ему хитроумный цифровой процессор системы навигации, скрытый в недрах пульта управления глайдера. Следы адресно наведённого волевого импульса безошибочно вели Эмпата к начальной точке, откуда был излучён этот концентрированный луч ментальной энергии.
На планете буйствовало лето. Эмпат окунулся по пояс в океан душистой травы и побрел, раздвигая руками высокие суставчатые стебли к недалёкой полосе белоствольный деревьев, скрывающих широкую магистраль, рассекающую океан разнотравья от горизонта до горизонта. Вокруг него порхали, проносились, сухо треща крыльями, пролетали, басовито гудя насекомые, разнообразных форм и расцветок, в вышине, густо напоенной запахами пыльцы, мёда, листвы, горячего, вязкого чернозёма, разливались трелями невидимые с земли птицы. Эмпат ступил на прокалённое, звенящее от крепкой прочности связующего материала покрытие дороги. Шоссе было восьмиполосным - четыре полосы по ходу движения, четыре встречных - разделённый по центру двойной жёлтой линией. Эмпат постучал каблуком ботинка по дорожной укладке, прислушался к чёткому отзвуку. Шоссе было абсолютно, до стерильности пустынно. Ровной прямой пронзало оно, казалось, не только пространство, но и самоё время, и исчезало вдали. Эмпат встал на колено, провёл кончиком пальца по асфальту. Помимо стерильной пустынности, шоссе оказалось, к тому же, до стерильности чистым. Страх просочился в душу Эмпата и в ту же секунду на пределе слышимости родился звук, как бы далёкое стрекотание, перешёптывание и мелодичное позвякивание и вот, из ниоткуда возникла на горизонте маленькая крапинка, и понеслась навстречу вскочившему на ноги Эмпату, увеличиваясь в размерах, пока не оказалась рядом. Затормозила плавно, радушно распахнула дверцу, приглашая в прохладу комфортабельного салона. Оказалась роскошным пассажирским мобилем. Эмпат опасливо заглянул внутрь машины, осторожно переступил через обрезиненный порожек, опустился на мягкую подушку сиденья, готовый в одно мгновение выпрыгнуть наружу. Ничего страшного не случилось. Дверца бесшумно опустилась, машина покатила по шоссе, плавно набирая ход. Похоже, она знала, куда ехать. Эмпат незаметно высвободил из чехла трубку нейтрализатора. На всякий непредвиденный случай.
Город бы огромен, прекрасен и пуст. Эмпат стоял на остановке, дожидаясь прихода электропоезда. Поезда ходили по расписанию, каждые пятнадцать минут. Эмпат пропустил четыре состава и собирался поехать в пятом. Все составы были пусты и все шли к городской библиотеке. Эмпат специально сверялся с расписанием и развёрнутым планом внутригородских путей сообщения. Станция А17 считалась узловой. От неё отходили восемь веток в различных направлениях: к центру города и к окраинам, однако каждый из четырех предыдущих составов, притормаживая на подъезде к станции предупредительно высвечивал на лобовой информационной панели оперативно изменённое название рейса, в котором обязательно имелся пункт «Городская библиотека». Сам город напоминал Эмпату дорогую игрушку, забытую в доме хозяевами. Она лежит без движения до тех пор, пока кто-нибудь живой не появится в комнате. Тогда игрушка начинает двигаться, гудит, жужжит и мигает лампочками. Но, как только живое существо пропадает, игрушка снова впадает в летаргический сон. Подобно этой игрушке, город оживал при проявлении Эмпата и замирал после его ухода. Загоралось освещение, открывались встречающиеся по пути ларьки, киоски, лавки, магазинчики и мегамоллы, бойкие механические зазывалы расхваливали выставленный на витринах товар и бесцеремонно пихали в руки глянцевые рекламные буклеты, хрустящие листовки, образцы парфюмерии и бытовой электроники. Юркие роботы услужливо пылесосили мостовую и обрызгивали серую плитку цветочными дезодорантами. Пустые маршрутки тормозили у обочины, горя желанием подвезти. Карликовые одноместные геликоптеры зависали над головой, ловя оптическими регистраторами малейший намёк на посадку. Эмпат не обращал на эту суету никакого внимания. Он искал тех, кто в течении многих лет, веков, тысячелетий? после исчезновения хозяев ухаживал за их оставленными игрушками. И следы таинственных, неуловимых хранителей вели его в городскую библиотеку.
Погрузившись в размышления, Эмпат не сразу заметил, что стал не единственным пассажиром, ожидающим поезда. Близ него устроился небольшого размера местный зверёк, дымчато-серого окраса. Длинный хвост зверька раздражённо мёл рубчатый пластиковый настил платформы, заострённые уши непрерывно двигались, ловя каждый звук, каждый шорох, непривычный для его слуха. Очередной состав затормозил у платформы. Эмпат деликатно посторонился, пропуская зверька вперёд. С тихим шипение сошлись створки дверей. Представитель аборигенной фауны запрыгнул в кресло напротив Эмпата и уставился на него пристальным немигающим взглядом больших выпуклых жёлтых глаз. Вертикальные щели зрачков создавали зловещее впечатление. Загнутые книзу усы зверька нервно подрагивали. Эмпат инстинктивно прикрыл веки, желая освободиться от гипнотической ауры звериного взгляда.
- Будьте любезны, - раздалось вдруг в тишине вагона, - не подскажите ли, куда направляется сей быстроходный транспорт?
- Что?! - ошарашенно переспросил Эмпат, постепенно осознавая абсурдность возникшей ситуации.
- Э-э-э... Куда мы едем?
- В библиотеку, - подаваясь к зверьку, сказал Эмпат, - Вы разговариваете!?
- С формальной точки зрения, - зверёк принялся натирать лапой мордочку, - с формальной точки зрения, я не разговариваю. Ваш мозг воспринимает и истолковывает картинки, возникающие в моём мозгу. Насколько корректно - я не представляю.
- Вы спросили: «куда направляется этот транспорт?»
- Я спросил, вы ответили, чего же волноваться? Скажу вам без утайки, мне безразлично, куда мы едем. Главное, что не на собственных лапах. А вам зачем в библиотеку?
- Я ищу тех, кто управляет вашим миром. Тех, кто водит поезда, убирает мусор, распределяет электроэнергию...
- Разве нами кто-то управляет?
- Как же? - озадаченно сказал Эмпат, - этот поезд, например. Все-таки, кабина водителя пуста...
- Мусор убирают мелкие неживые создания. Они невоспитанны и крайне надоедливы. Всегда норовят почистить мне шерсть. Приходится спасаться бегством на деревьях, благо, что лазать по стволам они не умеют. А что такое поезд?
- Вообще-то мы в нём находимся, - рефлекторно съязвил Эмпат. - А кроме поездов здесь ещё бывают машины, вертолёты и такие внушительные штуки с крыльями. Аэропланы. Летают на огромной высоте. Насчет последних Эмпат сомневался, однако не отказал себе в удовольствии поразить воображение автохтонного животного.
- Неужели? - отреагировал зверёк на удивление сдержанно. - Никогда не видел чего-либо похожего на гигантские штуки с крыльями.
-Ну, они не гигантские, - сказал Эмпат, - они разные. Внушительные... и не очень.
- И все с крыльями? Скорее всего, ты говоришь о птицах.
- Птицы?
- Они живые и летают по воздуху. Размахивая крыльями.
- Нет, аэропланы не птицы. Аэропланы сделаны из железа и крылья у них неподвижны.
- Как же они летают?
- На крыльях у них стоят моторы, которые создают подъёмную тягу... Хотя, ты же не понимаешь, что такое подъёмная тяга. А остальные штуки тебе не встречались?
- Я путешествую на своих четырёх лапах, - сообщил зверёк. - Это долго, тяжело и утомительно.
- Значит, не встречались.
- Ни разу, - подтвердил зверёк, - За всю свою жизнь. Я думаю, - важно сказал автохтон после непродолжительно молчания, - подобным образом они реагируют исключительно на тебя. Кстати, мы до сих пор не знакомы. Разрешите представиться. Серый Кот. «Серый» потому, что шерсть у меня серого окраса. Можно, конечно, сказать «Дымчатый», но «дымчатый» мне не нравится. И имя получается не слишком гармоничным.
- Весьма рад знакомству, - дружелюбно ответствовал Эмпат. - Эмпат.
- Вот и библиотека, - промыслил Серый Кот. - Ты не будешь возражать, если я составлю тебе компанию?
- Я не против, - сказал Эмпат.
Вечер застал их в придорожном кафе. Уличные фонари горели красивым оранжевым светом. Такси, остановившись у трансформаторной будки, заряжало севшие аккумуляторы. В траве шуршали и попискивали мыши. Эмпат пил ароматный горячий чай из фарфоровой чашки, Серый Кот, вылакавший блюдце свежего парного молока, облизывался и сыто жмурил глаза.
- Молоко кошкам вредно, - предостерёг Серого Кота Эмпат.
- Из-за того, что ты прочёл об этом в книгах? - спросил Серый Кот.
- Из-за лактозы, - сказал Эмпат. - У взрослых особей молоко вызывает колики и понос.
- Зато вкусно, - Серый Кот притворился голодным и блюдце тотчас наполнилось. - Что нас не убивает, то делает сильнее.
- Какими они были? - Эмпат отставил пустую чашку. - Ваши хозяева?
- Разными, - сказал Серый Кот. - Добрыми, ласковыми, отчаянными, злыми, увлекающимися, безучастными. Разными. Ещё они много воевали.
- Воевали?
- Убивали друг друга всевозможными приспособлениями. Вы на них сильно похожи.
- Мы не причиняем вред себе подобным!
- Внешне. Ты же смотрел книги.
- Признаться честно, я мало что запомнил.
- Да, - саркастически напомнил Серый Кот. - Ты искал тех, кто управляет всем этим миром. Нашёл?
- Не нашёл, - мрачно признал Эмпат.
- Потому что их не существует.
- Куда же они исчезли? Хозяева?
- Никто не знает, - равнодушно сказал Серый Кот, нацеливаясь на блюдце. - В моей генетической памяти нет сведений об этом событии. Однажды они просто исчезли, но приказали заботиться о нас.
- Кому?
- Всему, - Серый Кот мысленно изобразил нечто, не имеющее ни форм, ни границ. Бесконечное и всеобъемлющее. - Так говорила моя мама, а ей её мама, а маме моей мамы...
- Её мама...
- Именно. С тех пор это Всё о нас заботится. Между прочим, в данный момент оно заботится также и о тебе.
- Я заметил, - вздохнул Эмпат и пожелал добавку. В тот же миг на столе возникла новая чашка. Эмпат размешал сахар, извлёк чайную ложечку.
- Серый Кот, - позвал он Серого Кота, - напомни, как называется эта штука?
- Чайная ложка, - сказал Серый Кот, - столовый прибор.
- Точно такая же лежит в машине. Интересно, как она туда попала.
- Сама забралась, - предположил Серый Кот.
- Возможно, - задумчиво протянул Эмпат, рассматривая ложку.
Серый Кот коротко мяукнул, спрыгнул со стула, ловко забрался на перила веранды, нацелился и сиганул вниз, в густую траву лужайки. Играть с мышами.
Капитан ждал Эмпата у нижней площадки трапа.
- Мы начали волноваться за вас, эре. Боялись, что вы не вернётесь. Я собирался отправить на ваши поиски спасательную команду.
- И почему не отправили? Ах, да, конечно. Вы за мной следили.
- Вы отключили маячок, - сокрушённо вздохнул Капитан.
- Тогда что это? - в складках чуть согнутой ладони примостился крохотный чёрный паучок.
- К-хм, - Капитан выглядел сконфуженным. - Портативный датчик слежения. Как вы его обнаружили?
- Друг помог. Знакомьтесь. Серый Кот. Местный житель. Он полетит с нами.
- Стало быть, он...
- Увы, Капитан. Обычная кошка.
Звенела в хрустальном эфире последними, медленно угасающими аккордами, прощальная песня:
Будут сладкими ливни, будет запах полей,
И полёт с гордым свистом беспечных стрижей;
И лягушки в пруду будут славить ночлег,
И деревья в цветы окунутся, как в снег;
Свой малиновка красный наденет убор,
Запоёт, опустившись на низкий забор;
И никто, ни один, знать не будет о том,
Что случилась война, и что было потом.
Не заметят деревья и птицы вокруг,
Если станет золой человечество вдруг,
И весна, встав под утро на горло зимы,
Вряд ли сможет понять, что исчезли все мы.
Они сели в корабль, задраили люки, и растворились в июльской небесной синеве, оставив за собой неразгаданную тайну. Тайну цивилизации чайных ложечек.
Примечание:
«Будут сладкими ливни» - знаменитое стихотворение Сары Тисдейл в переводе Михаила Рахунова.
Собиратель гусениц
История необычная, как и любая другая история, с чего-нибудь да начинается. История Александра Гусарова началась с увольнения. Наверняка, она могла бы начаться с чего-либо другого. Увольнение — достаточно избитый приём, он не требует особого напряжения мысли, мучительного выдумывания автором в меру достоверной и занимающей читателя с первых же строк причины, кардинальным образом меняющей накатанное течение жизни главного героя. История могла бы начаться с чего-либо другого, однако началась она, как бы это не выглядело скучно, примитивно и банально, с увольнения. А началась она с увольнения потому, что Александр Гусаров, на свою беду, выражаясь языком казённых формулировок, работал в негосударственном секторе российской экономики. Проще говоря, на оптово-розничной базе, принадлежащей обществу с ограниченной ответственностью под звучным названием "Северная Горгона".
Гусаров был тихим и затюканным интеллигентом, скромно и незаметно трудившемся на персональном компьютере, подключённом к разветвленной внутрискладской локальной вычислительной сети. Он работал с базами данных: учитывал, сортировал, переносил, списывал, резервировал поступающие и хранящиеся на базе товары. Работа на складе Гусарову не нравилась, но альтернатива складу его не устраивала совсем. По крайней мере, здесь, на складе, ему платили больше, чем могли бы платить, вернись он работать по основной специальности. А по своей основной специальности Гусаров был учителем истории. Ему с детства нравилась история как наука и не нравились школа, дети и преподавание. Ещё ему не нравилась директрисса, Морошкина Калерия Степановна, «Степанутая Калерия», стервозная, мелочная и мстительная особа, награждённая знаком «Заслуженный учитель Российской Федерации». Морошкина изводила подчинённых по всякому мало-мальски подходящему для её иезуитских забав поводу, либо вовсе без всякого повода, смотря по настроению. Гусарову в этой бесконечной войне с характером и здравым смыслом доставалось поболе всех остальных. Как-то не заладились нормальные рабочие отношения между Гусаровым и директриссой. С самого начала, когда Гусаров переступил директорский кабинет, робко опустился на стул и протянул Калерии Степановне свои документы. Был он, видимо, настолько тих и жалок, что директрисса невзлюбила будущего коллегу с первого, брошенного на тощую фигуру историка, взгляда. Презрение, сожаление и превосходство читалось в том откровенно-оценивающем взгляде, что Гусарову, будь он в иной ситуации, ничего не оставалось бы, как забрать документы и удалиться, молча откланявшись. Однако, Гусаров продолжал сидеть на стуле, терпеливо ожидая вердикта высокого суда.
- Тэк-с, значит, выпускник, - пренебрежительно констатировала Калерия Степановна, - исторического факультета С-ского университета?
- С-ского, - подтвердил скромный Гусаров, обливаясь под рубашкой холодным потом. Бюрократы всех степеней и рангов неизменно вызывали у него учащённое сердцебиение и повышенное потоотделение.
- Молодой специалист, - произнесла Морошкина таким тоном, словно обвиняла Гусарова в инцесте, педофилии, гомосексуализме и извращённом самоудовлетворении разом.
- Молодой, - согласился Гусаров, изнывая от неопределённости.
- Хорошист? - спросила Морошкина, беря в руки диплом.
- Есть тройка, - быстро признался Гусаров.
- Тэк-с, - повторила директрисса, разглядывая вкладыш. - Удовлетворительно...
- По психологии, - подсказал Гусаров.
- Как вы считаете, Александр.., - Морошкина, отложив в сторону вкладыш, раскрыла синюю корочку диплома, - Александр... Дмитриевич, - нужна ли психология учителю в практической работе? Или ему достаточно знаний по своему, так сказать, основному предмету?
- Нужна, - сказал Гусаров, и, неожиданно для себя, уточнил, - В принципе...
Калерия Степановна выразительно хмыкнула и повела плечом.
- Оставьте документы, Александр Дмитриевич и подождите, пожалуйста, в коридоре. Мы вас берём. В принципе...
Выходя, Гусаров услышал, как директрисса сказала секретарше:
- Ну, этот у нас долго не задержится.
И не ошиблась. Гусаров проработал в школе учебный год и уволился по собственному желанию. Хотя мог бы остаться, и тем посрамить уверенную в своём даре предсказателя директриссу, но не остался, а написал заявление и гордо покинул школьные стены, классы и коридоры, провожаемый десятками пар глаз — торжествующими Калерии Степановны, и завистливыми учительскими. Завистливыми потому, что Гусарову, в отличие от них, удалось найти выгодное место, да ещё и с перспективой карьерного роста. На самом деле, никто, никакими взглядами Гусарова не провожал: ни завистливыми, ни торжествующими, и никто никогда никакого мало-мальски реального карьерного роста ему не обещал. А что ему в действительности пообещали, и пообещали железно, так это зарплату в два раза выше той, что он получал в школе. Точнее, пообещал. Бес-искуситель, принявший облик знакомого, бывшего одноклассника. Одноклассники, в отличие от ментов и чекистов, бывают очень даже бывшими, если проявляются в роли беса-искусителя. Школьный приятель, а в отдалённом детско-юношеском прошлом они с Гусаровым приятельствовали, возник на пути нежданно-негаданно. Выскочил, как чёртик из табакерки, и закружил, запутал, закидал, завалил Гусарова сугробами слов и междометий, широкими мазками нарисовал ошалевшему от открывающихся возможностей слушателю блистающие дали и радужные перспективы, в которых пребывал и которыми душевно укреплялся сам, благодаря личному напору и полезным знакомствам, своевременно завязанным и которыми, далями и перспективами, прямо-таки жаждал безвозмездно поделиться.
Бес-искуситель пригласил однокашника в ресторан и там, под смирновское столовое вино № 21 и холодные закуски взялся делиться накопленной мудростью.
Бес-искуситель говорил, барственно помавая вилкой с наколотым на изогнутые зубчики кусочком слабопросоленной семужины:
- Чудила ты, брат Гусаров. Ну кто нынче идёт работать в школу? Да и раньше не очень-то рвались в преподаватели. Разве что женщины. Много ты видел в школе мужиков учителей? Правильно. Не много.
Бес-искуситель, манерно отводя мизинец, глотал из гранёной стопочки водку, аппетитно закусывал сёмгой, подцеплял с тарелки следующий кусочек и выразительно поводил глазом, намекая.
Гусаров суетливо хватался за ледяной графинчик и подливал бесу-искусителю водочки. Бес-искуситель благодарно чмокал губами и поднимал стопочку, манерно оттопыривая мизинец.
- Да, да, верно, у нас в школе их было пятеро. Физрук, трудовик, учитель истории, - бес-искуситель погрозил Гусарову вилкой, - помню, помню, твой любимый предмет, между прочим, учитель по вождению автомобиля, или как он там назывался, географ и по-совместительству преподаватель НВП и учитель рисования. Но это было в махровые советские времена, в самый брежневский застой, в семидесятые. И потом, Гусарчик, вспомни, что с ними стало. Художник умотал в столицу, трудовик спился, а физкультурник перешёл тренером в ДЮСШ. Правда, заместо старой директорши прислали из области к нам на усиление мужика. Помнишь, Гусарчик, обязательную утреннюю зарядку под бодренькую музыку по общешкольному радио? Как выгоняли всех, от первоклашек до выпускников в коридоры и заставляли махать руками и ногами. А мы ведь тогда были уже десятиклассниками. А обязательную сменную обувь? И сам директор, каждое утро стоя на входе, проверял её наличие у старшеклассников, невзирая на лица?
Бес-искуситель ностальгически закатывал глаза и по его лицу было видно, как приятно ему вспоминать школьные годы чудесные, быстролетящие и невозвратные.
Гусаров всецело разделял настроение знакомого, однако вспоминалось ему и иное, не столь радостное и приятное. К примеру, вот что: однажды в классе, после уроков, остались он, юный Гусаров, четырнадцатилетний подросток и бес-искуситель, юноша на год старше, и так получилось, что начали они как бы бороться, но не по-настоящему, а понарошку, и незаметно увлеклись. Увлеклись настолько, что разнимать дерущихся пришлось классной руководительнице Марье Петровне. Привлечённая громкой вознёй, раздающейся за закрытыми дверями должного быть пустым кабинета, Марья Петровна узрела картину удручающего разгрома и вопиющего нарушения дисциплины. Гусаров, в порванном пиджаке, с разбитым носом и фингалом под левым глазом, сидел, загнанный бесом-искусителем под парту, отбиваясь руками от ударов, наносимых ему обутыми в зимние сапожки крепкими, тренированными ногами беса-искусителя. Бес-искуситель целился Гусарову в лицо, и пинал со всей силы, на которую был способен. Если бы не учительница, он, скорее всего, забил бы Гусарова до смерти. Во всяком случае, сам Гусаров в таком исходе нисколечко не сомневался. Не сомневался ни тогда, ни сейчас, вспоминая, не ко времени, об этом огорчительном эпизоде из школьной жизни.
- Сколько ты в данный момент получаешь на руки? - спрашивал бес-искуситель.
- Чистыми семь восемьсот, - отвечал Гусаров.
- О! - назидательно восклицал знакомый. - С налоговыми вычетами. Семь восемьсот. У нас ты будешь получать вдвое больше. Четырнадцать, нет, пятнадцать тысяч. Работа, конечно, сидячая и лишённая разнообразия, зато спокойная. Компьютер, ты, надеюсь, знаешь?
- Видел, - позволил робко пошутить Гусаров.
- М-молодец, - одобрил свободолюбивый порыв Гусарова бес-искуситель, - я хотел сказать, разбираешься?
- Вполне, - успокоил беса-искусителя Гусаров.
- На уровне «в клавиши потыкал, открыл, закрыл, запустил», или..?
- Или, - утвердительно кивнул Гусаров. - Разметить диск, установить операционку, настроить, удалить, переустановить...
- А со складскими программами, или, скажем, с бухгалтерскими... Как?
- Думаю, соображу, по ходу...
- Походу, ты мне нравишься, Гусарчик, всё глубже и сильнее. Ну, так что? Договорились?
- Отвечать немедля? Буквально сейчас? Или есть время подумать?
- А чего тянуть, Гусарчик? Решать надо как в омут, с головой.
- С головой не получится, Антипов. Я, может быть, и хотел бы уволиться без лишних разговоров, но никто меня сразу не уволит. Особенно Морошкина.
- Морошкина? «Степанутая»? Она, что, у тебя начальник?
- Директор школы.
- Ты смотри, как поднялась. Дослужилась-таки до директора! Да, брат Гусаров, я тебе не завидую...
- Я тоже, - мрачно сказал Гусаров. - К тому же, до конца учебного года остаётся месяц...
- Месяц? - бес-искуситель изобразил на лице деловую задумчивость. - Пожалуй, месяц я это местечко для тебя, Гусарчик, продержу. По старой дружбе... которая не ржавеет. Заметь, брат, совершенно бескорыстно, от чистого сердца и по доброте душевной. Ежели ты, естественно, не откажешься... А ты, Гусарчик, я уверен, не откажешься...
- Да, - сказал Гусаров, наливая себе стопку до краёв, - ты прав, Антипов. Не откажусь.
И подумал про себя флегматично: «С чего бы этот аттракцион невиданной щедрости?»
Действительно, с чего бы? Чем можно было бы объяснить необъяснимое по сути участие в судьбе не слишком везучего в обустройстве маленького личного счастья бывшего соученика? Вспышкой человеколюбия? Актом раскаяния? Приступом благородства? Точно выверенным расчётом? - на что? на соучастие в махинациях? помощь в сокрытии улик? Похмельным синдромом? Прихотью? Навязчивым желанием алкоголика самооправдаться перед неподкупной совестью: я пью в компании, следовательно, я не законченный пропойца? Тайным желанием загладить то давнее избиение? А что там заглаживать? Да, было. Всё было и быльём поросло. Вдобавок он, Гусаров, в том счастливом детстве, тоже не отличался особо примерным поведением. Однажды, помниться, он так приложил одного назойливого парнишку из соседнего двора, с такой силой швырнул его деревянный помост крыльца, сделав красивую подсечку и бросок через бедро (неожиданно для самого себя), что грохот падения, казалось, разнёсся по всей улице. Мальчишка, попавший на гусаровский приём, сильно ударился головой о доски и очень долго не появлялся на улице, и Гусаров каждый раз с замиранием сердца проходил мимо соседского дома, украдкой косясь на окна квартиры, где жила жертва его нападения, и всё ждал, что разозлённые родители мальчишки придут к нему домой и затеют с его родителями грандиозный скандал. Потом Гусарова отведут в РОВД, где поставят на учёт в детскую комнату милиции, а если мальчишка умрёт, то отправят в спецшколу, или разом в детскую колонию. Как выяснилось позже, сосед уезжал в пионерский лагерь. Отдохнув и окрепнув за смену, он возвратился домой и успел до осени отомстить Гусарову за тот великолепно пропущенный приём. Сосед подкараулил Гусарова в глухом тупичке между сараями, где обычно собирались мальчишки чтобы подымить подобранными «бычками». Он был с другом и вдвоём они знатно отдубасили Гусарова. Несмотря на унижение, Гусаров был доволен уже тем, что сосед оказался на удивление здоровым подростком. Помимо того, это неприятное происшествие самым серьезным образом повлияло на Сашин характер. Мальчик совсем перестал драться и начал много читать. Поэтому неудивительно, что к семнадцати годам он вырос в худого, застенчивого юношу, носящего очки в минус восемь диоптрий, мечтающего стать профессиональным учёным-археологом...
...Впрочем, Гусаров зря опасался. Бес-искуситель в точности исполнил обещанное и ничего не потребовал взамен. Он вообще не замечал Гусарова, и если им приходилось встречаться, всегда обращался к Гусарову подчёркнуто официально: на вы и по имени-отчеству. Знакомый был директором складского комплекса, соучредителем и младшим партнёром хозяина фирмы. Спустя несколько месяцев их дорожки решительно разошлись. Антипов рассорился со старшим партнёром, со скандалом разделил совместный бизнес и уехал в соседнюю область поднимать своё дело. Новый начальник, пришедший на смену Антипову, затеял кадровую оптимизацию, в ходе которой были уволены все неугодные новому начальнику сотрудники. В основном это были заместители Антипова, начальники отделов, старшие менеджеры. Гусаров считал, что ему незачем волноваться, ведь он не числился ни в антиповских приближенных, ни в антиповских любимчиках. Насчёт последнего имелись некоторые сомнения, ведь, справедливости ради следовало признать, что работа досталась Гусарову по блату, но, во-первых, кто мог знать о ресторанных посиделках с низвергнутым властелином, и, во-вторых, не такая уж он значимая фигура, чтобы обращать на него внимание. Оказалось, что новая метла метёт по-новому со всем тщанием, старательно вычищая с подведомственной ей территории всех, сколько-нибудь подозрительных работников. Дошла очередь и до Гусарова.
Начальник был сух и неприветлив. Окинув колючим взглядом застывшего у стола подчинённого, он, брезгливо взяв за край бумажный лист, протянул его Гусарову со словами:
- Берите бумагу, ручки и пишите...
- Что? - спросил Гусаров.
- Я продиктую. Садитесь и пишите. Директору оптово-розничной базы ООО «Северная Горгона» товарищу... Фамилия, имя, отчество. Заявление. Прошу уволить меня по собственному желанию с... Какое сегодня число? Двадцать третье? Уволить меня с 23 мая сего года. Число, подпись. Написали? Давайте его сюда.
- Это... Это несправедливо, - сказал Гусаров, растерянно отодвигая лист. - Это незаконно. По трудовому кодексу, вы обязаны... За два месяца... и две недели отработки...
- Я вам ничего не обязан, - начальник, приподнявшись, забрал лист и начертал в углу размашистым почерком резолюцию: «Уволить в соответствии с законом согласно поданному заявлению». - Мало того, - он помахал листом, - уволились вы добровольно, без всякого давления и принуждения со стороны администрации...
- Отдайте, - глухо попросил Гусаров.
- Ч-е-е-го?! - ошалел от такой наглости начальник.
- Бумагу отдайте, - непоколебимо требовал Гусаров, бледнея от захлёстывающей душу храбрости.
- Тамара! - слабо позвал начальник, стуча пятернёй по коробке внутренней связи.
Гусаров вцепился в предплечье начальника, выдирая из судорожно сжатой ладони смятое заявление.
- Верни бумагу, гнида, - сипел Гусаров, выламывая начальственное предплечье.
Начальник ожесточённо сопротивлялся. Одна рука его била по пульту, в то время как другая отбивала нападение вдруг взбесившегося сотрудника. Заявление было разорвано, меньшая часть оставалась у начальника, большая давно отброшена на пол. Гусарова перемкнуло, он выковыривал из кулака начальника застрявший обрывок, не замечая, что начальственный палец добрался и ткнулся, наконец, в нужную кнопку.
- Тамара, - визгливо возопил начальник, - срочно охрану ко мне в кабинет!
Дальнейшее Гусарову вспоминалось отчасти смазанными обрывками. Воспользовавшись тем, что начальник отвлёкся на Тамару, он сумел добыть спорный клочок заявления и, не останавливаясь, вознамерился было заехать начальнику по морде, для чего широко размахнулся правой, одновременно хватая левой начальника за галстук, чтобы подтянуть поближе... В следующее мгновение он оказывался прижат щекой к столешнице, с заломленными за спину руками. Начальник кричал, что этого он так не оставит и требовал от Тамары немедленно вызвать полицию. В кабинет заглядывали любопытные посетители, Тамара пыталась оттеснить их в приёмную. Затем его рывком приподнимали и выводили в приёмную, больно выкручивая руки в плечевых суставах... Бесцеремонно тащили вниз по служебной лестнице и выпроваживали пинком на улицу... Он проскакивал автоматически открывающиеся двери...
...Гусарова пробкой вышибло из вестибюля. Выскочив на площадку под длинный козырёк, он бойко развернулся и прокричал невидимому за толстыми тонированными стёклами входных дверей обидчику:
- Скотина! Я тебя, гнида, по судам затаскаю! Ты у меня за всё ответишь! С-с-самодур!
На бранных выражениях речь Гусарова отчётливо сбоила, он произносил их запинаясь, с каким-то отчаянно-восхищённым бесстрашием. Любому профану, равно как и не профану, враз становилось ясно, что ненормативная лексика Гусарову чужда и неприятна.
Двери бесшумно раскрылись, в проёме возник мордатый охранник. На поясе у него сиротливо болталась короткая резиновая дубинка. Гусаров благоразумно попятился.
- Чё те надо, огрызок? - лениво поинтересовался охранник.
- Вещи отдайте, - в ультимативном тоне потребовал Гусаров.
- Заходи, бери, - великодушно разрешил охранник.
- Само собой. Я пойду, а ты меня дубинкой...
- Зачем дубинкой? - обиделся охранник. - Дубинкой бить приказа не было.
- А какой был? - как бы невзначай спросил Гусаров.
- К начальству не пускать, - сказал охранник.
- То есть, я могу беспрепятственно войти?
- Войти можешь, - открыто глумился охранник, - выйти — как получится. И во взгляде его простодушно читалась незатейливая мысль: «попадёшься — не выпущу!»
- Ну, и чёрт с вами, - с каким-то бесшабашным облегчением выдохнул Гусаров, - берите, пользуйтесь... Уроды! Крутанулся на каблуках и тот же миг как-то обмяк, сгорбился, стал ниже ростом. Исчез нервный задор, выветрился адреналиновый кураж и мысль о лежащей в сейфе кадровички трудовой книжке внезапно отравила мозг смутными видениями грядущей катастрофы.
«Что со мной произошло? - печально размышлял Гусаров, бредя к автобусной остановке. - Так наброситься на человека...» Он вспомнил, с каким остервенением и ненавистью выдирал из начальственной лапы злосчастный клочок бумаги и ему стало нестерпимо стыдно, но вслед за накатившим валом раскаяния от содеянного перед его внутренним взором возникла перекошенная морда (иначе не назовёшь) директора, тройной подбородок, висящие брыли щек, пронизанные склеротическими прожилками капилляров, толстые губы, выкаченные глаза и угасшая было храбрость на краткий миг ярко полыхнула в его душе. Жалко, не успел врезать этому козлу. Точнёхонько в потную мерзкую харю. Гусаров живо представил картину мести: его кулак, подобно выпущенной стреле, несётся вперёд, со свистом рассекая воздух, удар достигает цели, разлетаются осколки зубов, капли крови, губы разбиты вдрызг, обидчик теряет равновесие и всем своим жирным телом рушится на землю. Тяжёлый грохот сотрясает кабинет. Дребезжат хрустальные вазы в шкафу, в приёмной истерично визжит густо наштукатуренная секретушка. А он, Гусаров, пинком открыв двери, гордо выходит, раздвигая плечом оробевших охранников и сбежавшихся на шум офисных зевак...
Но пламя отваги гаснет окончательно. Гусаров лезет в карман за проездным, режется острым краем пластиковой карточки. Он выдёргивает руку, беспомощно дует на порез, стараясь унять кровотечение. Кровь не унимается и он обматывает палец носовым платком. Похоже, это та самая соломинка, что ломает хребет верблюду. Гусарову становится горько и одиноко. Он прислоняется к железному столбу остановочного павильона. Глаза набухают влагой. По щеке скатывается слеза. Гусаров тихо плачет. День начисто испорчен.
...Газета называлась «Из рук в руки». Гусаров хмуро осведомился: «Сколько?»
- Семьдесят пять, - ответила киоскёрша. - Будете брать?
- Буду, - сказал Гусаров, вытряхивая из бумажника на ладонь монеты. Семьдесят... три... пять. Возьмите. Семьдесят пять. Ровно.
Киоскёрша неторопливо пересчитала деньги.
- Пожалуйста, ваша газета.
- Спасибо, - желчно ответствовал Гусаров.
- Не за что, - сказала вежливая киоскёрша и улыбнулась. Как показалось Гусарову, ободряюще. - Благодарю за покупку.
- Спасибо, - вымолвил он, устыдившись своего раздражительного тона. И добавил, потянувшись непроизвольно рукой к несуществующей шляпе:
- Счастливого вам дня.
- До свиданья, Александр Дмитриевич, - сказала киоскёрша, особо выделив интонацией знание его имени и отчества: «Александр Дмитриевич». Гусаров изумленно вздрогнул, но киоскёрша уже не смотрела на него. Отойдя от киоска, он решил, что ослышался.
Усевшись на скамейку, Гусаров принялся бездумно листать хрустящие страницы. «Из рук в руки» была отпечатана на отличной глянцевой бумаге, строгим чётким шрифтом, с яркими цветными картинками продаваемых вещей, фотографиями вилл, коттеджей, шале, бань, земельных участков и отдельно портретов (обязательно анфас) в рубрике «Желаю познакомиться». «Качественная полиграфия, - машинально отметил про себя Гусаров, - не свойственная для газеты объявлений. Бумага, если не ошибаюсь, финская. Да и печать, скорее всего, производилась за границами нашего богоспасаемого отечества». Канцеляризмы он специально употреблял для того, чтобы подчеркнуть абсурдность чего-либо увиденного, услышанного или случившегося в родных пенатах (имея в виду Россию в целом). Раздел «Вакансии» пестрел манящими заголовками «Требуются!» Требовались разные: квалифицированные и неквалифицированные, ветераны и новички, специалисты и разнорабочие, до тридцати пяти и после сорока, трактористы, слесари, бульдозеристы вахтовым методом, флористы в международный Дом творчества, аниматоры на побережье Чёрного моря, токари, стропальщики, отделочницы в СМУ-412, маляры-штукатуры, электрики, сантехники, буровые мастера... Гусаров скользил взглядом по колонкам, отмечая в уме наиболее востребованные нанимателями профессии. Судя по размещённым заявкам, работодатели более всего нуждались в крепких рабочих кадрах, имеющих навык и желание трудится на производстве, а не просиживать штаны в душных офисах за сплетнями и компьютерными мониторами. Интересующие Гусарова вакансии оговаривали непременным условием характеристику с прежнего места работы и потому отметались им с порога. Он пролистал почти всю газету, пока на предпоследней странице, в самом низу не обнаружил объявление, обрамлённое зеленой рамкой. Объявление гласило: «Желающие неплохо заработать приглашаются на высокооплачиваемую сезонную работу (с августа по сентябрь месяцы) в сельской местности с предоставлением временного благоустроенного жилья и трёхразового питания. Образование значения не имеет. Возрастные ограничения: от 18 до 55 лет (связаны со спецификой деятельности). Медицинское освидетельствование за счёт приглашающей стороны. Зарплата пять тысяч рублей в день без вычета налогов и обязательных платежей (по результатам работы возможны выплаты бонусов и премий). Резюме и реноме не требуется (зачисление в штат по итогам собеседования). При заключении контракта соискателям выплачиваются подъёмные (безвозвратные) в размере ста тысяч рублей, из которых безусловно возмещаются работодателю расходы на приобретение служебного инвентаря, оплату питания и содержание жилых помещений, выделяемых организацией для проживания нанятых сотрудников. Обращаться по адресу: улица Октябрьской Революции, 12, строение 2, кабинет № 91». Условия были нереально, неправдоподобно, фантастически привлекательными. «Аферисты, - категорично заключил Гусаров, прочитав текст в зелёной рамке, - разводят лохов на бабки. Либо преступники. Однозначно. Завлекают большими деньгами, а потом продают в рабство. Или режут на органы. Пять тысяч в сутки и сто тысяч подъёмных. Интересно, что надо делать за такие деньги? - Он инстинктивно подсчитал сумму месячного заработка. - Сто пятьдесят пять тысяч за тридцать один день. Плюс остаток от подъёмных. С остатком, спору нет, сложнее. Неизвестно, какую часть придётся отдать. Пусть это будет тысяч сорок. Ладно, шестьдесят. Всё равно, получить сорок тысяч сразу, на руки. В том случае, конечно, если тебя примут. Взять эти деньги, к примеру, и свалить. Пусть непорядочно, зато в высшей степени разумно. Чёрт его знает, чем они там промышляют. Надеюсь, искать меня не станут. Если только они не аферисты, и не преступники. Тогда будет плохо. Нет, тогда будет хреново, потому что плохо мне сейчас. И выхода я не вижу, вот ведь какая пакость...» Гусаров свернул газету в трубочку, повертел головой, выбирая направление и неспешным шагом отправился на улицу Октябрьской Революции.
За скромной вывеской «строение 2» скрывалась башня высотного комплекса «Центр деловой активности». Точнее, правая башня, сорокаэтажная кукурузина из зеркального стекла и сверхпрочного бетона, соединённая с близняшкой тремя прозрачными тоннелями-переходами, отчего весь комплекс был прозван городскими остряками «лестницей в небо». В левой части «центра» располагалась штаб-квартира заказчика небоскребов, некоей корпорации, связанной с добычей и транспортировкой полезных ископаемых, правая была отдана под бизнес-инкубатор. Футуристический дизайн этой половины комплекса был явно испорчен множеством табличек, навешанных на стену, из-за чего фасад здания, на взгляд Гусарова, имел вид сугубо провинциальный, резко контрастировавший со всем этим зеркальным стеклобетонным великолепием.
Пройдя обширным безлюдным вестибюлем, обдуваемый прохладными кондиционированными потоками, он был остановлен у турникета сакраментальным вопросом охранника (куда в наше время без охранников?): «вы к кому?»
- По объявлению, - сказал Гусаров, разворачивая газету. Кабинет девяносто один.
- Второй этаж, - учтиво подсказал охранник. - Документики у вас при себе?
- Паспорт.
- Не откажите в любезности, - охранник открыл журнал посещений, - для отчетности. Записав данные, предупредительно сообщил, - Лифт на обслуживании, поднимайтесь по лестнице.
- Благодарю. А лестница где?
- Туда, - указал ручкой охранник.
В приёмной стены были окрашены светлой серой краской и горели лампы дневного света. Серьёзная девушка окинула Гусарова изучающим взором, сняла телефонную трубку и, выслушав ответ, вежливо просила обождать пять минут.
- Можете сесть на стул, - сказала девушка.
Неудобные офисные стулья были расставлены вдоль стены. Гусаров торопливо опустился, почти упал, на ближайшее к нему сиденье, вызвав у девушки едва заметную ироническую улыбку. Гусаров, к которому вернулось прежнее смятение и неуверенность, попытался придать своему внешнему облику выражение более мужественное. Его скромной фантазии хватило ровно на то, чтобы неестественным образом выпрямиться, крепко сцепить зубы и зверски выпятить подбородок. Всё это, по тайному замыслу, должно было демонстрировать внутреннюю силу и независимость характера, а кроме того, волю и непреклонность. К сожалению, девушка не оценила артистические таланты визитёра, потому как была занята раскладыванием сложного пасьянса. В тишине сухо отстукивали секунды настенные часы. У Гусарова затекла поясница, но он продолжал стоически переносить устроенные им самим тяготы и лишения. Минутная стрелка сползла к половине двенадцатого. Мелодичный перезвон сигнала вызова оторвал девушку от пасьянса.
- Дарья Сергеевна, посетитель на месте?
- Ждёт, Игорь Владиславович.
- Приглашайте.
- Входите, - сказала секретарша тем особенным голосом, при звуках которого у гостя, помимо его желания, возникает стойкое убеждение в собственной никчёмности, - Игорь Владиславович вас примет.
Гусаров открыл дверь и вошёл. Кабинет Игоря Владиславовича был оформлен в той же аскетической манере: ничего лишнего. Жалюзи опущены, свет включен. Ряд стульев у стены. Отличий от приёмной не много, отсутствие цветов в пластиковых горшках, приставной столик, сифон с газированной водой и стакан, расписанный хризантемами, на подносе. Игорь Владиславович, мужчина лет тридцати-тридцати двух, одетый в белую рубашку с открытым воротником, бежевые брюки и кремовые летние туфли, поднялся навстречу посетителю.
- Берите стул, располагайтесь, - гостеприимно предложил он, убирая поднос со столика.
«И.В. Дубровин, координатор социально значимых проектов с правом набора персонала», - прочёл Гусаров текст, выгравированный на настольной информационной табличке.
- Вы по объявлению, - сказал Дубровин, ставя поднос на сейф.
- Да, по объявлению. В газете «Из рук в руки».
- Всё правильно. На предпоследней странице, снизу, в зелёной рамочке, набрано петитом. Шрифт не слишком маленький?
- Да вроде бы нет. Удобочитаемый.
-Уже неплохо, - обрадовался Дубровин, - а мне хотелось, чтобы шрифт был побольше.
- Итак, - продолжал он, севши в кресло, - что вам известно о махаонах?
- Махаоны? - Гусаров пожал плечами. - Разве что это бабочки.
- Ответ засчитан, - Дубровин широким жестом выдвинул ящик письменного стола и перекинул Гусарову брошюру в яркой обложке. - Ознакомьтесь.
Н.Ф.
(нет здесь ни призывов, ни оскорблений, а есть только одна недобрая фантазия абсурда)
С.П.Ж.Л.Р.
(скорбное путешествие журналиста Лучникова вглубь России)
Была такая рубрика в советских газетах «Письмо позвало в дорогу». Советского Союза нет уже лет тридцать, но пресса-то осталась. Поэтому неудивительно, что редакции ежедневно получают по почте (электронной, либо обычной) сотни, а то тысячи посланий из различных мест необъятной Родины
Конечно, истины ради, следует уточнить, что журналисты бывают разные, случаются между ними и вполне себе
И вот однажды курьер приносит одному журналисту стопку писем (заранее распечатанных электронных, традиционных с прикрепленными к тетрадным страничкам конвертам) для ознакомления. Журналист рассеянно принимает стопку
Курьер вздыхает и выходит (почему вздохнул курьер? он считает что журналисты получают незаслуженно много (а журналисты в этом издании получали по-настоящему хорошие деньги)). Журналист устаёт от бесплодных поисков и решает отдохнуть. Взгляд его, бесцельно блуждающий по кабинету, случайно падает
Письмо за письмом летит в корзину для мусора, пока на глаза ему не попадается половинка тетрадного листа, заполненная чётким, красивым почерком. Текст послания небольшой, всего три предложения, но эти три предложения вызвали у журналиста неподдельный интерес (произвели эффект разорвавшейся бомбы).
«Считаю своим нравственным долгом донести во имя исторической правды и политической справедливости до широких масс российского народа следующий чрезвычайный и в высшей мере вопиющий для дальнейшего процветания нашей Родины — Российской Федерации казус, а именно, в Н-ской области на территории отдельно взятого Перепихонского района с 23 октября прошлого 20.. года принудительным порядком, в результате совершённой октябрьской социалистической революции была установлена Перепихонская Советская Социалистическая Республика (ПССР). Прошу редакцию прибыть и незамедлительно зафиксировать во избежание распространения нездоровых слухов и замалчивания государственными каналами. С искренним почтением и оптимистической надеждой, житель районного центра, города Перепихонска, заслуженный работник местной промышленности, отличник социалистического соревнования, кавалер Ордена Дружбы Народов и почётный гражданин районного значения Алексей Анатольевич Зарядько».
- Занятно, - подумал журналист, - хотя откровенно смахивает на розыгрыш. А материальчик получился бы шикарный. Ударный заголовок, репортаж и фотографии с места событий, эксклюзивные интервью, комментарии экспертов, прогнозы аналитиков, вопросы власть предержащим, риторические и очень конкретные...
Журналист отогнул листок, прочёл обратный адрес на конверте: “Российская Федерация, Н-ская область, Перепихонский район, гор. Перепихонск, ул. Розалии Землячки, дом 20, кв. 5”, внимательно изучил почтовый штемпель на обратной стороне конверта. Почтовый индекс, почта № 2, г. Перепихонск.
- Есть вероятность, что послание отправил сумасшедший, - начал анализировать журналист, задним умом
- Для кого опаснее? - сразу же откликнулся внутренний голос. - Для тех, кто не знает? Для тех, кто скрывает? Для страны? Для народа? Или для тебя, молодого, здорового, удачливого, высокооплачиваемого репортёра с положительной кредитной историей и перспективой карьерного роста? Что тебе до какой-то ПССР, возникшей в каком-то занюханном Мухосранске? У тебя Лариса, Наташа, Валерия, Новый Год в Пхукете, Рождество в Иерусалиме и Старый Новый год в Праге с кратковременной прогулкой по Елисейским Полям в Париже на следующий день.
- Не в Мухосранске, - поправил журналист свой внутренний голос объективности ради, - в Перепихонске.
- Да какая, чёрт, разница, - раздражённо ответствовал внутренний голос, - В Мухосранске ли, в Перепердобске ли, либо в Перекидай-Задрищенске. Речь не о названиях, речь о твоей незапятнанной будущности.
- Будущность - это важно, - согласился с внутренним голосом журналист - это серьёзно, это ответственно. Большая квартира в десять-двенадцать комнат, или большой дом в пригороде, усадьба, коттедж, дворец в два-три этажа, бассейн во дворе и бассейн на первом этаже, красавица жена, красавица любовница, счастливые детишки, два мальчика и девочка, заботливая няня, две машины, твоя и жены, джип “субурбан” и седан “крайслер 300C”, должность главного редактора и место в совете директоров медиа-холдинга, обеспеченное весомым пакетом акций...
- Мне кажется, или ты по-настоящему решил испортить собственную жизнь? Ради чего? Ради истины? Ради так называемого журналистского долга доносить до людей правду, какой бы неприглядной она не была? Не смешите мои тапочки! - насмешливо воскликнул внутренний голос.
- Мои тапочки, - поправил его журналист. - У тебя ни ног, ни стоп, ни пяток.
- Ладно, путь будут твои, - виртуально поморщился внутренний голос, - хотя, если вдуматься в этимологический смысл предложения, твои тапочки настолько же твои, насколько и мои. Потому что, я твой внутренний голос, твой, позволь специально отметить, акцентировать, пропедалировать и напомнить. Для тех, кто в бронепоезде, повторяю! «Я твой внутренний голос, не внутренний голос Сидорова, Пупкина или, упаси Господи, какого-нибудь Через-Забор-Ногу-Задерищенко». Тебе что, не хватает денег? Ты устал от общения со звёздами? Селебрити больше тебя не зажигают? А все эти пати, журфиксы, салоны, презентации, шведские столы и жаркие минуты секса на шведских столах. Среди лобстеров, чёрной икры, балыка и шанхайских экзотических сладостей?
- Разве подобное было? - несколько лицемерно удивился журналист.
- Было! - мстительно подтвердил внутренний голос. После этого пришлось полгода ждать результата анализов на СПИД.
- Да, да, вспомнил, - признал смущённый журналист, - но это была ошибка!
- Ошибкой было не предохраняться, - смилостивился внутренний голос, - а так «ошибка» сама по себе была весьма и весьма недурна.
- Недурна? - слегка обиделся журналист, - вообще-то она...
- Тс-с-с! - прошипел внутренний голос. - Не надо имён и фамилий!
- Ну, вот, опять, - укоризненно отметил журналист, - опять страхи, опять фигуры умолчания, опять секреты, опять включается внутренний цензор. Устал, надоело! Хочется набрать в лёгкие воздух, закрыть глаза и проорать на весь мир: «Смотрите! А король-то ГОЛЫЙ!»
- Чтобы затем впасть в полную безвестность и ничтожество? Благодарю покорно! С внутренним цензором мы как-нибудь договоримся. Уплотнимся, наладим диалог, найдём точки соприкосновения, достигнем взаимопонимания, устроим консенсус, выгодный для обоих сторон. А чувством собственного достоинства можно чуть-чуть поступиться, ради прекрасного будущего.
- Консенсус... - журналиста явственно скривило, - консенсус... коитус... Коитус, не консенсус. Коитус равным не бывает. Надоело вечно быть под кем-то.
- Что-с делать, таковы правила игры, - лицемерно вздохнул внутренний голос.
- Гешефтмахер, - укорил свой внутренний голос журналист, - банальный, примитивный, м-м-м... скучный приспособленец.
- До этой минуты мой, нет, наш конформизм тебя не оскорблял, никак не задевал, полностью устраивал и, не погрешу против истины, даже нравился!
- Не покривлю против истины, - язвительно повторил за внутренним голосом журналист, - мне и сейчас мой конформизм не доставляет особых неудобств. Он меня кормит, поит, одевает и позволяет регулярно заниматься сексом с чумовыми девчонками
- Тогда зачем?! - патетически вскричал внутренний голос, - зачем ты жаждешь обломать весь кайф!?
- Зачем? - журналист дёрнул себя за мочку левого уха (почесал лоб, нервически потёр переносицу) и не найдя достойного ответа, брякнул с ходу. - А затем!
- Глубокомысленная фраза, - издевательски расхохотался внутренний голос, - бездна смысла и полная бессмыслица. Вот так, своими, можно сказать, натруженными руками, самолично и без всякого принуждения разрушать любовно отстроенное здание!
- К чертям! - безоглядно отрезАл пути к отступлению журналист, - Надоело! Пресмыкаться, изворачиваться, проскальзывать, лебезить, отмалчиваться, терпеть, выслушивать глупые шутки, пустые разговоры. Унылый бесконечный трёп. Бабы, бабки. Бабки, бабы.
- И что взамен?
- Не знаю, - честно сознался журналист, - но жить так больше не могу!
- Давно ли? - сострадательно поинтересовался внутренний голос.
- Вот с этой прямо минуты, - сказал, как отрезал
- Делай, что хочешь, - внезапно сдался внутренний голос. - Но помни! - возопил он, исчезая, - Я тебя предупреждал!
-Не забуду, - холодеющими от отчаянной смелости губами прошептал журналист, направляясь к главному редактору.
- Не прощу, - далёким эхом отозвался внутренний голос, погружаясь в глубины журналистского подсознания.
Главный редактор был человеком добрым, мягким, терпеливым, вежливым, интеллигентным. Суровая действительность, в которой ему приходилось жить, требовала от него совершенно иных качеств: он должен был быть злым, жёстким, беспринципным, строгим, грубым, нетерпимым. Главный редактор подчинялся суровой необходимости текущего момента, поэтому его не любили, боялись, избегали, ненавидели и за глаза называли тираном. На тирана главный редактор не обижался. Имея два высших гуманитарных образования, он неплохо разбирался в античной истории и знал, что тирания - не самая худшая форма правления. К тому же, не всякий тиран — тиран. Попадались и среди тиранов личности незаурядные. Обидней было то, что на банальном «тиране» злые и завистливые языки не останавливались, припечатывая главного редактора унизительными эпитетами в широком диапазоне: от «козла» обычного до «….юка» вонючего, тем самым
Главный редактор умел скрывать свои слабости. В частности, он не любил отказывать приятным людям, и никогда не отказывал им, если приятные люди, кроме самой приятности, обладали существенным административным, либо финансовым ресурсом. Остальным приятным людям он отказывал резко и безапелляционно, подобно хирургу, который втайне сострадая несчастному пациенту, вынужден отсекать у него поражённую некрозом конечность. Журналист был приятным человеком и главный редактор собирался ему отказать.
- Не наш формат, - сказал главный редактор и значительно посмотрел на журналиста.
- Как же не наш, - не согласился журналист. - Абсолютно наш. Сенсация и разоблачение. Бомба!
- Бесспорно, бомба, - не стал спорить главный редактор. - Только шарахнет она не там, вдали за рекой, а здесь, в нашем окопе. - И похлопал раскрытой ладонью себе по шее. - Нам нужен этот геморрой? Нам этот геморрой не нужен.
- Я хотел бы заняться темой, - заупрямился журналист.
- Сева, - сказал главный редактор, - я тебя не узнаю! Тебе чего-то не хватает? Ты, часом, не заболел?
- Сам удивляюсь, - ответил журналист. - И всё-таки, Алексей Петрович...
- Ну, посуди сам, - главный редактор начал говорить ласково, как обыкновенно разговаривают с душевнобольными, - наша газета рассчитана на целевую аудиторию, которую политика не интересует никоим образом. Некоторые, особо продвинутые господа, именуют её быдлом, пиплом, анчоусами. Эти люди, Сева, наши с тобой сограждане, являются становым хребтом нашего с тобой государства. Они — его плоть, кровь и фундамент. Они, Сева, трудятся, не покладая рук, они создают прибавочный продукт, они пашут, сеют, собирают, они воспитывают, учат, служат, защищают. Рожают, между прочим, тоже они. В то же время их мысли незатейливы, желания их просты. Им не требуется свобода как таковая, Сева, они не нуждаются в демократии, гласности, свобода слова их ни разу не волнует. Они хотят жить, Сева, жить сейчас, дышать полной грудью, но не так, как пытаются дышать демократы, либералы и законченные либертианцы. Им нужна хорошая работа, хорошая зарплата, дешёвые кредиты, они мечтают о своей квартире, а лучше о своём коттедже, они желают отдыхать за границей, раз, а лучше два раза в год, они хотят иметь машину, а лучше две машины на семью, они мечтают выучить своих детей, дать им высшее образование, удачно женить, или выдать замуж, они мечтают о внуках и обеспеченной старости. Они хотят потреблять, Сева, потреблять и развлекаться. Создавать им условия для непрерывного потребления - забота государства, а наша с тобой забота, Сева, - их развлекать. Раз-вле-кать! Понимаешь!?
- Понимаю, Алексей Петрович, - сказал журналист. - Вы тоже считаете их быдлом. Тупыми жвачными парнокопытными.
- Нет, Сева, я считаю их потребителями, у которых есть законные желания и интересы. Я уважаю их выбор и не пытаюсь их перевоспитать. Я даю им тот продукт, который им нравится и делаю этот продукт качественно. Я сам выдаю качественный продукт и требую, чтобы и мои подчинённые выдавали продукт соответствующего качества. Ты, Сева, мой подчинённый, поэтому я говорю тебе: «Нет, Сева, ты не будешь заниматься этой темой, потому что эта тема - не наш формат». Я доступно изъясняюсь, Сева?
- Вполне, Алексей Петрович.
- Адьё, вопрос закрыт. Иди работай.
Журналист остался. Главный редактор решил демонстративно не обращать на него внимания.
- Алексей Петрович, - прервал молчание журналист. - Мне нужен отпуск. За свой счёт. На семь дней. Вы обещали...
- Банально, Сева, да? примитивно! В стиле дешёвых сериалов! Мне отказали, но я решил не сдаваться! Дайте мне отпуск и я совершу, что задумал!
- Вы не откажете, Алексей Петрович.
- Да, Сева, не откажу. Не могу. Не имею права. Я ведь обещал. Семь дней. За свой счёт. Свободен.
- Спасибо, Алексей Петрович.
- Да, Сева. Ты мой должник. Ты мне должен. Но знай, то, что ты притащишь из этого, как его... Перепердищенска, я не напечатаю. И никто из умных людей не напечатает. А если ты вдруг тиснешь свой опус где-нибудь на Западе, или в каком-нибудь оппозиционном СМИ, или выложишь его в интернет, я тебя уволю... задним числом. Я солью тебя без сожалений и буду спать сном младенца. Помни об этом, Сева.
- Разрешите идти, Алексей Петрович?
- Проваливай, Сева, с глаз моих долой. Семь дней!..
- До свиданья...
Журналист удаляется. Главный редактор ждёт, когда за журналистом закроется дверь, затем достаёт из кармана пиджака мобильный телефон, набирает номер того, кого надо, звонит тому, кому надо и сообщает то, что надо.
- Очнулся, блин, - грозно бормочет главный редактор, - нажимая кнопку «отбой связи». - Правдоруб-правдоискатель. Иван Флягин жёлтой прессы...
Прежде, чем куда-то ехать, необходимо определиться, куда и на чём тебе придется добираться до конечного пункта твоего путешествия. Раньше, до появления интернета, этой цели служили географические карты и тематические атласы: автомобильных и железнодорожных сообщений. С тех пор поиск изрядно упростился. Хватает одного запроса, вбитого в строку интернет-поисковика, чтобы получить максимум полезной информации: узнать местоположение интересующей тебя местности, или населённого пункта, наметить маршрут движения и, пользуясь случаем, заказать билеты. За десять минут, проведенных у компьютера журналисту удалось выяснить следующее: Перепихонский район входит в состав H-ской области, примыкающей к Северному Уралу, территориально граничит с Перепердяевским и Закармановским районами, районным центром является город Перепихонск, основанный в 1495 году выходцами из пермской земли, название свое получил от слова «перепихнуть» и назван был так оттого, что первым насельникам его пришлось тащить свои пожитки по горам зимой «перепихнуться со скарбом через горы». Статус города дарован был Перепихонску именным указом императрицы Всея Руси Екатерины II в 1779 году. Численность населения составляет пятнадцать тысяч восемьсот двадцать человек, занятых в лесозаготовительной и лесоперерабатывающей отраслях, сфере торговли и бытового обслуживания, муниципального управления, налогообложения, пенсионного обеспечения, судопроизводства и правоохранительной деятельности. Попасть в город можно следующим образом - по железной дороге до станции Б-скъ и оттуда рейсовым автобусом.
Журналист собрался и поехал. Вокзал Б-скъа запомнился ему модернистской архитектурой и отсутствием общественных туалетов, стаями голубей и скульптурой рабочего-молотобойца на привокзальной площади. Монументальный крепыш, бугрящийся мускулами рук, плечей и обнажённого торса на щедром размахе пролетарского молота плющил бесформенную груду металла, по замыслу скульптора символизирующую агрессивные замыслы империалистической закулисы. Молотобоец был окрашен серебрянкой, его голова и плечи служили посадочной площадкой для голубей, голуби беспрерывно кружились над памятником, слетали, садились и блудливо поглядывали на мерзнущих в ожидании рейсового автобуса пассажиров. Автобус был советский, производства Львовского автобусного завода, старый, холодный и дребезжащий на кочках, рытвинах и ухабах. Печка работала на полную мощность, горячий воздух растекался по салону, но холодный бил из щелястого пола и сифонил из неплотно прикрытых раздвижных гармошек-дверей. Кондукторша, хватаясь за поручни, медленно передвигалась по салону, обилечивая пассажиров. Билет стоил сто пятьдесят рублей. Кондукторша, крупная баба, одетая в зелёную китайскую пуховую куртку, серую суконную юбку, вязаные тёплые колготы, зимние сапоги на толстой подошве с невысокими уродливыми каблуками тщательно считала передаваемые ей монеты и купюры, кидала выручку в коричневую кожаную сумочку, висящую у неё на груди. Взамен денег пассажиры получали разноцветные билетики, отрываемые кондукторшей от рулончиков, нанизанных на проволочный валик, прикреплённый к денежной сумке.
Журналист оплатил проезд и приник к окну. За окном проплывали унылые зимние пейзажи российской провинции. Леса сменялись полями, поля — заброшенными деревнями. В некоторых из них ещё теплилась жизнь, поднимался дым из печных труб, были протоптаны тропинки и очищены дорожки, кое-где встречались уложенные стога сена. Холод украдкой проникал сквозь городскую одежду, заставляя журналиста плотнее вжиматься в продавленное скрипучее сиденье. Убаюканный монотонной ездой, он провалился в вязкую темноту зыбкого полусна, полукошмара, чутко скользя по тонкой грани забытьём и бодрствованием, из которого был грубо вырван рычанием мощных двигателей. Журналист вскинул голову. По встречной полосе шла колонна серо-зелёных бронетранспортёров. На конической башне головной машины развевался трёхцветный государственный флаг.
- В Чечню, никак, отправляют родимых, - жалостливо предположил сзади женский голос.
- Какое, Чечня! - авторитетно заявил голос мужской. - В Чечне, тётя, мы лет двенадцать назад победили. В Дагестан они едут, тетя, в Дагестан.
- Врёшь ты всё, мил человек, - вмешался старческий голос, - едут ни совсем не в Дагестан, в Дагестане они уже были. Едут они в Абхазию.
- И вовсе не в Абхазию, - безапелляционно сказал женский голос, - а в Карачаево-Черкесию. У них командировка на полгода.
- Тебе-то об этом откуда известно, Марфа? - с подковыркой спросил мужской голос.
- Хе-хе, - ехидно ответил за Марфу старческий, - знамо откуда...
- Ну, ты, пердун старый, - сказал женский голос вполне впрочем беззлобно, - ври, ври, да не завирайся. Ты надо мной не стоял, свечку не держал.
- Ещё бы, Марфа, над тобой стоят, - хохотнул мужчина, - на тебе обычно лежат...
- Кто это на мне лежит обычно? Ты, что ли, Сергеич? Или этот, что ли, старый хрыч?
- Старый конь, как говориться, - начал было старческий голос.
- И ничего не портит, - закончила за него Марфа.
- Оно, конечно, - сказал сбитый с толку старческий голос.
- Вот и молчи, - отрубила Марфа.
- Сиди тихо, Михал Ерофеич, дыши ровно, - подвёл итог спонтанной возникшей дискуссии мужской голос.
Чудеса начинались за дорожным знаком, сообщавшим, что до города Перепихонска осталось семьсот метров. Шоссе перегораживал самодельный шлагбаум, изготовленный из вкопанных в землю брёвен, строительного бруса и ступиц от грузового автомобиля в качестве противовеса. Горел костёр. У костра грелись четверо солдат в длинных кавалерийских шинелях, косматых папахах с нашитыми наискось красными лентами. Солдаты живописно опирались на длинные винтовки с примкнутыми трёхгранными штыками. На ремнях, стягивавших шинели, висели кожаные патронные и брезентовые гранатные сумки. В некотором отдалении от костра находился строительный балок, увенчанный алым революционным стягом. Автобус, скрипя тормозами, грузно просел на нос и остановился. Шофёр открыл переднюю дверцу. Двое солдат поднялись в салон. От них пахло махоркой, портупейной кожей, мокрым шинельным сукном.
- Граждане проезжающие! - зычно провозгласил солдат, - приготовьте документы для проверки!
Журналист схватился за портмоне, вытаскивая паспорт и редакционное удостоверение.
Солдат раскрыл удостоверение.
- Петряй, - сказал солдат, зачитав вслух название газеты, - дуй за командиром, у нас тут пресса с Большой земли.
Петряй выскочил из салона и побежал к балку, путаясь в полах шинели. Из балка показался командир. Был он одет по-революционному элегантно: начищенные до блеска кавалерийские сапоги, темно-зелёные галифе, серая бекеша с чёрной мерлушковой отторочкой, защитного цвета офицерская фуражка с красной звездой на околыше. На правом боку рыжая кобура, в ней — револьвер «наган». Командир поправил фуражку, надел перчатки и, не спеша направился к автобусу.
- Командир отдельного взвода охраны Бекетов, - представился командир, беря под козырёк.
- Лучников Всеволод Гаврилович. Журналист.
- Из столицы... К нам.., - командир придирчиво изучал паспорт журналиста.
- Из Москвы, - сказал журналист.
- По какой надобности следуете?
- Я? - растерялся журналист, - собственно, по личной и по заданию газеты... отчасти.
- Отчасти? - мгновенно среагировал Бекетов.
- Видите ли, - сказал журналист, - я собираю материалы для статьи о жизни в российской провинции, так сказать, в глубинке. Эта моя статья не соответствует редакторской политике нашего издания, но я всё равно решил её написать. В частном порядке.
- Замечательно, - одобрил инициативу журналиста комвзвода - И?..
- И я приехал сюда, в Перепихонск. Здесь у меня живет знакомый.
- Кто? - отрывисто спросил Бекетов.
- Зарядько, - быстро ответил журналист. - Улица Розалии Землячки. Дом двадцать, квартира пять.
- Зарядько, Зарядько, - нахмурился, вспоминая Бекетов. - Сычевский! - позвал он солдата, топчущегося у раскрытой дверцы.
- Слушаю, товарищ командир!
- Сгоняй до рации, уточни, проживает ли по адресу: улица Землячки, двадцать, пять гражданин Зарядько. Как его по имени-отчеству?
- Алексей Анатольевич, - без заминки говорит журналист.
- Зарядько Алексей Анатольевич.
- Один момент, товарищ командир.
Журналист, комвзвода, пассажиры ждут.
Сычевский бежит обратно.
- Так точно, товарищ комзвода. Проживает.
- Извините за задержку, - козыряет Бекетов, возвращая журналисту документы. - Сами понимаете, служба.
- Понимаю, - говорит журналист.
Командир идёт к выходу.
-Можете следовать по маршруту, - разрешающе машет шофёру. И перед тем, как сойти на землю громко напутствует:
- Счастливо доехать, граждане!
Автовокзал встретил журналиста многолюдным митингом. Духовой оркестр играл «Интернационал». С трибуны в толпу беззвучно кричал оратор, яростно размахивая зажатым в кулаке треухом. Толпа отвечала оратору дружным криком и рукоплесканиями. Мимо автовокзала, толпы и трибуны, по проезжей части маршировал отряд Рабоче-Крестьянской Красной Гвардии. Впереди отряда шёл знаменосец, за знаменосцем несли транспаранты «Вся власть рабочим, крестьянским и солдатским депутатам», «Нет Учредительному Собранию!», за транспарантами вышагивал командир отряда. Казачья шашка в инкрустированных ножнах била его по ногам. Митингующие приветствовали отряд одобряющим гулом. Командир повернул голову и вскинул ладонь к лихо заломленной набок папахе.
Красногвардейцы, в одинаковых серых шинелях, старательно отбивали шаг. Тускло блестели штыки. На груди бойцов пламенели кумачовые розочки. За красногвардейцами бежали дети с игрушечными автоматами и пистолетами. А за детьми катил раритетный броневичок (реплика-новодел), напоминающий видом и конструкцией тот самый британский «Остин», с которого провозглашал революционные тезисы возвратившийся во вздыбленную Февральской буржуазной революцией Россию Владимир Ильич Ульянов (Ленин). Пулемёты «максим» (самые что ни на есть всамделишные) в игрушечных башенках броневичка угрожающе целились в трусливо прячущуюся по подворотням гидру мировой контрреволюции.
Журналист, казалось бы, отвыкший удивляться, был тем не менее, несказанно ошарашен увиденным. Он словно бы провалился в прошлое и картины давно и прочно забытой отечественной истории, бывшей до того не более, чем суммой бесполезных фактов, неожиданно ожили, обрели плоть и кровь, вспыхнули и заиграли свежими красками, наполнились светом и цветом, звуками и запахами. Журналист выхватил мобильник и принялся с азартом фотографировать всё подряд: толпу, транспаранты, флаги, орущего с трибуны агитатора, почти скрывшийся за поворотом броневичок, мальчишек, вприпрыжку бегущих по обочинам обратно, пешеходов, новый отряд красногвардейцев и снова мальчишек, пристраивающихся к марширующей колонне. Вокруг него гудело, бурлило, хрипело, материлось, гремело медью духовых, фырчало, гоготало, плевалось шелухой подсолнечника и спешило восставшее из небытия минувшее. Исчезнув казалось бы навсегда, безвозвратно, оно необъяснимым образом возвратилось, и вторгнувшись в чуждую ему реальность, на удивление быстро укоренилось, разлилось и потеснило обыденность постсоциалистической России, с её привычными, но знаковыми атрибутами: бюджетными и престижными иномарками, смартфонами и коммуникаторами, читалками электронных книг, mp3-плеерами, нетбуками, ноутбуками, ультрабуками и настольными компьютерами, банкоматами, пластиковыми банковскими картами, бутиками, дорогими швейцарскими часами, бандитами, полицейскими и отдыхом в Испании, на Кипре и в Арабских Эмиратах.
Оратор, в последний раз взмахнув треухом, завершил свою пламенную речь. Провожаемый одобрительными криками, он сошёл с трибуны и затерялся в толпе, а на его место буквально взлетел очередной революционный вития. Журналист навел на него объектив мобильной камеры.
- Товарищ! - журналиста довольно грубо дёрнули за рукав куртки. - Документики ваши покажите! И разрешение на съёмку!
- Снимать на улице Конституцией не запрещено, - журналист раздражённо выдернул рукав из цепкого захвата неизвестного.
- А ну, прекращай снимать, гниль буржуазная! - неизвестный нахально схватил журналиста за плечо и развернул к себе.
- Да пошёл ты!.. - выкрикнул возмущённый журналист, отмахиваясь от навязчивого местного жителя.
- Народмил первого разряда Кривобабов, - хватаясь за револьвер, представился бдительный горожанин. - Руки вверх!
-Я — пресса! - торопливо скидывая руки над головой, жалким фальцетом воскликнул журналист. - Центральная!
- Откуда? - переспросил народмил первого разряда Кривобабов, отбирая у журналиста телефон.
- Из Москвы, - сказал журналист. - Удостоверение в кармане.
- В каком? - спросил Кривобабов.
- Во внутреннем. С правой стороны.
- Позвольте, - народмил, расстегнув на журналисте куртку, извлек бордовую книжку. - Тэк-с, посмотрим. Взаправду журналист. Руки опустите, товарищ. С какой целью, так сказать, прибыли?
- С целью написать статью. Осветить, так сказать, текущие события, - сказал журналист.
- Полезное начинание, - одобрил Кривобабов. - В каком ключе предполагаете освещать?
- Исключительно в позитивном, - успокоил народмила журналист.
- Разрешение имеется?
- На что?
- На освещение, так сказать, текущего момента и внутренней политики родной рабоче-крестьянской власти.
- Нет, - честно повинился журналист. - Я предполагал, что Закон о средствах массовой информации и Конституция Российской Федерации гарантируют представителям свободной прессы и нашим уважаемым гражданам беспрепятственно получать и распространять общественно значимую информацию.
- Ошибаетесь, товарищ, - сказал народмил первого разряда Кривобабов и весь как-то подобрался, - на территории Перепихонской Советской Социалистической Республики действие вашей (народмил особо подчеркнул «вашей») буржуазной конституции, равно как и ваших буржуазных законов прекращено, полностью и безоговорочно. Правовой статус гражданина ПССР регулируется восстановленной Конституцией РСФСР 1978 года и вытекающими из неё законодательными актами.
- Простите, я не знал.
- Незнание закона не освобождает от ответственности, - назидательно изрёк Кривобабов, вроде бы случайно кладя руку на кобуру.
- Что же мне делать?
- По закону, - Кривобабов расстегнул клапан, - я должен вас задержать и препроводить в участковое отделение народной милиции для установления личности и дальнейшего разбирательства.
- Сколько? - понимающе осведомился журналист.
- Что вы, товарищ, - сказал Кривобабов, - народная милиция взяток не берёт. Пройдёмте.
- Куда?
- Пройдёмте, пройдёмте, гражданин, - Кривобабов потащил револьвер из кобуры.
- Подчиняюсь грубому насилию. Но, предупреждаю, я буду жаловаться.
- Шагай вперёд, жалобщик, - народмил ткнул дулом в спину журналиста, задавая направление.
Они пересекли проезжую часть и свернули во двор.
- Стоять! - приказал Кривобабов. - Повернись!
Журналист послушно развернулся.
- Милиция взяток не берёт, - народмил убрал револьвер в кобуру, - и я... российскими рублями взяток не беру. Предпочтительно в иностранной валюте.
- Доллары, фунты, евро?
- На ваше усмотрение, товарищ...
- Лучников. - подсказал журналист. - Сто пятьдесят устроит?
- Чего?
- Евро, разумеется.
- Не скупитесь, товарищ. Революция требует жертв. Каждодневно.
- Могу накинуть пятьдесят долларов сверху. Остальное — рубли и кредитные карточки. Конечно, если этой суммы недостаточно, я мог бы сходить в банк и обменять нужную сумму по курсу.
- Не стоит, - сказал Кривобабов, складывая купюры. - У нас, знаете ли, запрещены любые операции с иностранной валютой, а нарушение правил караются сроком от трёх до восьми с конфискацией имущества, или без оной, но с обязательной конфискацией всех валютных ценностей и ссылкой от двух до пяти, или без оной. На усмотрение суда. Статья восемьдесят восьмая, часть первая.
- Строго тут у вас, товарищ народмил. Кстати, не объясните, что означает «народмил»?
- Отчего же, разъясню. Это означает «народный милиционер», товарищ Лучников.
- А, понятно. Передовой отряд.
- Ошибаетесь, товарищ журналист. Передовой отряд у нас - это ВЧКР. Всеведомственная чрезвычайный комиссия Республики по борьбе с коррупцией, спекуляцией и хищениями общенародной собственности.
- Всеведомственная?
- Ну да. Всеведомственная. Потому что всё в её ведении. В том числе и вы, гражданин Лучников.
- А вы, гражданин народмил Кривобабов?
- Товарищ Кривобабов. Это важное уточнение. А я, товарищ журналист, являюсь законным представителем революционного порядка, младшим, так сказать, братом неподкупных железных органов пролетарского возмездия.
- Коррупционер вы, батенька, - сказал журналист, - взяточник и вымогатель.
- Но, но, - Кривобабов совсем не обиделся, - не стоит клеветать на органы, товарищ журналист. За такое можно и на пятнадцать суточек загреметь. Как минимум.
- Вы уж определитесь, ради бога, «товарищ» я для вас, или «гражданин».
- Да без разницы, - Кривобабов поправил наплечный портупейный ремень. - К тому же бога не существует. Это всё выдумки реакционных попов — контрреволюционеров и средневековых мракобесов. Пропаганда религии, товарищ журналист, у нас официально запрещена.
- А что у вас здесь ещё запрещено? - спросил Лучников. - Ну, чтобы не ошибиться.
- Да практически всё, - ухмыльнулся Кривобабов, - кроме секса. По заветам товарища Коллонтай.
- В таком случае, - сказал журналист, - вам не страшно брать у меня деньги? К тому же в иностранной валюте?
- Страшно, - серьёзно признался Кривобабов. - Очень страшно. А что делать? Жить-то как-то надо.
- Живите честно.
- Честно? Что значит честно, товарищ журналист? Раньше я получал пятьдесят тысяч на руки, семейно отдыхал в Турции, на дачу ездили, шашлычки там, рыбалочка... Представляешь, журналист, пятьдесят тысяч в нашей провинции. Звание, выслуга, пенсия неплохая наклевывалась... А что я имею в настоящий момент? Паёк по первому разряду и карточки по первой категории, жена по второй как совслужащая и дети иждивенческие? У меня, журналист машина была куплена, «Рено-Дастер» в полной комплектации, старшая дочь собиралась в университет поступать. Дурак ты, журналист. Тебе ночные обыски видеть доводилось? С расстрелами? По закону революционного времени? Вывели, к стенке поставили, «раз, два, пли!» и прямиком в штаб к Духонину? Ты хоть.., - народмил резко оборвал речь и после непродолжительного молчания сказал зло, - Двигай отсюда пресса. Шевели поршнями. И гляди, журналист, не проболтайся... Ты меня не знаешь, я тебя не видел! Иначе разменяют тебя за милую душу и не поперхнутся!
- Последний вопрос, народмил!
- Последний? Ха-ха! Задавай свой последний вопрос, журналист.
- Как пройти на улицу Розалии Землячки? Дом двадцать?
- Выйдешь на улицу, повернёшь налево, три квартала прямо, никуда не сворачивая, затем снова налево, пройдешь ещё квартал и направо.
- Спасибо, товарищ народмил.
- Не благодари, журналист. Домой вернёшься, поспасибкаешь!
Искомое строение обнаружилось в глубине двора, обсаженного липами. Дом был старый, пятидесятых годов постройки, кирпичная пятиэтажная хрущёвка. К четырём подъездам вела асфальтированная дорожка, пересекающая двор наискось. Под окнами первого этажа росли кусты акации вперемешку с сиренью, но журналист, конечно, об этом не догадывался, потому что глубокой осенью вся растительность, за исключением вечнозелёных деревьев, таких как ель обыкновенная, ель голубая, сосна, пихта, кедр, выглядит одинаково: стволы, сучья и ветви. На всём пейзаже: доме, голых деревьях, асфальтовой дорожке лежала та милая сердцу провинциальная патриархальность, что заставляет всякого, в том числе и распоследнего неисправимого циника, вспомнить своё счастливое детство, отдых в деревне у бабушки (лето на даче), купание в реке (пруду, озере), рыбалку и походы в лес за грибами.
Двери в подъездах были распахнуты настежь. Журналист прошёлся вдоль фасада, определяя, с какого подъезда нужно вести отсчёт квартир. Оказалось, что с самого дальнего от него. Это был подъезд номер один. На лестничной площадке располагалось по две квартиры. Нехитрый подсчёт, молниеносно проделанный в уме, давал следующий неоспоримый результат — нужная журналисту квартира находилась во втором подъезде, на пятом этаже. Поднявшись по лестнице, журналист оказался перед железной дверью. Дверной звонок не работал. Журналист негромко постучал по железу и прислушался. Ответом ему была мёртвая
- Кто там? - испуганно спросили из-за двери, когда шум и грохот стих.
- Откройте, пожалуйста. По вашему письму, из центрального издания, журналист.
- Документы имеются?
- Удостоверение, паспорт, командировочное.
- Удостоверение покажите.
- Да как же я вам его покажу? Через закрытую дверь? Откройте и покажу.
За дверью воцарилось томительное молчание. Лучников вытащил красную корочку. Дверь осторожно приоткрылась и в открывшийся просвет просунулась старческая рука, требовательно щелкнула пальцами.
- Давайте!
Журналист вложил в руку документ. Рука проворно втянулась в дверной проём и дверь захлопнулась. Снова потянулись тягостные минуты ожидания. Дверь наконец отворилась и Лучникова пригласили в квартиру.
- Заходите, товарищ журналист, раздевайтесь, - хозяин квартиры, пожилой мужчина, роста чуть ниже среднего, в голубовато-синем шерстяном спортивном костюме с большими буквами СССР на груди и гербом Советского Союза чуть выше сердца принял кейс и снятую куртку. Кейс он поставил на тумбу для обуви, куртку, аккуратно свернув, повесил на вешалку.
- Сумочку вашу можете оставить в коридоре. Обувь как хотите. Можете снять, а можете и в обуви. У нас, знаете ли, нынче модно по простому, по рабоче-крестьянскому... Хотя, если вдуматься, что в нашей суровом наличном бытии осталось от рабоче-крестьянского? Разве что название... М-да... Решили ботиночки не снимать? Тогда прошу, идемте на кухню. Я вас чайком угощу... с сахаром, да... и бубликами... Бублики у нас сегодня по карточкам давали... Проходите, проходите, товарищ Лучников, не стесняйтесь. Там, что называется, и посидим рядком, и поговорим ладком.
Они переместились в кухню, настолько маленькую, что было удивительно, как в этом крохотном пространстве умещался стол, раковина, газовая плита, газовая колонка и навесные ящики из кухонного гарнитура.
- Присаживайтесь, - сказал вмиг сделавшийся гостеприимным хозяин, беря эмалированный чайник и набирая в него воду.
- Ну, вот, - сказал хозяин, ставя чайник на зажжённую конфорку, - пока вода не закипела, есть время поговорить. - Я готов, - произнёс он, усаживаясь на стул напротив Лучникова, - спрашивайте.
- Вы не будете против? - журналист выложил на стол диктофон.
- В некотором смысле, - проявил нерешительность хозяин, - а, впрочем, давайте, я позволяю.
- Проблема решена, - сказал Лучников. - Итак...
Замечали ли вы, уважаемый читатель, насколько многозначительно это короткое слово, вмещающее в себя бездну смысловых оттенков... Итак... И так... ИТАК... иТАК... иТак...
- Итак, - подхватил зачин хозяин, - революция всякий раз случается внезапно. - Подождите, - хозяин сорвался с места, быстрым шагом удалился в комнату и вернулся с толстой школьной тетрадью в дешёвой клеёнчатой обложке. Обратимся к истории, - он раскрыл отмеченную подклеенной закладкой страницу. - Великая Французская революция. Король, Людовик XVI, вынужденно собирает Генеральные штаты для обсуждения финансового положения, резко ухудшившегося после заключения с Англией торгового договора, стоившего Франции 4,5 миллиардов франков государственного долга, разорением 10 тысяч торговых домов и потерей работы для пятисот тысяч рабочих. Что делают депутаты? Вместо обсуждения экономических проблем они, в нарушение сословного принципа объединяются, объявляют себя Национальным собранием, декларируют неприкосновенность депутатского корпуса, нарушение их прав относят к государственному преступлению, и затем провозглашают Национальное собрание Учредительным. 12 июля отправлен в отставку генеральный контролёр Неккер. Возмущённый народ высыпает на улицы, войска братаются с парижанами, создаётся Парижский комитет, формируется Национальная гвардия, толпа врывается в арсенал, тридцать тысяч ружей оказываются в руках народа, толпа штурмует Бастилию, символ королевской власти, крепость пала, Неккер возвращён, король признает Национальное собрание и новое трёхцветное знамя, Учредительное собрание разрабатывает «Декларацию прав человека и гражданина», король отказывается её утверждать, народ, подстрекаемый газетой Марата «Друг народа» устраивает марш на Версаль, где Людовик проводит дни и ночи в пиршествах и развлечениях, толпа окружает дворец, перепуганный король утверждает, наконец, «Декларацию» и, сопровождаемый народом, вынужденно переезжает в столицу. Предполагал ли Людовик, что события повернут таким непредсказуемым для него образом и завершатся судом и казнью на Гревской площади, где голова бывшего монарха, отсечённая тяжёлым косым ножом гильотины (на жаргоне «барашек») скатится в плетёную корзину?
Английская буржуазная революция. Парламент требует от короля Карл I соблюдать его (парламента) исторические права. Король отвечает, что «есть только милости, которые могут быть даны и могут быть отобраны». В ответ парламент отказывает королю в выделении денежных средств и принимает «Петицию о правах», в которой просит монарха воздержаться от принуждения платить налоги и сборы в королевскую казну «без общего согласия, данного парламентом» и заключения людей в тюрьму за отказ платить налоги и сборы. Кроме того, в «Петиции» отмечались противозаконные действия Звёздной палаты и Высокой комиссии, и напоминалось королю о том, что английский подданный не может быть задержан или арестован, помещён в тюрьму, лишён собственности или изгнан иначе, чем по решению суда. Парламент также просил монарха отказаться от практики размещения солдат на постой в домах подданных. Карл I «Петицию» подписал, но разогнал парламент и не собирал его одиннадцать лет подряд. В этот период он вёл себя вполне по-королевски: самовластно устанавливал новые сборы, налоги и штрафы, пресекал недовольство, используя чрезвычайные суды. Результатом такого курса стало большое восстание в Шотландии, грозившее вторжением шотландцев в Англию. В связи с нехваткой средств на ведение войны, король был вынужден созвать парламент, который, предварительно отказав монарху в субсидировании военных действий, занялся вопросом внутренней политики короля во период его единоличного правления. В итоге парламент заявил, что субсидии будут выделены после того, как Карл I проведёт реформы, исключающие в будущем нарушение прерогативы парламента. Король ожидаемо распускает и его, но, в силу нарастающих негативных тенденций, вскоре собирает новый. Первым шагом этого законодательного собрания стало осуждение ближайших советников короля (фактическое введение права на импичмент высших должностных лиц), принятие Трёхгодичного акта, закрепившего правило созыва парламента как минимум один раз в каждые три года, вне зависимости от согласия или несогласия короля созвать его, дополненного законом о запрещении прерывать, отсрочивать заседание, либо распускать парламент любым правовым актом, кроме акта самого парламента. Следующими законами стали законы об ограничении полномочий Тайного совета и ликвидации чрезвычайных трибуналов, в том числе Звёздной палаты и Высокой комиссии, о неприкосновенности имущества подданных и лишении короля права произвольного наложения штрафов. Затем парламент вообще отменил юрисдикцию Тайного совета и ограничил его компетенцию, и постановил, что налоги и пошлины могут взыскиваться только с согласия парламента, провозгласил независимость судей от королевской власти и их несменяемость.
Король вынужденно одобряет всё принятые парламентом законы, однако не оставляет попыток вернуть себе утраченные полномочия. Карл I пытается арестовать лидеров оппозиции, но неудачно, им удается скрыться прежде, чем появляются королевские солдаты. Противостояние короля и парламента усиливается, парламент берёт на себя исполнение правительственных функций, самостоятельно распоряжается государственной казной и военными делами, распускает королевскую армию и создает армию парламентскую. Карл I бежит в Йорк и начинает собирать королевскую армию. В ходе развернувшейся гражданской войны роялисты терпят поражение, король попадает в плен, предаётся суду и заканчивает свои дни на плахе.
Февральская буржуазная революция. Волнения в Петрограде начинаются 23 февраля 1917 года. Днём ранее, 22 февраля 1917 года император Николай II переезжает из Царского Села в Могилёв, в Ставку. 23 числа празднование Международного женского дня перерастает в массовые стачки и демонстрации, направленные против войны, дефицита хлеба, дороговизны и тяжелого положения трудящихся. В этот день бастует более ста двадцати восьми тысяч человек. 24 февраля бастовало уже двести двадцать четыре предприятия, число стачечников возросло до двухсот четырнадцати тысяч человек. 25 февраля это движение стало перерастать во всеобщую политическую стачку. Николай II издает Указ о прекращении работы Государственной Думы и поручает командующему войсками Петроградского военного округа генерал-лейтенанту Хабалову, получившему 24 февраля 1917 вся полноту власти в столице немедленно подавить возникшие в Петрограде беспорядки. В город прибывают дополнительные части. 26 февраля в ряде районов города происходят вооружённые столкновения демонстрантов с полицией и войсками. На Знаменской площади солдатами расстреляна крупная демонстрация рабочих, полиция произвела широкие аресты среди активистов различных общественных организаций и членов политических партий. Вечером 26 восставшая четвёртая рота запасного батальона Павловского гвардейского полка открывает огонь по полицейским, расстреливавшим рабочих. Председатель Думы М.В. Родзянко телеграфировал царю: «Положение серьёзное. В столице анархия. Правительство парализовано...» 27 февраля 1917 года Николай II записывает в дневнике: «В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них начали принимать участие и войска. Отвратительно находиться так далеко и получать отрывочные нехорошие известия! После обеда решил ехать в Царское Село поскорее, и в час ночи перебрался в поезд». К сожалению, царь опоздал. Всероссийская политическая стачка переросла в вооружённое восстание. Зачинщиками стали солдаты учебной команды Волынского полка, разгонявшие накануне демонстрацию на Знаменской площади. Они приняли решение более не стрелять в демонстрантов. Явившиеся утром начальник учебной команды штабс-капитан Лашкевич и младший офицер под крики «ура» были убиты выстрелами из винтовок. Затем волынцы выскочили на улицу и направились к казармам Преображенского и Литовского полков. Преображенцы и литовцы присоединились к волынцам. Командиры этих двух полков убиты. Толпа солдат двигается к Выборгской стороне. Им навстречу двигаются толпы рабочих. Рота Московского полка, перегородившая Литейный мост, опрокинута и разогнана. Солдаты и рабочие сливаются в одну массу и устремляются в город, захватив по пути арсенал. Сорок тысяч винтовок попадают в руки рабочих. Утром 27 февраля к восстанию присоединяются свыше десяти тысяч солдат, днём – свыше двадцати тысяч, к вечеру – около шестидесяти семи. Восставшие захватывают вокзалы, телеграф, Главный почтамт, правительственные учреждения, Зимний дворец, Петропаловская крепость. Разгромлены полицейские участки, захвачены тюрьмы, из которых выпущены политические заключённые, арестованы царские сановники и министры. Генерал-лейтенант Хабалов пытается укрепиться в здании Адмиралтейства, но 28 февраля вынужден капитулировать. Около 14 часов пополудни восставшие солдаты окружили Таврический дворец, в котором заседала Государственная дума. Дума встала перед выбором или примкнуть к восстанию и попытаться овладеть движением, или погибнуть вместе с самодержавием. Формально согласившись с Указом царя о прекращении работы, депутаты частным порядком образовали Временный комитет Государственной думы под председательством октябриста М.В. Родзянко путём кооптирования в него двух депутатов от каждой фракции. В ночь на 28 февраля 1917 года Временный комитет объявил, что берёт власть в свои руки. Одновременно с созданием Временного комитета, депутаты левых фракций Госдумы и представители профсоюзов создали в Таврическом дворце Временный Исполком Петроградского Совета рабочих депутатов. Он призвал рабочих и солдат избрать из своей среды по одному депутату от каждой рабочей тысячи и каждой роты и прислать их в Таврический дворец. В 21 час вечера в левом крыле дворца открылись заседания рабочих и солдатских депутатов и был создан Петроградский совет рабочих депутатов. Его возглавил меньшевик Н.С. Чхеидзе и заместитель председателя Исполкома трудовик А.Ф. Керенский. Всё — революция победила.
- Посыл ясен, - сказал Лучников. - Так как же у вас случилась, м-м-м... революция...
- Бунт, мятеж, переворот, - сдержанно уточнил хозяин.
- Переворот...
На плите засвистал вскипевший чайник.
- Одну секунду, - сказал хозяин, поспешно выключая газ. - Какой чай вы предпочитаете? Чёрный, зелёный? Заварной или в пакетиках?
- Без разницы, - сказал журналист. - Какой предложите, такой и буду.
- Тогда будем пить черный. Свежезаваренный.
Хозяин выставил на стол два стакана в мельхиоровых подстаканниках, фарфоровый заварочный чайник, сахарницу, полную сахара-рафинада, круглое блюдце для варенья с насыпанными в него конфетами-подушечками, хрустальную вазу-конфетница с сухарями. Отдельно были выложены конфеты трюфели, общим количеством три штуки. Заварка бралась щепотками из жестяной чайной коробки китайского производства, изукрашенной цветами хризантемы и иероглифическими надписями столбиком. Залив сухую заварку кипятком, хозяин накрыл заварочный чайник полотенцем.
- Пять минут настоится и можно разливать, - сказал хозяин. - А пока чай заваривается, отвечу на ваш вопрос.
Он достал из тетради фотографию.
- Начался весь бардак отсюда.
Лучников взял фото. На снимке был запечатлён трёхэтажный особняк, напоминающий германский рейхстаг в миниатюре.
- А точнее, после возведения вот этого, - хозяин ткнул пальцем в стеклянный купол, возвышающийся над крышей. Когда его начали сооружать, люди в шутку гадали, во что превратится здание, когда постройка купола закончится: то ли в мечеть, то ли в рейхстаг. Получилось красиво, надо признать. Больше напоминает рейхстаг...
- Но не объясняет учинённого бедлама.
- Это дом бывшего уездного Дворянского собрания, постройки второй половины девятнадцатого века. После революции, третьей всероссийской, Великой Октябрьской, в нём размещался уисполком, позднее горисполком, а после девяносто первого года и до недавнего времени городская администрация. Примерно девять месяцев назад. К нам приехала съемочная группа, с областного телевидения. Командовала ею кинорежиссёр Таволжанская, дама пробивная и оборотистая. Продувная бестия. Хваткая, целеустремлённая, жёсткая и нахрапистая. Они хотели снимать художественный фильм, нечто из альтернативной истории. Собрали массовку, навезли реквизита. По сценарию у них там был назначен штурм оплота реакции отрядами сил добра, мечтающих о справедливом устройстве общества. А что лучше всего подходит на роль оплота отживающих своё порядков? Естественно, бывшее здание Дворянского собрания, тем более, если оно похоже и на немецкий парламент, и на дворец кого-либо из отечественных великих князей. Таволжанская смоталась в область, заручилась разрешением на проведение съёмок, нагнали статистов из местных, обрядили в форму, дали трёхлинейки, расставили реквизит, подогнали броневичок и вперёд, на штурм цитадели консерваторов и мироедов. Ну, и взяли эту самую цитадель. С воодушевлением взяли, с огоньком, с выстрелами в воздух и пулемётными очередями холостыми...
- А что потом?
- После этого, - сказал хозяин. - спонтанно, но организованно, действуя по классической ленинской схеме, не задерживаясь, взяли почту, телефон, телеграф, автобусный и речной вокзал, суд, налоговую инспекцию, казначейство, разогнали полицию и напоследок захватили железнодорожный тупик с грузовой станцией.
- Фантастика, - сказал журналист.
- Бред, конечно, - сказал хозяин. - Игра воспалённого воображения, непонятно от чего ставшая жестокой явью.
- Но как же инфраструктура? - спросил Лучников. - Тот же телефон, мобильная связь, интернет? Свет, газ, вода? Продукты питания, промышленные товары, обувь, одежда, медицина, лекарства, зарплата. А что частная инициатива? Коммерсанты, бизнесмены, предприниматели?
- Сам не понимаю, - надрывно произнёс хозяин. Междугородняя связь отсутствует, интернет локализован пределами нашего района, товары как завозили, так и завозят, свет не отключали, вода есть, мелкие предприниматели как работали, так и продолжают работать, крупные, по нашим провинциальным меркам были экспроприированы. Выезжать из района дозволяется немногим и по особым пропускам, въезжать... вы же въехали... Одно время на границе ставились пограничные заставы с той стороны...
- Сняты, - сказал журналист, - наблюдал собственными глазами.
- Видите, - сказал хозяин с горечью. - Давайте пить чай...
Они отхлебнули из кружек ароматного напитка.
- Угощайтесь, - сказал хозяин, подавая журналисту трюфель.
- Откуда сие богатство? - спросил Лучников.
- Чёрный рынок, - сказал хозяин.
- А деньги?
- Используем старые российские. У кого сохранились. И купоны. Иностранная валюта у нас к хождению запрещена.
- Я знаю.
- Откуда?
- Встретился на улице с одним... гражданином-товарищем.
- Где? С кем? Когда? Мой адрес называли?
- Это существенно? - сказал Лучников. - Часа полтора-два назад. Улицу? Улицу да, вроде бы назвал.
- Впрочем, - хозяин как-то обречённо пожал плечами, - не берите в голову. Если им надо, они всегда узнают...
- Кто? - встревоженно спросил журналист.
- Неважно, неважно, - сказал хозяин. - Пейте чай.
- Алексей Анатольевич, - задал вопрос Лучников, - скажите, по возможности честно, эксцессы были?
- Что вы подразумеваете под эксцессами?
- Ну, вы же понимаете... Любая насильственная смена власти, в принципе, не обходится без применения насилия, в той или иной мере...
В дверь квартиры постучали. Громко, настойчиво, решительно и грубо. По всей вероятности в дверь колотили кулаками, сапогами и прикладами винтовок.
- Спрячьте! - свирепо зашептал хозяин, - вкладывая в руки журналиста тетрадь, - здесь всё! - и бросился открывать.
Его бесцеремонно оттолкнули. Гремя каблуками и звеня шпорами чеканной поступью в кухоньку гражданина Зарядько прошествовал сам товарищ комиссар Подгорельский, гроза контрреволюционеров, саботажников, коррупционеров и спекулянтов, весь в хрустящей коже, обмундированный с ног до головы в униформу курьера-самокатчика Первой мировой войны: кожаную фуражка с красной пятиконечной звездой в околыше, кожаную тужурку с большими накладными карманами по бокам, кожаные галифе, заправленные в коричневые английские шнурованные сапоги. Тужурка была перехвачена добротным английским армейским ремнём. Портупея стягивала комиссарские плечи. Огромный маузер в деревянной кобуре болтался слева, справа висел кованый златоустовский булатный нож в потёртых ножнах. Комиссар Подгорельский возглавлял городскую ВЧК. Был он несгибаемым бойцом за дело мировой революции и повсеместного освобождения пролетарского труда от оков капиталистической эксплуатации.
- Собирайтесь! - приказал комиссар Подгорельский.
И увёл журналиста... (В этом месте рукопись обрывается).
Несостоявшийся кошмар
(уж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-асная фантазия)
Как обычно начинается большинство фильмов ужасов? Некие очень-не-очень-добропорядочные граждане, будь то компания подростков или случайных попутчиков, встретившихся на дороге, или семейная пара, или закадычные друзья отправляются в лес на прогулку, пикник, отпуск, чтобы весело провести там время. Либо они отчаянно торопятся и поворачивают не туда. В этих фильмах обязательно присутствует хижина, таинственная книга заклинаний, при помощи которых вызывают злобных духов, оживляют мертвецов, продают душу дьяволу, проклятое место, зачарованная поляна, корабль безжалостных пришельцев, зомби-людоеды, жертвы генетических экспериментов, уродливые изгои, каннибалы, носители смертельных неизлечимых вирусных заболеваний…
Кроме того, среди этих очень-не-очень-добропорядочных граждан, мечтающих отдохнуть на природе всегда найдётся тот, либо та, кто будёт непрестанно ныть, сомневаться и предупреждать остальных об угрожающей им опасности, но, как принято, к его, или её предостережениям никто не прислушается. Итог такой прогулки закономерен и предсказуем.
Так вот. Дано: Некая семейная пара отправляется в путешествие по стране. Он, она и детки. Счастливая семья, не бедная, но и не особо богатая, селф-мейд-класс, живущий пригороде. Едут они, значит, едут и тут на трассе что-то происходит, а они, вы понимаете, невероятно, ну просто зверски куда-нибудь спешат, и ждать они не могут, потому что, в противном случае, обязательно опоздают. Та-дам. И конечно же, здесь сразу обнаруживается объезд, просёлочная дорога, ведущая к цели их путешествия через девственные леса, куда редко ступает нога человека. Проницательный зритель (окажись он на шоссе) мгновенно догадается, чем закончится для счастливой семьи это путешествие. В непролазной глуши их поджидает затаившееся безжалостное зло и вся счастливая семья, неотвратимо, в полном составе: он, она и детки, падёт жертвой разбушевавшейся стихии (в смысле, притаившегося в чащобе лиха). Будет там и хижина, и книга, и пришельцы, и смертельные неизлечимые вирусы, и зомби-людоеды, и просто обычные каннибалы, жертвы генетических мутаций.
Так вот. Угомоните расшалившиеся нервы, вздохните глубоко и задержите дыхание. Выпейте настойку пустырника и расслабьтесь. Счастливая семейка прислушалась к внутреннему голосу, проявила здравую предосторожность, дождалась, когда путь освободится, без всяких происшествий добралась до пункта назначение и жила после этого долго и счастливо и умерла в один день… Последнее — шутка.
Великая Книга Зомби
Вы спросите — как погибла «грандиозная», «колоссальная», «титаническая», «эпохальная», «достославная» цивилизация зомби? То, что это была по-настоящему организованная культура, со своими вождями и подданными, со своими государствами и племенными объединениями, со своей внутренней и внешней политикой, войнами, экономикой, наукой и промышленностью, образованием и письменностью — сомневаться не приходится. Тому есть множество фактов, неоспоримо подтверждающих существование подлинной зомболизации: от величественных развалин, обломков механизмов неясного предназначения, нерасшифрованных граффити и обрывков печатной продукции, до многочисленных мемуаров обратно обращённых, пытавшихся по горячим следам запечатлеть на бумаге угасающие воспоминания преждепамяти.
Отвечаю. Так же как и началась. От укуса. Пожалуй, это единственная, не требующая специальных доказательств истина, потому что в остальном, касательном человечества до его практически тотальной гибели в результате охватившей планету пандемии мы вынуждены балансировать на зыбкой почве догадок и теоретических реконструкций, мало что дающих в понимании конкретных реалий жизни людей «до» катастрофической пертурбации и глобального катаклизма. Всё, что нам доподлинно известно, что в период «до» человеческая цивилизация находилась в стадии подъёма и несомненно процветала. Отрывочные сведения дают нам следующую картину: численность людей на момент начала пандемии достигала восьми с четвертью миллиардов единиц, развитая индустрия позволяла им не только обустроить собственную планету, но и приступить к освоению ближайших к Земле планет, в первую очередь, конечно Луны, а вслед за естественным спутником Земли и Марса, как перспективной, в недалёком будущем, колонии и второго дома разрастающегося рода людского. Природа постигшего людей несчастья нам неизвестна. На этот счет выдвигались разнообразные, в некоторых случаях, весьма изящные гипотезы, которые, в силу известных причин, не могли быть точно верифицированы с научной точки зрения и остались, к сожалению, всего лишь примерами элегантного спекулятивного мышления.
Мы не знаем, где, когда, как и отчего началась пандемия, насколько затянулась агония прежнего мироустройства и кто был первым носителем заразы. Зато мы точно знаем, кем был последний выживший на планете нормальный (по выражению биографов — «допотопный») человек. Он был Освободителем.
Вот так, ни много, ни мало, с большой буквы — Освободитель. И хотя мы верим в благого, единосущного и всемогущего Бога, творца Неба и Земной тверди, однако с той самой минуты, как он (последний человек), не жалея жизни, в порыве безумного отчаяния, набросился на кровожадных преследователей и тем самым обернул ход истории вспять, с того самого мгновения для миллионов и миллиардов восставших из мрачных глубин тартаровых он и никто иной — наш Освободитель.
В остальном же он остаётся для нас безымянным. Нам неизвестны ни его возраст, ни его имя, ни его фамилия, ни его физические данные (рост, вес, цвет волос, цвет глаз, форма носа и ушей) ни кем он работал, ни где он жил, был ли он женат, имел ли он детей. С уверенностью можно утверждать только о том, что он на самом деле был, он — мужчина, и он это сделал.
Само деяние описано в семи канонических книгах, свидетельствах семи первовозвращённых, записанных собственноручно и оттого обладающих непререкаемой ценностью. Свидетельства эти, различные в частностях, едины в воссоздании ключевого события, кардинально изменившего ход истории.
В кратком изложении суть произошедшего такова. Единственного оставшегося в живых смертного толпа неистовствующей нежити, жаждущей свежего мяса, загнала в тупик, откуда не было иного выхода, кроме как сквозь ряды ожившей смердящей плоти. Толпа напирала, гниющие конечности тянулись к нему, многоголосый вой, хрип и бормотание сотрясал стены и громким эхом далеко разносился по тоннелям, заставляя ко всему привычных крыс разбегаться в страхе по тёмным углам и закоулкам. Человек отчаянно отбивался, он изо всех своих сил боролся за свою жизнь, но силы были неравны, и вот, он уже почти прижат к стене... И тогда человек бросился вперёд и вцепился зубами в ближайшего преследователя, а затем во второго и в третьего и так он рвал их зубами до тех пор, пока его самого не разорвали на множество кусков. Толпа отхлынула, однако на том месте, где умер последний человек, осталось семь распростёршихся тел, семь покусанных человеком живых мертвяков. Никто не обратил на них внимания, да и некому было обращать на них внимание. Толпа убралась, стихли вопли и завывания, а семеро продолжали лежать и тела их менялись. Они становились людьми. Заживали гнойные раны и плоть прирастала к костям, восстанавливались мышцы и сухожилия, глаза обретали смысл и блеск, зубы покрывались перламутром эмали, из горла вырвались первые членораздельные звуки. Семеро встали, божественные в своей наготе, и поднялись наверх, к свету и солнцу. В тот день в глухих подземельях канализационных тоннелей родилась надежда на возрождение. Семеро поднялись к открытому небу и мерзкие твари, заполонившие землю пали... фигурально выражаясь, ибо все они вновь превратились в людей.
Относительно так называемой «Великой книги зомби». Несколько десятилетий назад от жителей одного из районов города стали поступать жалобы на кражу в их отсутствие полуфабрикатов из морозильных камер холодильников. Снаряжённое следствие установило, что следы неведомого грабителя ведут в канализацию. Спустившаяся вниз группа, составленная из полицейских и работников городского коммунального хозяйства после длительных поисков обнаружила в канализационном коллекторе последнего зомби, скрывающегося от неизбежной участи обратного превращения. Судя по количеству крысиных скелетов, он жил в темноте, среди нечистот и отбросов довольно продолжительное время. Питаясь крысами, он мог бы пребывать незамеченным до сих пор, если бы только не недостаток кормовой базы, заставивший его выбраться на поверхность. К сожалению, нам не удалось сохранить ценный экземпляр для обстоятельного изучения. По вине офицера полиции, при виде мертвяка не сумевшего удержать в узде инстинктивное желание напасть, доставшееся нам в наследство от Спасителя, мы смогли лишь детально зафиксировать процесс обратного метаморфоза зомби в человека и опросить новорождённого о годах, проведённых в зомбоипостасти.
Кроме всего прочего, поисковой командой в его логове был найден толстенный фолиант, многостраничная книга, скорее даже не книга, а инкунабула, изготовленная явно типографическим способом, содержащая текст на незнакомом языке и множество чертежей и рисунков, изображающих различные механизмы, приспособления и самодвижущиеся машины. Часть пустых страниц в конце инкунабулы была заполнена от руки. По предположению исследователей она (означенная часть) является своего рода дневником, который год за годом вёл последний живой мертвяк вплоть до своей поимки.
Именно этот артефакт и был назван неким учёным-остряком «Великой книгой зомби», имея в виду то, что в ней хранятся все знания, накопленные за весь период существования зомболизации, от момента возникновения и до момента полного исчезновения. Так ли это на самом деле — судить не мне. Пусть каждый решает эту дилемму для себя самостоятельно.
А нам же, в заключение, остаётся добавить, что саму «Великую книгу зомби» любой желающий, интересующийся нашим трагическим прошлым, может увидеть в музеуме Института прикладной антропологии, в Отделе биогенных катастроф и приобрести, по желанию и за умеренную плату, копию артефакта в печатном, либо в электронном виде.
Первый и последний снег
В самой середине лета, в июле месяце, невесть откуда взявшийся ледяной ветер притащил с севера холодную серую тучу. Серая туча заволокла небо, от края до края, от горизонта до горизонта и не было в ней ни разрыва, ни просвета, будто пепельноцветный саван (нет, про саван, пожалуй, ещё говорить рано), будто серую кисейную накидку набросили на зеркало. Ветер стих, лазоревки больше не пели в зарослях сирени, бабочки упали в траву и там затаились, сложив крылья, муравьи скрывшись в муравейниках, принялись закрывать ходы и лазы, как делали это обычно перед наступлением зимней поры, кошки разбежались по чердакам, собаки забились под крыльцо. Люди выходили из домов на улицы, всматривались в серое небо и спрашивали друг у друга, что случилось с погодой. Никто из них не мог точно ответить на этот вопрос, поэтому они стояли и ждали, что случиться дальше, но вокруг ничего не происходило, ни страшного, ни нестрашного. Люди успокоились и разошлись по домам, говоря: «мало ли что твориться в природе». И как только двери за ними закрылись, с неба посыпался снег.
- Удивительное дело, - ворчали хозяйки, - снег в середине лета. Что станется с нашим урожаем?
- Ракеты, - авторитетно заявляли мужья — всё зло от ракет. Ракеты дырявят небо, пробивают озоновый слой, защищающий землю от ультрафиолетового излучения и губят природу.
- Тогда не забудьте про самолёты, дизельные локомотивы, автомобили, трактора, мотоциклы, скутеры и мопеды, - напоминали отцам их взрослые дети.
- Полезные ископаемые, добыча нефти и газа, вырубка лесов в Амазонии, - вторили сыновьям соседи.
- Ракеты, главное — ракеты, - кричали мужья, - всё зло от ракет!
- Самолёты, выхлопные газы, синтетические масла, химия, - перечисляли взрослые сыновья.
- Атомные станции, - перебивали их соседи.
- Наши цветы, наш урожай, - причитали жёны, - наша клубника, наша малина!
- Не волнуйтесь, - говорили свояки, - это обычная атмосферная аномалия. Иногда даже в Сахаре идёт проливной дождь.
- Верно, верно, - щебетали свояченицы, - разве мелкие неприятности могут испортить нам праздник? Давайте купим вино, достанем из холодильников мороженое, напечём разных вкусностей и устроим праздник.
- Нам надо работать, - бурчали мужья, собираясь. Представляете, одевать летом пальто и калоши?
- Какие калоши? - злились жёны, - вы никогда не носили калош.
- Ну, тяжелые зимние ботинки, - говорили мужья, - тяжелые зимние ботинки на толстой рельефной подошве, с меховым подкладом. Или зимние полусапожки и толстые шерстяные носки. В самой середине лета?
- А что делать нам? - причитали хозяйки, - если наш урожай погибнет. Что будем закатывать в банки мы по осени? Что будем мы шинковать, чистить, резать и посыпать солью? Что будем мы варить, смешивая с сахаром, если яблоки, груши в наших садах так и не созреют?
- В крайнем случае, купите их в магазине, - отвечали мужья, вытаскивая из стоек для зонтов консервативные английские зонты.
- Мы ушли, - предупреждали мужья, громко хлопая дверями.
Они выходили на улицы и цепочка следов отмечала их путь от дома до работы, или от дома до автобусной остановки, или от дома до гаража.
Снег всё сыпал и сыпал из серой тучи, то мелкой сухой крупой, то мокрыми большими хлопьями, устилая землю, мостовые, крыши домов ровным белым слоем и не собирался таять.
Так продолжалось не день и не два: сутки за сутками, неделю за неделей, месяц за месяцем шёл снег и не только над городом, снег шёл во всём мире: серая туча нависала над Сахарой, Гоби, Каракумами, Ордосом, Мохаве, снегом покрывалась Азия, Африка, Австралия, Европа и Америка. Снег был везде и его становилось всё больше и больше и люди уже не справлялись с его уборкой, люди прятались по домам, а дома заносило снегом и дома превращались в ловушки, в которых люди медленно умирали от голода.
А снег всё падал и падал, белым смертным саваном застилая пространства вокруг... Первый и последний снег.
Караваев и улитка
На стене одиноко висело объявление: «Продаётся улитка. Большая. Не ахатина африканская (гигантская)». И номер домашнего телефона на надрезанных гребёнкой лоскутках бумаги. Караваев развеселился. Улиток он видел с детства, а повзрослев и занявшись бизнесом, даже попробовал. Во французском ресторанчике и не дома, а в самой что ни на есть Франции. С видом на Эйфелеву башню. Конечно, улиток можно было попробовать и дома, благо в его родном городе с начала нулевых имелся свой французский ресторан, в который виноградных улиток привозили самолетами в живом виде прямо с их исторической родины, потому что это были французские виноградные улитки, собранные на виноградниках Прованса, как дежурно шутил шеф-повар ресторана месье Пьер, лично вынося счастливчику дежурное блюдо от шефа. В действительности же, улиток завозили из Калинградской области, где их разводили в промышленных масштабах специально для продажи в рестораны и на нужды фармацевтической промышленности. Таким образом, настоящие французские улитки были фальшивы насколько, насколько был французом месье Пьер. Правда, знали об этом немногие, но Караваев относился к числе тех, кто был приобщён к тайне, через друга лучшего друга зятя сестры Караваева Андроники, который, друг друга лучшего друга зятя сестры, непосредственно занимался поставками этих самых калининградских виноградных улиток во все рестораны французской кухни родной караваевской и примыкающей к ней области.
- Что значит гигантская? - задался вопросом Караваев, машинально отрывая бумажный лоскут с телефонным номером. Улитки, которых он видел, размерами никогда не превышали трёх-четырех сантиметров. - Надо бы поискать в интернете эту самую, как там её? - Караваев перечитал объявление, - африканскую ахатину. Он черканул в записную книжку название улитки и заложил страницу сорванным бумажным лоскутом для памяти.
- На работу, Виталий Константинович? - водитель Жора предупредительно распахнул заднюю дверцу лимузина.
- На работу, Георгий, - сказал Караваев, обречённо бросая сумку на сиденье. Куда ещё, кроме как на работу?
Жора индифферентно промолчал.
Вечером, после двадцати одного ноль ноль, Караваев отпустил водителя Жору домой, а сам поехал к сестре «вечерять». «Вечерять» означало ужинать в семейном кругу. Сам Караваев был холост и жениться в обозримом будущем не собирался. В прошлом он был неудачно женат. Брак продлился полтора года и расстались они с женой по взаимному согласию, без обид и сожалений, благо, что детей в этом кратковременном союзе не нажили. Бывшая жена вскоре благополучно связала себя повторным браком, а Караваев уехал на «севера», чтобы заработать «большие» деньги или за «длинным рублём». «Длинный рубль» или «большие» деньги, мыслились ему тугими новенькими пачками купюр, туго перетянутых крест-накрест бумажными банковскими ленточками, оттягивающие карманы брюк и хруско шелестящие при пересчёте. В пачках были исключительно пятитысячные купюры, общей суммой не меньше миллиона рублей. Караваев заранее планировал купить хорошую машину, а оставшиеся от покупки деньги без сожаления просадить на курортах Черноморского побережья, куда намеревался отправиться на своём свежеприобретённом автомобиле. Да простит меня внимательный читатель, если таковой найдется, обнаруживший ненароком гнетущее однообразие в личной судьбе главных героев. Все они холостые, да разведённые, все с неустроенной личной жизнью, все бездетные, пусть и порой вполне успешные внешне. Объясняется такое унылое постоянство достаточно просто. Женатого мужчину труднее отправить в далекое путешествие, заставить ввязаться в сомнительную авантюру с неясным результатом, отказаться от выгодного места и рисковать деньгами, карьерой и здоровьем. Нет, конечно, в жизни встречается множество мужчин, отцов семейства, по роду своей деятельности или в силу характера и сложившихся обстоятельств вынужденных длительное время находиться вдали от семьи (в широком спектре от космонавтов, моряков, дальнобойщиков до банальных алиментщиков, то есть особей мужского пола, скрывающихся от уплаты обязательных выплат на содержание ребенка, иначе — алиментов), но жизнь настоящая и жизнь выдуманная соотносятся также, как натуральная осетровая икра и икра искусственная, изготовленная из куриных яиц, молока, желатина, мяса ценных пород рыб, соответствующего органического красителя, красного или чёрного и соевых добавок. В том смысле, что... ну, вы меня, надеюсь поняли.
Посему, будет у нас Караваев одинокий холостяк. Одинокий и богатый. Опять же, почему богатый? Он мог бы быть одиноким и небогатым, и даже не небогатым, а попросту нищим, перебивающимся случайными заработками или живущим скромно на маленькую зарплату, едва хватающую от выплаты до выплаты, отчего ему приходилось часто, давя в душе закипающую злобу и переступая через попранную гордость, столоваться у родной младшей сестры, стойко вынося иронические взгляды и насмешливые реплики сестриного мужа относительно его, караваевского, хронического безденежья, помноженного на неспособность устроить своё неприкаянное бытие. Потому что социальная опция «быть богатым» есть необходимое (настоятельное) условие в рамках конструируемого и постулируемого рассказчиком сюжета. Проще говоря — для исполнения задуманного Караваев должен быть богатым. Не Крезом каким-нибудь, входящим в топ-сто миллиардеров по версии журнала Форбс, а обычным таким, среднестатическим середнячком, с чистым доходом в один-пять миллионов (мало?), ладно в пять-десять миллионов американской валюты в год.
Дверь открыл Аркадий, муж сестры Караваева Андроники, в роскошном белом махровом халате, с гостиничным логотипом, шитым золотой нитью на бархатной синей подложке. Гостиница была европейская, дорогая, из сети дорогих европейских гостиниц, отличающихся изысканностью обстановки и заботливым, почти домашним сервисом. Аркадий не занимался бизнесом, и жена его, сестра Караваева, не была бизнес-вумен, а гостиничный сертификат, с недельным проживанием в королевском люксе был подарком Караваева к свадьбе, и халат не был захвачен постояльцами по случаю при отъезде (читай, украден), а подарен ви-ай-пи клиентам официально (вручён с пожеланиями счастья и поздравлениями по поводу бракосочетания), в количестве семь штук (комплектом, семь штук уютных, легких, мягких, воздушных халатов, отдельно мужским, отдельно женским), упакованным в удобную сумку на застёжке-молнии и с непременным логотипом гостиничной сети на выпуклых сумочных боках. Волосы у Аркадия были мокрыми и взъерошенными, на шее дремлющим питоном висело махровое полотенце, неблагонадёжной радужной окраски.
- Сева, - сказал Аркадий, энергично улыбаясь, - заходи!
Аркадий практиковал североамериканский подход к жизненным реалиям, перипетиям и невзгодам, состоящий из двух нехитрых аксиоматических частей: у меня «всё o'kay» и «всё all right», сопровождаемый направленной вовне зверской аффектированной (насквозь лживой, определял про себя Караваев) улыбкой, от которой на улице в панике разбегались кто куда домашние и бесхозные собаки и злобно шипели в спину сидящие на скамейках у подъездов старушки-пенсионерки.
- Я в душе, - сообщил Аркадий, набрасывая на волосы полотенце и по дуге отклоняясь вправо по коридорчику к полуоткрытой ванной комнате. - Не скучайте без меня!
- Вот ещё! - из кухни выплыла сестра Караваева Андроника, получившая имя в честь басилевса империи Ромеев (восточной римской империи, Византийской империи) Андроника I Комнина [1], правившего с империей с 1118 по 12 сентября 1185 года (см. Википедия, статья «Андроник I Комнин»), последнего из рода Комнинов и предка династии Великих Комнинов, императоров Трапезундской империи.
- Похристосимся, братишка, - ласково сказала Андроника и близкие кровные родственники, по старому русскому обычаю трижды поцеловались в щёчки, обнявшись, опять же по-братски или по-сестрински, смотря с какой точки зрения глядеть на эти традиционные объятья-поцелуи.
- Снимай ботинки, тапочки под вешалкой.
- Я помню, сестрёнка.
- В этом и заключается шарм хлебосольной хозяйки — вежливо напоминать гостям о правилах приличия.
- Так я не гость, сестрёнка, если ты не забыла.
- А на тебе я тренируюсь, братик.
- Коварная. Где племяшки?
- Младшая смотрит мультики наверху. Старшая читает.
- Читает? Ух ты!
- Дети, бывает, тоже читают.
- Не представляю. Разве только смски.
- Ты удивишься, братик. Книги. Бумажные, - и сестра изобразила руками как перелистывают страницы бумажных книг.
- Надо это посмотреть, - немедленно загорелся желанием увидеть процесс чтения молодежью проверенного веками информационного гаджета.
- Только после ужина, - строго обрезала порыв Караваева Андроника. - Мой руки и иди к столу.
- Куда? В ванной твой ненаглядный зависает.
- Вымой здесь. Или подожди.
- Здесь так здесь, - сказал Караваев. - Мыло одолжите?
- Посмотри справа, рядом со средством для мытья посуды.
- Жидкое? «Васильковое»? В такой изогнутой бутылочке? С жёлтенькой кнопочкой наверху?
- Да, да, да. В бутылочке и с кнопочкой. Жидкое. Ничего страшнее «Биолана» на раковине мы не держим. Всё страшное внизу. «Доместос», «Мистер Мускул», жидкий аммиак...
- Боже, Ника, жидкий аммиак! Его в стальных баллонах перевозят. Жёлтого цвета.
- Братик, ты не волнуйся, - сказала Андроника, - я пошутила.
- Хороша шуточка, - сказал Караваев, тщательно вытирая ладони и каждый палец в отдельности. - Я до сих пор помню, как дедушка...
- Мыл суповую кастрюлю средством для очистки унитазов.
- Вот! Ты тоже помнишь! Это же практически оружие массового поражения!
- Во-первых, он отмывал кастрюлю снаружи. После того, как ты решил помочь сварить бабушке обед. И, во-вторых, бабушка эту кастрюлю выкинула на помойку.
- Важен не итог, важен прецедент. Мне нанесли тяжёлую психологическую травму, наиболее опасную в столь юном возрасте!
- Хватит, балабол! - сестренка отвесила Караваеву шутливый подзатыльник. - Садись.
- Слушаюсь, ваше превосходительство!
- Братик, - сказала Андроника чрезвычайно деловым тоном.
- Опять, - простонал Караваев, - Начинается...
- Ничего не начинается, - укоризненно сказала сестра, - я хочу тебе кое-что показать. И положила на стол цветную фотографию. На снимке была изображена счастливая загорелая курортница в полный рост. Курортница поправляла волосы и смеялась в объектив фотокамеры. Она была облачена в весьма смелое бикини (вариант «бразильский карнавал»).
- Моя лучшая подруга, - сказала Андроника.
Караваев неопределенно хмыкнул.
- Вот куда ты смотришь?! - возмущённо воскликнула сестра.
- А что?! - весело парировал Караваев. - Ты сама подсунула мне эту фоту, где твоя лучшая подруга буквально в неглиже, да ещё и топлесс! Ответь мне, сестра, как можно носить этакое бикини? Тонкая верёвочка и узкая полоска ткани? Она же не на карнавале.
- Она на отдыхе, - сказала Андроника, - в Бразилии. В Бразилии так все загорают. И никого это не смущает.
- Мужчины тоже? - спросил Караваев.
- Дурак, - сказала сестра. - Ей тридцать два года, не замужем. И у нее дочка. Прелестная девочка восьми лет.
- Сочувствую, - проникновенно сказал Караваев.
- Сочувствую..?!, - сказала Андроника. - Остряк-самоучка.
- Какой есть, - Караваев поднял руки. - Сдаюсь. Она красивая женщина средних лет, да ещё и с такой грудью, мешающей мне рассмотреть её богатый внутренний мир. Хотя нет, признаю. Тридцать два года и такая роскошная упругая грудь. Скажи мне, сестра, она не делала подтяжку груди?
- Подтяжку груди не делают, грудь увеличивают, вставляя силиконовые импланты, - ответила сестра, с сомнением разглядываю пляжную фотографию своей лучшей подруги. - Хотя нет, смотри, - храбро разрешила она, оставляя снимок на столе. - У мужчины должен быть здоровый инстинкт самца. Смотри внимательно, братик. Тридцать два года, ни капли лишнего жира и никакого целлюлита, роскошная силиконовая грудь (когда успела, стерва этакая? И мне ничего не сказала!), узкая талия, плоский живот, широкие бёдра, пропорционально правильное лицо, соболиные брови, жемчужно-белые зубы, пухлые губы...
- Ну, ты, сестра жжёшь, - ребячливо прокомментировал речь Андроники Караваев, - словно породистую лошадь рекламируешь.
- А с тобой по другому никак не получается, - парировала сестра, - знойная женщина, мечта поэта, козлороги всякие вокруг неё табунами вьются, а ты, как неживой буквально.
- Ещё скажи, импотент, - серьёзно уточнил Караваев.
- А что? Это мысль, - изрекла глубокомысленно Андроника, - надо показать тебя, братик, андрологу.
- Но, но, - предостерегающе обрубил полет сестриной фантазии Караваев. - Свободу угнетённым народам Азии, Африки и Латинской Америки!
- Да ну тебя! - отмахнулась сестра.
- Сдаюсь, сдаюсь, - сказал Караваев. - Твоя лучшая подруга выше всяких похвал и мой здоровый мужской инстинкт этой неземной красотой сражён наповал. Но я пока не готов к серьёзным отношениям, а к несерьёзным, судя по взгляду твоей лучшей подруги, уже не готова она.
- Караваев, - обвиняющим голосом прокурора сказала Андроника, - тебе уже сорок три года!
- Вот видишь! - воодушевленно сказал Караваев. - Разница в возрасте и мне уже сорок три года. Гормоны мои поуспокоились, а уровень тестестерона упал почти вдвое.
- Нет, - сказала сестра твёрдо, - я тебя положительно с ней познакомлю. И не отвертишься!
- А кстати, - сказал Караваев, отодвигая фото, - как зовут твою лучшую подругу... и... мою потенциальную супругу?
- Даша. Дарья Ефимовна Кромова.
- Буду иметь в виду.
- Учти, она о тебе знает.
- Теперь и я о ней осведомлен.
- Шут, - сказала сестра.
- И красавица дочь, - негромко пропел Караваев.
- Арсений! - громко сказала Андроника, - выходи, ужин стынет!
- О чём спор? - бодро поинтересовался Арсений, возникая в кухне. - О-па, - сказал он, замечая снимок.
- Грабли убери, - Андроника проворно спрятала фото.
- Ну, ясно, - сказал Арсений, усаживаясь напротив Караваева, - всё как обычно. Слушай, мать, тебе не надоело каждый раз устраивать смотрины своим непристроенным подружкам?
- Заткнись, - мрачно посоветовала мужу Андроника.
- Молчу, молчу, - сказал Арсений ухмыляясь.
- Однако.., - сказал Караваев.
- Выбесил меня всю, буквально, - пожаловалась брату Андроника.
- Давайте ужинать, - сказал Арсений, жалобно сложив ладони лодочкой и глядя на жену покорными глазами снизу-вверх. - А?
- Вот, - тоном прокурора в уголовном процессе сказала Андроника. - Сатир!
- Брэк! - сказал Караваев, - давайте и вправду что-нибудь скушаем!
На ужин была горячая рассыпчата картошка, заправленная подсолнечным маслом, с зеленью и укропом, консервированные пупырчатые огурчики (новый скороспелый сорт, выведенный отечественными селекционерами в Ново-Григорьевском сельскохозяйственном институте, семена рассылаются заинтересовавшимся гражданам садоводам наложенным платежом, запрос посылать в адрес Рубановской опытно-селекционной сельхоз станции письмом, или на адрес электронной почты, или звонить по телефону: 222-777-33-555, выход на межгород через телефонистку N-ской областной телефонной станции, дополнительный 12), маринованные опята в оливковом масле, солёная капуста с тмином и клюквой, горячие шаньги с брусникой, картошкой и гречневой кашей, рыбники с зубаткой, сур — традиционный хмельной напиток коми [2].
На десерт — пломбирное мороженое, посыпанное кедровыми орешками, с морошковым вареньем, гречишным мёдом и малиновый мусс. Завершился ужин крепким, до кирпично-красного цвета, чаем с мятой и базиликом, на выбор.
Караваев отодвинул пустую чашку.
- Спасибо этому дому.
- На здоровье, - сказала Андроника, а Арсений намекающе мигнул левым глазом.
- Позже, - многозначительно сказал Караваев.
Сестра выразительно показала мужу кулак.
- Куда ты? - спросила Андроника.
- Навещу племяшку, - сказал Караваев.
Племянница Юля, сидя на диване, слушала музыку и одновременно читала книгу. Караваев сел рядом, оттянул наушник и сказал:
- Привет, племяшка.
- Здрасьте, дядя Сева.
- Что читаешь?
Юля показала обложку.
- Ага, - сказал Караваев несколько изумлённый выбором племянницы. - И как?
- Клёво, - лаконично ответствовала племянница.
- Рад за тебя, - не нашёлся сказать ничего лучшего Караваев, возвращая наушник на место.
- Угу, - прогудела в ответ племянница.
Караваев, поднявшись с дивана, тихо удалился, прикрыв за собой дверь. Мысль, пока бесформенная и непределённая, зародившаяся в его мозгу при виде обложки читаемой племянницей книги, требовала безотлагательного обдумывания и осмысления, желательно в одиночестве, среди тишины и покоя его холостяцкого жилища, нарушаемого лишь мерным стуком настенных часов первой половины XX века.
Начало рабочего дня Караваев провёл в кабинете, отвечая на звонки и подписывая бумага. Ближе к одиннадцати он вызвал машину и поехал на конференцию в областную администрацию. Конференция проводилась под лозунгом: «Социальная ориентированность бизнеса и улучшение инвестиционного климата». В конференц-зале собрался весь областной бомонд и акулы «туземного» предпринимательства, среди которых было несколько авторитетных бизнесменов и деловых партнёров Караваева. Видеть их лица Караваеву было в высшей степени противно, ибо он их всех знал по канувшим в историю (однако не забытым) «лихим девяностым», а с одним из этих, ныне уважаемых граждан, ему однажды пришлось свести близкое знакомство (тогда именно он, будущий деловой партнёр размахивал перед караваевским носом разогретым пальником, обещая «вше поганой» засунуть его в сами-знаете-какое-место, и именно он сейчас при встрече с Караваем чуть ли не распахивал объятья и непременно осведомлялся не собирается ли Караваев наконец связать себя крепкими узами Гименея). В такие мгновения Караваев неизменно вспоминал своё обмякшее от страха тело, прикрученное конечностями к стулу бельевыми веревками и медное жало паяльника, источающее нестерпимый жар. Вспоминая это, Караваев дружески улыбался собеседнику, вполне искренне пожимал протянутую руку и говорил ответные любезности, в душе жестоко презирая свою интеллигентскую трусость и сервильное лицемерие. Не удивительно, что он, почти инстинктивно, старался быть как можно менее заметным, держась за спинами приглашенных и подальше от буфета.
Бизнесменов попросили в зал. Караваев скромно пристроился в заднем ряду, раскрыл ежедневник и принялся рисовать чертиков, мордами похожих на незабвенного делового партнера. Вчерашняя мысль не давала ему покоя, обретая из общей туманности и неопределённости конкретную, непротиворечиво завершённую форму списка первостепенных и неотложных мероприятий.
Пришло время действовать.
Прежде всего, нужно было выяснить, что такое «ахатина африканская» и в чём её различие от иных представителей улиточного племени, затем позвонить по телефону, указанному в тексте объявления. Караваев вытащил смартфон. Поисковик услужливо выдал перечень ссылок на интернет-ресурсы по интересующей его теме. Караваев, не раздумывая, выбрал самую верхнюю, под строкой набора запроса. Вот что он прочитал (см. Википедия, статья «Ахатина гигантская»:
Размеры улитки впечатляли. Караваев дождался перерыва и, выйдя в фойе, торопливо набрал требуемый номер. После продолжительных гудков и долгого молчания, прерываемого сухими тресками и чьим-то придушенным дыханием, в трубке раздался голос:
- Кто?
- С кем я говорю? - спросил Караваев.
- Это не существенно. Кто?
- Я по объявлению.
- Какому? - голос заметно нервничал.
- На стене, - сказал сбитый с толку Караваев.
- Какой?
- Кирпичной, - ответил Караваев.
- Где? - спросил голос.
- Там, где предлагается продать большую улитку, - слегка разозлившись, сказал Караваев. - И номер телефона.
- Продать?
- Нет, блин, звонить! - брякнул сгоряча Караваев.
- А! Так вы по объявлению, - сказал голос. - Знаете, что? Перезвоните по этому номеру через тридцать минут.
- Через полчаса? Через полчаса не смогу.
- Почему? - спросил голос.
- Понимаете, я на совещании, освобожусь как минимум часа через полтора.
- Я понял, - сказал голос и замолчал.
- Алё! - сказал Караваев.
- Я думаю, - недовольно произнёс голос. - Помолчите, пожалуйста.
- Пожалуйста, - сказал Караваев.
- Алё? Вы здесь? - сердито осведомился голос.
- Здесь.
- Запоминайте адрес. Парковая, двенадцать-тридцать три. Второй этаж, прямо. Сначала позвоните в дверной звонок, три коротких, четыре длинных, три коротких. После этого постучите следующим образом: «тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук». Запомнили?
- Запомнил.
- Повторите!
- При подходе сначала звонить в дверь. Три коротких, четыре длинных, три коротких. Потом стучать. Два про три раза, один — по семь.
- Правильно. Адрес?
- Улица Парковая, дом номер двенадцать, квартира номер тридцать три. Второй этаж, прямо.
- Всё верно. На лестничной площадке четыре квартиры. Моя — прямо — по правую руку. Как подниметесь, так сразу в неё и упрётесь. Отбой, - сказал голос и отключился.
- Отбой, - как-то неуверенно подтвердил Караваев.
Лифт ожидаемо не работал. Увы, но смена общественно-политических формаций никак не повлияла на работоспособность жилищно-коммунального хозяйства. Все недостатки прежней, социалистической системы ЖКХ были благодарно заимствованы нынешней, прогрессивной капиталистической, творчески освоены, применены и обогащены бесценным опытом менеджеров современных управляющих компаний, помноженным на особенности ведения бизнеса в условиях Восточно-Европейской равнины.
К раздвижной двери лифтовой шахты было прицеплено скотчем грозное предостережение, выведенное дрожащими буквами на разлинованном листке, выдранном с мясом из школьной тетради: «Внимание! Лифт фатально поломан. Во избежание травм и несчастных случаев КАТЕГОРИЧЕСКИ воспрещается пытаться раздвигать двери лифта руками!» Чуть ниже неведомый шутник-доброхот не от большого ума приписал: «Маша. Даёт всем. Звонить круглосуточно». Караваеву мигом припомнился анекдот, слышанный им в туманной юности: «Мальчики по вызову. Звонить 02». Он хмыкнул, воровато оглянулся, густо зачеркал скабрезную приписку, сказал: «Иначе никак», убрал ручку во внутренний карман пиджака, поправил галстук и с чистым сердцем отправился навстречу мечте. Ну, в смысле, поднялся на второй этаж дома номер двенадцать и позвонил-постучал оговорённым количеством звонков и стуков в квартиру номер тридцать три.
- Кто там? - спросил недоверчивый голос.
- Мы договаривались. Насчет приобретения улитки.
- Я помню. Вы один?
- Один.
- А чья машина стоит во дворе, под окнами?
- «Даймлер-Бенц», представительский класс, седан, цвет «консервативно-чёрный», «сити», или «уолл-стрит»?
- Я не разбираюсь в марках автомобилей и в автомобильных цветах тоже? Так это ваша машина?
- Под окнами? Напротив клумбы с ромашками?
- Это маргаритки!
- Машина моя. В ней сидит водитель. Персональный.
- Водитель не в счёт. Заходите, - сказал голос, отпирая замок и скидывая солидную дверную цепочку (скорее крепкую стальную цепь, отрезанную от собачьего поводка).
- Благодарю, - вежливо сказал Караваев.
- Давайте знакомиться, - сказал сухонький мужчина, возрастом лет шестидесяти-шестидесяти трёх, тщательно закрывая многочисленные замки, защёлки, щеколды и цепочки. - Профессор Скородумский.
- Караваев, - сказал Караваев.
- За вами точно не было хвоста?
- Я проверялся, - серьёзно успокоил профессора Караваев.
- Водитель надёжный? - не унимался Скородумский.
- За него ручаюсь, - сказал Караваев, - но не гарантирую.
- А, понимаю, - саркастически усмехнулся профессор, - вы не швейцарский банк.
- Людям вообще нельзя верить, - дипломатично сказал Караваев. - Мне можно.
- Семёнов, - прищёлкнул пальцами Скородумский, - а вы не так просты. Нравится сбивать с толку оппонентов? Читали?
- Только грамотных. Читал — старшеклассником.
- Нуте-с, пройдемте. Следуйте, тэк сказать, за мной. Прошу!
- Итак, милостивый государь, - профессор взбил надо лбом жидкие седые волосёнки, - ради чего вы посетили мои скромные пенаты, купленные на честно заработанные трудовые доходы?
- Хочу присмотреть у вас улитку. Большую, но не ахатину.
- Улитку? Чудесно. А позвольте полюбопытствовать, для чего вам необходима большая улитка?
- Профессор, давайте будем двигаться последовательно. Вы предъявляете мне товар, а я, если он меня устроит, объясню, зачем он мне понадобился.
- Что ж, разумно. Смотрите.
- Ух ты, какие огромные. Сколько в них длины?
- Вот эта — двадцать восемь сантиметров, эта — тридцать шесть, а у этой — моей любимой — сорок восемь, от рожек до кончика хвоста. Так что, товар вас устраивает?
- По внешнему виду — да.
- Однако, вы сомневаетесь.
- Профессор, а как у них с размножением?
- Нормально у них с размножением. Размножаются обычным способом. Откладывают яйца.
- А хотелось бы, чтобы нет. Не размножались. Ни в какой форме. И чтобы не были вредителями. Сельскохозяйственных культур.
Самодумский побледнел.
- Вы знаете?!, - прошипел он, больно сдавливая Караваеву предплечье? - Откуда? Кто вас прислал?!
- Успокойтесь, профессор, - сказал Караваев, выдирая руку из цепкого захвата Скородумского. - Никто меня не присылал. Я сам от себя. Не вешали бы тогда объявление, право дело...
- Рассказывайте, - выкрикнул Скородумский, сверля Караваева злобным взглядом, - говорите без утайки!
- Не волнуйтесь, профессор, - сказал Караваев, - мне нечего скрывать. Слушайте.
...................................................................................................................................................
...................................................................................................................................................
- Даже так? - заметно повеселел Скородумский.
- Глупо, вы считаете?
- Паче чаяния... По крайней мере, изобретательно. Бесполезно и авантюристично. Вы мне нравитесь. Я вам помогу.
- Но как же?..
- А, вы об этом? Не обращайте внимание. Это всего лишь образцы. Выставочные экземпляры, экспонирующие возможности разработанной мною технологии. А возможности, признаюсь вам, открываются безграничные!
Профессор схватил со стола планшетник.
- То, что вы видите в террариумах, есть высокотехнологичный продукт генной инженерии. Я могу создавать объекты с различными, заранее определёнными характеристиками. Почему улитки, спросите вы. А кто вам сказал, что я конструирую одних только улиток? Улитки так, мелочь. Считайте, что улитки — моё невинное хобби. Я могу конструировать всех — от мельчайших вирусов, до венца эволюции — человека! Не пугайтесь, теоретически. Человека, крупных млекопитающих — теоретически. Не хватает специфического оборудования. А вот улиток — пожалуйста! Мышей, землероек, кротов. Сколько угодно!
- И вирусы?
- У-у-у, молодой человек, - Скородумский погрозил пальчиком Караваеву, - вижу, куда вы клоните! Биологическое оружие, террористы. В принципе, да. Без сомнения — могу. Нет особой разницы, что получается на выходе, культура смертельно опасной заразы или безобидная пчела. Хотя, что значит безобидная? Вы понимаете?
- Понимаю, - сказал Караваев, обдумывая в уме варианты отхода.
- Не бойтесь, - сказал Скородумский, - убивать я вас не собираюсь. Я по натуре пацифист. Которому очень нужны деньги. А мой продукт чрезвычайно дорог. Надеюсь, деньги для вас не проблема?
- Деньги не проблема. Вопрос, как переместить объект через таможню? Ветеринарный контроль и так далее.
- Легко, - сказал Скородумский. - Вот эта магическая коробочка позволит вам безпрепятственно перевезти любое количество материала. В виде быстроразворачиваемых эмбрионов, либо молодых особей улитки. Это мобильная стасис-камера, внешним видом напоминающая обыкновенный пластиковый портсигар. Материал прячется в этих макетах сигарет. А теперь давайте определимся с характеристиками продукта и количеством необходимых вам особей. Да, забыл вам сказать. На создание прототипа уйдёт от одной до семи недель. В зависимости от предъявляемых заказчиком требований. Диктуйте...
Следующие сорок семь дней Караваев посвятил улаживанию текущих дел. За сутки до истечения срока он купил билеты на авиарейс до Токио. Забрав у профессора в условленный день снаряженный приготовленным материалом контейнер, Караваев тем же вечером улетел в Японию.
...................................................................................................................................................
...................................................................................................................................................
У него было всё, что требовалось по условию задачи: свободное время, Япония, гора, тропинка до самой вершины и улитка.
О улитка,
по склону Фудзи взбирайся
потихоньку
Примечание: хокку Кобаяси Иссы, подстрочник, более известное в следующем переводе Веры Марковой: «Тихо, тихо ползи,//Улитка по склону Фудзи//Вверх, до самых высот!». Относительно книги, которую читала племянница Караваева, можно высказать следующее предположение — либо это был сборник хокку Кобаяси Иссы, либо фантастическая повесть Аркадия и Бориса Стругацких «Улитка на склоне». Автор счёл возможным использовать в тексте подстрочник классического японского трёхстишия, так как посчитал его наиболее аутентичным первоначальному замыслу известного хайдзина (поэта, пишущего хокку) периода Эдо.
Справка:
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/