Роман Грачев
ВОКЗАЛ ДЛЯ ОДНОГО. КОНЕЦ ВОЛШЕБСТВУ
- Просыпаемся, мужчина!
Кто-то энергично и даже довольно грубо дергал меня за плечо. Такую фамильярность могли себе позволить только они... Стражи Порядка. Я открыл глаза.
Так и есть. Стояли надо мной два молодых сержанта. Время от времени сержанты подходят ко всем, как посланцы Страшного Суда. Они, наверно, сочли меня подозрительным – на железнодорожном вокзале таковым может стать любой, кто шарахается без багажа и без дела, особенно под Новый год. Здесь можно ждать поезда, сидя на втором этаже с большим баулом, читать газету на конкорсе, кушать в кафетерии пельмени, опасливо прижимая ногами спортивную сумку… но просто так смотреть на уходящие поезда нельзя. Это ненормально, это вызывает вопросы.
Я протер глаза, поднялся с пластикового кресла, выжидающе уставился на непрошеных гостей.
– Документы можно ваши? – вежливо спросил один сержант. Я вытащил из внутреннего кармана пальто паспорт.
– Билеты есть? – почти без паузы последовал второй вопрос.
– Какие билеты? – якобы не понял я, хотя на самом деле, конечно же, догадался, что речь идет о билетах на ожидаемый поезд, своеобразной индульгенции, позволявшей мне безнаказанно шататься по вокзалу.
– Проездные документы, – пояснил сержант.
– Нет билетов.
– Тогда что вы здесь делаете?
Они смотрели на меня из-под козырьков своих милицейских бейсболок и ждали ответа. Два бойца переднего края войны с международным терроризмом на железнодорожном транспорте – голубоглазые, пытливые… слишком нелепые, чтобы их бояться.
Я не мог обмануть ожиданий. Это было глупо, конечно, но человек преимущественно состоит из глупостей.
– Ищу место, чтобы спрятать бомбу.
Патрульные отреагировали предсказуемо – взяли меня под локотки и отвели в опорный пункт милиции.
Отдел находился в здании старого вокзала у самого конца первой платформы. Возле двухэтажного особняка, построенного в конце девятнадцатого века (или в начале двадцатого, точно не скажу, ибо не эксперт), останавливались хвостовые вагоны моего любимого красного поезда, следующего до Москвы. Я шел по этой платформе в сопровождении сержантов с бешено колотящимся сердцем. Где-то тут у стены несколько дней назад стоял я, наблюдая, как улетает на поезде в ночь
Опорный пункт встретил меня неласково. Не знаю, куда пропадают деньги, выделяемые из бюджета щедрым правительством на силовые структуры, но комната, в которой меня привечали стражи порядка, отдавала пахучим и неистребимым совком. Бетонный пол с мраморной крошкой, серый кафель с отбитыми уголками, трухлявые деревянные двери. Стоявшая на тумбочке в коридоре маленькая искусственная елочка, украшенная обглоданной мишурой, выглядела в этой обители правосудия нелепым артефактом. Я не хотел, чтобы меня допрашивали здесь.
– Вип-обслуживание по другому тарифу, – откликнулся добродушно на мои стенания один из сержантов. – Оплатишь – мы не возражаем.
Еще бы они возражали.
Дежурный по вокзалу, толстый потеющий капитан по фамилии Самохвалов (если табличка на внешней стороне двери не врала), восседал в маленькой комнате в конце коридора. Компанию ему составляли три стула с засаленной зеленой обивкой, деревянный шкаф с бумагами и маленький сейф в углу за спиной. Витал ядреный запах перегара. Щедрая длань правительства не сумела нащупать этот закуток правоохранительной системы, как ни пыталась.
– Пошутил, значит, – пропыхтел капитан, изучив документы и выслушав мои жалкие оправдания насчет бомбы. – За такие шутки знаешь что бывает?
– Догадываюсь.
– Твое счастье, что только догадываешься.
Он посмотрел на меня пристально, насколько позволяло похмельное переутомление. Выудил из ящика стола большую шипучую таблетку и растворил ее в стакане воды. Подозреваю, что сегодня как минимум однажды он эту процедуру уже проделывал.
Мы остались в кабинете вдвоем, сержанты отправились на поиски новых жертв правосудия.
– Я тебя уже видел, – сказал капитан, поставив рядом пустой стакан. – На прошлой неделе… и позавчера. Вроде приличный парень. Чего на вокзале торчишь? Жить негде?
Я больше не собирался шутить. У простого российского гражданина желание трепать языком обратно пропорционально количеству и размеру звездочек на милицейских погонах.
– Жду поезда, – сказал я.
– Ну да, как я мог не догадаться. – Капитан неспешно закурил. – Я ведь все время считал, что здесь у нас «Боинги» приземляются… Какого поезда можно ждать так долго, юноша?
– Есть такие поезда.
– А расписание? В интернете найди. Зачем таскаться по вокзалу целую неделю?
Капитан отнюдь не злился. Наоборот, стремительно добрел. Цвет его щек приобретал розовый оттенок, в глазах появился блеск. Наверно, сегодня вечером он вновь приползет домой на бровях.
– Я не целую неделю таскаюсь.
– А сколько?
– Больше.
Капитан хмыкнул. Молча потянулся к сейфу и, неуклюже балансируя на двух ножках стула, достал из него початую бутылку водки. Затем присовокупил к своему опустевшему стакану еще один и вальяжно, словно барин в трактире, наполнил оба.
Я вздохнул.
– Закуски не предлагаю, хотя могу послать сержанта, если хочешь.
Я покачал головой.
– Тогда пей и рассказывай.
– Что рассказывать?
– Всё.
– А если не хочу?
– А пятнадцать суток? Или, может, экстремизм? Под Новый год экстремизм очень неплохо идет.
Глаза капитана блестели весельем, но голос не обманывал. Мне пришлось выпить.
– С наступающим, – сказал Самохвалов.
Впервые в жизни пил с ментом при исполнении.
«Рассказать всё»…
А что именно – всё?
Ну, мне 37. В юности казалось, что никогда столько не будет – странная, загадочная комбинация цифр. Ведь еще школьником я точно знал, что до сорокалетия мне как до Америки на резиновой лодке с двумя маленькими веслами, но вот оно, сорокалетие, перед носом, а я даже не могу вспомнить, чем занимался все прошедшие годы. Практически половина жизни, а уцепиться не за что.
Да, был женат. Увы, разведен. Супружество не принесло особого удовольствия ни мне, ни моей второй половинке. Винить можно только себя. Если ты от природы психически здоров и адекватен, то с каждым годом жизни обязательно должен становиться умнее, мудрее, лучше - как вино, томящееся в подвале старого французского поместья. Все время думаешь: вот меня бы нынешнего засунуть в того балбеса, который энное число лет назад ухаживал за этой девушкой, читал ей глупые стихи, неумело любил, потом женился, ревновал, выстраивал вокруг себя глухие стены отчуждения, пьянствовал… Но, увы, как пел Макс Леонидов, все-таки не зря устроил Бог, что в прошлое нельзя написать письмо.
Есть у меня и сынок, двенадцатилетний ушастый оболтус. Занимается борьбой, слушает «Раммштайн», учится на «четверки». Наверно, любит меня в глубине души. Регулярно звонит, справляется, хорошо ли я себя чувствую («Не дождетесь», – отвечаю в шутку и радуюсь, что он не видит моего лица). Еще он спрашивает, много ли я пью. Сомневаюсь, что его это искренне интересует. Все дело в его матери, которая до сих пор, седьмой год после развода, убеждена в своем святом долге и праве заботиться обо мне. Верка, видите ли, «несет за меня ответственность», как Маргарита Хоботова из «Покровских ворот», перед гипотетической женщиной, которой она могла бы со спокойной душой меня вручить. Глупость несусветная. Я сам себя обеспечиваю. Обстирываю, обглаживаю, готовлю завтраки и ужины, и очень неплохо, между прочим. Смогу определить характер боли в брюшной полости и найти соответствующий лекарственный препарат. Всегда сумею отыскать телефон необходимой коммунальной службы. Словом, я в полном порядке, ребята…
…но бывшая жена моя никогда не отказывает себе в удовольствии натравить сына: «Спроси, как себя чувствует и много ли пьет?». Заботливая моя…
Много ли я пью? Нет. В обычной жизни – лишь по ярким поводам или с друзьями, как все среднестатистические россияне, пребывающие в коллективной социальной депрессии. Иногда меня можно ругать и даже помещать в вытрезвитель, но лучше оставить в покое, потому что бывают случаи и похуже.
Ничего не будет. Волшебству конец.
Я не знаю, где мой любимый человек. Она не оставила записок и ничего не сказала, но я привык, что обычно она возвращается. Наверно, мне снова остается лишь ждать. Она всегда уходит молча. Сегодня она есть, завтра – нет, и лишь монитор компьютера бледнеет перед моим озадаченным взором. Монитору стыдно, он мне сочувствует, но ничего не может поделать, потому что он просто пластиковая дощечка, наполненная технологической жидкостью.
Впрочем, возвращаясь, моя любимая сбивчиво пытается объяснить мотивы своего поступка, но так неуклюже и трогательно, что мне хочется ее обнять… задушить в объятиях, как киношный Коммод в порыве поруганной сыновней любви задушил Марка Аврелия. Она возвращается и сообщает: «Прости, так получилось, мне было очень тяжело».
Ага, ей тяжело. А мне, видимо, так легче, умница моя.
В общем, она все время возвращалась, а я все время прощал. По большому счету, она передо мной и не виновата вовсе, потому что ничем мне не обязана. Она в мою жизнь не просилась, не искала меня, не звала – я сам явился. На кого обижаться?
Но в последний раз она не просто ушла.
День седьмой – 25 декабря
НАДЬКА
На вокзале мне вполне комфортно. Он большой, просторный и почти пустынный, если не считать одиночных всплесков активности отбывающих, прибывающих и транзитных пассажиров. На каждом углу – автомат с кофе и чаем, кафетерий, магазин. Хоть ешь, хоть пей, хоть спи. По случаю приближения Нового года везде мишура, большие елочные шары, висящие на невидимых нитях, у служителей и работников буфетов на макушках шапочки Санта-Клауса. Единственное не праздничное, но праздное исключение – зевающие бездельники из охранного агентства «Богатырь». Им бы тоже колокольчики в нос…
В кафетерии на втором этаже вокзала, на самом конкорсе, что нависал прямо над поездами, присел я за столик к мужчине. Не сказать, что бродяга, но явно не очень обласканный жизнью. Лет сорока, небритый, с гривой рыжих волос, выбивавшихся из-под вязаной шапочки. Он сидел в углу возле небольшого кафе посередине тоннеля, спиной к окну, и поедал длинный аппетитный сэндвич. Запивал чаем. Минуту назад я умирал от голода, но увидев, как можно расправляться с едой – жадно, стремительно, как лев в саванне расправляется с раненой ланью – я почти потерял аппетит. Я поставил на край стола бутылку пива, положил рядом бутерброды с ветчиной. Вздохнул:
– Не помешаю?
Рыжий, собиравшийся откусить булку, замер с раскрытым ртом. На ожидание ответа, казалось, ушла целая вечность.
– Здесь не так много столиков, а свободный вообще только у вас, – пояснил я.
– Как будет угодно, сэр.
Против такого обращения я ровным счетом ничего не имел. Присел, налил пива в стакан и стал пить.
За окном прямо под нашими ногами стоял пассажирский поезд. Кто-то спешил на посадку, кто-то курил возле вагонов, кутаясь в тонкие одежды. Проводницы в форменных тулупах поеживались. Мороз сегодня выдался знатный, а в поезде, наверно, тепло и уютно. Интересно, куда он идет? С моей позиции я не мог прочесть табличку на боку, но предполагал, что в какой-нибудь солнечный Адлер. Неоднократно подмечено: когда мне паршиво и одиноко, проходящие мимо поезда всегда идут в Адлер, будто никаких других городов на свете нет.
Рыжий доел бутерброд, запил его чаем. Я всей душой надеялся, что он не станет беседовать.
– Пиво с утра? – спросил он.
– Разве утро?
– Половина второго.
– Ну, значит полдень. Святое дело.
– «В рабочий полдень я проснулся стоя, – продекламировал рыжий, – опять матрас попутал со стеной»…
Он немного помолчал, а потом сделал то, чего я опасался больше, чем разговора. Он представился:
– Павел Арсеньевич Кутепов. Интеллигент в третьем поколении. Филолог, философ, филантроп, филофонист, фольклорист, футболист… в общем, фантастическое фуфло, если разобраться. Следую проездом из Петербурга в Омск. Поиздержался в пути, денег осталось лишь на завтраки, туалет и камеру хранения.
– А билеты?
– Билеты при мне, разумеется… Ах, не пугайтесь, – поспешил он пояснить, правильно расшифровав гримасу на моем лице, – я не бродяга, который станет просить у вас десятку на борьбу с печенью. У меня вечером поезд.
Я кивнул. Первое впечатление от незнакомца постепенно отпускало, и я потихоньку приступил к трапезе. Бутерброды оказались вкусными, не говоря уже о пиве.
– С кем имею честь, если не секрет?
Я посмотрел на него. Рыжий с приветливой улыбкой ожидал ответа. Чем-то он напоминал молодого Ричарда Дрейфуса, охотника на акул в бессмертном творении Спилберга. Не хватало лишь бороды и очков.
– Сергей.
– Очень приятно. Куда-то едете?
– Нет.
– Вернулись?
– Нет.
Он сделал перерыв. Посмотрел в окно. Стоянка "поезда в Адлер" закончилась, вагоны тронулись и медленно поплыли на север.
– Что ж, тогда я вас понимаю. Железнодорожный вокзал – самое подходящее место для тех, кто любит одиночество. Лучше вокзала может быть только сам поезд, уносящий на запад.
На его лице застыла улыбка учителя музыки, пытающегося познакомить постмодернистских шестиклассников с творчеством Гайдна.
– Вы женаты, Сергей?
Я вздохнул.
– Разведен.
– Поздравляю… или сочувствую. Впрочем, верны оба варианта. Брак в той же степени благо, в какой и зло.
Он стал медленно и элегантно потягивать чай, словно в стакане не чай вовсе, а бренди двенадцатилетней выдержки, а сам он не в буфете железнодорожного вокзала, а на верхней палубе парохода, плывущего в Эдем.
Счастливый парень. Завидую таким.
Через час мы были уже приятелями. Паша не отказался от небольшого графина водки, чем окончательно расположил меня к себе. Я не считаю отношение к алкоголю мерилом человеческой добродетели, но мужик, полностью равнодушный к спиртному, вызывает у меня подозрения, природа которых мне еще не ясна.
Кстати, мы как раз об алкоголе и говорили.
– Смотри сюда, дружище, – сказал Павел, поднимая пластиковый стаканчик с прозрачной жидкостью. – Представь, тебе говорят, что ты никогда больше в жизни не захочешь его осушить. Тебя не кодируют и ты сам не совершаешь над собой никакого насилия, ибо самоистязание еще никогда не приносило положительных результатов. Просто говорят, что ты навсегда и без всяких мучений избавляешься от алкогольной зависимости. Страшно?
Я подумал немного и утвердительно кивнул. Вещи, о которых он говорил, пожалуй, пугали меня.
– Конечно, страшно, – согласился филолог-филофонист. – Ты прекрасно понимаешь, что алкоголь губителен, что твоя печень бунтует, сосуды стонут, требуя свободы от этой гадости… но ты также думаешь и о том, что без алкоголя никогда не сможешь испытать удовольствия от общения с друзьями в боулинг-клубе. Не оттянешься с пивком и соленой рыбкой в бане. Не ощутишь легкость бытия от первого глотка шампанского в новогоднюю ночь… много всяческих лишений ожидает тебя впереди, и ты не готов платить такую цену за здоровье организма.
Павел посмотрел на меня с прищуром, оценивая реакцию. Стаканчик подрагивал в его руке.
– Жестоко, – выдохнул я.
– Возможно, – согласился Кутепов. – Но есть и масса плюсов. Загибай пальцы: тебе не придется блевать по утрам над унитазом; тебе не угрожает пробуждение в вытрезвителе под драной простыней и в собачьем холоде; ты не облажаешься на важном банкете, перебрав халявного виски; тебе не будет стыдно перед друзьями, близкими и самим собой, потому что ты никому не наговоришь с перепоя гадостей и не наделаешь глупостей. В конце концов, ты не сядешь пьяным за руль и никого не убьешь. И это называется – СВОБОДА!
Павел залпом осушил стакан и даже не закусил.
– С любовью, друг мой, происходит то же самое. Избавление от любви сродни излечению от алкоголизма. Нет любви – нет ревности, нет подозрений, напрасных ожиданий, необходимости постоянно быть в тонусе.
– Но нет и радости.
– Неужели? – Павел усмехнулся. – Согласен, ты сейчас похож на радостную морскую свинку, получившую порцию свежей морковки.
- Перестань.
Он стал серьезным, нагнулся ближе ко мне.
– Хочешь послушать одну поучительную историю?
Я не люблю случайных рассказчиков (часто же мне приходится произносить фразу «не люблю»; больше меня, наверно, это сделал только Владимир Высоцкий в своем одноименном трактате неприятия человеческой мерзости, но, простите, кто Владимир Семенович, а кто – я? так, кусочек шпината, застрявший в зубах). И дело даже не в том, что чужие житейские истории мне не интересны, хотя на самом деле часто так оно и есть. Просто их рассказывать не умеют! Относительно занятная байка, которая в трех-пяти предложениях стала бы шедевром, в исполнении неподготовленного индивида превращалась в бесконечный некролог. Поэтому стоит мне услышать многообещающее начало: «Вот помню был у меня случай…», – я сразу смотрю на часы, хватаюсь за трубку мобильного телефона или лихорадочно озираюсь по сторонам, будто потерял ребенка.
Но мой Рыжий Филофонист меня порадовал. Речь его текла неспешно, слова и предложения сплетались в кружева, и мне ни разу не пришлось ни попросить его повторить, ни поторопить.
– Хорошая была девка, – рассказывал Павел, сосредоточенно изучая почти опустевший графин. – Точнее, давно не девка, но еще и не тетка, от которой шарахались бы в стороны симпатичные молодые люди вроде тебя.
Звали ли ее… ну, пусть Надька, не суть важно, назови хоть Склодовской-Кюри, мозгов от этого не прибавится. По молодости вышла замуж. Любила парня безумно – высокий, статный, рукастый, инженер… Знаешь, как бабы любят инженеров? Вот я никогда не мог этого понять: ты ей – стихи, цветы, горячее сердце и полное погружение во внутренний мир, а она, бля, западает на специалиста по электропроводке и механосборочным работам… Впрочем, ничего плохого про парня сказать не могу, носил он ее на руках честно, первое время ни налево, ни к мужикам в гараж не бегал, деньги не ныкал, на тещу не рычал. Мирный такой чувачок. Но через пять лет ушел. Куда – не знаю, никто не докладывал, а сама Надюха предпочитала помалкивать. Повела себя довольно мудро, не стала в спину ни проклятия посылать, ни камнем висеть на шее, требуя вернуться. Переехала на квартиру к матери, устроилась на хорошую работу. Бывший муж присылал алименты вовремя и по выходным дочку водил в зоопарк. Все как-то тихо-мирно улеглось. Ты же помнишь: нет любви – нет боли, а с душевной грустью и ребенок родной поможет справиться, если ты с ним дружишь.
Но встретила Надя другого мужчину. Теперь уже все совершенно иначе, не как в молодости. Ведь опыт печальный уже имеется и на мякине теперь не проведешь. С такими женщинами очень интересно, хотя и довольно хлопотно для нашего брата, привыкшего к простоте. Посуди сам: возраст, привычки, устоявшиеся взгляды на жизнь и круг интересов, выбранный темп, мироощущение – всё давно при ней, и ты со своим примитивным уставом в ее монастырь уже не сунешься, изволь принимать такой, какая есть, без белой фаты и наивно хлопающих ресничек. Лепить из нее уже нечего, все давно слеплено.
Ее новый избранник все это прекрасно понимал. И принимал, потому что был интеллигентный человек, имел два образования, одно из них вполне себе высшее. И он готов был на ней жениться, даже принять ребенка как своего родного. Словом, скажу тебе с прямотой, Ваше Величество, что это был просто Мечта, а не мужчина! Жизнь иногда преподносит сюрпризы. Иногда ты думаешь, что уже сделал самое важное и теперь можешь остановиться или сосредоточиться на чем-то другом… но спустя время понимаешь, что до сих пор у тебя была лишь разминка. Разрушение первого брака, казавшегося удачным, с последующим счастьем в виде брака второго – одно из таких замечательных потрясений… порой обманчивых потрясений, потому что второй счастливый брак тоже может оказаться расписанной под хохлому фанеркой, прикрывающей безнадежный долгострой на городском пустыре.
В общем, собралась было моя Надежда войти в ту же реку во второй раз, и дочка ее Леночка с удовольствием согласилась называть дядю Жору «папой». Но случилась тут промашка дикая…
Павел умолк, посмотрел в окно. Под нами к первой платформе, мягко сбавляя ход, подходил еще один пассажирский поезд. Как и в первом случае, я не мог увидеть табличку с маршрутом следования. Впрочем, помочь мне должна была диктор вокзала. Не удивлюсь, если новый поезд также следует в Адлер из какого-нибудь замерзшего сибирского захолустья.
– Так что там с промашкой? – напомнил я.
Паша очнулся и продолжил рассказ:
– Пришел дядя Жора однажды к ним с цветами…
…Георгий протягивает три гвоздики в газетном свертке. Смущенно отводит глаза. Что-то он явно замыслил. Наверно, побег, не иначе.
– Дядя Жора! – приветствует из-за угла десятилетняя Ленка.
– Здравствуй, моя хорошая, – отвечает Жора, но глаза его по-прежнему ищут трещины в линолеуме на полу.
Надька опускает руки.
– Что-то случилось?
Он смотрит на нее, обильно краснеет. Вслед за ним краснеет и сама Надежда. Очевидно, разговор ее ожидает не из приятных.
До сих пор Георгий не давал поводов бояться чего бы то ни было. Забота, любовь, внимание – он словно источает все это, как пот через поры в душной сауне. Настоящее Солнышко. Возил их недавно с дочкой в Турцию, с улыбкой наблюдал, как они радуются жизни. Надя уже решила, что впустит его в свою жизнь с любым багажом прошлого. Мужчина, который ТАК любит, не может быть подлецом…
– Пойдем в комнату, – говорит Жора и берет ее за локоть, подталкивая вперед, словно собирается отшлепать за плохое поведение. Они проходят в одну из двух имеющихся в квартире комнат, детскую. Там мягкий диван, на котором Надя и Жора много раз боролись с бессонницей, пока Лена гостила у бабушки. Жора знаком велит ей присесть, прикрывает за собой дверь…
…и начинает ходить из угла в угол, отмеряя своими длинными ножищами скромные хрущевские три метра. На ходу кусает губы, чем ввергает свою возлюбленную уже в полную кататонию.
– Может, ты как-нибудь начнешь? – говорит Надя.
Он останавливается, поворачивается к ней лицом. На него нельзя смотреть без слез.
– Дорогая… любимая моя… драгоценная…
Наде кажется, что все ее самые мрачные предчувствия начинают сбываться. Она опускает голову и старается не смотреть на суженого.
– Ну, дальше.
– Да… – Жора тихонько прокашливается. – В общем, я не знаю, как это получилось. Я… она…
– Кто – она? – спрашивает Надя, хотя уже понимает, о ком идет речь.
– Она… моя невеста… бывшая невеста… мы с ней расстались, когда я познакомился с тобой, ты помнишь. Я твердо решил, что буду с тобой… а теперь…
Пауза. Тишину можно потрогать руками.
– Теперь она беременна… – заканчивает Жорик. Бедняга так сконфузился, что Надюха не могла удержаться от смешка. Ей стало его жалко. Милый идиот.
Но очень скоро за вслед жалостью пришла обжигающая боль. Смена ощущений происходит буквально за секунды.
– Света беременна?
– Угу.
– И ты имеешь к этому отношение?
Он отворачивается к окну. На шее пульсируют жилы. Никогда еще Принц не выглядел таким раздавленным. Кажется, будто он сражается с целой армией ветряных мельниц, каждая из которых не только вращает лопастями, но и отстреливается патронами со слезоточивым газом.
– Жора! Я спросила,
Он выдает ответ с изяществом интеллигента:
– Непосредственное.
…Слезы не пошли. Горло словно забили деревянной чуркой – ни вздохнуть, ни всплакнуть. В коридоре у двери тихо шуршит любопытная Ленка. За окном чирикают воробьи. Муха жужжит под потолком.
Великая Пустота.
А Жора все вещает и вещает. Кажется, у него пробку из горла, наоборот, вынули.
– Я пришел к ней попрощаться. Есть такая глупая традиция – сказать последнее «прости». Мы ведь неплохо с ней ладили, я не мог сказать, что она была случайной женщиной в моей жизни… Да, я встретил тебя, моя дорогая, моя ненаглядная… но и с ней я должен был поступить по-человечески, считаешь, я не прав?
Надя молчит. Она еще не знает, что считать.
– Когда я пришел, Света говорила по телефону. Стол у нее был накрыт: фаза с фруктами, два фужера, шампанское. Я еще подумал, что она ждет кого-то, наверно, а я приперся не вовремя. А она все болтает и болтает по телефону, ходит по квартире и говорит мне знаками – дескать, давай, располагайся. Ну, я сел на диван перед столом… и потом как-то так резко получилось, я даже среагировать не успел. Светка села мне на колени, обняла одной рукой за плечи…
Надя зажмуривается. Ей не хочется слышать, как все это произошло, но Жорика в его приступах откровенности ничем не заткнуть. Он всегда разоблачается с самозабвением, будто рвет рубашку на груди. Поэтому она слушает, ощущая себя при этом гостьей татарского Сабантуя, пытающейся достать ртом монетку со дна таза с катыком. Так уж устроена жизнь.
– Она хватает меня за плечо, но продолжает говорить, говорить… С какой-то подругой она разговаривала, что ли, а у той проблемы с мужиком. Я выслушал этих разговоров тысячу, если не меньше, и все они заканчиваются одинаково… хм… В общем, дальше я уже ничего не понимаю, потому что как-то быстро все произошло. Я хотел сказать ей, что ухожу, потому что полюбил другую, а посмотрел и послушал, как она трогательного болтает с подругой, как уверяет ее, что у нее такой замечательный мужчина, то есть я, и что она желает подруге найти такого же себе, хотя их уже почти не осталось на свободе, потому что всех хороших мужиков быстро разбирают. И все это время она так ласково смотрела на меня, так ерошила волосы, что я… понимаешь, я не смог выдавить ни слова, забыл все, что хотел сказать, хотя проговаривал каждую фразу несколько раз, пока ехал. В общем, как-то так быстро все произошло. Она закончила говорить по телефону, обняла меня… мы выпили шампанского… а потом… как-то молниеносно все, представляешь… я даже не заметил…
– Угу, – выдавливает Надя. Горло ее осипло. Она по-прежнему смотрит в пол, не решаясь поднять глаза на мужчину. Она боится, что он увидит в ее глазах ненависть и расстроится еще больше. Милый идиот.
– Это было в прошлом месяце. А позавчера она позвонила мне и сказала, что беременна. В ее голосе было столько радости, и я…
– И ты не смог ей ничего сказать. Ни в прошлом месяце, ни позавчера.
Жорик молчит. Надя не хочет смотреть на него, потому что чувствует, какая буря эмоций угрожает вырваться наружу.
– Все понятно, – говорит она. Узоры на линолеуме расплываются перед глазами. – Это все?
Жорик всхлипывает:
– Почти.
И тут она не выдерживает. Поднимает глаза. Любимый смотрит на нее, как побитая собака, но маленькая и едва заметная искорка облегчения мелькает во взгляде. Умная собака чувствует своего хозяина лучше, чем он сам, а Жорик, паршивец, был чертовски умен. Во всяком случае, казался таким до сих пор.
– Я все продумал, – говорит он. – Надеюсь, тебе мой план понравится. Он, конечно, не без изъянов, но все можно обсудить. Хочешь его услышать?
Надя смотрит на него сквозь едва сдерживаемую пелену слез (внутренних, невидимых миру, слез – внешне она все еще холодна). Она не хочет слушать его план, но разве у нее есть выбор?
– Ну, давай…
…Рыжий филофонист стал недвусмысленно разглядывать пустой графин. Мне показалось, что он ожидает продолжения банкета, и я уже собрался предложить свое радушие, но Павел, предвосхищая манипуляции с бумажником, отрицательно покачал головой.
– Воздержусь, – сказал он, – надираться на вокзале некрасиво.
– Ладно, хорошо. Мне не терпится услышать, что за план предложил твой интеллигент.
– О, план был гениален. Признаюсь, в литературе ничего подобного я ранее не видывал, хотя прочел уйму разных книг – от кулинарных фолиантов Франции до сборников китайских сатириков. Но вот в жизни, старина, такая бредятина встречается сплошь и рядом. Жизнь не перешутишь, верно?
В общем, схема следующая: Жорик женится на Светлане, помогает ей родить и поднять на ноги ребенка, а потом возвращается. На все это ему потребуется лет десять, не больше. Сущая безделица – вырастить ребенка, определить его в школу, создать, так сказать, необходимый задел для дальнейшего личностного роста и развития. Десяти лет вполне достаточно. Все это время они с Надей могут продолжать встречаться, любить друг друга на квартирах, в гостиничных номерах, гулять в парке, обедать в ресторанах… ну, все как полагается у тайных любовников.
Я с трудом сдерживал улыбку. Павел это заметил.
– Хочешь спросить о чем-то?
– Ага.
– Догадываюсь. И сразу отвечу, чтобы тебе лишний раз не проветривать полость рта. Да, все это время Надюха должна была сидеть и ждать его, ненаглядного. Растить дочь, работать, ухаживать за матерью и ждать своего Принца. Правда, Жорик предложил еще заключить один контракт. Он назвал его «Договором о верности». Ключевые пункты Договора гласили, что Георгий и Надежда сохраняют верность друг другу, то есть Жорик трахает только свою супругу и больше никого, а Надя с чистой совестью мастурбирует. Ну, разве не гениально!
Рыжий торжествующе улыбнулся. Я же пребывал в легком шоке.
– Десять лет? – на всякий случай уточнил я.
– Угу, – с довольным видом кивнул рассказчик.
– Пока он с женой, она – ждет?
– Угу.
Я хмыкнул. Пустота графина начинала злить.
– И на сколько их хватило?
Теперь хмыкнул Рыжий.
– А вот это, приятель, уже вторая часть Мерлезонского балета. Может, чайку с лимоном?
…У Жорика родилась очаровательная девочка. Он ласково называл ее Клопиком. На подбородке симпатичная ямочка, как у матери, а носик папин – картошка с двумя задранными вверх дырочками. Была необычайно болтлива почти с самых первых дней существования, даже когда маму еще узнавала лишь по запаху. Говорила без умолку, выработав у родителей привычку волноваться всякий раз, когда в детской комнате воцарялась тишина.
Словом, здоровая, пухлая, розовощекая, с длинными темными волосиками. Мечта поэта.
Жорик рассказывал Наде о дочке почти каждую встречу, а встречались они в лучшем случае раз в месяц, в худшем – по личным и государственным праздникам и особым датам. К последним романтичный Жорик причислял годовщину их первого поцелуя, годовщину первой бутылки шампанского (выпитой на веранде летнего ресторана возле реки, когда Жора пытался прочесть ей по памяти что-то из Мандельштама и одновременно нащупать под джинсами копчик), и даже годовщину первой ссоры. Терпеливая и по-прежнему влюбленная в своего принца Надежда молча и порой даже с интересом, как бывалая мама, выслушивала рассказы, иногда помогала советом, подкидывала телефоны хороших врачей и адреса магазинов, располагавших приличным ассортиментом детских товаров.
Да, она любила его… урода. Порой ей казалось, что она не выдержит – взорвется. В один прекрасный день она уже почти готова была это сделать. Не спала накануне почти всю ночь, ворочалась и периодически поднималась с постели, чтобы напиться воды. Тщательно подбирала слова и обидные выражения, взвешивала все плюсы и минусы. Минусов решения расстаться почему-то всегда получалось больше. Дурацкое уравнение, абсолютно нерешаемое. Всякий раз смотришь на все эти «за», «против», плюсы-минусы, знаки равенства и крестики-нолики, как тупой, слепой и глухой ученик с первой парты, и не можешь дать никакого внятного ответа, а рука учительницы уже зависла над графой в журнале: «Вот смотри, я ставлю тебе «двойку» карандашом, но если ты не ответишь в следующий раз, эта «двойка» стает чернильной». Наивная учительница будто сама не знает, что эти уравнения будешь вымучивать всю жизнь и все равно не решишь.
В общем, встретила она своего ненаглядного дома, приготовилась обрушить на его голову слезную тираду «Я так больше не могу, это глупо и смешно… и больно, в конце концов!», но едва их губы коснулись друг друга, а головы опустились на подушку дивана в Ленкиной комнате, как все эти разъедающие душу слова улетучились. Как назло, в тот день Жорик был весьма голоден до секса и не позволил возлюбленной даже рта раскрыть.
А после удачного секса Надежда – никакая…
Так прошло два года. Третий, как жирный плевок по стеклу, медленно пополз куда-то вниз, в небытие. Ленка росла, превращалась в симпатичную девушку с красивой грудью и требовала внимания и заботы. Сама Надежда будто осунулась. Просыпаться по утрам не хотелось. Ей казалось, что все застыло и никуда не двигалось, что просыпаться нет никакого смысла, и необходимость заботиться о родной дочке уже не гнала на кухню заваривать кофе и готовить завтрак. Зачем? Для чего? День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем – ждать коротких встреч, думать о том, что сейчас твой любимый – там, с ней, с этой дамочкой, раздувшейся после родов до размеров дирижабля, сидят вдвоем на кухне, пьют чай, закусывая печенюшками, воспитывают свою девочку, дай бог ей здоровья… это невыносимо. Ленка вырастет и тоже уйдет из дома за таким же красавцем и умницей, и останется она, Надюха, совсем одна.
Впрочем, у нее случались и другие дни. Она не сказала бы, что счастливые, но – оптимистичные. Когда приходил Жорик или когда они встречались на нейтральной территории, в гостиницах, на квартирах подруг и друзей, ей казалось, что предложенный им план вполне осуществим. Иногда ждать своего счастья приходится несколько лет, и побеждают те, кто умеет ждать и не хвататься за первый попавшийся вариант, как за манну небесную. Доводы рассудка («а вдруг отвергнутый тобой вариант был наилучшим, и дальше тебя ждет только шелуха и огрызки?») Надя отметала. Как отметала и кавалеров, недвусмысленно намекавших не только на случайные связи, но и на более осмысленные и продолжительные отношения. Она сохраняла верность любимому – занималась сексом только с ним или с самой собой, надеясь, что он проделывает то же самое лишь с супругой. В такие дни она
Пока не пришел день, поставивший на ее вере жирный крест.
…Георгий мнется на пороге, протягивает букет из пяти красных, как кровь, гвоздик. Смущенно отводит глаза. Что-то он явно задумал.
– Привет, – вяло здоровается с ним Ленка. После этого сразу уходит в свою комнату и недвусмысленно прикрывает дверь.
Надя и Жорик уходят в гостиную.
– Ну, говори.
Георгий уже не наматывает круги по комнате. Он становится перед женщиной на колени.
– Милая, дорогая, любимая…
Он берет ладони Надежды, зажимает в своих, кладет голову ей на колени, плачет, вращает головой, словно отгоняя морок.
– Она беременна… Светлана беременна… у нас будет второй ребенок… я не знаю… я… я…
Он поднимает к ней свое лицо. Красное, заплаканное. Похоже, он в отчаянии и действительно не понимает, как это произошло.
Милый идиот…
…Рыжий развел руками, словно оправдывался за героя своего рассказа.
– Вот такие беляши.
Мы пили чай из настоящих чашек, уютный и почти домашний звон фарфора сливался с непреодолимым мерным гулом вокзала. Удивительное состояние. Клянусь, я уже сожалел, что мой неожиданный собеседник скоро покинет меня и отправится по своей траектории, которая едва ли когда-нибудь пересечется с моей.
– Что было дальше? – спросил я.
– Дальше было еще смешнее, – ответил Павел, рассматривая крышу стоящего внизу поезда. Состав собирался покинуть гостеприимную первую платформу, немногочисленные курящие пассажиры, подгоняемые проводницами, забирались в вагоны. – Он предложил еще один гениальный план.
– Да ладно!!
– Вот именно, еще один сумасшедший план. Конечно, не все безумные идеи гениальны, но почти все гениальные граничат с безумием, будь уверен. Жорик предложил подождать еще немного, пока подрастет еще один плод его семейной любви. Если в первый раз он озвучил срок в десять лет, чем поверг свою возлюбленную в легкий шок, то вторая цифра выглядела уже более оптимистичной. Пять.
– Да, это уже по-божески, – фыркнул я. – Добрый парень.
Павел не улыбнулся. Продолжил рассказ:
– Надежда ничего не ответила тогда на это щедрое предложение. Молча кивнула, поцеловала его, приголубила, насколько позволяли силы и душевное равновесие, и отправила восвояси. Что с ней творилось на самом деле в те дни, я сказать не могу, но, подразумевая у нее наличие некоторого количества интеллекта, представляю, что она была уничтожена.
В общем, решила она через некоторое время дать своему дефективному Принцу окончательный отворот-поворот. Но сделать это она хотела как-то торжественно, устроить последний день роскошной любви, чтобы ни у кого не осталось никаких камней за пазухой. Романтичная женщина, мудрая, правильная… не хотела она размазывать своего возлюбленного придурка по стене, спасала его своей любовью и отпускала. Во всяком случае, считала так и искренне верила, что поступает верно. Бабы, что с них возьмешь…
Назначила встречу, заручилась его твердым согласием. «Да, любимая, – сказал Жорик, – я обязательно приеду. У меня как раз свободный день, домочадцы мои собираются к матери в деревню». Сама Надя тоже отправила Ленку к бабушке с ночевкой. Прибралась в квартире, приготовила роскошный обед – мясо, маринованное в красном вине с какими-то нереальными приправами, названия которых даже мне, человеку большого ума, запомнить не под силу. Купила дорогого шампанского, кажется, отдала рублей восемьсот за бутылку против тех ста пятидесяти, что обычно тратил на выпивку Георгий. И ровно в полдень села ждать.
Час. Жорика нет. Телефон недоступен.
Два часа. Ни звонка, ни другой весточки. Мясо остыло, запахи витают в воздухе аппетитные. Надюха поела, выпила сока. Легла. Уснула.
Проснулась в четыре часа. В квартире – ни звука. На мобильном телефоне никаких сообщений или пропущенных звонков.
Пять часов. Настасья откупорила бутылку шампанского, выпила один небольшой бокальчик. Жизнь стала казаться не такой мрачной, а ее мужчина – не такой сволочью. Наверно, с ним что-то случилось, ведь он обязательно позвонил бы, если б мог.
И вот тут…
Павел нагнулся ближе ко мне и зашептал. В глазах появился дьявольский блеск.
– Тут с моей Надеждой случилась жуткая вещь. Жуткая – с точки зрения общечеловеческой морали, но в тот момент ей казалось, что ничего аморального в этом маленьком желании нет. Год или два назад она пришла бы в ужас от одного лишь предположения, но только не в тот дурацкий день.
Она поймала себя на мысли, что
Пусть он сдохнет. Исчезнет.
Так что пусть он…
…
Рыжий немного помолчал. Послушал сообщение диктора о скором прибытии поезда из Новосибирска. Покачал головой. Продолжил:
– Да, она была верующей женщиной. Не сказать, чтобы уж очень набожной – за молитвами и соблюдением поста я ее не заставал – но достаточно щепетильной в вопросах морали. Однако, знаешь, в тот ужасный день крестик, висящий на шее, не обжигал, не въедался в кожу. Нравственность потеряла сознание. Пусть его не станет, черт возьми,
К семи часам вечера она выпила всю бутылку шампанского и, уже не стесняясь, придумывала, какие страшные муки испытывает на смертном одре ее возлюбленный, и как легко и свободно заживет она без него, этого ублюдочного эгоиста…
Павел посмотрел на часы, вздохнул. Оглядел стол, будто боялся забыть что-нибудь из личных вещей.
– Ты уже уходишь? – спросил я.
– Да, мне пора.
Он суетился, это было очевидно. А может, просто так сильно расчувствовался от своего собственного рассказа. Это навело меня на мысль.
– Подожди. – Я ухватил его за запястье. Он замер. – Чем закончилась история? Ты все-таки приехал к ней?
Рыжий посмотрел на меня оценивающе, с хитрым прищуром. Я отнюдь не застал его врасплох.
– Приехал. В десять вечера. К тому моменту Надюха уже выспалась и пришла в себя, убрала со стола, собиралась принять душ и лечь спать.
Я едва сдерживал смех.
– И где ты шлялся?
– Попал в ДТП. Отвез жену и детей к матери в деревню, а на обратном пути пошел дождь, я не справился с управлением и свалился в кювет. Хорошо что скорость была не очень большой, я как раз маневрировал, иначе бы не доехал вообще никуда. Надежда наколдовала. У ненависти огромный потенциал, а оскорбленная женщина пропитана ненавистью как губка… Пока ждал ментов, искал трактор, пока меня вытаскивали да буксировали до ближайшей станции техобслуживания, прошел целый день. Телефон сначала не работал, а потом я уже просто трусил. Чем больше тянешь, тем страшнее прыгать. Притащился к ней грязный, мокрый, холодный, голодный, злой. Но она отогрела, отмыла, накормила.
Рыжий шмыгнул носом. Я подумал, что он плачет, но ошибся: Павел смотрел в окно сосредоточенно и задумчиво.
– Что было дальше?
– Ничего особенного. Я быстренько трахнул ее и уехал домой.
– И все?
– И все.
– Она тебя простила?
Он пожал плечами. Кажется, этот вопрос не входил в число животрепещущих.
– Я не знаю, мы больше не встречались. Она прислала смс с прощанием, а я не стал больше ничего выяснять. Зачем? Она ведь права.
Он стал собираться. Смел со стола монетки сдачи, принесенной официанткой. Проверил содержимое карманов и бумажника. Мысленно он находился уже не здесь. И даже не с Надеждой, а вообще Бог знает где.
Но напоследок все-таки вернулся ко мне, и как прапорщик, благополучно посадивший дембеля на автобус, озвучил последнюю нотацию:
– Ты подумай насчет своей возлюбленной. Обязательно подумай. Имеет ли смысл все время дожидаться призрака, который покинет тебя с восходом солнца? Нет любви – нет боли, приятель.
Он утер салфеткой губы и протянул руку для прощания.
– Приятно было пообщаться, странник.
– Взаимно. С наступающим!
– И тебя – с новым счастьем…
Рыжий Павел (или Георгий, как его там на самом деле) улыбнулся одними губами и покинул столик, со скрипом отодвинув алюминиевый стул. Я понятия не имел, откуда и куда он ехал, что у него в этом Омске – еще одна женщина, ожидающая призрака, или просто он бежит от себя самого...
Поезд с первой платформы тоже уплыл в неизвестном направлении. Я смотрел на осиротевшие рельсы. Скоро их припорошит снегом. Кажется, мороз слабеет.
Кутепов сказал: зачем дожидаться Призрака, который покинет тебя утром с первыми лучами солнца и криком петуха?
С возрастом все чаще произносишь эту фразу. В юности и молодости она звучала реже. Тогда ты все больше хотел казаться мудрым и наполненным знаниями, краснел, пыхтел и тужился, как роженица, пытаясь во что бы то ни стало отыскать ответ на вопрос, вызвавший у тебя затруднения. И ты обязательно лопотал что-нибудь в ответ, любую чушь, обернутую в бессмысленные словеса, лишь бы не упасть лицом в грязь. Школярский рефлекс: нельзя отвечать на вопрос учителя «
«За что Герасим утопил Муму?» –
«Катерина – луч света в темном царстве?» –
Вот так со временем и выхолащивается способность сомневаться, колебаться и искать ответы внутри себя. Ответ "
Я не знаю, зачем я ее все время жду. Она уходит, а я жду возвращения. Наверно, мне хочется узнать, чем все закончится. Тем более что началось все по нынешним временам банальнее некуда.
Она прислала мне письмо по электронной почте с требуемой конфигурацией. Ничего необычного – пять системных блоков, пять мониторов семнадцатой диагонали, кабели, клавиатуры, мыши, блоки, разъемы… Подпись: «С уважением, менеджер, долгие лета, ждем с нетерпением». Сразу под подписью – контакты для связи. Среди них стоял и номер аськи. Я приготовил заказ, но не стал отправлять ответное письмо с извещением о готовности, а написал по указанному номеру ICQ. Не люблю я эти длинные портянки писем, в аське проще.
Я: Приветствую вас, уважаемая менеджер, все упаковано, снабжено документацией и приготовлено к отправке. Укажите время доставки и способ оплаты, я отправлю вам счета.
Она: Добрый день ) всю необходимую информацию я брошу на ваш ящик в ближайшие минуты.
Я: Нет необходимости так мучиться – я приму все здесь. Да и вам, наверно, проще.
Она: Пожалуй. Минуточку…
Клянусь, ничего особенного я не планировал в те обычные рабочие мгновения переписки с клиентом. Занимался своими делами, ожидая ответа от неведомой мне девушки, менеджера совершенно не интересующей меня фирмы, и даже почти забыл о ней. Она вполне могла оказаться и не милой девушкой вовсе, а дамой предпенсионного возраста, седой и статной, а то и вовсе сопливой девчонкой, надувающей жевательные пузыри. Меня это совсем не интересовало.
Но вот пришел ее ответ. И покоя в моей грешной душе как не бывало.
Вслед за обещанными реквизитами компании шла довольно любопытная информация:
Она: …0567, адрес доставки – улица Комсомольская, 54, офис 302…
…
… оральный секс на работе не практикую и не приветствую – только дома, в хорошей компании и под хорошую закуску!
Я опешил. Или оторопел… нет, не могу подобрать точного слова. А вы бы как реагировали на моем месте?
Я, наверно, с пару минут сидел молча, глядя на ее неожиданный обет целомудрия, и выбирал между двумя вариантами: либо к ее обычному деловому сообщению присосался, как клещ, спам от случайного порно-сайта, либо девушка сама прислала сообщение, но перепутала адресата. Так случается, когда в программе у тебя открыто сразу несколько окон с разными собеседниками, и в процессе оживленной дискуссии твои сообщения улетают не туда, куда следует. Иногда получается весьма забавно.
Не успел я додумать эту возбуждающую мысль (с кем, интересно, эта дамочка беседовала таким манером?), как пришло новое сообщение:
Она: …ой, простите ради Бога!!!!! Это не вам!!!
И с десяток покрасневших от стыда смайликов…
Я почесал репу. Хмыкнул. Протянул руки к клавиатуре. Что ж, дурачиться так дурачиться.
Я: Спасибо! Я, признаться, уж было огорчился и хотел писать письмо с настоятельным требованием открыть интимное обслуживание в рабочий полдень…
Отправив это безобразие, я замер. Отчего-то затряслись от возбуждения мышцы ног. В подмышках стало прохладно. Я глядел на монитор не мигая, но ничего не происходило. Удивительные образы подкидывает порой фантазия во время общения по ICQ. Я представлял, как моя шаловливая незнакомка грызет карандаш, краснеет и пыхтит в поисках способа с достоинством выйти из дурацкой ситуации, но мне почему-то и в голову не приходило, что она могла просто покинуть рабочее место и уйти, допустим, в туалет. Или за чашкой кофе. Дался ей этот незнакомый менеджер торговой фирмы, поставляющей оргтехнику!
Но через три минуты пришел ответ:
Она: Не знаю, зачем я это пишу вам… но под «оральным сексом» понималось неприятное общение с начальником… шеф решил снять с меня часть премии за систематическое нарушение дисциплины, а кое-кто из моих сочувствующих коллег советовал пойти поговорить с ним – покаяться, объяснить… вот я и ответила. Я всего лишь имела в виду свое нежелание унижаться… не знаю, что вы подумали, но все совсем иначе, чем кажется. Аська – вещь коварная и обманчивая, верно? :) простите еще раз, надеюсь, я не очень вас смутила…
Я снова почесался – на этот раз в районе шеи. Мне показалось, что последняя фраза предполагает продолжение диалога. Наверно, из меня получился бы неплохой психолог.
Я написал ей снова, и у нас, действительно завязалось небольшое общение. Далее она отвечала почти без пауз.
Я: Нет, не смутили. Вы правы, аська коварная и непредсказуемая вещь и часто преподносит сюрпризы. А чем, простите за назойливость, вы так сильно досадили начальнику, что потребовалась столь категоричная отповедь?
Она: Ну, все очень просто. У нас в компании недавно установили новую систему безопасности: видеокамеры на дверях внутри и снаружи, сканеры для считывания отпечатков пальцев (раньше были просто карточки на вход и выход, но руководство смекнуло, что сотрудники стали хитрить, передавая карточки коллегам, чтобы отмечали вместо них приходы-уходы). Теперь компьютеры фиксируют твое пребывание на рабочем месте с точностью до секунды, и любая задержка сверх допустимых пределов карается обязательным написанием объяснительных записок, отчетов и рапортов… отлучиться можно только на обед и в уборную. Превысил лимит – ползи на ковер. При этом у нас половина необходимой для работы техники выработала свой ресурс, принтеры и факсы жуют бумагу, мониторы зеленеют, лампочки перегорают, предохранители летят… зато крутая система безопасности, позволяющая следить за сотрудниками… что ж, у компаний, финансирующихся напрямую из областного бюджета, свои причуды…
Я: Ну да, согласен… а вашему системному администратору вы доверяете?
Она: В каком смысле?
Я: Вы уверены, что Интернет-переписка не контролируется так же, как и ваше присутствие на рабочем месте?
Она: О, в нашем «сисике» я уверена… пожалуй, он единственный, кому я здесь действительно могу верить.
Я: Почему, если не секрет?
Она: Виталик в меня влюблен )
Я: …Он пользуется взаимностью? (здесь я с небольшим опозданием подумал, что, возможно, перегнул палку, и ее неожиданная откровенность может растаять и съежиться, как филе трески на раскаленной сковородке, но я недооценил мою новую знакомую).
Она: Пожалуй, нет… он милый парень, добродушный, внимательный, но у него, во-первых, двое детей и жена, а для меня это серьезное препятствие, а во-вторых… ну, не знаю, просто нет «искры»… я удовлетворила ваше любопытство?
Я: (покраснев до мочек ушей) Вполне… ) но я вовсе не любопытствовал, а лишь хотел уточнить детали, чтобы выразить свое мнение; должен вас предупредить, что не пользующийся взаимностью влюбленный в коллегу мужчина может от отчаяния использовать все доступные ему рычаги власти, чтобы отыграться за свои поруганные чувства :) а системный администратор обладает необходимыми рычагами – он, например, может контролировать вас через ваш компьютер… не рассказывайте всем подряд о своих непростых отношениях с начальством.
Она: Спасибо большое за внимание к моей скромной персоне… теоретически вы правы, конечно, но уж если Виталик способен на такую низкую месть, то тогда верить некому совсем…
Я: Отнюдь. Вы ведь говорите лишь о коллективе вашей компании… а за стенами офиса – сотни тысяч людей. Мне трудно поверить, что среди огромного количества наших собратьев не найти ни одного, с кем вам было бы спокойно и комфортно…
После этой фразы последовала продолжительная пауза. Стоит ли упоминать, что я чувствовал необычайное возбуждение от этого общения с незнакомкой, пальцы мои стояли наизготовку у клавиатуры, чтобы продолжить выпендреж, но через пять минут ожидания я почти скис. Кажется, я действительно пересек черту, за которой мне могут щелкнуть по носу за любопытство и отправить восвояси.
Я успел попить воды. Пообщаться с другим заказчиком. Обсудить с парнями в офисе традиционную пятничную вечеринку.
Она молчала. А рабочий день заканчивался. Почему-то мне стало грустно.
В самом конце, когда я уже готовился отправить компьютер в продолжительный сон, от нее вновь пришло сообщение. Желтый конвертик в правом нижнем углу монитора переполнил мое сердце неожиданной щенячьей радостью.
Она: Простите, что оставила без ответа – мне все-таки пришлось отправиться на ковер и оправдываться за свои частые отлучки. Не люблю этого делать… я слишком беспокойная и непоседливая, чтобы пользоваться успехом у начальства… в этом моя беда… или счастье, не знаю. И понятия не имею, зачем вам все это пишу, вы ведь всего лишь выполнили наш заказ. Кстати, спасибо, вы все сделали в лучшем виде, надеюсь, работать теперь станет чуть полегче… вот если бы еще новый принтер прислали, но на него у наших боссов уже нет денег. Якобы..
Я проглатывал эти строки почти не пережевывая. Вот что с мужчиной делает длительное одиночество: он готов целовать песок, по которому ходила девушка, заказавшая в его фирме пару компьютеров.
Она не попрощалась. И пока не ушла. Значит, готова поболтать еще. Или это ровным счетом ничего не значит? Аська – вещь коварная.
Она: Ой, я вас наверно, задерживаю! Рабочий день уже закончен…
Я: Ничего страшного, мне некуда спешить. Я, в отличие от Виталика, в разводе :)
Небольшая пауза. Я погрыз ногти и почесал небритый подбородок.
Она: И у меня в этом смысле «все сложно»… но мне, к сожалению, пора идти. Как вы верно заметили, за стенами офиса – тысячи людей, которым я так или иначе необходима. Спасибо за выполненный заказ… и за компанию :) приятно было поболтать.
Я: И вам спасибо. Обращайтесь еще…
Она: Не исключено. Всего доброго!
Я: До свидания.
И ее номер в списке моих контактов из зеленого превратился в красный. Она покинула Сеть.
Весь вечер я слонялся по городу. Пил баночное пиво и смотрел на водную гладь реки. Читал рекламные плакаты, изучал витрины магазинов, слушал уличных музыкантов и даже бросил им несколько монет, найденных в подкладке куртки. Пытался представить мою случайную знакомую. Она казалась мне красивой и молодой, в меру строптивой, но больше все-таки покладистой. Невысокой, улыбчивой. Стройной. Сексуальной, игривой, но грамотно держащей дистанцию. В общем, очень симпатичным человеком женского пола.
Я был очень меланхоличен в тот вечер, и когда хмельная голова моя коснулась подушки, сразу провалился в сон и спал без сновидений до самого звона будильника. Проснулся с какой-то странной тяжестью (тогда я еще не знал, что эта тяжесть прописалась в моей душе надолго – так родственник из деревни, приехавший поступать на дневное отделение сельскохозяйственной академии, поселяется в твоей квартире, и очень скоро ты начинаешь думать, что он не уедет от тебя никогда). Мне хотелось поболтать с этой девушкой вновь.
В офисе, прежде чем начать работу с текущими заказами, я включил аську. Сердце билось учащенно.
Моя знакомая была на месте.
А через полчаса написала:
«Доброе утро».
День шестой – 26 декабря
ПАПКА
Стал замечать, что иногда на меня кто-то смотрит. Долго, пристально, будто узнает, но не может вспомнить, где мы могли пересекаться. Это самые разные люди – молодые женщины, мужчины средних лет, иногда даже мальчишки. Они идут по своим делам, суетливо озираясь или разговаривая по телефону, но вдруг останавливаются и глядят прямо на меня. Не мимо, не сквозь – а на меня.
Мне кажется, что они ждут какого-то знака, и тогда я машу рукой, добавляя робкую улыбку. Но человек в тот же самый момент отворачивается, будто стряхивая наваждение, и идет дальше.
Три или четыре раза со мной на вокзале такое происходило. Ерунда какая-то. Хотя моя жена говорила мне, что я умею останавливать на себе взгляд. Возможно, причина в моей необычайной фотогеничности. Хорошо бы еще конвертировать этот талант во что-то более осязаемое, нежели вялые препирательства с сотрудниками милиции…
А иногда на вокзале удается подслушать интересный телефонный разговор. Вообще-то здесь их каждый день слышишь несметное количество, они окружают тебя словно жужжание мух в кустах пляжного туалета, и большей частью это пустопорожняя болтовня: «Подъеду к пяти… завезу мясо… подгребай к одиннадцати… погода дрянь… билеты есть только на тридцатое, новый год буду отмечать в поезде, капец…». Сплошной белый шум.
Но время от времени кому-то удается меня заворожить.
Та девчонка была чудо как хороша. Она стояла спиной ко мне возле кресла в зале ожидания на втором этаже, опустив одно колено на сиденье. Я расположился на расстоянии двух кресел от нее. Сзади я дал бы ей лет двадцать с хвостиком – конфетка такая, что слюны не хватает. Джинсы в обтяжку, элегантная синяя курточка, жестикуляция как у актрисы мелодраматического жанра в момент наивысшего экстаза… словом, медленно теряю рассудок и всей душой желаю, чтобы она повернулась ко мне лицом.
Она и повернулась.
Я сник.
Подросток лет четырнадцати-пятнадцати. Кое-где возрастные прыщики. Глаза умные, но все-таки детские. В ушах – недорогие сережки, носик картошечкой. Впрочем, все это сущая ерунда по сравнению с тем, что она говорила. Точнее –
Она прижимала трубку телефона к уху плечом, элегантно скособочившись (так могут держать трубки только существа женского пола, имеющие богатый опыт телефонных переговоров во время готовки ужина, за рулем автомобиля и в других экстремальных ситуациях), а сама в это время пыталась открыть молнию на сумочке. Так я и не понял – то ли сумочка не поддавалась, то ли девушка не прилагала должных усилий, полностью сосредоточившись на разговоре.
– Я все понимаю, – говорила девчонка, – но вот чего я точно не могу понять, так это твоего нежелания меня слышать… и верить мне!
Пауза. Две-три попытки дернуть молнию.
– Ты по-прежнему отказываешься мне верить, вот что я хочу тебе сказать!.. Нет… Нет… И в третий раз скажу «нет» и даже добавлю «ни в коем случае»! Не стоит этого делать…
Пауза. Девочка смотрит на сумку оценивающе, словно размышляет – продолжать ли штурм.
– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю!..
Длительная пауза. Девочка выслушивает ответную речь своего молодого человека.
Эх, думаю про себя, молодо-зелено! В наши годы таких «высоких отношений» между малолетними существами разных полов не наблюдалось. Во-первых, не было мобильных телефонов и Интернета, и если ты хотел, по Мертону, «причаститься другого человека» в юбочке и с косичками, тебе приходилось проходить сквозь плотный родительский кордон («Позовите Наташу, пожалуйста» – «Зачем тебе Наташа?» – «Физику делать» – «Рано вам еще физику делать!»), либо бежать к ней на своих двоих по морозу, а иногда и трястись через весь город в общественном транспорте; приходилось писать настоящие бумажные записки, а не смс-сообщения, выводить дрожащей от волнения рукой бессмертное «Ты мне нравишься, можно тебя проводить сегодня?». Во-вторых, мы сами были гораздо проще и наивнее; когда тебе в радость чудом добытая плитка псевдо-шоколада «Пальма» или пригоршня окаменевшей карамели, тогда и робкий поцелуй девочки ценится на вес… не золота даже, а чистых бриллиантов. Поцелуй – предел мечтаний, прикосновение к чему-то прекрасному, повергающее тебя почти в религиозный экстаз, хотя от религии ты в таком возрасте столь же далек, как и от секса. Бог мой, для меня сексуальным партнером до 19-ти лет была исключительно правая рука! К тому моменту, когда меня совратила не очень свежая двадцатилетняя нимфа из числа гражданского населения в военном городке, я уже целый год стрелял из автомата Калашникова по фанерным мишеням и преодолевал глиняные брустверы не хуже вездехода. Родину любить нас учили гораздо настойчивее, чем любить и понимать ближнего своего, при этом едва ли Родина отвечала нам взаимностью…
Совсем иное – нынешние дети, искушенные, избалованные, не ведающие проблем со связью и развлечениями. Им все по плечу. Они, конечно, боятся тех же вещей, каких боялись и мы, но вооружены они несоизмеримо лучше: психологи, курсы, тренинги, клубы. Один клик – и весь мир в кармане.
Я слушал прыщавую девушку на железнодорожном вокзале и думал: если уж это продвинутое поколение провалится по жизни, как наше, перестроечное, тогда совсем туши свет. И еще я думал, что, кажется, совсем старею, если уж потянуло на подобные стенания.
– Да, всё так, – продолжала разговор девчонка, – ты совершенно прав в том, что можешь самостоятельно строить свою жизнь. Конечно, имеешь право, и я последняя, кто скажет тебе хоть слово против… но мне бы хотелось тоже рассчитывать…
Пауза. Она оставила в покое свою сумочку и теперь смотрела на нее уже обреченно, словно внутри осталось что-то очень дорогое, но ставшее теперь недосягаемым.
– Ну как это «на что рассчитывать»! На то, что меня не будут шпынять как котенка, а это так и происходило все последние месяцы, думаю, ты не станешь с этим спорить… Что? Ты не видел?… Ну, конечно, не видел, ты же все время занят!
Пауза. Я заметил, как в уголках глаз ее появились слезинки. Точнее, не слезинки, а первая робкая влага. Если девочке удастся удержать взятый темп, на что я искренне надеялся, то бурного потока не последует. Держись, моя хорошая, не сдавайся этому сукиному сыну, что бы там между вами ни происходило.
– То есть ты мне не веришь, да? Скажи мне по буквам: «Ми-ла-я, я те-бе не-ве-рю». Если это так, то будем решать проблему иначе… Но напоследок я тебе все-таки еще раз скажу, что ничего такого между нами не произошло. Я была умницей и в тот вечер, как ты меня и просил. Я всегда веду себя хорошо и достойно, я всегда умница, потому что я твоя дочь, в конце концов, и ты меня воспитал так, как хотел. И послушай меня еще раз, пожалуйста, не отмахивайся: мое терпение на исходе, и вполне вероятно может случиться так, что мы не сможем с этой женщиной находиться в одной квартире одновременно. Кому-то из нас придется собрать вещи и уйти. Ты хочешь, чтобы это была я?
Пауза. Она, закусив губы, выслушивала ответ, а в моей голове мир, доселе такой стройный и понятный, как три пальца, сложенные в кукиш, начал расползаться. Увы, внешность обманчива, и эта девочка – любящая дочка, эгоистка, не готовая делить папу с новой женщиной. Одна из глав житейской хрестоматии.
Впрочем, уже следующая часть монолога опровергла и эту мысль:
– Пап, я тебя очень люблю и хочу, чтобы ты был счастлив. Ты же знаешь это не хуже меня. И только по этой причине я говорю тебе: она лицемерит. В этом нет ни мести, ни желания ее выжить из нашего дома, и я молчала очень долго, пап… надеялась, что мне показалось… но она действительно не уважает тебя, не уважает нас… папочка, милый…
Кажется, она слегка задохнулась или всхлипнула, я не смог точно разобрать, потому что девушка повернулась ко мне боком. Если до сих пор ее не смущало присутствие посторонних людей, то сейчас она, кажется смекнула, что разговор с отцом становится достоянием общественности. Но отступать некуда, к тому же у нее есть как минимум один страстный болельщик.
– Папочка… мне не нужно ничего невероятного, я хочу, чтобы у нас с тобой было все в порядке. Чтобы ты был спокоен и счастлив, а уж я как-нибудь переживу… у меня все нормально, не волнуйся, пап. В школе все хорошо, все контрольные написала хорошо, ни одной «тройки», так что на каникулы я ухожу со спокойной совестью. Ты когда приедешь, пап?.. А успеешь? Я просто не знаю, куда здесь податься, я не могу с ней в одной квартире, у меня все внутри бунтует… она какие-то странные звонки телефонные делает, друзья какие-то… хорошо, пап, ладно, я поняла, больше не буду… ты только приезжай скорее, на месте быстрее вдвоем разберемся…
Она помолчала. Я отчетливо услышал всхлипы. Так и есть, последний бастион пал, но надо отдать должное – сражалась девочка достойно. Кто бы ни была ее мачеха и чем бы она ни провинилась, ее следовало гнать из квартиры поганой метлой. Я прямо сейчас готов этим заняться, юная леди, пока ваш отец в командировке.
– Ладно, пап, я на вокзале, здесь много народу… провожала девчонок на соревнования… у нас в группе отобрали трех человек… Ну, я не попала, но это не страшно, поеду весной, наверстаю… Ты главное не забывай пить таблетки, хорошо? Я тебе положила во внутренний кармашек чемодана, обязательно пей. И обедай хорошо, не перекусывай на ходу, ладно? За меня не волнуйся, да… все будет хорошо, я потерплю… да, приезжай только поскорее. Ты же не останешься там на Новый год?.. Ну, хорошо, все, папочка, пока. Целую тебя… ага, пока!
Рука с телефоном опустилась. Девушка вновь повернулась ко мне. Я едва успел скосить глаза в сторону, но маневр не удался. Боковым зрением я заметил, что она смотрит на меня, ожидая визуального контакта.
Я посмотрел ей в глаза. В них стояли слезы.
– Извините, – сказала девушка. – Я, наверно, очень громко разговаривала.
– Ничего, – выдавил я. Других слов не нашлось. Кто я, собственно, такой, чтобы говорить какие-то слова? Случайный свидетель, не более. Однако странное чувство овладело мной. Не скажу, что незнакомое, но – неожиданное. Мне стало стыдно перед этой девочкой, будто я – тот самый непонятливый папа, оставивший ребенка один на один с проблемой, решить которую она не в состоянии в силу возраста и недостаточности опыта. Хоть и хватка у девочки – дай Бог иному взрослому.
Я покраснел. Отвел глаза, стал смотреть на гигантское табло с расписанием поездов, висевшее над широкой лестницей, ведущей к нам на второй этаж. Пробежался сверху вниз по списку. Ни одного поезда ни из Адлера, ни в Адлер. Как все запущено…
Где-то мой сынуля сейчас? Думает ли обо мне? Нуждается ли в совете? Не припомню ни одного нашего с ним разговора, где бы он от всего своего маленького сердца пожелал мне хорошо выспаться или вовремя покушать. Все как-то дежурно, для галочки и под неизменный аккомпанемент маминых инструкций, звучащих на заднем плане. Не припомню, чтобы хоть раз довелось услышать сольное выступление мальчишки. Чем он занимается? О чем думает ночами (кроме одного известного дела, очень популярного у подростков его возраста)? Ходит ли в какую-нибудь секцию? Ничего о нем не знаю, к стыду своему.
«Второй папа», правда, у него пока не завелся, хотя я не могу этого знать наверняка. Может, кандидаты какие-то и появляются на горизонте, но сейчас мне вот что интересно: пойдет ли мой сынуля за советом ко мне, когда рядом, на расстоянии вытянутой руки, есть адекватный мужик (я очень надеюсь, что адекватный, потому что всей душой желаю Верке счастья, она его вполне заслужила; уверен, что и она желает мне того же, несмотря на все плохое, что между нами было и что разрушило наш внешне благополучный брак)?
Нет ответа. Мой мальчик не подпускает меня так близко, чтобы попытаться его понять.
Девушка, между тем, присела в кресло, открыла, наконец, свою неподдающуюся сумочку, вытащила косметичку, стала приводить в порядок личико. Я наблюдал за ней украдкой, отмечая, что и она старается не выпускать меня из виду. Мне бы, по-хорошему, встать и уйти, чтобы не смущать ее, но я сижу. Не могу сдвинуться с места.
Девушка все время вздыхала. Опускала и поднимала зеркальце, посылая в мою сторону солнечных зайчиков. Глядела по сторонам. Кажется, хотела что-то спросить или ждала моей реплики. У меня от волнения похолодели пальцы.
Я повернулся. Выдавил вопрос раньше, чем успел задуматься о его уместности:
– С вами все в порядке?
Девушка выглядела уставшей. Пожала плечиками. Я подумал, что лет через пять-десять она будет невероятно красива и сведет с ума не одного мужчину, причем не только внешностью, но и «внутренностью».
– Не знаю, – сказала она. – Но неважно.
Я двинул бровями: дескать, спорить не буду.
Она убрала косметичку в сумочку. Застегнула куртку. Поднялась. Мне отчего-то стало жаль с ней расставаться, хотя «знакомство» наше едва ли продолжалось десять минут.
Прежде чем уйти, она задержалась. Взглянула на меня. В этот короткий миг мы оба почувствовали сопричастность. Во всяком случае, я – почувствовал.
И она подтвердила мои домыслы.
– До свидания, – сказала девушка. Дождавшись моего ответного кивка, направилась к лестнице.
«Удачи, юная леди», – подумал я.
Безотцовщина. Безматерщина. Бич нашего времени. Впрочем, только ли нашего? Можно подумать, у отцов и дедов дела на семейных фронтах складывались лучше. Где ни копни – разводы, вторые-третьи браки, вечный неразрешаемый конфликт. Настоящая жизнь, а не рекламный ролик куриного бульонного кубика, избавляющего большую дружную семью от голода. Что значат эти телевизионные семейные ценности? Белозубые улыбки, кислотные цвета, макияж и эффектно падающее в кипящую кастрюлю семейное счастье размером три на четыре сантиметра… картонные декорации.
Увы, настоящее искусство исследует другие области взаимоотношений. Счастливые люди ему не интересны. Как говаривал классик, все счастливые люди одинаково скучны, их поросячьего визга хватает лишь на минуту рекламного времени, а подлинная драматургия складывается у людей, имеющих проблемы…
…Моя любимая, с которой я познакомился в сети (и которая, как вы уже поняли, вскоре сбежала), тоже росла в относительно неполной семье, но только с матерью. Отец умер несколько лет назад, не оставив после себя даже приятных воспоминаний. Точнее, они были, эти воспоминания, но какие-то однобокие: стоящий у крыльца винного магазина мужчина, с надеждой глядящий куда-то вдаль.
«Чем-то напоминал Ассоль, ожидающую появления на горизонте алых парусов, – писала она мне в аське однажды вечером. – Он стоял рано утром на краешке крыльца и пожирал глазами каждого, кто входил в магазин. То ли рассчитывал на подаяние, то ли просто завидовал счастливым людям, способным заходить в алкомаркет твердой уверенной походкой, не суетясь, не трясясь над мелочью, зажатой в кулаке, которой должно хватить на «мерзавчик» или хотя бы бутылочку дешевого местного пива. Я лишь однажды увидела воочию эту картину и запомнила на всю жизнь.
Мама мне позвонила и сказала, что отца нет дома уже два дня. Я подъехала рано утром к магазину (он в паре домов от нашего) и сразу увидела его… убогого, краснолицего, несчастного, жаждущего опохмелиться. Наверно, у него не осталось ни копейки, хотя иногда ему удавалось, когда мама зазевается, получить всю пенсию на руки. Друзья-собутыльники тоже куда-то подевались (а может, Господь услышал мои молитвы, и друзья-собутыльники покинули его). В общем, ничего несчастнее в своей жизни я не видала. Я сидела в машине, смотрела на него и плакала. Ревела просто навзрыд, а он все это время стоял на крылечке, смотрел куда-то, ждал чего-то… и даже не узнал ни мою машину, ни меня в ней.
В то самое утро я, наверно, осознала, чего была лишена почти всю свою жизнь. Отец всегда был рядом… но его не было
Но сейчас мне его не хватает.
Когда он умер, я молчала. Три дня не могла говорить ни с кем, лишь с мамой обменивалась какими-то техническими либо ничего не значащими фразами. Мама в те дни тоже не выдавила ни слезинки. Мы прекрасно поняли друг друга по одним только взглядам, но не осмеливались произнести вслух то, о чем ныла душа. Его убогая жизнь и нелепая смерть (он замерз, упав в сугроб в соседнем дворе, когда ударили крещенские морозы) не требовали комментариев и стенаний.
Но на похоронах я разрыдалась, присела у свежего холмика, когда народ уже погрузился в автобус, и завыла. И с того самого дня приезжаю на могилу постоянно, разговариваю с ним, ругаю, жалею, жалуюсь на что-то, снова ругаю. Сама не знаю зачем.
Мама все могла бы изменить, конечно. Было несколько удачных (уж прости за кощунство – «удачных») моментов, когда она могла оставить отца и по-иному построить свою жизнь. Едва ли от этого стало бы хуже папе, ведь в конечном итоге он все равно допился до полной энцефалопатии – хоть с мамой, хоть без нее, это был лишь вопрос времени. Но она не стала этого делать, продолжала нести этот долбанный крест, как почти все бесхитростные русские бабы, до чертиков пугающиеся слова «развод». Я не знаю, права она или нет. Только иногда думаю, что присутствие рядом нормального мужчины пошло бы мне на пользу.
В общем, все это довольно грустно… но я в порядке, не переживай. Пойду заварю себе кофе»…
И она пропала. В тот день мне не удалось больше перекинуться с ней ни одной фразой, даже попрощаться не успел – в конце рабочего дня она безмолвно отключилась от Сети.
Когда я прочел это послание, я сам едва не прослезился. К тому времени мы уже достаточно близко общались, правда, лишь по Интернету и только в рабочее время, в те самые минуты, когда нас обоих не одолевали служебные обязанности, приставучие коллеги и привередливое начальство. Удивительно, как быстро могут сблизиться люди в переписке, ничего не ожидающие друг от друга, не требующие внимания и не несущие никаких взаимных обязательств. Оказалось, нам есть что рассказать о себе.
Погрузились мы столь глубоко, конечно, не сразу. Поначалу всего лишь по-приятельски болтали: «Привет, как дела?», «Я пью кофе с корицей», «Как тебе последнее творение братьев Коэнов?». Общие темы для разговоров нашлись быстро – от фильмов и книжек до геополитической ситуации в стране и мире. Она тяготела к умеренным патриотам, Вишневскому и новой волне, а у меня большее доверие вызывали маргиналы, причисляемые к агентам мировой закулисы, голливудский мэйнстрим и незатейливый Питер Джеймс. Наши познания в искусстве и мировоззрения растворялись в неторопливой дискуссии, как колер в эмали, и с каждым днем разговоры становились все более увлекательными и многообразными. В какой-то момент я понял, что в выходные скучаю по ней, хотя в прошлой жизни, ей-богу, радовался, что у меня бывают эти дни, когда я нахожусь вдали от душного офиса и не вспоминаю начальство, экономящее на кондиционерах. Теперь мне было уже плевать, душно у меня в подвальчике или нет – я заходил в сеть и первым делом проверял, на месте ли моя подруга. Она была на месте и ждала меня, и с радостью приветствовала каждое утро.
А однажды мне пришлось остаться дома – свалился с высокой температурой (так звучала официальная версия для моего работодателя, на самом деле я съел какую-то несвежую гадость, приобретенную по случаю в магазине для холостяков на первом этаже моего дома, и целый день дристал как взбеленившаяся корова). Когда вернулся в офис, прочел присланную ею в оффлайн короткую записку:
«Ты подсадил меня на ежедневное общение, как наркоманку, и теперь, когда тебя нет в сети, я чувствую невероятную пустоту… будто чешется ампутированная кисть. Мне не хватает твоих комментариев к моим рассказам, каких-то простых милых слов. Глупо? Я не знаю… Приходи скорее».
Я был растроган.
С этого момента общение стало иным. Более глубоким. Основательным. На обдумывание ответных реплик требовались не секунды – минуты. А порой и часы. Мы уже не трепались, мы
Не помню, в какой момент я рассказал ей о своей холостяцкой маете. Как-то выскочило. Я тогда еще не сохранял историю переписки и не имел потребности перечитывать особо понравившиеся места (сейчас бы я с жадностью вгрызался в каждое написанное ею слово, даже самые обычные «привет», «пока» или «целую»), поэтому не могу сказать, что именно подтолкнуло меня на откровенность. Но она в ответ, нисколько не смутившись, рассказала о своих собственных неудачах в личных отношениях: о женихе, сбежавшем за неделю до свадьбы (как выяснилось, он имел проблемы с законом, о чем забыл сообщить своей любимой), о коллегах, маскирующих дружеским панибратством банальную мужскую похоть, о минутах слабости, когда одиночество и ненависть к миру и людям мешают дышать… А закончилось все рассказом об отце и горьким выводом: ее проблемы с мужчинами имеют вполне определенные причины, многократно описанные в учебниках по психологии.
Кажется, мне удалось тогда ее утешить. Ей-богу, в кои-то веки у меня получилось.
Мы совпали. Совместились.
И застряли друг в друге.
Впрочем, именно в тот самый день, когда она рассказала о своем детстве, я узнал и еще одну вещь, которая впоследствии стала моим проклятием: она способна уйти, не попрощавшись и не оставив надежды на возобновление отношений. Просто нажать иконку выхода из сети, встать из-за стола, задвинуть клавиатуру и исчезнуть из моего поля зрения. А потом появиться и сказать: прости, я не могла иначе…
Пятнадцатилетняя девочка, беседовавшая на вокзале с папой и настоятельно рекомендовавшая ему пить какие-то таблетки, без которых он может, не дай бог, почувствовать себя плохо и не вернуться домой, чтобы спасти ее от мачехи, спускалась по широкой мраморной лестнице на первый этаж. Я смотрел на нее сверху, взявшись руками за перила. Девочка притормозила у платежного терминала, произвела несколько манипуляций на мониторе, сунула в щель сторублевую купюру. Оплатила мобильную связь. Потом закинула сумочку на плечо и вышла через центральные автоматические двери. Через мгновение ее поглотила шумная привокзальная площадь.
Повезло девочке с папой. И, кстати, папе с ней тоже. Дочка для мужчины – это шанс оправдаться за все обиды, когда-либо нанесенные женщинам.
День пятый – 27 декабря
ТАМАРКА
Сегодня очень хороший день. Народу много. Так я и не сумел найти систему, по которой заполнялся людьми этот гигантский дворец из стекла и черного мрамора. В расписании подсказок не нашел – движение поездов у нас более-менее упорядоченное, но в один день народ валом валит, словно только что вспомнил о приближении новогодних каникул и о том, что надо рвать когти к родственникам, только успевай занимать столики в кафе и свободные кресла в зале ожидания; а в иные дни на первом этаже можно хоть играть в бейсбол, хоть метать молот. Правда, вечерами здесь всегда хорошо. Иллюзия движения.
Мне нравятся заполненные дни. Я прячусь в толпе, как маленькая рыбка в прибрежной траве, растворяюсь, становлюсь невидимым, но зрячим, неслышимым, но с ушами как локаторы. Я везде и нигде. Я чувствую себя хозяином этого железнодорожного вокзала, потому что все эти люди вокруг меня с баулами и сумками, молодые, старые, юные, хромые, хмурые и улыбчивые – все они уйдут, а я останусь.
Им предписано ехать, мой удел – ждать.
Сегодня обедал на первом этаже, в полутемном закутке большого зала возле выхода к первой платформе и эскалатора в камеру хранения. На второй этаж не пошел, потому что там, у лестниц, ведущих на перроны, довольно прохладно и шумно. Я даже не пытался выяснять, куда все эти люди едут сегодня, и не прислушивался к диктору, объявляющему прибытие и посадку. За дни, проведенные здесь, я научился не слышать этот монотонный женский голос.
Я заказал пельмени с кетчупом и кофе с коньяком. Пельмени здесь довольно неплохи и даже почти не воняют, когда их разогреешь в микроволновке, а о коньяке в кофе и говорить нечего. Сел за один из пяти круглых столиков в углу у большого панорамного окна, посмотрел на медленно подплывающий ко второй платформе поезд с голубыми боками. Фирменный «Байкал», откуда-то из Сибири куда-то в европейскую часть России. Вижу взъерошенные головы пассажиров на верхних полках и бледные лица тех, кто сидит за столиками у окон. Она наверняка поражены великолепием нашего железнодорожного вокзала. Оно и не удивительно. Они бы еще не так поразились, узнав смету «стройки века». На эти черные купола, мраморные стены, стеклянные башни и техническое оснащение ушел бюджет небольшого промышленного города областного значения.
Кроме меня в кафе в столь ранний час больше никого не было, только Ирина, невысокая темноволосая девушка с красивой грудью, смотрела на меня из-за стойки бара со странной улыбкой, будто хотела спросить что-то. Наши отношения еще не перешли в стадию панибратства, при встрече мы лишь коротко приветствовали друг друга, как соседи по подъезду, встречавшиеся на общем собрании собственников жилья.
За ее спиной на полке между бутылками стоял маленький музыкальный центр, украшенный елочным дождиком. Играла какая-то музыка, что-то очень милое.
Съел пару пельменей, посмотрел в окно. С неба опять начал медленно и редко падать снежок. Значит, дело идет к потеплению. Как бы я ни ненавидел Новый год, дрожать от собачьего холода в эти дни мне не хотелось, пусть все будет мило и комфортно…
Нет, мне определенно понравилась эта песня, звучащая из колонок музыкального центра в баре. Более того, она показалась знакомой. И не просто знакомой…
– Э-э, простите, – сказал я, приподнимая руку, будто собираясь заказать пива. Ирина, протиравшая стаканы, посмотрела на меня вопросительно. – Можно сделать чуть-чуть погромче?
Она задумалась на мгновение, не понимая о чем идет речь, затем повернулась к бару и крутанула ручку музыкального центра.
О, чтоб мне лопнуть! Ну конечно! Как я мог забыть, это же моя навязчивая лебединая песня!
Впервые я услышал ее на канале MTV в начале девяностых. Канал, приобретенный для ретрансляции в России Борисом Зосимовым, тогда лишь тестировался на территории страны, не располагал местным вещанием, имел черно-белую картинку, поскольку большинство оставшихся от Советского Союза телевизоров не способны были принимать PAL, однако это был потрясающий музыкальный канал по той простой причине, что в те годы на нем не «прокачивали тачки», а
В одном из выпусков программы Unplugged я услышал песню, которая зацепила меня. Я не запомнил названия, не видел исполнителей, потому что куда-то спешил, а телевизор работал в соседней комнате (кажется, я убежал из квартиры, так и не выключив ящик). Но мотив засел в моей голове навечно.
В последующие годы я больше нигде не встречал эту вещь, чтобы суметь ее идентифицировать, а талантом воспроизводить мотив Бог меня обидел. Эта невозможно красивая медленная песня с несколькими разборчивыми английскими словами в припеве, эта навязчивая музыкальная идея преследовала меня почти двадцать лет, как может преследовать воспоминание о «поцелуе незнакомки в полной темноте» – так, кажется, Стивен Кинг называл кратковременное волшебство, которому не суждено повториться.
И вдруг здесь, в музыкальном центре, в баре на железнодорожном вокзале – она. Я могу услышать ее почти полностью во всей красе и даже, если повезет, разобрать, наконец, название. Я молился, чтобы ди-джей вышел в эфир и сказал, что это было…
Парень пел что-то о четырех временах года, прожитых за один день, если я правильно расслышал и перевел ту самую английскую фразу. Что ж, я тебя очень даже хорошо понимаю, братишка. Иногда прожитое время спресованно так, что его можно положить в карман и носить у самого сердца, как миниатюрный ядерный реактор Тони Старка. Однако, помогая тебе держаться в тонусе, этот "реактор" одновременно убивает тебя.
Пельмени меня уже не интересовали. Душа стала настаивать на изменении пропорции кофе и коньяка в пользу последнего. Я снова посмотрел в окно на пассажирский поезд. Как же мне хотелось оказаться внутри и укатить куда-нибудь. Куда угодно, лишь бы отсюда. лишь бы создать иллюзию движения. Иметь цель - не это ли отличает живое существо от бездушного предмета?..
– Молодой человек!
Меня взяли за плечо. Я очнулся.
– Нам нужно идти, – сказала мне Ирина.
– В смысле? – Я смотрел на нее так, словно только что проснулся от крика «пожар!».
– Кто-то опять подбросил бомбу, – вздохнула Ирина.
Я огляделся. Недалеко от нашего бара стояли три мента в тулупах и с овчаркой. Это уже не наши местные щупленькие сержанты, гоняющие по залу бродяг, это ребята с лицами боксеров.
– Поторапливайтесь, поторапливайтесь, – сказал один из них, видя мое замешательство. – Берем верхнюю одежду, личные вещи и на выход. Поскорее.
Я с сожалением посмотрел на кофе (остывшие и слипшиеся пельмени, похожие на детские ушки, вызывали у меня отвращение), накинул куртку и поплелся к выходу. Разумеется, окончание песни и выход ди-джея на радиостанции я прозевал, потому что к тому моменту Ирина уже выключила музыкальный центр.
Она семенила рядом со мной, тоже в куртке. Со второго этажа по всем лестницам вниз спешили люди. Целые реки людей. Как назло, именно сегодня на вокзале ажиотаж, и теперь всю эту людскую массу нужно вывести на свежий воздух.
– И часто у вас такое? – спросил я.
– В прошлом году раз в месяц стабильно кто-нибудь шутил, – сказала Ирина. – Но в последнее время вроде притихли.
Я никогда не принимал участия в экстренной эвакуации из мест массового скопления, поэтому с любопытством вертел головой. Милиция сгоняла народ к выходу, овчарки нетерпеливо переминались, озираясь и готовые броситься в бой хоть сейчас. Впрочем, никакой суеты и особого волнения я не заметил, будто не сотрясают страну регулярно взрывы на транспорте. Скоро по количеству бомбистов мы сравняемся с Ираком, но едва ли нас это по-настоящему напугает.
На улице нас отогнали подальше от центрального выхода, вытеснили почти на парковку. Я не стал топтаться среди пассажиров. Я ведь никуда не спешил и вполне мог переждать в другом месте.
Привокзальная площадь встретила шумом и ветром. Я поднял воротник куртки, накинул на голову капюшон. За площадью, недалеко от остановок общественного транспорта, небольшая кучка рабочих пыталась «надеть» костюм Деда Мороза на высокий монумент, изображавший грозного бородатого дядьку в рубище. Дядька этот символизировал широту и мощь нашего края, но очертаниями неумолимо напоминал Карла Маркса. Во всяком случае, я в детстве и считал его Марксом, и никто не спешил меня разуверить.
Красную шапку уже нахлобучили старику на голову, но плащ, сдуваемый ветром, все время сползал. Рядом с памятником стоял автокран с нацеленной в небо стрелой. Судя по всему, маялись ребята давно. Я наблюдал за ними минут десять, потом отвернулся, посмотрел на фасад вокзала. Милиция в опустевших залах искала бомбу. Через стеклянные двери было видно, как бегают из угла в угол натасканные псы.
Очередной мальчик решил пошутить, возвестив мир о нападении волков. Надеюсь, паршивец будет на месте, когда явятся реальные волки.
У меня есть одна поучительная история на этот счет…
…У моего брата Вячеслава под боком много лет жила безумная соседка. Безумие ее стало следствием тотального одиночества, а одиночество, в свою очередь, было сброшено с Марса злыми зелеными креветками. Во всяком случае, так считают все обычные люди, не имеющие склонности к самоанализу.
Двери их квартир почти смыкались. Вы знаете эти старые дома, построенные по велению Хрущева для ютящихся в трущобах многодетных семей – тесные лестничные площадки, тонкие стены, сжатый до размеров кукольного домика мир простых советских граждан. Братишка купил эту квартиру по дешевке, чтобы хоть куда-то вложить стремительно теряющую вес наличность. Он тогда жил с одной очень милой девушкой. Расписываться не спешили – принюхивались друг к другу, как мартовские кошки при первом знакомстве, потому на большие хоромы не замахивались. Недвижимость все равно дорожала, никуда бы она, милая, через год-два не делась.
Одного братец не учел: покупая квартиру, ты приобретаешь не только стены, полы, санузел и вид за окном.
К двум соседям на лестничной площадке Слава не имел ни малейших претензий. В крайней слева квартире проживала молодая семья с двумя очаровательными мальчишками, оглашавшими подъезд радостным криком; в ближайшей квартире слева обитал молчаливый пенсионер с густыми усами и очками в старомодной толстой оправе. Поговаривали, что он схоронил двух жен, начал прицениваться к третьей, но подвело здоровье; теперь коротал остаток жизни в одиночку, попивая вечерами разливное пиво и играя в карты с приятелями за столиком во дворе.
Встречаясь на площадке, соседи иногда коротко переговаривались друг с другом, обменивались мнениями относительно погоды и положения местной хоккейной команды в розыгрыше Континентальной лиги и расходились вполне довольные друг другом.
Иное дело – четвертая дверь, крайняя справа. За ней таилось Чистое Зло.
Женщине было на вид лет пятьдесят пять – шестьдесят (встречал ее Славка редко и точнее сказать не мог). По имени ее никто не называл, квитанции из почтового ящика никогда не торчали фамилией наружу, потому что ящик свой дамочка держала запертым на надежный замок. Когда она выходила на площадку, хозяева соседних квартир замирали на полпути, чтобы не сталкиваться на лестнице, особенно если она выносила мусор. О, сколько всего можно услышать от нее, когда она несет мусорный пакет! Случись этой речи попасть в телевизионный эфир, каждое второе слово пришлось бы перекрывать «бипом»:
– Сукины дети, все сдохните, твари, одна я останусь, потому что моя вера истинна, а ваша, суки поганые, от сатаны!!!… И крестик у меня настоящий, а у вас фуфло… сдохните, поганцы, дерьмо жрать будете!!!….
Ну и так далее. Уверяю вас, я привел
Когда Славик услышал нечто подобное впервые через стенку в своей собственной спальне, он подумал, что соседка говорит с кем-то по телефону.
– Во дает! – удивился он. – Я и слов-то таких не знаю.
– Вообще-то уже двенадцать часов ночи, – согласилась его девушка. – Ты не хочешь что-то сделать с этим?
Конечно, Славик хотел «что-то сделать», но встречаться с женщиной, превращавшейся по ночам в ведьму, не торопился. Впрочем, и падать в грязь лицом перед своей любимой тоже не стоило, благо жизнь предоставит еще достаточно шансов.
Утром по дороге на работу он остановился у соседской двери. Прислушался. Кто-то суетился в одной из комнат. Славик нажал кнопку звонка.
Ничего не произошло. Звонок не работал. Славик еще дважды проверил точность своих выводов, а потом постучал – негромко, но настойчиво. За дверью послышалось невнятное бормотание. Славик, преодолев природную застенчивость, приложил ухо к двери.
Он услышал каждое ее слово… и волосы на голове стали медленно приподниматься, словно шерсть наэлектризованного кота, а яйца превратились в два кусочка льда. Славке стало очень страшно.
Кто бы ни предположил впервые, что за дверью номер 56 прячется Чистое Зло, он и не представлял, насколько оказался прав…
…Тамара прячется за косяком коридора и смотрит на дверь. Струйка пота течет по виску, сползает на щеку. Волосы всклокочены, словно пакля у старой куклы. Ресницы дрожат. Правая рука медленно опускается по животу, пальцы обхватывают промежность под тонкими трусами. Ей страшно… но она возбуждена.
Один из приспешников сатаны снова прячется за дверью. Выбрал самое удобное время – раннее утро, когда заря занимается на востоке. Он хочет застать ее врасплох, во всей красе, хочет совокупиться с нею, покрыть позором, поглотить ее невинную душу, пока она еще не проснулась, пока она тепла и податлива… мерзавец. Но он и не догадывается, что она всегда готова встретить непрошеного гостя и дать ему достойный отпор. Она всегда начеку, всегда наготове, будьте спокойны, сатанинские отродья.
Тамара делает несколько шагов к двери. Проклятые деревянные половицы отчаянно скрипят. Дом старый, гнилой и пахучий. Все здесь служит нечистому – и ссохшийся пол, и вечно гудящие трубы на кухне, и журчащий бачок в туалете, и даже неумолкающая радиоточка, висящая над холодильником. Неистребимое бормотание радио сводит ее с ума днем и ночью: мужской голос говорит, говорит и говорит. Голос его, сначала приятный и обволакивающий, спустя несколько минут после начала вещания становится визгливым, затем падает вниз до баритона. Он вползает в ее внутренности, он щекочет ее, этот паршивец из радиоточки, прихвостень сатаны, он чертовски сексуален и соблазнителен, и иногда ей кажется, что она готова продать свою дешевенькую душонку ради одного мгновения совокупления с обладателем бархатного голоса… но похмелье наступает так же неотвратимо, как утро на востоке. Сколько она ни пыталась выключить приемник – небольшой пластиковый кругляш, вставленный прямо в розетку и уже покрытый десятилетним слоем пыли и сала – но у нее ничего не вышло. Он продолжал говорить, причем время общения выбирал по собственному усмотрению. Он мог включиться посреди ночи, когда никаких программ нет и в помине, мог ни с того ни с сего заговорить с ней утром, когда она собиралась на работу, а иногда после недельного молчания вдруг принимался вопить в воскресный полдень по время молитвы… Судя по всему, ему очень не нравились молитвы Тамары, он сразу заходился в отчаянном визге, едва она произносила «отче наш, иже еси на небеси, да приидет царствие твое»…
Одно радует – телевизор уже несколько недель ничего не показывает. Она перекусила провода ножницами, едва не получив удар током. Если бы она этого не сделала, телевизор свел бы ее в могилу раньше, чем она успела наказать приспешников сатаны, окруживших ее маленькую квартиру.
Она подкрадывается еще ближе к двери. Чудовище прячется за тонкой деревянной перегородкой, тянет руку к кнопке звонка. Ничего не получится, выблядок, звонок тоже не работает, ха-ха… здесь ничего не работает. Хочешь повеселиться со мной – выламывай дверь.
Тамара слышит робкий, но настойчивый стук. Она оскаливается, довольная тем, что ее предположения относительно его намерений оказались верны. Он хочет войти, хочет полакомиться ее нежным телом. Что ж, давай попробуем, милый мой…
Тамара оглядывает свое тело в зеркале, висящем в тесной прихожей – абсолютно голое, если не считать серых вонючих трусов. Тело кажется ей великолепным, аппетитным, восхитительным, совсем как в ее золотые годы, когда она в солнечной Ялте десятками отваживала ухажеров. Тамара будто не знает, что с тех пор минуло добрых двадцать пять лет, и что грудь ее обвисла и сморщилась, что устрашающего вида сосуды, проходящие близко к поверхности тела, похожи на перегревающиеся от предельной мощности электрические кабели, что блеск в глазах уже не следствие молодости и счастья, но признак явного безумия. В какой-то степени она действительно этого не знает, потому что уже несколько страшных месяцев живет в совершенно другом мире. В мире, в котором любовь давно сдохла, но все еще тянет свои холодные пальцы из преисподней, затягивая за собой последнюю жертву.
– Сучий потрох, – шипит Тамара, продвигаясь к двери, – полакомиться хочешь… а пиписька подойдет? Твой маленький скрюченный заморыш выдержит? Чего ты ждешь, давай я открою тебе дверь и ты войдешь… но ты сдохнешь здесь, я тебе обещаю, и девица твоя сдохнет, и все вы сдохнете, потому что веры в вас нет, потому что сатану подпустили к себе, потому что крестик не носишь, а моя вера со мной…
А правая рука сжимает и разжимает промежность, и голос ее поднимается все выше и выше, срываясь на стон, речь разваливается на невнятные куски и превращается в долгий и протяжный вой – не то наслаждения, не то страдания…
…Славка отскочил от двери и умчался прочь. Все последующие дни он старался пробегать по лестнице и сразу запрыгивать в родную квартиру, даже не пытаясь прислушиваться к происходящему за соседней дверью. Вечера становились все ужаснее – за стеной слышались громкая музыка, пьяный смех и чудовищные крики.
– АААА, НАСИЛУЮТ!!!!! – раздалось однажды вечером в воскресенье, когда Славка и его любимая пытались заняться сексом. «Веришь ли, братишка, – рассказывал он мне впоследствии, – в тот же самый момент всё упало и не вставало целую неделю. Даже в самую дальнюю комнату пытались уходить – не стоит, хоть тресни. Еле-еле отошел».
Через пару дней соседка орала:
– СДОХНИТЕ!!!! СДОХНИТЕ!!! УБИРАЙТЕСЬ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ, ВЫРОДКИ!!!!!…. АААААА, БОЛЬНО!!!!! МНЕ ТАМ БОЛЬНО, СУКА, БОЛЬНО!!!
Славка порывался позвонить в милицию, но в последний момент, словно что-то чувствуя, соседка прекращала демонстрацию своего безумия, и воцарялась долгожданная тишина.
Впрочем, тишина всегда была подозрительна. Случалось, что посреди ночи вдруг ни с того ни сего громко включалась музыка, играла несколько секунд, потом так же неожиданно выключалась, и следовал неизменный комментарий сумасшедшей хозяйки:
– Вот так-то, мля… и нечего на меня пялиться!
В один прекрасный день Славка не выдержал. Созвал к себе всех вменяемых соседей и сообщил, что собирается положить этому конец.
– Ты прав, конечно, – сказал пенсионер в старомодных очках, почесывая пузо. Его, как оказалось, звали Гаврилой Петровичем. – Имеешь право как непосредственный сосед.
– Мы тоже все прекрасно слышим, – согласилась молодая мама близнецов, которую звали Марина. – Наверно, в следующий раз надо обязательно вызывать бригаду.
На встрече присутствовал и сосед снизу, простоватый мужчина пятидесяти лет, назвавшийся Гошей и не стеснявшийся выражений:
– Она нас все время заливает, нах. Как вожжа под хвост попадет, включит воду в душе и уйдет на целый день, а моя жена с тазиками прыгает. Два раза в суд на нее подавал – все без толку, с нее взять-то нечего.
Братишка мой выслушивал эти жалобы, накопившиеся за продолжительное время, и медленно слетал с катушек, начиная понимать, куда он попал и во что вляпался. Картина обретала чудовищные контуры. Масштаб и характер предстоящих мероприятий приводили в ужас.
– Она еще не стучала молотком по стене? – спрашивал Гоша. – Тебе повезло. У нее, мля, когда хорошее настроение в какой-нибудь церковный праздник, в пасху там или сочельник какой-нибудь, она начинает молотком по стенам лупить и орать: «Благовест, нах, Благовест!!!». Типа звон колокольный…
– Да, бывало, – соглашался Гаврила Петрович, – даже я слышал этот «благовест», хотя через квартиру от нее живу.
– А еще она любила выключать автоматы в щитках, – подливала масла в огонь Марина. – Подскочит, выключит и быстро к себе. Иной раз на целый день уйдем, возвращаемся – а у нас холодильник поплыл. У нее самой-то щиток в квартире стоит. Мы с мужем тоже решили его перенести внутрь, пока она нам что-нибудь не испортила окончательно.
Обалдевший Славка только хватался за голову и периодически приподнимал отпадающую челюсть. Ему не требовалось даже задавать вопросы, соседи все рассказали сами. Очевидно, нашли благодарного слушателя… или спасителя.
Братишка задал лишь один вопрос:
– Она всегда была такой?
Соседи долго молчали, отводя глаза. За всех ответил Гаврила:
– Когда-то все было в порядке. Она даже с моей второй женой дружила, вместе кожурки от семечек на асфальт поплевывали во дворе.
– Что же случилось?
Гаврила пожал плечами.
– Трудно в двух словах.
– А вы в двадцати двух попробуйте.
Старик ничего не имел против. Особенно когда гостеприимный молодой хозяин выставил на стол графин с домашней вишневой настойкой. Тут ведь и мертвый разговорится.
Рассказчик из пенсионера вышел неплохой. Очевидно, у него было достаточно времени, чтобы соскучиться по человеческому разговору.
Когда-то Тамара была красива. Аппетитна, стройна, приветлива. Если молодую бабу кто-то любит, холит, лелеет да в постели разминает, она будет благоухать, как майская роза, с утра до вечера. Сильное и надежное плечо рядом, регулярный секс, ласки между делом, цветочки не только по праздникам – и, считай, от стервозности ты почти застрахован.
Не веришь? Я двух жен пережил, знаю о чем говорю.
Была Тамарка замужем. Правда, совсем немножко. Да и не совсем по-настоящему замужем, прямо скажем. В конце восьмидесятых ходил к ней один красавец и даже вроде как остался. Мы уж думали, дело к свадьбе, да что-то ругаться они часто стали. Как праздник – так ор стоит. Тамарка любила подвыпить да подзакусить, а жених ее не особо этим делом увлекался: бывало, сядем во дворе с мужиками, зовем его: «Василий, айда задавим по чуть-чуть, завтра суббота!», – нет, качает головой, тащит домой сумки с дефицитом. Добытчик был, работал в каком-то серьезном учреждении, им карточки на питание особые давали, он их где-то втихаря отоваривал. Все Тамарке таскал – колбасы, консервы, икру в банках, сгущенку.
Но все равно, как праздник, так у них ор стоит на весь подъезд, хоть уши затыкай.
Остановился я у их двери однажды послушать, чуть не обалдел: она еле-еле языком ворочает, плачет чего-то, а он ее пытается урезонить, по щекам хлещет, воду в душе включает, а все без толку – она воет, как белуга. Бог знает, как они все это время жили. Уж на что я тертый калач, если баба в рев – я ее отключаю от всех своих систем жизнеобеспечения, не вижу, не слышу, ни о чем не прошу; она пару дней покричит, побросает посуду, а потом сама ластиться начинает, извиняться ползет, будто виновата была. Тут все хитро, братец, целая наука… но и я не смог бы так долго жить, как они в те годы. Никто бы не смог, думаю, если человек нормальный и привык, чтобы все у него было в порядке изо дня в день. Читал где-то: никакое живое существо не способно бесконечно мучиться, у него срабатывают защитные механизмы, попросту говоря, отключается сознание, когда боль пересекает определенный предел. И люди в этом смысле ничем не отличаются от каких-нибудь скунсов или кроликов. Если тебе все время больно и плохо – ты отключаешься и ни на что не реагируешь.
Иду однажды с работы вечером домой. Настроение хорошее, аванс дали и потратить еще не успел. Вижу – сидит Василий на ступеньках крыльца, курит нервно. Здороваюсь, присаживаюсь рядом. Загородили весь проход, но сидим. Погода хорошая, тепло, зад к бетону не примерзает, чего ж не посидеть.
– Что, сосед, – говорю, – пригорюнился?
Василий качает головой в ответ, машет рукой.
– Рассказывай, не жмись, – подбадриваю я.
– Да так, – говорит, – дерьмово. Выпить есть?
– Вроде есть. Пойдем ко мне поднимемся, я поищу.
– Нет, давай неси сюда. Сядем во дворе.
Я сходил домой, нашел в холодильнике ополовиненный пузырик «Столичной», нарезал хлеба с копченой колбасой, спустился вниз. Василий уже ожидал за столиком для домино, под тополем. Хорошо хоть мужиков наших тогда не было, не дали бы поговорить.
Выпили по первой. Василий стал немного приходить в себя, порозовел.
– Веришь, – говорит, – жениться на ней хотел.
– На Тамарке?
– Ну, конечно, на ком же еще! Все, что нужно, есть: умная, хозяйственная, ласковая, два раза в неделю как заведенная в постели.
– В чем тогда проблем-с?
Он посмотрел на меня угрюмо. Я понял, что нужно уже по второй наливать, иначе разговор, как ишак без финика, дальше не пойдет.
Налил. Выпили, закусили. Помолчали.
– Пьет много, – выдавил Василий.
– Кто ж не пьет! – ржу в ответ. – Нашел тоже проблему.
– Я не пью. Вот этой твоей половинки «Столичной» мне на месяц хватит. Не люблю я беспросыпно этим делом заниматься, что в праздник, что без праздника, мне все равно. Работать надо, дом строить, детей рожать. Нельзя так много пить…
Долго он еще разорялся на эту тему, я, признаться, такого правоверного трезвенника в жизни не встречал. Но говорил убедительно, а под конец даже слезу у меня вышиб, подлец. Я-то троих вырастил, пристроил по-человечески, не хуже других, и дом у меня на огороде стоит, пусть и одноэтажный, убогонький, но на большее мы не заработали. А Васька целеустремленный был, хотел все по высшему разряду. «К полумерам не привык», как говорил один бородатый поп в кино.
Вот только проблема одна неразрешимая с ним приключилась – не в ту бабу влюбился.
– Любимых не выбирают, – страдал Васька задумчиво. – И мне деваться некуда. Только она слушать ничего не хочет. Я говорил: хорошим врачам покажемся, все лучшие клиники обойдем, в Москву поедем, если здесь не сыщутся, у тебя обязательно все получится, и не такие проблемы решались. Она ни в какую: «Нет, какая из меня мать, всё без толку, всё напрасно, чудес не бывает!». И давай водку жрать! Конечно, лучше пить с горя, чем пытаться что-то делать.
– Погоди, – говорю, – ты хочешь сказать, что она…
– …бесплодна. От того и дурит. Хотя, знаешь, причину, чтобы выпить, человек всегда найдет, а потом уже и не вспомнит, из-за чего начал.
Больше ничего он в тот вечер мне не сказал. Только сидел, молчал, допивал потихоньку бутылку со мной, а когда водка закончилась, встал и пошел к себе. И вот тут мне жалко стало эту дуру. Молодая ведь совсем, всего-то за тридцать чуть-чуть, а уже в тоске неразрешимой! Да и парня тоже понять могу – любит ее, никуда не денешься. Тут одно из двух: или беги от нее к лешему, пусть даже проклятия тебе в спину посылает, или уж оставайся до последнего и поддерживай, пока силы есть.
Что он выбрал? Я не знаю. Но криков и скандалов с каждой неделей становилось все больше, и звучали они все громче. А однажды я в окно увидел, как Васька отходит от дома с большой сумкой на плече. Больше я с ним нос к носу не встречался. Только соседи и жена рассказывали, что возвращался он сюда много раз. Помогал Тамарке с ремонтом квартиры, раздобыл где-то финскую сантехнику, обустроил ванную комнату, кафельной плитки дорогой несколько коробок надыбал, обои германские достал, все сам поклеил с какими-то мужиками. Я в то время в командировку уехал, мне жена рассказывала, что с утра до вечера стоял шум-гам, пыль на площадку неслась. Когда я вернулся, все уже закончилось.
По слухам, сделал наш герой своей непутевой возлюбленной последнее китайское предложение: либо берешь себя в руки, и мы пытаемся жить как нормальные люди (в самом крайнем случае ребенка можно в детском доме подобрать), либо расходимся навсегда и не имеем больше друг к другу никаких моральных претензий. Понимаешь, стабильности хотел парень, какой-то ясности на несколько лет вперед. Наивный, скажешь? Что можно загадывать в этой стране, в этой жизни, тем более с такими бабами! Сегодня она тебя боготворит, а через неделю от другого рожать собирается, а еще через две недели возвращается к тебе, потому что передумала… а в это время в стране власть переменилась и вообще всё полетело к чертовой матери вместе с финским унитазом.
Не знаю, чем у них разговор закончился, но, судя по всему, не сумел Васька ее убедить. Некоторых людей ни в чем нельзя убедить, они не поверят ни в черта, ни в Бога, даже если собственными глазами увидят их на пороге своей квартиры с рожками и нимбом.
Пропал он еще на неделю, а потом ненадолго вернулся, и случился у них, по слухам, жуткий разговор: влепил он ей счет за ремонт квартиры. Да-да, не удивляйся, пришел с калькулятором и все подробно подсчитал. Говорит, вложился я тут серьезно, рассчитывал корни пустить, думал, что семья у нас будет, но ошибся. Какого рожна я должен себе в убыток жить?
Тамарка влезла в долги, взяла ссуду в банке, что-то продала. Словом, раздавлена была баба окончательно. Жила одна все оставшееся время. Где-то подрабатывала – не то вахтершей, не то уборщицей, не то продавщицей. Несколько раз уезжала в другой город, сдавала квартиру гастарбайтерам или цыганам (по мне так один хрен – разруха и порнуха), но всегда возвращалась, когда жильцы доводили всех нас до белого каления. Ума не приложу, как мы выдерживали столько времени рядом с этими выродками. В твоей квартире, Славка, задолго до тебя тоже молодая парочка проживала, так они сбежали через три месяца.
Когда Тамара вернулась домой окончательно, мы вздохнули с облегчением. Надеялись, что хоть она-то не будет дурить. Какое-то время все было тихо и спокойно, иногда даже встречались во дворе и на площадке, но… старую собаку новым трюкам не обучишь, а дырявые трусы лучше не штопать, а сразу выбрасывать – срамота все равно наружу вылезет.
От одиночества и пьяного дела у Тамарки нашей крыша-то и поехала. И едет куда-то до сих пор со страшной скоростью.
Хочешь это остановить? Вызывай ментов, чтобы те пригнали санитаров, иначе она либо газ включит и взорвет нас всех, либо на себя руки наложит, уж не знаю, прости господи, что лучше…
В общем, выбор у моего брата Славки был небогатый.
В июле, аккурат в православный День семьи, любви и верности, провозглашенный в пику вражескому «развратному» Дню святого Валентина, начался у Тамары очередной «благовест». Обошла с молотком все свои стены от прихожей до спальни, зацепила по дороге кладовку, оповестила соседей о наступлении семейного счастья в отдельно взятой квартире, щедро сдобрив речь обещаниями вечной геенны огненной и витиеватыми русскими матюками. Под конец стала страшным голосом возвещать о том, что ее насилуют какие-то «сатанинские отродья, не знавшие любви, но преисполненные похоти», взывала к разуму и милосердию, снова проклинала, материлась, звала на помощь…
Славка человек добрый. Милосердный. Пожалуй, он всегда был более милосерден, чем ваш покорный слуга. Я в исступлении могу не только матом послать, но и зашибить ненароком, и человек, однажды сделавший мне плохо, едва ли заслужит когда-нибудь мое прощение, даже если будет ползать на брюхе до скончания веков (есть только одно исключение, и вы о нем уже знаете), но Славка продолжал слушать пьяные стенания соседки, покрывался мурашками в паху, истекал потом, зажимал уши, но ментов не вызывал. Надеялся на лучшее.
И дождался…
…В тот день с Тамарой заговорили тапочки. Обычные белые пушистые мокасины. До сих пор они хранили молчание, оставляя право голоса столовым приборам, электрическим розеткам и трусам, висящим на сушилке в ванной, но и тапочки не выдержали, когда Тамара, совершенно голая, если не считать посеревшего от горя лифчика, уселась на пол под окном, приковала себя цепью с крепким замочком к батарее и проглотила ключ.
– Она сошла с ума, – сказали тапочки.
– Убирайтесь!!! – прогремело в ответ.
– Нет, она точно спятила. В этом нет никаких сомнений.
Тапочки говорили друг с другом. Правый обращался к левому, проявляя при этом немалую озабоченность состоянием хозяйки, а левый, в свою очередь, предлагал сохранять хладнокровие и оставаться в статусе безмолвных наблюдателей.
– С этим нужно что-то делать, – сказал правый. – Она умрет от обезвоживания.
– А вам-то что за дело, – усмехнулся левый. – Она сама этого жаждет, неужели вы не понимаете.
Прикованная к батарее Тамара смотрела на них, и глаза ее расширялись от ужаса.
– Заткнитесь, вы!!!!
Тапочки, торчавшие из– под кровати, казалось, не обращали на нее никакого внимания, продолжали деловито оценивать шансы хозяйки уцелеть.
– Мне кажется, она перешла черту, – заметил правый. – Приковать себя к батарее… Конечно, замочек уязвим, но едва ли она сможет справиться с ним, если просидит в таком положении хотя бы один день, а судя по ее настрою, она готова ждать здесь Страшного суда.
– Пожалуй, – согласился левый.
– Что вы знаете о Страшном суде, паразиты!!! – взревела Тамара. – Страшный суд – в сердце, а не в геенне огненной!!! Заткните свои поганые пасти!!!
– Что ж, поглядим, – сказал левый тапочек правому и, действительно, заткнулся. Правый тоже не стал беспокоить его вопросами.
В квартире воцарилась тишина.
…Через два часа у Тамары затекло все, что было мягким и податливым. Постоянно вертясь на месте и подыскивая удобное положение, она исцарапала ягодицы о грубый деревянный пол, но словно не замечала, как под задом образовывается небольшая лужица крови.
…Еще через два часа у нее онемели руки и пересохли губы. Но что гораздо хуже – вернулись голоса и образы. Те самые, что мешали спать ночами.
Незнакомые мужчины жаждали ее нежного тела. Смаковали детали. Подробно останавливались на рельефах, впадинках и ложбинках, возбуждая и одновременно вызывая отвращение своей низменной похотью. Несомненно, они собирались ей вдуть, но почему-то все никак не могли перейти от слов к делу. Если их как следует не подзадорить, они так и простоят у порога, трусливые самцы.
– Идите, идите сюда! – закричала Тамара. – Я вас угощу по самое не балуйся!!! Захочешь мою киску? На, возьми мою киску! Повеселишь… какой ты шустрый…
Шепот усиливался, проникал в самые дальние закоулки головного мозга, царапал, вгрызался, объедал, как крысы объедают труп младенца. И в какой-то момент она будто увидела их лица. Точнее, только одно лицо.
Лицо до боли знакомое. Молодое. Улыбчивое. Это он.
Почему она его потеряла? Дай Бог памяти, как это случилось? Как же вышло?
– Вася? – простонала она, вглядываясь в темноту прихожей. – Василек… любимый мой, куда ты ушел?…
Мужчина промолчал. Вместо него ответили тапочки:
– Она окончательно и бесповоротно сошла с ума.
– Аминь.
Тамара взревела:
– Убирайтесь вон, сучьи потроха!!!!
Они убрались. Все голоса и привидения, преследовавшие ее много дней. Вместе с Василием.
…Еще через два часа Тамара сползла на пол. Вскоре рука, стиснутая цепью, стала синей. Потом рука почернела.
В последние мгновения Тамара попыталась позвать на помощь.
Ближе к полуночи восьмого июля, в День семьи, любви и верности, сумасшедшая умерла. Дверь взломали, лишь когда вонь стала невыносимой.
День четвертый – 28 декабря
ПРИЧАСТИЕ
Давайте я расскажу немного о своем вокзале. Вы ведь он нем почти ничего не знаете. Уверяю вас, тут есть на что посмотреть. Едва ли я стал бы слоняться целую неделю, не будь мне здесь комфортно.
Он большой. Дворец из черного гранита. На крыше – три купола в ряд, похожие на гигантские караваи с солонками. По задумке архитекторов они должны демонстрировать гостеприимность и широту души местного населения. Даже если вы находитесь в нашем городе проездом, вы получите всю гамму впечатлений, будто остались здесь на несколько дней… бла-бла-бла, какой-то подобный рекламный бред я читал несколько лет назад, когда вокзал решили реконструировать и благоустроить. Я уже не помню, каким он был раньше. Наверно, таким же большим, но менее гостеприимным и комфортным. Меня, школьника, здесь уже ловили однажды и едва не отправили в комнату для беспризорных детей. Я прогуливал уроки. Таскался по залу на первом этаже с сумкой на плече, дурень, на глазах у внимательной милиции, вот и загремел. Едва отбрехался от строгой тетеньки в синей форме, желавшей непременно выяснить, не бьют ли меня родители и получаю ли я необходимую суточную норму калорий. Она думала, что я беспризорник, но все же надо отдать ей должное: убедившись, что благополучный 13-летний оболтус всего лишь сбежал с урока физкультуры, она не стала звонить матери. То ли милиция раньше была душевнее, то ли я склонен идеализировать прошлое…
Простите, отвлекся.
На первом этаже этого великолепного дворца можно играть в футбол. Здесь есть билетные кассы и пара кафе по углам, плюс туалет у северного выхода. От небольших красивых фонтанов, расположенных в северном и южном крылах, спиралями на второй этаж уходят две лестницы. Возле фонтанов отдыхают с журналами редкие граждане. Прямо посередине центрального холла на второй этаж ведет широкая лестница, перед которой висит большое табло, извещающее о прибытии и отбытии поездов. Однажды при мне вниз по этой лестнице покатилась тележка с багажом. Хозяйка не справилась с управлением. Ценой своего пресса мне удалось остановить тяжелую сумку. Удостоился скромной благодарности.
Второй этаж кажется гигантским, особенно если понять голову и посмотреть на купола. На двух широких площадках справа и слева отдыхают пассажиры, ожидающие поезда. Кофейные автоматы, телевизоры, комнаты для важных персон (меня всегда удивляло, почему нашим важным персонам следует уделять особое внимание, ведь гадят они точно так же, как и простые смертные, если не больше; вот в Европе, например, важные шишки стоят в дорожных пробках вместе со всеми и толкаются в супермаркетах как обычные домохозяйки… дикие люди, ей-богу). Есть даже зимний сад: небольшой пруд в южном углу перед окном, выложенный камнями, обрамленный пальмами, фикусами и мелкими цветами в горшках. Слева висит клетка с парочкой живых попугаев. Рядом с клеткой – картонный ящик с прорезью, предлагающий жертвовать денежные пожертвования на содержание сада. Я бросал туда по полтиннику каждый день, а потом часами медитировал возле сада, сидя в алюминиевом кресле. Слушал журчание, с которым скатывалась в пруд по небольшому желобу вода. Оно походило на журчание сливного бачка унитаза и вызывало таким образом воспоминания об оставленном мной домашнем уюте. Каюсь, пару раз мне хотелось бросить вокзал и вернуться домой, вырвать из сердца чертову бабу, запутавшуюся в своих мечтах и желаниях, но едва я делал несколько шагов по привокзальной площади, непреодолимая сила тянула меня назад. Я возвращался, покупал в автомате стаканчик капуччино, садился в кресло перед зимним садом и втягивал ноздрями бурлящую вокруг жизнь.
А еще я очень люблю стоять над поездами внутри конкорса (там, где я пообедал с моим рыжим другом, представившимся Павлом Кутеповым). Я опираюсь руками о перила и смотрю, как крыши вагонов плывут подо мной. Как стоят пассажиры, курят, жмутся от холода. Посадки, стоянки, отправления, прибытия. А за спиной у меня суетятся люди, спешащие к поезду, спускаются по эскалаторам. Суета, запах вареных сосисок с кетчупом и кофе.
Мой вокзал – центр мироздания. Европейский комфорт и пафос классического русского купечества. Приют заблудшего странника. Строгость и неприкаянность. Порядок и хаос. Жизнь и вакуум. Я могу здесь торчать довольно долго: поесть в ресторане на втором этаже или в маленьком кафетерии на конкорсе, переночевать в комфортной и современной гостинице, стоящей почти у самой первой платформы рядом с православным храмом, принять душ или погладить сорочку в цокольном этаже у камер хранения, отправить и принять электронную почту, поковырять в носу, поспорить с молодыми ментами или их менее презентабельными гопниками из охранного агентства… Эти краснолицые парни неоднократно пытались выгнать меня на свежий воздух, но после моей задушевной беседы с капитаном Самохваловым, состоявшейся несколько дней назад в соседнем здании старого вокзала, меня больше не трогают. Я использую имя и звание сего достойного мужа как индульгенцию. Помогает. Молодые сержанты не просто сразу отваливают, но и отдают честь, а однажды даже угостили стаканом чая с лимоном из автомата, как персонажа Тома Хэнкса из загадочной республики Кракожия, застрявшего в международном терминале американского аэропорта. Я не просил чая, я сам могу его купить (и не только чай, как вы понимаете), но они меня угостили. Странные у нас все-таки менты, никогда не знаешь, чего от них ждать – удара по почкам или поздравления с Рождеством.
Словом, я могу всё, даже оставаясь на этом проклятом вокзале. Всё – кроме одного.
Я не могу вернуть Любовь.
…«Может, встретимся?»
Этот вопрос рано или поздно должен был прозвучать. Предполагалось, что задам его я, как мужчина и джентльмен. Но я провалился. Мне оставалось лишь принять приглашение.
«Хорошо, – ответил я. – Где и когда?»
Молчание в ответ продолжалось не менее получаса.
Мне порой казалось, будто моя подруга впадает в летаргический сон. Пишет, общается, веселится со мной, и вдруг – бац! – исчезает. Иногда даже выпадает из сети, забыв попрощаться. Однако, как это часто случается, за объективную реальность мы принимаем лишь собственные фантазии. Просто я забывал, что она находилась на рабочем месте и повседневные обязанности с нее никто не снимал, и угроза жесткого «орального секса» с начальством висела над моей подругой почти ежедневно.
«Давай в парке на Алом поле, – написала она через полчаса. – Завтра после работы. До которого ты торчишь в офисе?»
«До шести».
«Я тоже. Минут через пятнадцать-двадцать я уже могу подойти к дедушке Ленину».
«Может, не надо Ленина? Давай на мостике?»
«Хорошо, давай на мостике. Но потом все равно пойдем к дедушке Ленину, потому что я буду страшно голодна, а под дедушкой делают прекрасные шашлыки и разливают хорошее темное пиво. Ты пьешь пиво?»
«А то!».
«Я и не сомневалась»…
В тот день мы больше не переписывались. Обоих парализовало предчувствие скорой встречи. Мы общались уже два с лишним месяца, но как будто забыли о том, что мы живые люди, у которых есть уши, нос, губы, руки, глаза … гениталии, в конце концов. Нам было комфортно в сети: ни звучания голоса, ни прикосновений, ни созерцаний – только мысли, соображения, чувства и эмоции, спрессованные в короткие предложения (реже – большие тексты, когда мы начинали делиться своим далеко не безоблачным прошлым). Общение душ. Разговор сердец. Стоит ли мечтать о большем в нашем безумном мире?
Но, очевидно, она раньше меня поняла, что подобное общение в интернете между мужчиной и женщиной сродни мастурбации: нет ничего зазорного в том, чтобы развлечься с самим собой, когда рядом нет постоянного партнера, и временами это даже необходимо для поддержания гормонального фона; однако если мастурбация начинает подменять собой живой контакт – всё, можешь звонить своему психотерапевту.
Вечером я не мог уснуть. Перечитывал Януша Леона Вишневского, искал параллели. Сходств было достаточно, но в таком случае изрядно пугал финал. Если у нас действительно завязался роман в интернете, к чему он приведет? Мне казалось, что в своих отношениях мы давно пересекли черту, за которой начинается близость – не сексуальная, а подлинная человеческая близость, столь необходимая для гармоничных отношений между мужчиной и женщиной.
Да, очень умным я казался себе в тот вечер. Почти таким же, как Якуб, хотя ни черта не понимаю в генетике.
Утром побрился. Я могу носить щетину несколько дней, наблюдая, как она превращает меня в талиба, но в то утро решил, что не стоит начинать живое общение с уколов. Побрившись, придирчиво оглядел себя в зеркало: мальчишка, ей-богу, только возрастные морщины украшали лоб и участки вокруг глаз. Что ж, зеркало в ванной по утрам никогда не врет.
Двумя часами позже в офисе у меня завязалась небольшая переписка.
Она: Волнуешься?
Я: Есть немного.
Она: Наверно, представляешь меня толстозадой булкой с маленькой грудью?
Я: Да, именно так я тебя и представлял. Еще я думаю, что ростом ты с небольшую домашнюю пальмочку, и вкупе с телосложением это производит сильное впечатление.
Она: Ты даже не представляешь, насколько прав! :)
Я: Хм… что ж (вздыхаю), ничего не поделаешь…
Она: Ну, а чего мне ожидать? Полагаю, не Джонни Деппа и даже не Певцова.
Я: Тебя ожидает нечто среднее. От Джека Воробья у меня безумный взгляд, а от Певцова – уши. Но не отчаивайся, зато у меня доброе сердце…
Она: Я знаю, милый. Это меня в тебе и подкупило.
Я: «Милый»?
Она: Да.
Я: Считаешь?
Она: Чувствую.
Я: Спасибо.
Она: Пока не за что. Вот увидимся сегодня вечером – узнаем, насколько важна оболочка для удачных романтических отношений. Ведь я действительно могу оказаться для тебя дурнушкой, каких свет не видел, и чего тогда будут стоить месяцы нашей теплой переписки?
Я долго молчал после этой фразы. Она была права. Мы рисковали. Смогу ли я думать о ней с той же нежностью, если она окажется крокодилом?
Она: Страшно?
Я: Как тебе сказать…
Она: Я поняла. Спасибо за честность.
И она снова пропала. К счастью, на этот раз лишь до конца рабочего дня. За пять минут до шести бросила небрежно: «До встречи на мостике», – и отключилась.
Сердце мое провалилось в желудок.
Цветы не купил. Мне показалось это пошлым. Знаю, что женщинам в любом случае приятно получать цветы – даже от тех, кого они в гробу видали – но мне не казалось, что я значительно выиграю в ее глазах с букетом тюльпанов или, допустим, роз (нет, уж точно не розы, увольте!). По той же причине я не надел свою любимую рубашку и новые джинсы, а оделся так же, как одевался на работу, буднично и небрежно. Достаточно того, что утром побрился, а сейчас закинул в рот жевательную резинку.
Увы, я опоздал. Она ждала меня у маленького полукруглого каменного мостика, перекинутого через ручей. Она держалась одной рукой за перила и смотрела на меня настороженно. Я увидел ее издали…. и сердце мое снова провалилось куда-то вниз.
Невысокая пухленькая шатенка. В джинсах, чересчур сильно перетягивающих упитанную попу (не уверен, что попа сильно в этом нуждалась). Поверх джинсов – белая блузка, под ней – белый же лифчик, а под лифчиком…
Ну да, моя сетевая знакомая не солгала ни в чем, даже в размере груди. Я постарался проглотить вздох.
– Здравствуй, – сказала она, протягивая руку. Голос был приятный, рука мягкая и нежная, личико – милое, без изысков. Глаза блестели, пухловатая шейка вспотела, но, скорее, от волнения, чем от летней жары.
– Привет.
– Разочарован? – Бровки ее хитро изогнулись. Вместе с губами подпрыгнули вверх два не очень удачно замаскированных прыщика на правой щеке.
– Почему ты так решила?
– Вижу по твоему лицу.
– Мое лицо не всегда отражает мои истинные мысли.
(Я безбожно врал, потому что в тот самый миг мне действительно хотелось вернуться обратно в аську и больше никогда из нее не вылезать).
– Что ж, тогда, наверно, мы можем пройти поужинать?
– К дедушке Ленину?
– Ага. Там, кажется, есть свободные столики.
Мы пошли по узкой тропинке, отходившей от мостика. За руки не взялись, шли молча. А по спине моей маршировала дивизия мурашек. Я никак не мог осознать тот факт, что она идет рядом, а меня это почти не возбуждает. Не о ней ли я мечтал бессонными ночами? В чем дело? Внешность не совпала с начинкой – и нет любви?
Но так же нельзя!
Тропинка вела к небольшой площадке, выложенной тротуарной плиткой, и памятнику Ленину. Бюст пристыженного вождя мирового пролетариата был замурован в полукруглый каменный грот, как статуя индуистского божества, и глядел на парк Алое поле укоризненно. Кто бы ни проектировал этот монумент, он явно не злоупотреблял соцреализмом.
Слева от памятника раскинулся шатер летнего ресторана под известным пивным названием. Из колонок у стойки бара тихо играла попса. Свободные столики действительно имелись. Я выбрал один из тех, что располагались подальше от края шатра. Там было прохладно и не так солнечно. За соседним столиком сидели симпатичные парень и девушка, о чем-то разговаривали. За другим мужчина в пиджаке (в такую жару, мама миа!) пил кофе и ковырялся в смартфоне. Чуть подальше семейка, состоящая из родителей и одной замечательной девочки в летнем платьице, доедала мороженое.
Неслышно подплыла официантка, выложила на столик две папки меню. Моя спутница этот жест проигнорировала.
– Я обедаю здесь все лето и знаю здешнее предложение наизусть. – Она кивнула мне. – Выбирай ты.
Я пожал плечами, лениво полистал меню, выбрал зеленый чай под мудреным японским названием. Аппетит у меня пропал еще накануне вечером. Моя спутница, напротив, остановилась на салате с креветками и чашечке кофе. О темном разливном пиве пока не вспоминали.
Она глядела на меня с интересом, но молча. Очевидно, изучала, но не столько мою внешность, сколько реакцию на то, что я увидел. В глазах залегла глубокая лисья хитреца.
– Ты хорошенький, – наконец произнесла девушка.
Я покраснел до мочек ушей. Это черт знает что такое. Кто кому должен делать комплименты?
– А я тебя немного иначе представлял.
Она усмехнулась.
– Как?
– Просто иначе. Но ты симпатичная…
Я не знал, как продолжить фразу. К счастью, на помощь мне пришли ребята, сидевшие за соседним столиком. Парень рассказал своей девушке что-то очень смешное, и она весело захихикала. Я обернулся. Девушка смеялась заразительно, чуть ли не похрюкивая.
– Спасибо, – сказала моя спутница. – Честно скажу, не люблю дежурных комплиментов. Можешь смело говорить, что не ожидал увидеть меня такой, не стесняйся. Мы достаточно давно с тобой общаемся и не выбираем выражений, и сейчас ничего не изменилось. Я тебе не понравилась?
– Перестань, что за глупости.
– Вот теперь уже больше похоже на правду.
– Правда – не правда… я не диван в магазине выбираю.
Она улыбнулась.
Официантка принесла заказ. Зеленый чай содержался в тяжелом четырехсотграммовом чайнике. Запах он источал изумительный. Я посмотрел на свою спутницу: она расставляла на столе посуду, движения плавны и грациозны. Пожалуй, она действительно симпатична, и со временем я даже привыкну. В конце концов, разве я в свое время женился на Мисс Вселенная? Ничего подобного. Конечно, для нас наши возлюбленные прекраснее всех на свете, но мы же прекрасно понимаем, что ничего невероятного в них нет. Любят вообще не за это…
– Каждый раз пытаешься убедить в чем-то самого себя, – заметила она, насаживая на вилку кусочек овоща из тарелки.
Я вздрогнул.
– Ты о чем?
– О том, что люди любят друг друга не за внешность. Не за голос. Не за фигуру или виртуозное владение своим телом в постели. Не за глазки. Что там еще?…
– А за что же люди друг друга любят? За ум и сердце? За то, что в душе?
Она пожала плечами:
– Ты знаешь, что у меня на душе?
– Пожалуй, нет.
– И я не знаю, что у тебя.
– А мы уже говорим о любви?
Она замерла на мгновение. Я решил воспользоваться паузой и наполнил чашку ароматной горячей жидкостью из чайника. Я старался выглядеть невозмутимым, но предательская краска обильно заливала все, что торчало над воротом рубашки.
– Разве нет? – спросила она наконец.
Я молча поставил чайник.
Она забавлялась мной, это очевидно. Она поняла, что я смущен и почти раздавлен несоответствием придуманного образа – реальному, и эта встреча, вполне вероятно, станет для нас последней. Поэтому ей нечего терять, хоть развлечется напоследок.
– Ладно, расслабься. – Она снова вернулась к салату. – Если это и не любовь, то как минимум симпатия к человеку противоположного пола. Признаюсь, мне было хорошо с тобой в интернете. Я не знаю, будет ли нам так же хорошо в реальности, но все-таки мне сразу хотелось расставить все точки над «и».
– Расставила?
– Еще нет… Слушай, люди любят друг друга не за красоту, голос, фигуру, душевную доброту, внимательность, ум или доброе сердце. Люди любят друг друга вообще неизвестно за что и все время страдают, потому что не могут себе объяснить, что хорошего они нашли в этой постоянной боли. Если ты решишь продолжить со мной отношения… (она умолкла, бросив задумчивый взгляд куда-то в сторону, будто пыталась вспомнить, выключила ли утюг перед выходом из дома, и, клянусь мамой, взгляд этот был чертовски сексуален!)… в общем, ты сам все поймешь.
– Что – все?
– Что в любви нет ничего хорошего…
Дедушка Ленин из своего бетонного укрытия глядел на меня свирепо: «Ты еще здесь?! Ну-ка марш учиться, учиться и еще раз учиться!!!».
– Что ж, спасибо за предостережение, – сказал я, – по крайней мере, это честно. Но тогда уж позволь и мне вставить свои пять копеек.
– Конечно.
Я отпил немного из чашки.
– Я вообще-то взрослый мальчик. Большую часть своей жизни я не задумывался ни о выборе друзей, ни о выборе школы, ни о выборе профессии. Шел за клубком, как сказочный Иванушка-дурачок, а он, как ты знаешь, самый удачливый персонаж русских сказок. Жалею только о том, что не задумался как следует перед женитьбой, но, слава богу, все живы и здоровы. Любовь – не любовь, симпатия – антипатия… слишком сложные категории для меня, ты уж прости. В конце концов, я написал тебе тогда в аське совершенно не задумываясь о последствиях. Захотел – написал. Ты жалеешь об этом?
– Нет.
– И я тоже. И не жалею, что пришел.
И я снова выпил чаю, давая понять, что пламенная речь моя окончена. Молодые люди за соседним столиком притихли. Я не мог видеть боковым зрением, чем они занимались, но точно не целовались и не шушукались. Надо было сбавить тон. Не люблю слушателей.
Несколько минут у нее ушло на салат. Разделавшись с креветками, она приступила к кофе.
– А у тебя не было мысли прислать кого-нибудь вместо себя? – спросила она, сложив локти на столе.
– На разведку? Нет, я всерьез об этом не задумывался. Хотя я знаю, так делают. Позволь задать тебе аналогичный вопрос.
– Нет, у меня такой мысли не было. А вот у моей подруги такая мысль появилась.
– Ты не рассказывала о подругах.
– У меня нет подруг – только
Я улыбнулся. У моей жены тоже была одна единственная лучшая подруга, и я не могу назвать их отношения образцовыми. Скорее, то было взаимное пожирание.
– Моя подруга страшная эгоистка. Обижена на весь мужской пол. Требует постоянного внимания. Ревнива. Не терпит, если ей приходится делиться своим возлюбленным с кем-то еще, даже с соседками по лестничной клетке или коллегами по работе, при этом она умудряется поступать с мужчинами так, как не хотела бы, чтобы они поступали с ней. Прямо Моисей, только шиворот-навыворот…
– А зачем ты мне так подробно о ней рассказываешь?
– Хочу, чтобы ты понял. Ведь о нас многое, если не всё, говорят наши друзья. Ты можешь предстать перед человеком кем угодно – хоть принцессой Дианой, хоть Марией Терезой, но иногда бывает достаточно посмотреть, с кем ты дружишь, и все станет ясно без лишних слов.
– Угу, – согласился я, – скажи мне, кто твой кумир, и можешь валить к чертовой матери.
– Почти что так.
Мы помолчали. Я не смог бы описать свои чувства и эмоции. Эта странная девушка продолжала укладывать меня на лопатки, причем делала это гораздо виртуознее, чем в ежедневной переписке, где мы не были стеснены никакими правилами и не ограничены в возможностях. Молодые люди за соседним столиком тоже хранили молчание. Я повернулся к ним.
Девушка молниеносно отвела взгляд. Молодой человек улыбался, глядя на свои холеные ногти, и делал вид, что улыбается чему-то своему, но меня не проведешь. Эта парочка давно наслаждается нашим разговором.
– Может, пересядем? – предложил я.
– Не стоит, я уже закончила.
– В смысле? Ты уходишь?
Моя спутница отрицательно покачала головой. Произнесла двусмысленное и загадочное:
– А ты молодец…
Я какое-то время пребывал в недоумении. Клянусь, я ничего не понял, даже когда девушка из-за соседнего столика пересела за наш и уставилась на меня виноватым взглядом. Я хотел было возмутиться, но незнакомка смотрела на меня так проникновенно, что у меня отнялся язык.
Озарение накрыло меня, наверно, лишь спустя минуту.
– Фак, – только и смог выдавить я.
– Кто из нас тебе нравится больше? – спросила моя пухленькая спутница.
Я молчал. Из меня сделали кретина, и я категорически отказывался свидетельствовать против себя.
– Прости, – промолвила новая девушка (между прочим, очень красивая во всех отношениях, от ноготков на ногах до груди и прически... то, что доктор прописал).
– Я же говорю, она законченная эгоистка, – подтвердила первая. – И прежде чем окончательно в нее влюбиться, десять раз подумай.
Моя пышка в один глоток допила кофе и поднялась. Поправила блузку, закинула на плечо сумочку.
– Не буду вам мешать, голубки. – Она кивнула молодому человеку, сидевшему за соседним столиком. – Пойдем, мой герой, наша миссия окончена.
И они ушли.
А мы вдвоем остались.
И поговорили…
– Зачем это все?
– Не знаю.
– Хотела убедиться, что я серьезный человек?
– Нет. Мне и так видно, что ты серьезный человек.
– Тогда проверяла что-то?
– Я не знаю… так вышло, прости…
– «Не знаю» – самое популярное словосочетание в твоем лексиконе.
– Это так.
– И «прости» тоже.
– Да… Я тебе нравлюсь?
– Внешне? Да, ты красивая.
– Спасибо. А если бы я оказалась…
– Слушай, давай прекратим этот детский сад. Или ты хочешь сказать, что твоя подружка страшнее тебя? Я ей так и передам.
– Она не очень высокого мнения о своей внешности. И, кстати, выйти вместо меня придумала именно она. Даже настояла, чтобы я пропустила ее вперед.
– Хм…
– Но говорила с тобой так, как говорила бы я сама. Мы с ней очень давно вместе и знаем друг друга как собственные эрогенные зоны.
– Круто.
– Ты простишь меня?
– А может быть иначе? Мне казалось, ты давно поняла…
– Что?
– Хм… может, по бокалу вина, или погуляем по набережной?
– А может, по бокалу – и на набережную?
Вечер был долог. И сладок. Мы гуляли по пешеходным улицам в центре, держась за руки, но все равно сохраняли небольшую дистанцию. Не хватало какого-то короткого импульса. Мы будто ждали чьего-то разрешения.
Солнце уже касалось краем горизонта на юго-западе, когда моя возлюбленная остановилась на последней ступеньке набережной у самой воды. Река плескалась внизу, всего в полуметре от нас, лишь протяни руку. Только вода была грязной.
Мы стояли лицом к лицу на расстоянии дыхания.
– Знаешь, ты за эти месяцы стал мне очень дорог, – сказала она.
– И ты мне.
Пауза. Поцелуй пока не получался.
– Но моя подруга сказала правду. Со мной нелегко.
Я молчал, ждал продолжения. По опыту знаю – лучше не спешить с комментариями, пока не ознакомился с текстом полностью.
– Скажу это только один раз и только сейчас. Потом, если ты решишь продолжать отношения, тебе придется принимать меня, что бы ни случилось. Ты будешь слушать?
Я стоял очень близко к ней, утопал в ее бездонных глазах, чувствовал ее аромат. В те счастливые мгновения я готов был слушать любой бред в ее исполнении и подписаться даже под кабальным договором с дьяволом. Любовь – убийственная штука.
– Ты меня не испугаешь, – произнес я.
– И тем не менее, я хочу, чтобы ты меня услышал и потом не обвинял в том, что я сломала тебе жизнь.
Она положила ладони мне на грудь, как в танце. Я накрыл их своими.
– Я постоянна в своих привязанностях. Не меняю партнеров как перчатки. Могу любить только одного мужчину… да, у меня были разные мужчины, но никогда – одновременно, потому что я не начинаю новые отношения, не закрыв старые. Для меня это неприемлемо.
– А если сердце вдруг…
– Исключено. Мое сердце дружит с головой. Не уверена, что это хорошо, но это так, и до сих по сбоев не возникало.
– Суровая ты.
– Какая есть. Впрочем, мало кто из мужчин стал бы возражать против такой верности. Но дело не в этом.
Она опустила взгляд на верхнюю пуговицу моей рубашки. Руки у нее стали холодными, хотя температура воздуха в этот летний вечерний час никак не опускалась ниже двадцати пяти.
– Иногда я ухожу. Убегаю. Не прощаюсь, не извиняюсь – просто исчезаю, не говоря ни слова. Ты уже имел сомнительное удовольствие испытать это на себе.
Я молчал. Мне нечего было возразить.
– Что-то случается со мной, какой-то панический ужас в груди, и я бегу. От матери сбегала во двор, от воспитателя в детском саду – в самый дальний угол участка, где гадили соседские собаки и бомжи. От учителей и одноклассников в школе уносилась в пустую раздевалку спортзала и там сидела, пока не начинался чей-нибудь урок, или вообще пряталась под лестницей возле кладовой. Меня находили, ругали, ставили «двойки» за поведение, но ничего не менялось. Иногда мне нужно скрыться от всех, потому что я чувствую: если не исчезну, умру от разрыва сердца или меня разобьет паралич… Наверно, это чушь, но я еще ни разу не пыталась проверить.
От мужчин я просто уходила и никогда не возвращалась. Их было немного, всего двое, если считать серьезные отношения, но обоих я оставила без объяснения причин. Это было очень жестоко, я причиняла им сильную боль… но ничего не могла с собой поделать. Не спрашивай, показывалась ли я психиатру, и не пытайся убедить, что проблема моя наверняка описана в учебниках и поддается решению. Не надо, я все знаю. Только хочу тебе сказать, что ты – первый в моей жизни мужчина, к которому я хочу возвращаться. И я возвращаюсь.
Она с надеждой посмотрела мне в глаза, ожидая подтверждения. Я кивнул. Она действительно возвращалась в тот самый момент, когда я уже считал ее рыбкой, сорвавшейся с крючка.
– Хорошо. – Она подняла ладони выше, к моим плечам. Я опустил ей руки на талию. – Я хочу попробовать. Я чувствую, что с тобой у меня получится. Но если ты сочтешь, что не хочешь иметь такие нестабильные и непредсказуемые отношения, я тебя пойму. Я не могу гарантировать тебе светлое будущее и не могу обещать, что не причиню тебе боль. Но если ты сейчас скажешь мне «да», мы больше не возвращаемся к этому разговору.
Она умолкла в ожидании ответа. Клянусь, не много могу припомнить таких случаев в своей жизни, когда на принятие довольно ответственного (возможно, даже судьбоносного) решения мне отводилось столь ничтожное время.
Мне показалось это нечестным, и я спросил:
– Мы можем сейчас просто погулять и насладиться вечером?
– Конечно, – улыбнулась она. – Может, тогда пойдем ко мне?
Я слегка обалдел. Внутренне, конечно, готовился, но не ожидал, что предложение прозвучит уже сегодня.
…И была у нас ночь, ребята. Бесконечная ночь с пятницы на субботу, импульсивная, местами неуклюжая, когда мы путались в собственных конечностях и позициях, словно малолетки, не имевшие большого опыта, или стеснялись сказать о своих чувствах, краснея и лопоча милые глупости, – но запоминаемая на всю жизнь.
И было утро, когда тоска охватила мое сердце с такой чудовищной силой, что я едва не плакал. Мне пора было уходить – сдуру пообещал матери еще неделю назад помочь с перевозкой мебели на дачу. Я совсем забыл о своем обещании и даже не вспомнил о нем вчера вечером, направляясь в альков.
Она сидела на краешке постели, смотрела, как я причесываюсь у зеркала. Она боялась, что я больше никогда не вернусь – я видел это в ее глазюках, больших и удивленных, будто глаза какого-нибудь мультяшного персонажа. Я был бы рад ее успокоить и сказать, что согласен на ее сложные условия, но врать не хотел. Ограничился лишь обещанием:
– Я напишу в понедельник.
Она обреченно кивнула. Проводила меня до прихожей. Крепко обняла.
– Кажется, я влюбляюсь, – сказала она с улыбкой.
– Кажется, я тоже. Нас можно поздравить.
– Не с чем…
– …Мужчина, вы будете заказывать?
Женщина в сером пальто коснулась моей спины между лопатками. В иные времена я бы счел это фамильярностью, но сегодня (как и в предыдущие дни и, очевидно, многие последующие) меня можно трогать почти везде, не опасаясь пощечин.
– Да, извините, задумался.
– Думают в другом месте, – строго сказала женщина. – Возьмите газетку и идите думать.
Мы стояли у прилавка маленького продуктового отдела, ютившегося в углу на втором этаже вокзала возле конкорса. Магазинчик торговал растворимой лапшой и быстрыми супами, шоколадом, пивом, газетами – в общем, всякой всячиной, без которой человеку в поезде стало бы невыносимо скучно. Я зашел сюда за жевательной резинкой. После двух стаканов дешевого автоматного кофе и чипсов у меня во рту словно скунс переночевал.
Я протянул девушке пятьдесят рублей.
– Задумался он, – продолжала ворчать женщина в сером пальто, подпирая меня сзади. – А если у меня поезд уходит, я что, должна ждать, когда ты додумаешься?
Я улыбнулся. Некоторым людям на нашей планете явно не хватает драйва. Что ж, я их очень понимаю. Сам такой.
– Что смешного я сказала? – фыркнула скандалистка. – Покупай и освобождай место.
Я неспешно оглядел ее. Типичная советская Мадам Из Очереди В Кассу, возрастом примерно за пятьдесят, одетая дорого, но безвкусно, крупная, нахрапистая, бескомпромиссная, способная часами говорить на любую тему, ничего при этом не говоря, и умеющая раздуть конфликт на пустом месте. В общем, непотопляемый корабль – баба, которая переживет пятерых мужей почти безо всякого для себя ущерба.
– Я не улыбаюсь, сударыня, я сочувствую.
Заказанная мною упаковка «Орбита» уже лежала на блюдце вместе с мятыми червонцами сдачи, но я не спешил уступать место. Хамство должно быть наказуемо, так меня учила моя мама, доброй души человек, отстоявшая советских очередей многие километры и сохранившая при этом поразительное человеколюбие.
– Сударыню нашел, – буркнула дама. – Тоже мне, сударь. Ты уходишь или нет?
– А вы меня разве не узнаете? – спросил я. Голос мой звучал уверенно и звонко. На мгновение дамочка даже опешила, внимательно посмотрела на меня. – Неужели не узнаете?!
– Нет!
– Так и я вас тоже!
Она противно осклабилась:
– Ой, скажите пожалуйста, как остроумно! Умник нашелся… иди поупражняйся в остроумии в другом месте, у меня поезд уходит.
Я вздохнул. Нет, она не сумела испортить мне настроение своим неистребимым природным хамством, но отсутствие возможности если уж и не победить таких людей, то хотя бы нанести им минимальные моральные повреждения, действительно огорчает. Они всегда на коне, уверенные в своей правоте и безгрешности.
Но я упорно продолжал стоять у прилавка. Я уперся как бычок.
– Извините, – сказал я продавщице, – я подумал, может, мне еще бутылочку «колы» взять. Да, пожалуй, возьму. В стекле, пожалуйста. С самой верхней полки.
Продавщица улыбнулась одними глазами и не спеша потянулась к холодильнику с газированной водой.
– Ты издеваешься?! – вскипела моя мадам.
– Именно так.
Мою улыбку можно было использовать в рекламе коммерческого банка.
– Ну, сморчок!! – Тетка развернулась на каблуках, едва не разбрызгивая слюну, и покинула магазин.
Мы с продавщицей переглянулись.
– Сморчок?
– «Колу» будете брать? – засмеялась девушка.
Никакого срочного поезда у дамочки не было, как я и предполагал. Она сидела в соседнем ряду зала ожидания спиной ко мне. Я, незамеченный, пил «колу» и читал дешевый таблоид, купленный в том же магазине, изредка поглядывая на тетку. Не могу сказать, что я простил ей хамство, но к тому моменту кипение сошло на нет. В конце концов, если немолодые дамы на пороге твоего сорокалетия все еще говорят тебе «ты», это не может не радовать. Вот если бы она еще не плевалась…
Минут через десять я почти забыл о ней, потому что меня разморило. Я сложил газету, бросил ее в соседнее кресло, намереваясь сомкнуть очи и немного вздремнуть.
Увы, меня ожидало новое приключение.
К даме подсел молодой человек, почти юноша. Причем юноша довольно противный – неприкаянный и не обремененный какими-либо общественными нагрузками вроде учебы в школе или работы хотя бы грузчиком в продуктовом магазине. Парень явно добывал себе пропитание прямо здесь, на вокзале, и в данный момент он проявлял недвусмысленный интерес к содержимому сумочки моей хамоватой знакомой. Сама мадам то ли уснула в кресле, дожидаясь своего «уходящего поезда», то ли медитировала, глядя на гигантский витраж, украшавший фасад вокзала.
Что я мог бы сделать в данной ситуации, будь я добропорядочным гражданином? Попытался бы вмешаться и схватил за руку молодчика? Будь я не столь трусоват, как все среднестатистические российские мужики (парнишка, убегая, вполне может полоснуть меня заточенной бритвочкой, и это будет очень несправедливая цена моего вмешательства), я бы поучаствовал в спасении теткиной наличности, но… эта сука меня обидела и пусть теперь расплачивается за это. За все надо платить, сударыня.
Парнишка аккуратно вспорол дамскую сумку, засунул внутрь руку и аккуратно, почти ювелирно, нежнее, чем акушер вынимает дитя из материнского чрева, выудил массивный бумажник. Еще пара мгновений – и он будет праздновать победу.
Я огляделся. Поразительно, но, кажется, кроме меня, никто этого не видел, хотя некоторое количество неприкаянных пассажиров присутствовало. Похоже, у карманников действительно особое чутье, они спинным мозгом улавливают момент, когда можно успешно обстряпать дело. Уверен, даже камеры наблюдения, висевшие по углам этого огромного зала ожидания, не сумели четко зафиксировать момент дефлорации сумочки.
Юноша аккуратно переправил бумажник во внутренний карман своей кожаной куртки, посидел рядом еще пару мгновений и поднялся…
…черт, и направился в мою сторону.
Я сидел в самом конце ряда кресел. У меня за спиной – лестница на первый этаж и длинный коридор со спусками на платформы. У карманника было два выхода: либо дернуть по лестнице вниз и слиться с толпой на привокзальной площади, либо затеряться среди пассажиров, ожидающих поезда на конкорсе, благо сегодня день тоже достаточно оживленный. Но в любом случае парень пройдет мимо меня. На принятие решения у меня оставались буквально какие-то секунды. Во рту снова появился гадкий привкус, только на этот раз не один скунс, а целый выводок, обустроили у меня внутри отхожее место. Мерзейшее ощущение.
Секунды, секунды, секунды… Прав был поэт Роберт Рождественский, призывавший не думать о них свысока. В жизни каждого из нас наступает время, когда ценность секунд возрастет настолько, что ты задыхаешься от возбуждения, колеблясь между двумя вариантами своих действий. «Казнить нельзя помиловать» – просто детский лепет по сравнению с тем, что я испытывал в те короткие мгновения, когда парень с только что украденным кошельком сокращал расстояние со мной. В груди у меня начался «благовест», которому позавидовала бы приснопамятная Тамара, упокой, Господи, ее израненную душу.
Дамочка в сером пальто, несомненно, хамила и будет хамить всю свою жизнь, а хамов надо наказывать, тут я с тобой, мамуля, согласен на все сто процентов. Но уполномочен ли я, дюжий смерд, выбирать меру наказания? Едва ли. И есть только один способ заставить колокола в моей груди заткнуться.
Когда парень поравнялся со мной, небрежно скользнув взглядом, я вытянул ногу. Он запнулся, покачнулся, выставил руки. В какой-то момент мне показалось, что прием не удался, он восстановит равновесие и, озверев, накидает мне таких кренделей, что придется завязывать с вокзальный дежурством и отправляться в травмпункт. И из-за чего стоило так рисковать?
Но я ошибся. Юноша полетел вперед. Красиво, будто нырял в воду, красуясь перед девчонкой. Пару секунд спустя он уже лежал на бетонном полу лицом вниз. Мне следовало поторопиться.
Не дав ему упереться руками в пол и подняться, я подскочил к лежащему телу, надавил коленом на позвоночник, заломил правую руку. Я когда-то учился этому по видеокурсам, но опробовать в реальном деле все никак не доводилось. С почином тебя, Серега!
Парень заорал. Но не от возмущения, а от боли. Вокруг засуетились люди. Многие стали оборачиваться, подходить, задавать вопросы. Даже моя хамоватая дамочка подскочила в кресле, но, когда узнала меня, расплылась в какой-то торжествующе-неприятной улыбке. Дура.
– Зовите ментов, – попросил я седого мужчину, стоявшего ближе всех. – Я взял карманника.
Судьба снова свела меня с капитаном Самохваловым. Впрочем, на этот раз мы не имели ничего против. Он даже похлопал меня по плечу и похвалил за гражданскую сознательность. Случилось это уже после всех официальных мероприятий, связанных с задержанием преступника. Я долго и утомительно давал показания, расписывался в протоколах, опознавал и осознавал. Честно говоря, знай я раньше, чем обернется мой безрассудный гражданский подвиг, взял бы дополнительную минуту на размышление, прежде чем валить юношу на пол.
В конце концов все ушли, а мы с капитаном снова остались в его кабинете вдвоем. С момента нашей последней встречи три дня назад Самохвалов привел себя в порядок, лицо его приобрело здоровый оттенок, а в глазах появилась серьезность, более подобающая офицерам милиции.
– Ну что, – сказал он, – поздравляю.
– Спасибо, – смутился я.
– Не спеши благодарить. Ты еще не понял, во что вляпался? Теперь тебе точно придется убираться с нашего вокзала и ждать свою женщину в другом месте.
Я приоткрыл рот.
– Не делай вид, что не смотришь эти дурацкие документальные фильмы про железнодорожные вокзалы.
Я сглотнул. Скунсы у меня во рту нагадили так, что хотелось прямо сейчас бежать в уборную.
– Парня подержат немного и отпустят, – продолжал Самохвалов. – Он вернется и свернет тебе шею… Хотя нет, не успеет, потому что до его возвращения шею тебе свернут его приятели.
– Приятели?
– Они же не работают в одиночку. Если бы дамочка принялась суетиться, сообщник вора отвлек бы ее внимание, прикрыл отход, а третий перехватил бы кошелек и смылся задолго до появления ближайшего сержанта.
– А камеры в зале?
– Хм… если хочешь, я тебе покажу потом запись. Разрешение у наших камер так себе, да и смотрят они, как правило, всегда в другую сторону.
Я молчал. Не могу сказать, что услышал какое-то откровение, но о подобном повороте событий я в тот момент почему-то не подумал.
– Если бы ты поймал его в переполненном автобусе, – хладнокровно добивал меня капитан, – мог бы просто дать в рыло и выбросить на остановке, а кошелек вернуть пострадавшему. Конечно, вор должен сидеть в тюрьме и все такое, но скажу тебе как профессионал: эту саранчу не пересадишь, камер и так не хватает, так что иногда лучше просто врезать как следует по зубам, чтобы рефлексы вырабатывались… Зачем тебе был нужен этот пиар?
Он все-таки посмотрел на меня, колючий и опасный капитан милиции. Как я мог купиться на его обаяние! Правильно учит канал «Энимал плэнет»: не держите дома крокодила, пусть даже он вырос у вас на руках и пил молоко из бутылочки; он все равно крокодил, а вы – его потенциальный завтрак.
– Крышуете вокзал? – спросил я.
Его брови поползли вверх.
– Серега, не наглей.
– Нет, серьезно. – Я не мог успокоиться. Поведение Самохвалова казалось мне чудовищным предательством. Ведь мы с ним всего три дня назад пили водку и рыдали друг у друга на грудях, жалуясь на баб. – Они вам отстегивают?
Капитан ничего не ответил. Открыл ящик и без лишних эмоций выложил на стол пистолет в кобуре.
– Теперь я вынужден тебя убить, как опасного свидетеля, – не улыбаясь, изрек Самохвалов. – Что-нибудь хочешь сказать перед смертью?
– Нет…
– Так-то лучше. Давай забирай свою тощую задницу и уноси ее отсюда, иначе парни тебя прирежут где-нибудь на транспортировочной платформе. И не болтай ерунду. – Он неторопливо закурил, откинулся на скрипучую спинку стула. – Я мог бы их вагонами отсюда вывозить, план делать и звезды зарабатывать.
– Что мешает?
– Убеждения.
– Интересно послушать.
– В другой раз. А сейчас, пока я добрый, вставай и уходи.
Я медленно покачал головой.
– Что ты там мычишь?
– Никуда я не пойду. А ты не имеешь права меня отсюда выгонять.
– Не имею права? – Самохвалов усмехнулся; так могут усмехаться лишь люди, владеющие банками или казино. – Странный ты, Серега, ей богу. Повязал бы тебя давно, да нравишься ты мне почему-то, чудак на букву «Мэ»…
Он погасил недокуренную сигарету в переполненной пепельнице. Убрал пистолет в стол.
– Ладно, делай как знаешь, но на помощь не зови. Заведи себе глаза на жопе, смотри вокруг внимательно и никуда больше не лезь. Будут резать – кричи и отбивайся, авось поможет. А у меня куча дел.
Он приподнялся, протянул руку для прощания. Добродушный мой…
Я руку пожал, конечно, но почему-то захотелось сразу ее вымыть. Не потому, что я такой правильный зануда-максималист. Просто мне стало стыдно, что я пил с ним водку.
Я вернулся в здание вокзала. Наступал вечер, всюду включали фонари и лампы – желтые и люминесцентные. Надо хлопнуть рюмашку.
Ирина в баре на первом этаже налила мне виски. Как обычно, она не задавала никаких вопросов. Хорошая девочка, и я бы с ней, наверно, с удовольствием пообщался в более комфортной обстановке.
Прежде чем выпить, я огляделся. Предостережение вырастить глаза на заднице подействовало, я начал бояться. Более того, я действительно
Тени. Длинные тени людей, наблюдавших за мной из-за углов. Как же я раньше их не видел! Они ведь, оказывается, все это время просто не сводили с меня глаз.
Спасибо тебе, капитан Самохвалов. С паршивой овцы хоть шерсти клок.
День третий – 29 декабря
ПОЧЕМУ?
Я не слежу за временем, потому что не вынимаю телефон из внутреннего кармана куртки. Не знаю, звонят ли мне, присылают ли смс-сообщения. Я отключил на телефоне звук и вибрацию. Уверен, что сын мне не позвонит, пока ему не подскажет мама, а Верка может лишь квохтать: «Скажи, чтобы не пил, чистил зубы, проверялся у кардиолога, делал зарядку». Нет, такие звонки мне не нужны, мне вполне хватило их в прошлой жизни. Почти каждую минуту, когда руки жены не были заняты сковородкой, грязным бельем, компьютерной мышью, журналом или чем-либо еще, что составляет быт среднестатистической российской женщины, она обязательно хваталась за телефон и задавала вопрос, от которого у среднестатистического мужика сводит скулы: «Ты где?». Кажется, именно в этом состоит предназначение прекрасных половин, за которых мы боремся, не щадя живота и сердца, – быть в курсе всех наших передвижений. Где-то слышал потрясающую фразу: мы заводим себе супруга для того, чтобы у нас был свидетель нашей жизни, свидетель наших побед и поражений, глупостей и удач, нашего позора и нашей доблести. Что ж, Верка весьма успешно справлялась с этой ролью, она была даже избыточным свидетелем, и порой мне казалось, что я могу найти уединение лишь в туалете, как снедаемый желанием пубертатный подросток.
В общем, извините, ребята, я слишком дорого заплатил за возможность не слышать вопросов и не отвечать на звонки. Если я кому-то понадоблюсь – имейте терпение и сострадание. То есть ждите.
На вокзале я ориентируюсь по солнцу. Его мне вполне достаточно. Утром оно поливает своим ультрафиолетовым напалмом одну сторону здания, вечером другую, а посередине устраивает небольшой обеденный перерыв. Правда, когда солнце прячется за тучи, как в недавний снегопад, я теряюсь. День начинает казаться мне бесконечной тянучкой, меня клонит в сон. Сплю буквально на ходу. Куплю чашку чая в кафетерии и медитирую над ней, смыкая очи, пока не разбудит чья-нибудь упавшая на пол вилка.
В такие минуты меня посещают видения. Или просто сны, я не знаю. Грань между реальностью и миром фантомов становится настолько тонкой, что я рву ее легким дуновением, как паутинку. Я вижу странных людей, разговариваю с ними. Конечно, не забываю оглядываться вокруг, ожидая нападения вокзальных «робингудов».
Наверно, у меня появилась какая-то проблема психиатрического свойства.
В среду в один из таких «провалов» явился ко мне ангел. Не очередной бестолковый сержант, мающийся бездельем и курсирующий между кофейным автоматом и туалетом, а мой настоящий Ангел-хранитель, с крыльями и светящимся шаром вокруг белобрысой башки, аж глаза слепит. Он явился рано утром, когда сквозь витражи, смотрящие на железнодорожные пути, едва пробивался солнечный свет. Спрятал крылья под белым пиджаком, закинул ногу на ногу. Беззаботная ранняя пташка…
– Сидишь? – спрашивает он.
– А то сам не видишь! – отвечаю резко. Не люблю глупых вопросов. Если ты знаешь ответ, зачем спрашиваешь.
– И долго собираешься сидеть?
– Есть варианты?
– Конечно. – Ангел снисходительно улыбается. Он сидит в соседнем кресле, болтает ножками в посеревших от пыли балетках, как балерина на перекуре. Лицом, правда, на балерину мало смахивает – морщинки вокруг глаз, кожа не очень гладкая, осунувшийся какой-то. Чем-то похож на робота Вертера из знаменитого детского фильма про Алису и миелофон. Наверно, у него и походка такая же – будто в штаны наложил.
– Если пришел просто поболтать, – говорю, – то лучше иди, не мешай спать.
– Иногда и поболтать не грех, тем более со мной. Часто к тебе ангелы являются?
– Каждый день. Пачками. Не успеваю отгонять.
– Злой ты.
– А ты, если добрый, почему так паршиво за мной присматриваешь?
– Имей совесть, ты в порядке.
– Да ну!
Ангел начинает нервно стучать пальцами по колену. Пожалуй, мне стоит сдерживаться, пока он не разозлился.
– Ладно, извини, – говорю. – Что хотел?
– Вон смотри, сидит парочка старичков. Видишь? В ряду кресел возле спуска на платформу.
Я гляжу в указанном направлении. Да, сидят двое: маленький седовласый мужчина, сильно смахивающий на услужливого швейцара фешенебельного манхэттенского отеля, и его дородная спутница в роскошной шубе.
– И чего?
– Обрати внимание, с какой нежностью он поправляет ей воротник, как пальчиком оттирает с верхней губы пятнышко шоколада, смотрит в глаза, будто на свадьбе во время первого танца. А ведь сорок лет вместе без малого.
Ангелочек прав, выглядит трогательно. Но вслух я предпочитаю фыркнуть:
– Картина не для слабонервных.
– Ты лукавишь… А теперь переведи взгляд чуть левее. Кресла напротив, пара молодых людей.
Я смотрю. Там сидят парень с девушкой лет по двадцать с мелочью. Она пытается устроиться у него на плече, но это неудобно. Тогда она пробует прилечь на грудь. Вроде получше. Угомонилась, закрыла глаза. Парень прижимает ее к себе. Очевидно, девочка сейчас в нирване – надежно укрыта от всех невзгод этого мира. Хоть на несколько минут, но укрыта.
Я вздыхаю.
– Убедительно. Но что ты хочешь этим сказать? Какую-нибудь банальность: как важно пронести любовь через всю жизнь, сохранить тепло души своей, бла-бла-бла… Это я из школьного курса этики и психологии семейной жизни помню, директриса преподавала.
– Ничего подобного не скажу. Ты ведь сам себе все сказал мысленно, не так ли?
Я стискиваю зубы. Мой Ангел – как раздевающий сканер в аэропорту.
– Ну да, – соглашаюсь, – я стал черствым, бессердечным и, наверно, даже жестоким. Чужое горе почти не трогает. Могу, конечно, пролить слезу на сентиментальном фильме или расчувствоваться, проезжая мимо ДТП со смертельным исходом, но, например, вдове соседа я тысячу рублей, которую занимал у него, не отдал. Сосед умер, а у меня первая мысль – долг можно не возвращать, тем более что жена не в курсе.
– До сих пор не отдал?
– А типа ты не знаешь!
Ангел ухмыляется. Конечно, он знает.
– Не спорю, ты иной раз ведешь себя как сущая задница, друг мой, но едва ли за это тебя поджарят.
– Думаешь?
– Уверен.
– Спасибо и на этом…
Он умолкает, и в этот самый момент мне почему-то становится очень горько. Просто невыносимо. Вроде ничего плохого он мне не сказал, не пожурил, не похвалил, не стал стращать геенной огненной, а гнусно стало на душе, хоть плачь. Наверно, так и приходят к Богу атеисты, агностики и прочие уверенные в себе сукины дети. Им становится паршиво на душе, а прислониться не к кому.
– Знаешь, – говорю я, – сердце у меня, наверно, толстой коркой покрывается. Не хочет больше никого любить, потому что болеть не хочет. Как сказал Кутепов… ты его видел, крутился тут один рыжий… иногда вечером без водки бывает скучно, но зато утром тебя не ожидает похмелье. Нет любви – нет боли.
– Но тем не менее ты здесь.
– Угу…
Ангел кладет мне руку на плечо, сжимает пальцы, улыбается. Я чувствую невероятное тепло, и словно электрические разряды бегут по всему телу. Мне хочется вцепиться в этого парня и держать, чтобы не уходил, будто мне пять лет, а он – мой папа.
– Корка на сердце тонка и ненадежна, дружище. Ткни пальцем – рассыплется. Тебе кажется, что ты не хочешь любить, но на самом деле страстно ищешь любви. Тебе кажется, что это больно, но боль сладка, и если ты позволишь себе задуматься об этом, ты поймешь – без переживаний твоя жизнь пуста, как этот вокзал.
Он поднимает свободную руку и обводит ею вокруг. У меня отвисает челюсть, я подпрыгиваю в кресле и не удерживаюсь от крика:
– ААА!!!
Вокзал опустел.
– Нравится? – спрашивает белобрысый.
– Ага, здорово!
– Уверяю тебя, через несколько дней такой жизни ты повесишься на первой же лампе, до которой сможешь дотянуться без стремянки, или спрыгнешь на бетонный пол первого этажа. Люди доставляют очень много хлопот и неприятностей… хм, мне ли этого не знать! – но одиночество смертельно. И ты здесь по одной простой причине:
– Во что?
Он пожимает плечами, подчеркивая очевидность ответа.
– В любовь, конечно.
Я ничего не говорю. На глаза наворачиваются слезы. Лишь с большим трудом мне удается не разрыдаться. Полоска бумаги, между тем, плавно опускается под ноги.
– Это мне?
– Да. Подними и прочти.
Я приседаю на колени, поднимаю записку. Мне не хочется, чтобы мой небесный пастух видел реакцию на прочитанное. Записка лежит текстом вниз. Дрожащей рукой я цепляю ее за край и переворачиваю.
На бумаге – всего одно слово. Одно убийственное слово. Оно призвано растопить сердце, апеллирует к лучшим чувствам, затерянным где-то глубоко внутри, как монетки в подкладке куртки, но вопреки ожиданиям вызывает почти ярость. Я ненавижу это слово.
– Ты помнишь? – спрашивает ангел.
Я сминаю бумажку в кулаке. Он еще смеет называться ангелом, крылатый инквизитор.
– Как тут забудешь…
Белобрысый кивает. Он вполне доволен результатом.
Я обещал моей возлюбленной подумать до понедельника. То есть,
В общем, я сказал ей, что напишу в понедельник, но что именно напишу, не сообщил, оставил себе пространство для маневра. В субботу я занимался с матерью, пытаясь отвлечься, но получалось плохо. Тем более что мама всю дорогу костерила отца, которого не допросишься починить кран на кухне и повесить еще одну полку для книг в спальне. Мама была в своем репертуаре – книги в ее доме занимают все свободные площади, даже в ванной она не может расстаться с книжкой, заворачивает ее в полиэтиленовый пакет и читает, пока вода не станет холодной. Наверно, интеллект я унаследовал от нее.
В воскресенье я смотрел видео, встречался с приятелем в баре, выпил с ним немного водки. Думал, что хоть приятель заставит отвлечься, но тот, как назло, весь вечер склонял свою любовницу. Я молча слушал и все время задавал себе вопрос: почему мы все время друг друга костерим? Вы можете припомнить хоть один случай, когда ваш знакомый говорит что-то хорошее о своей второй половине? Ну, допустим, восхищается ею?
Нет, мы все время чем-то недовольны. Для этого стоит заводить партнера, жениться, выходить замуж? Не проще ли оставаться одному?
Вот почему, скажите на милость, я развелся со своей супругой? Жил бы себе и в ус не дул. Ругались? Да, конечно. Дрались?… Ну, получал я от нее пощечины, не спорю – однажды настолько сильные, что голова гудела несколько дней, и сама супруга так перепугалась, что потащила к неврологу (с тех пор даже в минуты самого страшного гнева она не прикасалась ко мне, предпочитая срывать зло на посуде, благо что она у нас не бьется). Секс был неплох? Ну, вот именно что «неплох». Я не знаю, у кого он бывает таким, как его изображают в кино. Друзья безбожно врут о своих подвигах в постели, как и я, собственно, потому что в фантазиях мы все сексуальные террористы, выросшие на порнофильмах, а в реальности все получается довольно скромно, порой даже уныло: любимая зажигается медленно, лежа на спине и выжидая, когда ты закончишь размазывать по ее пузу свои предварительные слюни и перейдешь, наконец, к делу, а поворачивается на бок и засыпает даже быстрее тебя.
В общем, всё у нас было как у всех. Так можно жить годами, десятилетиями, плодя детей, выстраивая домик на дачном участке, наращивая пивное пузико, медленно продвигаясь по служебной лестнице, превращаясь из рядового сотрудника столь же рядовым начальником отдела… можно даже открыть свой магазинчик и торговать шинами и моторным маслом, наблюдать, как дети твои спотыкаются и падают там же, где падал ты, набивая шишки в тех же местах. Так жить очень комфортно. Нет любви – нет боли (точнее, любовь есть, но она становится такой странной, что о ней не думаешь, как не думаешь о воздухе, которым дышишь).
Но я так не хочу. Мне нужен драйв. Движение. Искра. Я знаю, что говорю пошлости и банальности, разбивавшие зубы еще философам античности, но когда теоретическая банальность становится твоей осязаемой реальностью – когда твоя женщина, вместо того чтобы поцеловать и приласкать, давит тебе прыщи на спине – тут уже хочется кричать.
В воскресенье вечером я уже был уверен, что с моей новой возлюбленной мне уж точно не будет скучно. Она срывается и убегает без объяснения причин? Что ж, это просто замечательно, будет чем пощекотать нервы.
В понедельник утром я сел за компьютер, включил аську. Ее в сети не было. Меня это не испугало, потому что утром она могла заниматься кучей разных вещей, не позволявших трепаться. Но когда она не появилась через час и даже два, я забеспокоился. С каким-то странным оцепенением я осознал, что у меня даже нет номера ее телефона, чтобы элементарно удостовериться, что с ней все в порядке и она не попала в какую-нибудь глупую историю и не заболела.
Я пообедал. Выполнил несколько заказов. В груди пульсировало что-то тяжелое. Я ведь уже стал забывать это противное чувство – ожидание чего-то ужасного. Мне казалось, что все точки над «и» в моей жизни расставлены. И вот я снова позволил втянуть меня в авантюру. Дурень…
Ближе к вечеру мне уже хотелось выпить. Я не мог дождаться, когда закончится глупый понедельник и я смогу добежать до ближайшего бара, чтобы опрокинуть стаканчик.
Она вышла в сеть за полчаса до окончания смены. Мой лоб покрылся испариной, руки автоматически потянулись к клавиатуре, но в последний момент я одернул их. Негоже лезть вперед, имей гордость, мужчина! Если уж она появилась, стало быть, жива и здорова, и это уже хорошо. Пусть соизволит объяснить причины своего отсутствия.
Она долго молчала. Потом появилось короткое сообщение.
Она: «Привет. Прости… я боялась, что тебя не будет или ты откажешься от меня».
Я согласно кивнул монитору. Что ж, вполне уважительная причина для женщины.
Я выждал еще чуть-чуть.
Она: Ты обиделся?
Я: Нет.
Она: Ты молчишь… Занят по работе?
Я: Нет, мой рабочий день почти закончен. А молчу, потому что не понимаю, какой смысл прятаться от ответа так долго. Ведь если я скажу «нет» – я скажу это сразу, и ты боялась бы от силы минуты две. Но ты решила бояться целый день. Это мазохизм… или просто глупость.
Она: Спасибо, папочка…
Я: Не надо.
Она: Прости.
Я: И бесконечно каяться тоже не нужно, милая. Достаточно одного раза.
Она: Хорошо. Так что ты решил?
Я ответил не сразу. Никто из нас не чужд театрального кокетства. Я представил, как она кусает губы или уныло смотрит в монитор, ожидая отказа и представляя, чем сегодня вечером будет глушить обиду.
Я: Давай попробуем. Застрелиться никогда не поздно.
Трехминутная пауза – и ответ:
Она: Спасибо :)
И мы стали «пробовать». Хотя кое-кто из мудрецов считает, что такой категории, как «попробовать», в природе не существует. Нельзя
Но мы все-таки пробовали. Начали с робких встреч на нейтральной территории. Несмотря на первое свидание, окончившееся довольно романтично, мы не спешили форсировать отношения. Точнее, я не спешил. Опыт прошлого, знаете ли. Когда тебе двадцать, у тебя вагон энергии и куча жизней, как у этих чудаков из «Дума» или «Контр страйка»: если тебя подстрелили, ты встал, отряхнул джинсы, проверил боекомплект и помчался дальше. Подстрелили снова – плевать, через несколько секунд ты опять на ногах. И так до тех пор, пока не остается последняя жизнь. Вот тут уже, брат, крадешься по коридорам, бережешь патроны и в случае опасности отпрыгиваешь в сторону, как ошпаренный кот.
Не буду строить из себя умудренного жизнью старца, тем более что родители мои дадут мне сто очков вперед по степени тяжести полученных от жизни увечий, но все-таки к моменту встречи с возлюбленной мой боекомплект немного поиздержался. Бросаться в омут с головой с первых же встреч я больше не планировал.
Итак, секс мы уже опробовали. Решили попробовать ужин в ресторане. Я как раз получил зарплату и мог позволить себе выбрать приличный ресторан. Хотел остановиться на «Астории», где отмечал свой тридцатилетний юбилей (наверно, меня все еще помнят в этом заведении – я был очень артистичен после литра коньяка). Но она выбрала китайский под мудреным азиатским названием, из которого я угадал только одно слово – «дракон».
– Люблю китайскую кухню, – пояснила она с улыбкой. – За остроту и оригинальность.
– Что ж, пойдем за острыми ощущениями.
Я встретил ее возле офиса в конце рабочего дня. Она медленно спускалась по длинной и широкой лестнице от крыльца небоскреба, воздушная и легкая, немного смущенная, в красивом летнем платье до колен. Легкие туфельки, маленькая черная сумочка на плече, заколка в волосах, на запястье левой руки – тонкий золотой браслет. Я поднялся на нижнюю ступеньку, взял ее за руки. Сразу вспомнил Ди Каприо с Уинслет, встретившихся на главной лестнице «Титаника»: он целовал ей руку, признаваясь, что однажды видел это в синематографе и решил проделать в жизни.
До такой пошлости я, пожалуй, не опущусь.
– Привет, – сказал я, слегка притянул ее к себе и чмокнул в щечку.
– Здравствуй.
Все-таки мы еще недостаточно близки. При таком живом и бурном общении в интернете и после романтической встречи, в процессе которой изучили почти все интимные места, при взгляде друг на друга мы все еще смущаемся.
– Прошу вас в мой лимузин.
Я подвел ее к своему скромному «шеви», усадил на пассажирское сиденье. Пока усаживался сам и запускал двигатель, она смотрела на меня с такой любовью, что я сам начал смущаться. Эти ее глаза… бог ты мой, как я мог довольствоваться перепиской в сети, когда есть такие глаза!
– Едем?
Она сидела вполоборота ко мне. Молча кивнула, не сводя с меня голодного и одновременно застенчивого взгляда. За всю дорогу до ресторана она ни проронила ни слова, лишь изредка поглядывала на меня.
Я оставил машину на стоянке, потому что предполагал вечером отправиться домой на такси. Все-таки это наш первый ужин в ресторане, не могу я оформлять его апельсиновым соком.
Мы заняли столик в углу просторного и полупустого зала с балконом, выходящим на шумную улицу. Щекастый и атипично высокий китаец улыбнулся с подобострастным поклоном. Русским языком он владел в объеме, вполне достаточном для объяснения с голодающими клиентами.
– Зелаете кусити?
– Зелаем, – автоматически ответил я. Она рассмеялась, а китаец наклонился еще ниже, делая вид, что весьма польщен точной пародией.
– Коросо.
Моя спутница довольно лихо разобралась с меню. Оказалось, что она была здесь не впервые и уже знала, что именно «зелает покусить». Не берусь воспроизводить названия китайских блюд (потом посмотрю в интернете), но мне больше всего понравилось острое мясо, нарезанное палочками и зловеще шипевшее на большом блюде, а моя девушка с удовольствием поглощала пестрые салаты с морепродуктами. К закуске она попросила шампанского, но в распоряжении у китайцев из игристых вин почему-то оказалось лишь обычное советское (хоть и по заоблачной цене). Я предложил взять хорошего красного вина, но она сказала, что бокал вина с удовольствием выпьет на посошок.
– Хочу выпить за тебя, – сказал я, поднимая первый бокал шампанского.
– Чем я это заслужила?
– Тем, что ты есть. Разве этого не достаточно?
– Лишь иногда. Много ли толку в красивом цветке?
– Он радует глаз, делает мир краше и чуточку счастливее. И еще он вкусно пахнет.
– Антиперспирант тоже вкусно пахнет.
– У него иные задачи.
– Ладно, уговорил…
Мы выпили. Меня, признаться, немного озадачила ее агрессивность. Красивая женщина принимает в штыки комплименты в свой адрес? Наверно, у нее полно комплексов, с которыми мне так или иначе придется мириться, если я планирую поддерживать отношения достаточно долго.
Второй тост предложила она. Он пошел сразу после салатов и перед мясом. В центре стола подобострастный китаец уже водрузил большое шипящее блюдо на деревянной подставке, укрытое листами фольги. Я не мог отвести от него глаз, но моя возлюбленная меня отвлекла – подставила пустой бокал.
– Я хочу сказать. Я прошу тебя не смеяться, потому что… потому что я буду говорить серьезно.
– Знаешь, с тех пор как я с тобой познакомился, смеяться меня совсем не тянет.
– Тебе так плохо со мной?
– Напротив. Мне с тобой очень хорошо и серьезно.
– Ладно…
Она смотрела, как пузырьки в бокале рвутся, отталкивая друг друга, к поверхности, но уже наверху успокаиваются и прилипают к стенкам сосуда. Потом она перевела взгляд в сторону, на неиспользованные приборы. И начала говорить. Я заметил интересную особенность: она могла просто смотреть на меня не отрываясь несколько минут, но когда адресовала ко мне речь, почему-то обязательно отводила глаза. Лукавила? Лицемерила? Сейчас я думаю, что это очень возможно, но тогда не обратил особого внимания.
– Я очень благодарна тебе. За то, что ты такой внимательный слушатель. За то, что был со мной все эти недели и месяцы. Признаюсь, частенько я садилась за компьютер, не имея ни малейшего желания общаться с кем бы то ни было… но стоило мне заговорить с тобой, как мир вокруг меня и даже во мне – преображался. Ты впускал меня к себе, и сердце мое расцветало. Говоришь, цветы радуют глаз и пахнут… Наверно, ты прав. Когда я с тобой – я цвету и пахну, и коллеги мои это замечают. Подруги говорят, что в глазах у меня появился блеск, а на щеках – румянец, чего не было очень давно. Они не знают, что причиной всему – ты.
Я чуял, что краснею. Более того, на глаза наворачивались слезы не то благодарности, не то восхищения самим собой. Я не знаю, для чего нам посылаются любимые: для того ли, чтобы мы согревали их своим теплом и дарили радость, либо для стимуляции нашего же собственного самолюбия. В тот вечер, пока моя возлюбленная говорила свою речь, держа перед носом наполненный шампанским бокал, я испытывал сразу два чувства: и восторг от своей невероятной значимости для красивой женщины, о существовании которой еще три месяца назад даже не подозревал, и трепетную нежность к ней. Я был и эгоистом, и благодетелем одновременно, и мне это нравилось.
– Я хочу выпить, – продолжала девушка, – за то, чтобы ты был рядом со мной. Я не знаю, как долго это продлится и к чему приведет, но сейчас ты мне очень нужен. Я точно знаю, что уже не могу без тебя, и когда тебя долго нет в сети, я чувствую пустоту и одиночество. Никто мне не нужен, никто не мил, если тебя нет. Вот…
Она приподняла бокал и только тогда подняла глаза на меня. Я смутился… нет, я был сражен.
Это были глаза самой Любви. Я уже задавал себе вопрос, как будет выглядеть Любовь, если попытаться ее визуализировать. Ликов у нее – множество: голубое небо, усеянная цветами зеленая поляна, лента реки, сверкающей на солнце, первая улыбка ребенка, его первое слово… Миллион ликов.
Но если бы я умел рисовать, изобразил бы глаза. Глаза женщины, только что признавшейся в физической и душевной зависимости от тебя. Ты для нее – наркотик, шланг с воздухом под водой, источник энергии и счастья. Без тебя ее жизнь иссякнет.
И все это – в ее глазах.
У меня перехватило дыхание. Не говоря ни слова, я коснулся своим бокалом ее. Стал пить.
– Я люблю тебя, – услышал вдруг.
Я замер. Прекратил пить. Поставил бокал на место.
– Прости… что ты сказала?
Она не смотрела мне в глаза, вновь стала изучать узор на круглом стеклянном столе.
– Люблю…
Я взял ее руки в свои. Ладони были холодны, как у покойницы. Странная штука любовь. Пока доберешься до пылающей сердцевины, застудишься от ледяной наружной корки.
Спиртного мы по обоюдному согласию в тот вечер больше не заказывали. Решили сохранить ясность чувств, чтобы в будущем не оправдывать свою фатальную ошибку ослаблением самоконтроля. В наличии некоего интересного будущего мы тогда оба не сомневались.
Домой шли пешком. Шли ко мне. Я на всякий случай прибрался в квартире. На генеральную уборку меня, конечно, не хватило бы в любом случае, потому что холостяцкий образ жизни мужчины несколько отличается от женского аналога. По большому счету, мне бы надо сделать небольшой косметический ремонт, прикупить кое-что из посуды и прочей домашней мишуры вроде полотенец и ершика для унитаза, а потом уж приглашать даму, но в таком случае даме пришлось бы ждать приглашения очень долго.
Молчали. Главное слово было сказано. Она прижималась к моему плечу. Я держал ее за талию. Периодически меняли позицию, чтобы было удобно. Так и дошли до дома.
Поднялись в квартиру. Молча разделись уже в прихожей и почти нагишом доковыляли до спальни. Там сняли последнее и погрузились друг в друга. На этот раз получилось лучше. Мы поймали нужный ритм, научились угадывать желания по взглядам и движениям. Мы не стремились к одновременной разрядке, но она наступила. Мне показалось это невероятным счастьем. Ощущения не описать, ничего подобного со мной ранее не случалось.
Я нависал над ней, упершись в кровать локтями. С меня капал пот. Мы тяжело дышали, смотрели глаза в глаза. Еще один Лик Любви – момент одновременного сексуального наслаждения с любимым человеком. Ты не на шлюхе, не на случайной знакомой, подобранной в ночном клубе, не с симпатичной и обольстительной коллегой по работе после пьяного корпоратива… все это чушь. Мы смотрели друг на друга совершенно обалдевшими глазами, понимая, что сумели вдвоем взлететь куда-то за облака. Два пульсирующих в такт голых тела…
– Я люблю тебя, – повторила она.
Я медлил с ответом. Кажется, я тоже любил ее, но что-то мешало об этом заявить. Я просто присосался к ее губам, и на некоторое время вопрос можно было считать закрытым.
Прежде чем уснуть у меня на плече, она успела сказать еще кое-что, немало меня озадачив. Иногда слова вырываются помимо нашей воли.
– Почему ты развелся?
Я смотрел в потолок. Точнее, в маленькое темное пятно светильника, висящего в центре комнаты. Опять этот вопрос… Хороший вопрос, любимая.
– А почему тебя это волнует?
– Меня это не волнует, просто я не понимаю, почему это случилось. Ей с тобой было плохо?
– Вполне возможно.
– Но почему? Ведь
– Ты уверена?
– Абсолютно. Я чувствую себя счастливой уже целых три месяца, даже когда просто беседую с тобой в сети, не говоря уже обо всем остальном.
– Три месяца – немалый срок. Но, понимаешь… она прожила со мной несколько лет. Кому поверят присяжные?
Она приподнялась на локте, посмотрела на меня сверху.
– Но почему? Что-то случилось с тобой? Или с ней? С вами обоими?
Я ничего не ответил, погладил ее по щеке тыльной стороной ладони, потом перевел взгляд к окну. Там над подоконником висела луна – большая и яркая, как фонарь на столбе в парке. Возлюбленная, не дождавшись ответа, снова легла, сильнее прижавшись ко мне.
Ну да, она задала столь же правильные, сколь и глупые, вопросы. Миллионы разбитых и очерствевших сердец время от времени задают себе такие же, но не находят ответа и спокойно живут себе дальше.
Что с нами случается?
Да ничего особенного.
…Однажды мы с Веркой поехали в магазин IKEA в Екатеринбург. Сына оставили моей матери, сами запаслись пропитанием (Вера налила в трехлитровый термос чай со смородиной, нарезала бутербродов). Ехать предстояло две с половиной сотни километров. Не то чтобы нам очень хотелось попасть именно в этот гигантский супермаркет. Лично я всегда ненавидел совместные с супругой шоппинги. Жена прилипала буквально к каждому прилавку с одеждой, обувью, домашней утварью, прочими полезными в хозяйстве вещами и долго мучила продавца вопросами, хотя и так уже решила покупать понравившуюся вещь. Процесс покупки она превращала в бесконечный спектакль с предсказуемым финалом, создавая нелепую драматургию там, где ее быть не могло, и вынуждая меня спешно покидать зрительный зал и скрываться в буфете.
Но той зимой нам хотелось сгонять куда-нибудь вдвоем. Нам казалось, что мы сумеем отвлечься от забот и тягот, поговорить, развеяться. А еще нам хотелось понять, насколько сильно мы надоели друг другу и есть ли у нас еще шансы.
Мы ехали, разговаривали. Я поставил музыку, какую хотелось послушать Вере. На некоторое время я готов был прогнать из машины Стинга ради Дмитрия Маликова, и это, уверяю вас, была не самая большая жертва в моей семейной жизни. Мимо проносились заснеженные поля, замерзшие лысые березы, согбенные под грудами снега деревенские избушки. Зимний пейзаж за окном автомобиля, несущегося со скоростью под сто километров в час, не очень способствует сближению.
Но тем не менее мы общались. Мы же много лет вместе, и найти повод для разговора для нас не проблема.
– Вчера звонила Марина. У нее, кажется, наклевывается еще одна беременность.
– Наклевывается беременность? Это как?
– Просто задержка. Снова…
– От мужа хоть?
– В том-то и дело, что она не знает. Муж в отключке уже какую неделю, выныривает на пару дней, приносит ей цветы, молча трахает и опять в анабиоз.
– То есть у нее вполне достаточно времени забеременеть и без мужа?
– Вполне. Ты ее осуждаешь?
– Скорее, нет. Мужская солидарность хороша там, где мужчины ведут себя как мужчины, а женщины – как истеричные суки.
– Спасибо, милый, ты такой ласковый.
– На здоровье… Но здесь не тот случай. Антон – козел, и все это знают. Я сам всегда это говорил, в том числе ему в глаза. Сомневаюсь, что он это помнит. Марина, правда, тоже не принцесса, но такую скотину она не заслужила. Так что я последний, кто будет ее обвинять за наличие вменяемого любовника.
– А что ей делать, если беременность подтвердится?
– А что она делала до сих пор?
– Ну, у нее ничего не получалось, ты же помнишь – два выкидыша.
– Да, точно.
– Можно сказать, везло, прости господи… но в прошлые разы она точно беременела от другого.
– Оба раза – от разных «других»?
– Точно не знаю, но мне кажется, что от разных.
– А сейчас, возможно, третий?
– Угу.
– А у Антона – запой?
– Да.
– Потрясающе. Зачем она с ним живет, скажи мне?
Вера помолчала. Передо мной по темной ленте дороги перелетали тонкие покрывала снежной поземки. Красивое зрелище. Я уже забыл свой вопрос, когда услышал отзыв:
– А зачем мы с тобой живем?
– В смысле?
– Разве у нас гармония?
Я начал нервничать, теребить руль, стучать по нему пальчиками. Стрелка спидометра медленно поползла дальше по шкале, минуя метку «110» и приближаясь к «120». Обычно я не превышаю скорость настолько безответственно. Поговорка о русском, достигающем оргазма от быстрой езды, ко мне не относится никоим образом, потому что я предпочитаю увидеть, как женится и стругает мне внуков мой сын. Но иногда я не в силах сопротивляться порыву, и виной тому – моя супруга. У Верки было много недостатков разной степени тяжести, но самый чудовищный, на мой субъективный взгляд, заключался в ее способности выносить мой мозг, занятый слежением за дорогой.
– Давай сейчас не будем, – мягко отстранился я от неприятного разговора.
Вера меня не услышала.
– Не хочешь признать, что у нас есть проблемы, которые нужно решать?
– Милая моя… я признаю существование марсиан и даже наличие честного человека в правительстве, но не сейчас.
– Конечно…
Она надула губы, отвернулась к окну. Я надеялся, что на этом закончится, но ошибся.
– Маринка тоже хочет от него уйти.
– Что значит – тоже?
– То и значит. Какой смысл тратить жизнь на человека, который тебя не ценит.
– Считаешь, я тебя не ценю?
– А разве ценишь?
– Я очень тебя ценю. Особенно сейчас, когда достаточно одного неуверенного движения рук, чтобы мы продолжили дискуссию в офисе архангела Гавриила.
– Я не знаю никакого архангела.
– Сочувствую.
Еще один чудовищный недостаток Веры заключался в том, что свое невежество она пыталась скрыть высокомерным равнодушием. Она не спросила: «А кто такой архангел Гавриил?», – но предпочла отметить, что чихать на него хотела.
Я сжимал руль все сильнее. Перевел взгляд на панель управления приборами. В последний раз наша перепалка в автомобиле на большой скорости закончилась разбитыми кнопками включения отопления и подогрева сидений. Что мы сломаем на этот раз?
– Да будет тебе известно, – начал я свой просветительский монолог, – что архангел Гавриил открывает тайные знаки Бога. Например, деве Марии он сообщил благую весть о рождении у нее сына. Он же, кстати, предсказал и ее кончину. А у иудеев, например, Гавриил вообще является ангелом смерти. Он приходит к жертве с длинным заточенным тесаком и забирает невинную душу.
– В Википедии вычитал?
– Ага.
– Очень интересно. Хочешь подчеркнуть свое интеллектуальное превосходство?
– Я хочу подчеркнуть, что не хочу говорить глупости.
– Разговор о нашей совместной жизни ты считаешь глупостью?
Я промолчал. Стрелка спидометра давно миновала экватор.
Что, черт побери, происходит?! Почему я не могу ответить ей адекватно, хотя ясно осознаю нелепость ее аргументов? Ведь неуместность этого разговора была очевидна. Почему я молчал, хоть и чувствовал, что она меня разоружает? Да, она права, нам нужно говорить и говорить о том, как мы живем и почему так живем, но разговор этот (точнее, с некоторых пор – лишь попытки разговора) всегда заканчивается одинаково: я несу на себе груз вины за ее бездарно прожитые годы. Она не несет, я – несу. Может, я святой?
Я затосковал по термосу со смородиновым чаем и бутербродам. Похоже, маленький праздник семейного дорожного чревоугодия накрылся медным тазом. Мы самым чудесным образом в сотый (тысячный?) раз уничтожили возможность радоваться простым и приятным вещам.
– Давно ты притворяешься, что испытываешь оргазм со мной? – спросил я, не отворачиваясь от дороги. Не услышав в ответ ни звука, осторожно повернулся. В глазах у Веры блестели слезы. Мне бы остановиться в тот момент, но нет – шанс был упущен. Руки жестко сжимали руль, стрелку спидометра лихорадило. Деревни, автозаправочные станции, придорожные кафе пролетали мимо нас, как черно-белые слайды на крутящемся барабане.
– Будем считать, что ты ответила. Хотя я и сам догадывался, что могу в постели хоть волчком вертеться, хоть на голове стоять – тебе один хрен. Меня только одно интересует: как давно? Сколько лет я выкладываюсь вхолостую?
– С тех самых пор…
– С каких?
– С того вечера, когда завис с этой сучкой.
– Господи боже, с какой еще сучкой?!
Машина взвыла, бросилась вперед, едва не соскочив в засыпанный снегом кювет.
– С рыжей.
– О, блин… да не зависал я с ней! Мы просто выпили по бокалу шампанского!
– После которого она висела у тебя на шее как шарфик.
– Она была пьяна и действительно мало отличалась от шарфика!
– Она прекрасно понимала, что делает, и мое присутствие ее не остановило. Не будь меня рядом, она спустила бы тебе штаны и отсосала…
Тут я не выдержал, заорал:
– И это было бы здорово, дорогая, потому что ты не отсасывала мне уже целую вечность!!! Куда мне идти, к шлюхам?! Я не хочу к шлюхам, я старомодный дурак, я хочу заниматься этим с человеком, которому как минимум симпатизирую… да что я, господи, объясняю тебе опять!
– Хочешь, чтобы я сделала это прямо сейчас?
Верка развернулась ко мне, протянула руку к ширинке. Кажется, она действительно собиралась расстегнуть молнию на брюках.
– Прекрати…
– Нет, почему, ты же об этом мечтаешь! Давай, доставай, я все сделаю как надо и проглочу, как ты любишь!!!
Она чуть не плакала, но дрожащие пальцы при этом проворно расстегнули пуговицу на штанах.
– Да что с тобой, Вера! Перестань!!!
Я перехватил ее руку, отбросил. Получилось довольно грубо, будто я оттолкнул ее. Вера отшатнулась к дверце. С минуту не говорила ничего, потом начала медленно приколачивать мои конечности ржавыми гвоздями к кресту:
– Да, я плохая любовница… наверно, гораздо хуже твоей рыжей. Меня никто этому не учил, у меня до тебя был лишь один мужчина, да и тот только прибегал вечером по пятницам и понедельникам, быстро кончал мне на живот и убегал к жене. Я была у него дыркой, понимаешь…
Она протянула ко мне руки ладонями вверх.
– Посмотри.
Я бросил короткий взгляд.
– А теперь сюда посмотри. – Она указала двумя указательными пальцами на темные круги под глазами. – А мне всего тридцать…
Она взяла небольшую паузу. Я слушал ее всхлипывания, и сердце мое теперь раскалывалось на маленькие кусочки. Лишь одна вещь в этой жизни может тронуть меня – это искренние слезы. Не важно, плачут ли дети, женщины или взрослые мужчины, я всегда хватаюсь за горло, будто слезы эти душат заодно и меня самого.
Слезы делают человека беззащитным.
– Я хочу второго ребенка, – сказала Вера. – И еще хочу пожить для себя, хочу быть интересной, сексуальной, желанной…
Она шмыгнула носом. Я уже готов был обнять ее, но уже в следующую секунду она допустила серьезную ошибку:
Укол! Новый укол в сердце. Снова лишь я отвечаю за наши общие неудачи. Если бы в тот раз она воздержалась от обвинений и просто посетовала, что плохо у нас получается быть счастливыми, клянусь, я бы действительно остановил машину на обочине, прижал бы Верку к себе и покрыл лицо поцелуями. Пусть на короткое время, но между нами установился бы мир, потому что я знаю: несмотря ни на что, эта женщина отдаст за меня все, что у нее есть, в том числе и жизнь… Но, увы, она вновь выступила в роли прокурора, а я по-прежнему сижу в клетке, как опасный для общества рецидивист. И так было всегда. И так будет…
– А мне кто-нибудь дает?! – рявкнул я, вдавив педаль газа до упора. Двигатель взревел. – Мне кому плакаться?! Почему я должен каяться все время?! Каяться, каяться, каяться… Я устал носить этот кирпич на шее!
– Не гони…
– Почему, я тебя спрашиваю?!
Я пытался перекричать двигатель, но машина ревела так страстно и разгонялась так быстро, что голос мой терялся. И я заводился еще сильнее и кричал еще громче. Я даже не замечал, что глаза у Веры, глядящей на дорогу, становились большими.
– Не гони так! – крикнула она, но смысл фразы я понял лишь по губам и мимике.
Вскоре я и сам увидел, насколько опасной стала наша скорость. Мир по обеим сторонам шоссе превратился в две серые полоски с мелькающими белыми и черными пятнами, а асфальтовая лента дороги перед нами, наоборот, словно застыла. Мои конечности заледенели.
Собака… я увидел впереди пса. Он пересекал дорогу примерно в двухстах метрах от моей машины. Несчастная глупая псина, потерявшая хозяина и в испуге мечущаяся по окрестности в поисках живой души.
Вот тут я реально испугался и отпустил ногу с педали газа, чтобы поставить ее на тормоз…
– Я не знаю, что с нами произошло, – сказал я в темноту. В ответ не услышал ни звука. Только холодильник на кухне вздрогнул, очнувшись ото сна.
Я посмотрел на свою возлюбленную. Она уже сопела, уткнувшись носом мне в плечо и обнимая одной рукой. Я ощущал бедром ее нежный пушок внизу живота. Она не надела трусики… моя маленькая прелесть.
Утром я проснулся в одиночестве. Точнее, проснулся раньше рассвета, но одиночество осознал лишь утром, когда окончательно разомкнул глаза (я уже привык спать один и теперь всю ночь ворочался, ощущая рядом еще одно тело, пусть и столь прекрасное, но все же постороннее).
Я сразу почувствовал, что нахожусь в квартире совсем один. Ее не было в кухне, где она могла бы готовить мне завтрак, она не плескалась в душе и не выносила мусор. Ее точно не было со мной.
Впрочем, не стоило паниковать. Она ведь могла выйти в магазин за свежим сыром, например, или молоком. Она девочка вроде хозяйственная, деловитая, организованная.
Я потянулся, развел руки в разные стороны, зевнул. Тут же заметил на прикроватной тумбочке записку – прямоугольный клочок бумаги, вырванный из моего кухонного блокнота.
В записке красовалось всего одно слово:
«Прости».
…Я снова на вокзале. Нет никакого ангела и быть не могло. Вокруг снуют пассажиры с сумками, ребята из охранного агентства и менты. Монотонный женский голос по радио объявляет о посадке на поезд, следующий из Новосибирска в Адлер. Все тот же вечный Адлер, как единственно возможный город счастья на земле. В общем, все как всегда… просто я задремал в зале ожидания на втором этаже.
Пробуждение не принесло мне хорошего настроения. Возле киоска с периодикой стоял высокий темный человек. Он смотрел на меня. Смотрел с мрачным интересом, будто на диковинное, но опасное животное.
Вокзальная мафия готовила покушение.
День второй – 30 декабря
ТЕНИ
С каждым днем их становилось все больше, этих высоких темных людей. Не подумайте, что у меня едет крыша по Кингу, но иначе как «темными людьми» я их назвать не могу. Они выделялись из общей пестрой массы пассажиров. У них обязательно серая или черная не по сезону одежда, такого же оттенка головной убор, обязательно высокий рост, мутный цвет лица и пристальный взгляд.
Впрочем, мои «маньяки» как будто и не прятались от меня, толкались возле кофейных автоматов и платежных терминалов, сидели в креслах возле фонтанов на первом этаже, разговаривали с девушками, покупали что-нибудь в продуктовых магазинах (один из них вышел из стеклянного павильона с большим пакетом попкорна, совершенно счастливый). Но я спинным мозгом и мурашками по всему телу чувствовал, что они ищут меня в толпе, высматривают и выжидают момента, когда смогут схватить. Интересно, где они будут меня убивать? В туалете?
Прости, друг, ни того, ни другого я сделать не могу. Мне еще надо дождаться мою Любовь.
Пообедал скромно. Попросил Ирину нарезать мне свежих бутербродов. Те, что лежали у нее на прилавке, выглядели так, будто их уже кто-то поел. Ирина смешно надула губки, демонстрируя одновременно и обиду, и признание собственной вины, но просьбу выполнила. Парочку длинных бутериков с листьями салата, ветчиной и сыром дополнила чашка прекрасного свежесваренного кофе. Ирочка умница, но поговорить с ней мне снова не удалось. Она суетилась под прилавком, производила какие-то сложные манипуляции с бутылками, и ее конский хвостик волос то и дело подпрыгивал над стойкой. Чертовски интересная девушка, подозреваю, что не только внешне, но и внутренне. Иногда она смотрит долго и вдумчиво, и я ожидаю, будто раскроет сейчас рот и в два приема сцапает меня, как кошка неприкаянного голубя, затащит в постель, а потом и в загс.
Но ничего подобного, конечно, не произошло. Не может мой организм, и уж тем более моя психика, осваивать две любви одновременно. Слишком хлопотно и глупо, отдает шизофренией… хотя мой первый в жизни психолог, которого я повстречал в институте, уверял меня, что человеческое сердце способно вместить большое количество Любовей самого разного свойства.
Случилось это на втором курсе. Я был околдован однокурсницей – милой сексуальной брюнеткой с круглой попой, похожей на кунцевскую булочку. Я запал на внешность, а уж потом разглядел и все остальное. С мужчинами такое случается сплошь и рядом, если это вообще не единственный у мужиков способ выбирать спутниц. В общем, влюбился до беспамятства – только о ней и думал с утра до вечера. На лекциях сидели вместе, домой шли взявшись за руки, даже пытались снимать вдвоем квартиру (девушка приехала учиться из областного машиностроительного городка). Она называла меня «любимым», «единственным», «неповторимым», но через полгода охладела. Я-то отдавался чувству всерьез, по юношеской неопытности своей, а она уже двоих таких оприходовала, причем оба были «любимыми» и «единственными». Не знал я, дурачок.
Горевал долго. Паршиво было на душе так, что хоть волком вой, хоть кошек вешай. Выбор небогатый, как видите. Лекции пропускал, пил горькую, с однокашниками ругался, преподавателей игнорировал. Выныривал на поверхность бытия из похмельной пучины, как ловец жемчуга, – хватануть воздуха и исчезнуть снова. Насобирал «хвостов» по самым разным предметам столько, что даже половина из них могла навеки похоронить меня на дне.
Не знаю, сколько бы это все продолжалось, но точно могло закончиться отчислением и белой горячкой, кабы не поймал меня однажды в кафе напротив института наш преподаватель по психологии Виталий Дрягин, средних лет дядечка с аккуратной бородкой и элегантными очками. Прямо там, за стойкой бара, он и прихватил меня за грудки, не дав возможности сбежать.
– Рассказывай.
Я тогда еще не успел набраться, вполне сносно владел языком. Рассказал все, как есть.
Дрягин думал минуту, перекатывая во рту зубочистку, потом взял у бармена целую тубу этих деревянных палочек и высыпал содержимое на стойку. Положил одну зубочистку передо мной горизонтально.
– Это твоя любовь к девушке, – сказал он.
Я хмыкнул, но промолчал.
– С ней все ясно, она ушла, оставив тебя в крайнем смятении… Но позволь мне спросить, что еще ты любишь, кроме нее? Что наполняло твою жизнь до того момента, как ты ее встретил?
Я сконфузился, ожидая скучной лекции о борьбе с алкогольной и любовной зависимостью, но профессор настаивал на ответе.
– Кино люблю, – сдался я.
– Кино… что ж, отлично. – Дрягин положил справа от первой зубочистки вторую, продолжив ровную линию. – Еще что?
– Ну, читать люблю, фантастику, триллеры, драмы.
– Здорово, кладем сюда фантастику и триллеры. – Цепочка зубочисток увеличилась еще на одно звено. – Дальше.
– Люблю сидеть на берегу озера и слушать, как шумят волны… люблю пельмени, первый глоток холодного пива, прогулку по проспекту Ленина летом после девяти вечера…
Я вспоминал все, что действительно доставляло мне удовольствие до того момента, как эта девчонка запудрила мне мозги. Вспомнилось колоссальное количество интересных вещей. Линия зубочисток оказалась очень длиной, едва ли не в метр. Я смотрел на нее обалдевшими глазами. Кажется, и бармен обратил на нас внимание.
– Видишь, – сказал Дрягин, отметив одной рукой правый конец цепи, а другой – левый. – Вот это все, что наполняет твое сердце счастьем. Точнее, почти все, потому что таких вещей наверняка больше, ты просто не все вспомнил. Длинная, правда?
– Угу.
– А теперь убираем центральное звено.
Он аккуратно выудил из цепочки первую зубочистку, которая символизировала мою сбежавшую невесту, переломил пополам и сунул обломки в задний карман джинсов.
– Стало твое счастье меньше?
Я покачал головой.
– Незначительно, – согласился психолог. – Все, что ты любил, по-прежнему с тобой. Нужно всего лишь заполнить образовавшийся пробел. Так, кладем твои роликовые коньки с левого края в центр – оп-ля, цепочка снова цела.
Он повернулся ко мне, положил руку на плечо.
– У тебя еще есть шансы сдать сессию и нагнать поезд. Запомни то, что я сейчас сказал, и продолжай функционировать как полноценный здоровый организм. А это оставь на память.
Он собрал зубочистки со стойки в горсть и отдал мне.
Клянусь, я хранил их, пока не использовал одну за другой по прямому назначению. Дрягин преподал мне хороший урок…
Но, увы, предложенная им антикризисная программа в моей нынешней ситуации почему-то не сработала. Ведь я продолжал сидеть на вокзале и горевать по своей любимой, уехавшей в ночь.
Разделавшись с обедом, я поблагодарил Ирину воздушным поцелуем и поднялся. На площадке у фонтана заметил суету и яркий свет. Телевизионщики что-то снимали, брали интервью. Очень интересно. Я стал подбираться поближе с явным намерением попасть в кадр, а если повезет, то и сказать в камеру несколько слов.
Вокруг фонтана стояли полукругом алюминиевые кресла. Я занял крайнее, закинул ногу на ногу, сделал вид, что скучаю. У фонтана девушка с микрофоном слушала, что говорит мужчина лет шестидесяти в зимнем пальто. Мужчина волновался, все время порывался забрать у девушки микрофон, она одергивала его, но дед снова пытался. Не знаю, о чем они говорили, но нить разговора в какой-то момент явно ускользнула от обоих – все их внимание поглотила борьба за право обладания микрофоном. Когда мужчина, наконец, закончил монолог, девушка с натянутой улыбкой поблагодарила его и отправила восвояси. Он нахлобучил на голову старомодную шапку из какого-то потрепанного черного меха и двинулся по своим делам. Оператор выключил лампу, опустил камеру. Девушка-интервьюер стала с жадностью оглядываться вокруг.
Моя жена всегда говорила, что я обладаю талантом останавливать на себе взгляд. Когда-то давно в советском молодежном журнале «Ровесник» так написали об Эдди Мерфи, пояснив, что подобными способностями обладают все гениальные актеры. Возможно, однажды это сыграло злую шутку и с самой Верой (если называть многолетний брак, закончившийся разводом и безотцовщиной, шуткой). Она увидела меня в толпе на шумной вечеринке в честь юбилея университета. Я не принимал участия в фуршете, сидел в стороне, читал книгу Юрия Козлова «Изобретение велосипеда» в старой, потрепанной и изогнувшейся от времени обложкой. Я купил ее еще в конце восьмидесятых и с тех пор перечитывал раз в пару лет, чтобы не терять цельности личности. Верка меня увидела, подошла, заговорила. К тому моменту она выпила пару шампанского и была весьма склонна к новым неожиданным знакомствам, к тому же и со своим непутевым бой-френдом только что рассталась.
– Вы знаете, что умеете останавливать на себе взгляд? – сказала пьяная Вера. – Весьма редкий дар в наших кругах. Я уже целый час за вами наблюдаю…
С тех пор я верю в это, но, увы, останавливаю на себе лишь взгляды ментов, карманников да старушек, которым нужно помочь перейти дорогу.
Но вот взгляд девушки с микрофоном останавливается на мне, примерно с пару секунд оценивает и становится теплым. Девушка шагает прямо на меня.
– Здравствуйте, телекомпания РТВ, у вас найдется для нас пара минут?
– Да, – говорю, – конечно.
– Мы хотим взять у вас небольшое интервью.
Я поднимаюсь с кресла, чувствуя, что поступил бы неправильно, позволив девушке разговаривать со мной свысока. Теперь мы с ней лицом к лицу. От нее пахнет туалетной водой «мандарина дак» – точно такими же пользуется моя любимая. Я схожу с ума от этого запаха, у меня совершенно едет крыша. Я не специалист в парфюмерии и могу ориентироваться лишь по мимолетным ассоциациям, но достаточно легкого дуновения, чтобы я вспомнил, где нахожусь и по какой причине. У меня сворачивает желудок.
Любимая, любимая… кто послал тебя, кто подарил и отнял, не поинтересовавшись, желаю ли я того, – Бог или Дьявол?
Ай, не все ли равно…
– С вами все в порядке? – спрашивает журналистка. На ее милом личике с ямочками на щеках написано беспокойство. Наверно, она уже отчаялась взять сегодня нормальное интервью у нормального гражданина.
– Да, конечно. Что вы хотели спросить?
Она суетливо поправляет свою милую голубую кофточку, заглядывает в блокнот.
– Мы делаем большой документальный фильм. О дороге…
– О железной?
– Нет, о дороге вообще… и о нашем гостеприимстве. О разных людях, которые оказались здесь по разным причинам, о гостях, о тех, кто здесь проездом. В общем, вы понимаете.
Она оглядывает просторный зал, задерживается на фонтане у себя за спиной. В центре композиции стоит древняя бронзовая воительница в шлеме и с мечом. Без воды. Оба фонтана почему-то безмолвствуют.
– Здесь комфортно, – говорит журналистка. – Вокзал – как перекресток дорог. Можно пересесть в другой поезд, который повезет тебя в обратную сторону, а можно застрять здесь навсегда, правда ведь?
Я склоняю голову, вроде как размышляю. Мне кажется это натяжкой, но, по большому счету, ей как автору виднее, тем более что я не могу окинуть взглядом всю широту замысла. Возможно, она где-то права.
– Вы готовы с нами поговорить? Если не торопитесь, конечно.
– Нет, у меня есть время, – отвечаю, – давайте поговорим.
Девушка присаживается рядом, переворачивает блокнот на чистую страницу.
– Представьтесь, пожалуйста, расскажите чем занимаетесь, куда направляетесь…
…Еще один экскурс в прошлое. Зачем они мне нужны? Что там можно изменить?
Я не стал звонить ей в то утро, когда обнаружил на тумбочке бумажку со словом «прости», потому что понимал: сбываются ее предостережения. Конечно, я был немало ошарашен и огорчен – как пел Виктор Цой, «знал, что будет плохо, но не знал, что так скоро» – однако смысла бросаться в погоню и вытряхивать из нее объяснения не видел ровным счетом никакого. Будет время – будет пища, любит повторять моя матушка.
Время пришло. Рабочий день, мы снова в сети, на своих местах. Я едва успевал отбиваться от клиентов в тот день, она же просто молчала. Возможно, тоже была занята. А я взращивал свою мужскую гордость. Пусть потрудится объяснить, а я подумаю, стоит ли прощать ее снова. Ведь прошло совсем немного времени с того момента, как мы приняли решение «попробовать»!
И она объяснилась. Написала мне после обеда, когда гордость моя уже искрошилась, как кекс, и я уже тянул руки к клавиатуре, чтобы обложить ее по полной программе.
Она: Прости меня…
Я: Опять? Подбери другое слово.
Она: Не могу. Другого слова у меня для тебя нет.
Я: Почему ты ушла? Что случилось?
Она: Испугалась.
Я: Чего именно? Что я укушу тебя? Поведу подавать заявление? Заставлю есть собственноручно приготовленную яичницу? Чего ты всю жизнь боишься, от кого бежишь?
Она: Смешной ты…
Я: Отлично! Вот и поговорили!
Она: Я не бегу… знаю, я непредсказуема, но я не бегу. Я ищу.
Я: Кого? Где?! Я ведь рядом лежал!
Она: Да, я помню, и мне было хорошо с тобой, потому что ты согревал меня своим теплом всю ночь.
Я: А утром…
Она: …а утром я испаряюсь, любимый, и начинается совсем другая жизнь. Каждый день – новая жизнь, и каждый день все сначала.
Я: Не понял…
Она: Поймешь со временем.
Я: Ой, вот только не надо меня лечить, что за глупости! Почему я должен каждый новый день вновь тебя завоевывать? Почему нельзя тепло прошедшего дня перенести в новый?
Она: Потому что ушедший день – ушел. Сегодня все иначе.
Я: Да что за ерунда?!!!!…
Клянусь, я неистовствовал. Если бы аська могла издавать звуки, соотносимые с экспрессией текста, ко мне в офис сбежался бы весь коллектив. Я молотил по клавиатуре всей пятерней, рискуя повредить пальцы.
Она: В любви не может быть по другому. Каждый новый день не похож на предыдущий. Нельзя в одну и ту же реку войти дважды, во всем свете не найти два одинаковых отпечатка пальца, хотя нас, идиотов, больше шести миллиардов особей…
Я: Что ты несешь?!
Она: Ты злишься на меня, милый?
…Тут я спасовал. Я представил ее иронично вздернутую бровь, и это видение несколько остудило мой пыл. Не стоило мне на нее наезжать, как бы я ни злился. Да и вообще имел ли я право злиться? У нас нет друг перед другом никаких обязательств. Она меня в свою жизнь не звала, я сам пришел. Так что терпи, казак.
Я: Ладно, проехали… хотя я все равно ничего не понял.
Она: Я знаю, милый. Но ты обязательно поймешь. Чем я смогу загладить свою вину?
Я: Я подумаю.
Она: Только не бросай меня в терновый куст…
Я: Найду другой способ…
Она была права. Каждый новый день не похож на другие. И вечером, когда я встретил ее возле офиса, она выглядела совсем не так, как накануне во время нашего романтичного ужина. Я встречался с той же самой женщиной, несомненно… но будто бы с другой, и дело даже не в прическе, макияже, новом платье или туфельках. Я не могу это объяснить, даже не просите.
Я потерял дар речи. Кажется, я действительно любил ее, хотя и не мог почему-то признаться в этом даже себе самому.
– Любовь сложная штука, правда? – сказала она с улыбкой. В ее улыбке появилось что-то дьявольское.
Вечером снова был секс. Страстный, новый, не похожий на вчерашний. Она восседала на мне, как воительница на коне, она не давала мне шевельнуться, все делала сама от начала и до самого конца, пока я в изнеможении не рухнул на пол возле кровати в ее спальне. Она сверху протянула ко мне руку, провела пальцем от подбородка до пупка, там задержалась на мгновение, потом продолжила движение. Остановилась на мошонке. Я почувствовал, что снова напрягаюсь, хотя, казалось, был выжат до капли.
– Я люблю тебя, – произнесла она с тоской.
Я тяжело дышал и не смог ответить.
…Бронзовая воительница с мечом, забравшаяся в фонтан, чем-то походила на мою возлюбленную. Если снять шлем, переодеть в платье, получится вылитая она. И как я раньше не замечал!
– Итак, – говорит журналистка, поднося к моим губам микрофон, – куда вы направляетесь?
– В Адлер… из Новосибирска.
– Вы здесь проездом?
– Да, можно и так сказать.
– Как долго пробудете?
– Как получится…
Ее вопросы впиваются в меня как гвозди. У меня нет ни одного точного ответа, но девчонка все спрашивает и спрашивает, а мне приходится отвечать. Мой талант останавливать на себе взгляд и мое тщеславие, заставившие влезть в объектив камеры, сыграли теперь и со мной злую шутку. Я буду выглядеть на телеэкране полным идиотом.
Я понимаю: журналистку подослали ко мне темные люди. Тени. Это их работа, несомненно. Я даже вижу одного из них, он стоит по другую сторону фонтана спиной ко мне. Читает газету якобы, но он явно напряжен.
– А от кого зависит время вашего пребывания здесь? – спрашивает девица. Объектив камеры изучает меня, свет лампы бьет в лицо.
– Не от меня.
– Неужели? А от кого?
Ее голос становится ниже, как будто записанный на пластинке, которую притормаживают рукой. На лбу у меня выступает пот. Мне становится душно, нечем дышать. Паника.
– Знаете, – говорю, – давайте, пожалуй, закончим на сегодня. Приходите завтра, я буду ждать вас здесь, не потеряете.
Девушка ничего не отвечает. И я не смотрю на нее. Я не отрываю взгляда от темного человека. Он разворачивается ко мне, складывая газету вчетверо и засовывая под мышку. Пальцем приподнимает шляпу. Лицо его какого-то серого оттенка.
Человек смотрит на меня с вызовом. Он ждет.
– Все, девушка, я больше не даю интервью, свяжитесь с моим агентом, что-нибудь придумаем на февраль, всего доброго.
Я проговариваю этот текст скороговоркой, встаю с кресла и, не обращая внимания на оператора, продолжающего снимать меня, подхожу к человеку-тени. Пульс у меня, кажется, подскочил до трехсот ударов в минуту.
Человек смотрит исподлобья. Я едва раскрываю рот, как меня сзади за локти хватают еще двое.
– Не ори, – слышу тихий шепот в левом ухе, – топай молча и останешься жив.
Не смею возражать.
Они ведут меня по первой платформе в самый конец. На город уже опустились сумерки. Довольно зябко. Я не вижу тех людей, что сзади, потому что боюсь обернуться. Если они такие же красавцы, как мой ведущий проводник, то дела совсем плохи, потому что Темный человек в шляпе и легком плаще похож на индейца, побывавшего в передрягах: изрытое оспинами серое лицо, густые брови, плотно сжатые толстые губы, волосы, торчащие из ноздрей, суровость и жесткость во взгляде – все это убивало малейшую надежду на возможность мирного исхода переговоров. Когда мы проходим мимо здания старого вокзала, я слегка задерживаюсь напротив двери отделения милиции, но сзади меня подталкивают. Клянусь, я вспоминаю капитана Самохвалова с какой-то щенячьей тоской. Почему я не послушался его и не убрался с этого проклятого вокзала!
Подходим к краю платформы. Где-то здесь мы с любимой прощались. Я тогда догнал ее уже на перроне, иначе не смог бы даже и попрощаться. Она ведь уезжала, как обычно, ничего не объясняя. К тому моменту я уже привык к ее зверствам. «Любовь – штука болезненная», – крикнула она, а я так и не сказал ей, что люблю. Она ждала этого слова многие недели, но не дождалась. Что-то мешало мне его произнести. Я боялся. Я больше не хотел боли.
Но слово «прости» с тех пор ненавижу всеми фибрами своей души.
– Шевели ластами, – говорит один из тех, что сзади, и толкает меня в спину. Гад… встречу тебя в другой ситуации – накостыляю!
Но отчего кажется мне, что другого случая уже не будет.
Мы идем вдоль путей. Не знаю куда. Слева от меня – одноэтажные кирпичные сараи, зияющие черными глазищами пустых окон, металлические гаражи, груды шпал и мусора. Справа – рельсы, рельсы, товарные вагоны, рефрижераторы, платформы. Целый город застывшего железнодорожного транспорта. Мы идем уже минут пятнадцать, а он все не заканчивается. Наверно, мы движемся в какой-то параллельной реальности, и конечный пункт все отдаляется и отдаляется.
В конце концов я останавливаюсь. Кто они такие, черт возьми, чтобы тащить меня на привязи, как бычка!
Двое, что шли сзади, упираются мне в спину кулаками. Я ожидаю удара и группируюсь, готовясь дать сдачи, но вместо тычков следует речь, внятная и спокойная:
– Расслабься, мы почти пришли.
Я верчу головой. Слева за углом очередного скособоченного металлического гаража – большой ангар. Туда ведет пара рельс. Наверно, какой-то технический ремонтный цех для тепловозов или вагонов. Ворота в три человеческих роста чернеют полукруглой пастью. Темный человек в шляпе идет вперед и пропадает во тьме. Я нехотя следую за ним, потому что мне по-прежнему не хочется оборачиваться.
По пути задаю себе вопрос: я сплю? Ведь находясь в трезвом уме и твердой памяти, я ни за что не сунулся бы сюда даже днем, да еще и в такой компании!
Я явно не в себе.
Вхожу в ангар. Не видно ни зги, только впереди светится маленький огонек. Мы подходим ближе, и вскоре выясняется, что это костер. Кто-то развел его прямо посреди бетонного пола чуть в стороне от рельсовой дороги, почти в углу. Еще три тени маячат возле костра, одна женская, две мужские, такие же длинные, в шляпах, как и мой проводник.
Попал я, ребята. Где мой любимый капитан?
Я все-таки оборачиваюсь… и вижу, что за спиной никого нет. Только что меня подталкивали в спину, а теперь – пустота. Только огни вокзала где-то в тысяче километров отсюда.
– Подходи ближе, не стесняйся, – слышу женский голос. Его обладательнице, наверно, лет шестьдесят-семьдесят. Точнее определить не могу.
Подхожу ближе. Мой проводник в шляпе отходит в сторону. Он выглядит как человек, который отлично выполнил приказ и теперь имеет полное право расслабиться с сигаретой и кружкой пива. Он почти так и делает – берет из рук человека, сидящего у костра, бутылку, откупоривает и исчезает в тени. Больше я его не вижу.
Меня сковывает страх. Если по пути сюда я просто прилично боялся, то теперь я парализован. Холод пробирает до костей, но это не температура окружающего воздуха, это гораздо хуже – это у меня внутри.
Досиделся я на своем вокзале, ребята.
Лицо хозяйки костра, укрытое темной шалью, прячется в тени. Зато я слышу ее голос, и этого достаточно, чтобы сердце покрылось льдом. Наверно, так разговаривали средневековые ведьмы – глухо, словно из ведра, неторопливо и весомо. Мне не хочется представлять, как выглядит женщина. Это явно не Мисс Вселенная на пенсии.
– Садись, – говорит Хозяйка. – Не бойся, здесь все свои.
– Свои в такую погоду дома сидят и телевизор смотрят…
– Что ты говоришь?
– Ничего, это я о своем, не обращайте внимания.
– Добро…
Я все же стою какое-то время, размышляя над предложением, ищу глазами место для себя. Когда двое у костра, сидящих спиной, раздвигаются, вежливо покашливая, я вижу небольшой пляжный стульчик напротив старухи.
Присаживаюсь. Костер занимается сильнее, языки пламени взлетают вверх.
– Он рад тебя видеть, – кивает Хозяйка.
– Не могу сказать, что это взаимно.
Хозяйка посмеивается, и смех ее не многим лучше скрипа ржавого металлического ящика, который тащат по бетонному полу.
– Даже перед лицом смерти дерзит. Люблю таких.
Я бледнею.
– Я… вы меня простите, если я кого-то обидел. Просто вижу, как он тащит из кармана кошелек… я остановил его чисто автоматически, мне плевать на ее кошелек было… совсем…
– Трусишь?
– Эээ…. в смысле?
– Повел себя как мужчина и стыдишься?
Я бледнею еще сильнее, пальцы мои вцепляются в колени. Пожалуй, причина моего появления здесь – не чужой спасенный кошелек. Впрочем, я все равно продолжаю лепетать:
– Я уйду с вокзала и не буду больше никому мешать, если вы так поставите вопрос. И не буду свидетельствовать против вас… у меня жена… бывшая, правда, но ближе никого нет… только сын еще… – Я лезу в карман за фотографией сына, но вспоминаю, что никакой фотографии там отродясь не водилось – ни сына, ни жены, ни другой милой моему сердцу зверушки.
– Сколько лет сыну? – спрашивает Хозяйка.
– Пять… семь… ой, нет, семь лет мы только в разводе… значит…
– Ты не помнишь.
– Я не…
С ужасом, превосходящим тот, что сковал меня при виде этого костра, я понимаю, что действительно не помню.
– Погодите… сейчас…
– Не старайся, – смеется старуха. Спутники подхватывают. Мне обидно до слез. Что вообще здесь происходит?!
– А давно тебе звонили?
– Мне… на телефон… эээ. – Я лезу в карман, вынимаю трубку и вижу, что она давно разряжена. Звонили мне или нет, я не знаю, потому что зарядное устройство, разумеется, осталось дома. Впрочем, я, наверно, смогу зарядить телефон на вокзале в комнате вип-обслуживания, если, конечно, вернусь когда-нибудь на вокзал, в чем уже сильно сомневаюсь.
– Телефона у тебя тоже, считай, нет. Могу успокоить – никто не звонил.
– Откуда вы знаете? – спрашиваю с вызовом, но она игнорирует мой вопрос и задает свой:
– А ту девушку, которую ждешь, ты хоть помнишь?
Я замираю.
– Да.
– Хорошо помнишь?
– Вполне. А почему вы спрашиваете? Вы что-то знаете о ней?
– Конечно. А как расстались, помнишь?
– Д… – Я хочу ответить утвердительно, но что-то останавливает. Постыдный провал с возрастом сынишки все еще жжет мне грудь, и я не хочу повторения.
Я пытаюсь вспомнить. Меня никто не торопит. Сидящие у костра люди ведут себя так, словно у нас впереди вечность.
…Пришло время знакомиться с ее мамой. Мы могли бесконечно встречаться вечерами то у нее дома, то у меня, могли заниматься любовью до потери товарного вида (с каждым новым разом у нас получалось все лучше и лучше, и она действительно каждый новый раз была в постели другой, а я, каюсь, не всегда поспевал за ее эволюцией), разговаривать в сети в рабочее время и даже ходить по магазинам, присматривая новую мебель, но рано или поздно мы должны были познакомиться с ее мамой. Так бывает всегда. Ее не остановило даже то, что я до сих пор не сказал «люблю».
Разговор у нас случился не из приятных.
– Я должен произвести на нее хорошее впечатление?
– Ты никому ничего не должен, это дело сугубо добровольное.
– То есть я могу не ходить?
– Можешь и не ходить, если не желаешь продолжать наши отношения.
– Ты хочешь сказать, что знакомство с родителями – обязательный ритуал отношений?
– Не обязательный, но довольно важный. Ты переступаешь черту…
– Господи, какую?!
Она расстроилась. Поняла, что я сопротивляюсь, но не могла взять в толк, чему именно. То ли боюсь не понравиться маме, то ли не желаю, чтобы отношения наши переросли во что-то очень большое и красивое.
Мы долго молчали, глядя, как гуляют мимо нас мамы с колясками и бабушки с дедушками. Мы сидели на скамейке в том самом парке, где впервые встретились (и где она подсунула вместо себя дублершу и наслаждалась нашей глупой беседой), только аллеи были усыпаны снегом и ветер нещадно задувал внутренности куртки. С наступлением зимы любовь, зародившаяся летом, проходит первое испытание на морозоустойчивость. Если оно будет успешно пройдено, любовь выдержит и все остальное.
Но у нас, кажется, пошла трещина.
– Скажи мне прямо, ты не хочешь идти?
Я отвел глаза.
– Не вижу необходимости.
– То есть мы сегодня никуда не идем?
– Послушай… – Я взял ее за руку. Я хотел поговорить с ней откровенно и объяснить причину своих страхов, как она когда-то откровенно рассказала о своей главной проблеме. – Мой первый брак окончился неудачей. Одним необдуманным движением я сломал… нет, не сломал, наверно, но значительно изменил жизнь нескольких человек. Я тогда не думал – просто шел за своим чувством, надеясь на лучшее, и чем все это закончилось?
Она насупилась, посмотрела на бегущие за ветром клочки бумаги. Мне стало казаться, что я несу полную чушь. Рядом со мной сидел человек, ближе и дороже которого уже нет. Я привык к ней, подсел на нее, как на сильный наркотик, и уже не представлял, что могу провести без нее хоть один день. Она была мне очень нужна…
…но – мама? Причем здесь ее мама?!
– Ладно, я поняла. – Она поднялась со скамейки, закинула на плечо сумочку. – Мой влюбленный рыцарь боится замочить ножки.
– Подожди.
– Да нет, все правильно. В конце концов, я делаю тебе больно значительно чаще, чем ты мне. Я не могу дать тебе никаких гарантий, почему же ты должен связывать со мной свою жизнь. Все верно, милый, все правильно, я нисколько не обижаюсь.
Она поцеловала меня в щеку и пошла в сторону памятника Ленину. Там летом стояло уютное кафе под шатром, от которого остались лишь металлические каркасы. Белое пальто моей любимой развевалось на ветру, но вскоре затерялось среди деревьев. Ее поглотил шумный проспект.
Она пропала на неделю. Не разговаривала со мной в аське и не звала на свидание. Наверно, имела право. Возможно, она ожидала, что я изменю решение, позвоню или напишу… но поединок двух нанайских мальчиков внутри меня был далек от финала.
Через неделю я сломался. Купил цветов, подъехал вечером к ее офису. Ждал долго, но точно знал, что она еще не выходила, потому что ее статус в аське (со временем я завел эту проклятую программу в своем мобильном телефоне) не менялся. Когда значок «любимая» из зеленого стал красным, я весь подобрался. Сейчас она выйдет, я посажу ее в машину, отвезу куда-нибудь, и мы поговорим. Я расскажу ей все: как любил Веру, как она любила меня, как мы вкладывались в наш маленький счастливый мир, с каким восторгом следили за первыми шагами нашего сынишки, пухленького карапуза с вечно удивленными глазюками… и с каким ужасом наблюдали увядание цветов и крушение надежд. Мир наш затягивался паутиной, и я ничего не мог с этим поделать, долгая негативная история волочилась следом, не позволяя начинать каждый новый день с чистого листа. Обиды, ревность, непонимание, ненависть… любовь и нежность потерялись в этой адовой смеси, потому что ложка меда неспособна сделать слаще бочку дерьма.
Я был уверен, что так заканчиваются все истории любви, потому и не хотел больше верить в возможность счастья. Поэтому я еще могу ходить с любимой по магазинам, выбирая мебель, коврики и посуду для нашей общей квартиры, но едва ли я готов знакомиться с ее мамой, изображая положительного героя, предупредительного и внимательного. Я не герой. Я не сумел сделать счастливыми тех, кто был рядом все эти годы, потому и не могу броситься сломя голову делать счастливой кого-то еще.
Все это я и собирался ей сказать, и пусть она решает сама, стоит нам углублять наши отношения или же достаточно будет остановиться на сексе, благо он действительно прекрасен.
Но вот к парадному крыльцу небоскреба подъехало такси, белый «логан» с рекламной конструкцией на крыше. Моя возлюбленная выпорхнула из автоматически открывшихся дверей здания, будто все это время ожидала в вестибюле, и села в машину. В последний момент она бросила взгляд в мою сторону и – я уверен в этом! – увидела меня.
Но не задержалась. На ее плече висела спортивная сумка. Куда можно уезжать в такси с большой спортивной сумкой?
Я преследовал такси до самого конца. Всю дорогу набирал ее номер, но она не отвечала. Пару раз я мог сверлить ее затылок взглядом, когда мы останавливались на светофоре, но она не оборачивалась. Я плакал от досады…
Она приехала на вокзал. Таксисту нет нужды искать удобное место для парковки, он волен выбрасывать пассажиров где им вздумается, поэтому она довольно шустро выскочила у центрального входа, а мне пришлось колесить по парковке. Это в романтическом кино герои бросают все на свете и бегут за своей мечтой в чем мать родила, но в реальности все гораздо сложнее. Я не могу бросить машину поперек дороги.
В общем, я не успел. Она запрыгнула в последний вагон красного поезда, едущего на запад. Я стоял на перроне и смотрел. Она послала мне воздушный поцелуй. Стук колес ушел вправо, оставив меня в мертвой тишине.
Вот так мы и попрощались…
…Старуха слушает молча, время от времени протягивая руки к костру. Я замечаю, что интенсивность пламени остается постоянной, хотя из топлива осталась лишь пара жалких обуглившихся поленьев и горстка углей.
– Вот поэтому я здесь, – заканчиваю рассказ. – Я не могу уйти.
– А ты пробовал?
Я задумываюсь. Действительно, что мне мешает покинуть зал, спуститься по лестнице, сесть в машину и вернуться домой? Ведь меня наверняка потеряли на работе, родные и близкие разрывают телефон на части. Мама, в конце концов, тоже довольно часто звонит, и если меня долго нет на месте, начинает бить во все колокола, а сейчас я отсутствую практически целую неделю. Как можно быть таким легкомысленным!…
Но я ищу себе оправдание.
– А куда мне идти?
– Тебя никто не ждет? – Старуха усмехается.
– Ну почему же, ждут, наверно.
– Кто?
Я начинаю нервничать, не совсем понимая предмета разговора. Кажется, я уже извинился за их обиженного товарища-карманника, но если они хотят меня порезать – пусть режут, но не читают мне морали.
– Ты действительно не понимаешь, – говорит старуха. – И даже не представляешь, насколько ошибаешься в том, что думаешь о своем положении. Ты прав лишь в том, что у тебя нет выхода отсюда, но причина в другом.
– В чем?
– Попробуй уйти – узнаешь.
– Прямо сейчас?
– Ага. Иди, тебя никто не держит.
Я оглядываюсь. Темный человек в шляпе, что привел меня сюда, стоит в углу ангара, молча пьет что-то из темной бутылки, по черной щетине стекают капли напитка. Двое других, сидящих у костра, не выказывают желания задерживать гостя. Кажется, им всем на меня глубоко наплевать.
Я поднимаюсь.
– Так я... пошел?
Хозяйка поднимает руку, указывая на ворота.
– Что ж… приятно было повидаться.
Я пячусь назад. Вряд ли мне стоит ожидать нападения или выстрела в спину, но береженого Бог бережет. Я спотыкаюсь о невидимое препятствие, налетаю на рельс и едва не падаю, но мне везет. Когда удаляюсь от костра на безопасные двадцать-тридцать метров, поворачиваюсь к нему спиной. Передо мной – спасительные ворота и свежий воздух.
Я запахиваю куртку, накидываю на голову капюшон и выхожу на свободу…
…и резко останавливаюсь. Из гортани вырывается короткий сдавленный «ох». С минуту я вращаю головой, затем приседаю на снег, зачерпываю рукой пригоршню и бросаю в лицо. Не помогает.
Я вижу то, что вижу.
Вокзала нет. Вокруг меня – снежная пустыня. Слева мимо ангара проходит железнодорожная колея, вдоль рельсов стоят столбы с сигнальными огнями. Линия теряется где-то вдали.
Я оборачиваюсь. Ангар на месте, и внутри по-прежнему горит костер. Но вокруг, кроме снега и пары рельсов, больше ничего нет. Я в Антарктиде! На полярной станции!
Ужас и инстинкт самосохранения гонят меня обратно, к людям, какими бы странными они ни были.
– Эй?!! – кричу старухе на бегу. – Что это всё?!
Она смотрит на огонь. Лицо скрыто капюшоном.
– Действительно хочешь знать, где ты сейчас на самом деле?
– Да!!! Что происходит?!
– Не догадываешься? – она снова усмехается. – Ты ни разу не задавал себе вопрос, почему молчит твой телефон? А помнишь ли ты, где ночуешь? Где справляешь нужду? Куда отправляешься, когда солнце прячется на западе, и откуда приходишь на вокзал, когда оно восходит на востоке? Тебя не волнуют эти мелочи, не правда ли?
Я молчу, но не потому что мне нечего сказать. Горло что-то давит.
– Хочешь знать, что происходит?
Я сажусь перед костром на колени, утвердительно кивая. Старуха поднимает голову, и новая волна ужаса парализует меня.
В капюшоне – чернота.
В кратчайшие мгновения, в миллисекунды, озарение пронзает меня насквозь от макушки до пят. Окружающий мир наваливается на мое тело со всех сторон. Я вскакиваю. Руки придавлены к бокам и бедрам, ноги словно стянуты толстыми канатами. Меня закручивает вихрь, и внешне я, наверно, становлюсь похожим на гусеницу в коконе, но я себя не вижу. Я не вижу ничего, только огни и силуэты. Скорость превращения невероятная. Кажется, я кричу, но крик мой похож на свист от сбитого дыхания после удара в солнечное сплетение.
Я проваливаюсь в пустоту. Я умираю…
…И прихожу в себя.
Я в горизонтальном положении. Надо мной нависает белый потолок. В комнате полумрак, потому что светит, судя по всему, ночной светильник в углу. Слышно монотонное звуковое пульсирование какого-то прибора. У меня от носа тянется резиновая трубка, к рукам прицеплены иглы капельниц. Нижнюю часть тела закрывает простыня.
Что ж, это многое объясняет. Я в палате интенсивной терапии. Судя по ощущениям, относительно цел и жизнеспособен. Во всяком случае, конечности вроде отзываются на посылаемые мозгом импульсы, пусть и немного вяло, но они по-прежнему со мной. Голова же, напротив, сильно гудит.
Я поворачиваюсь направо и вижу…
…черт побери, там Вера. И, кажется, ей повезло гораздо меньше.
День первый – 31 декабря
ВЕРКА
Ее лицо разбито. Ту половину, что обращена ко мне, покрывает чудовищная гематома. Я надеюсь, что кости целы. Лоб перебинтован. Из полуоткрытого рта тянется трубка. Моя любимая укрыта покрывалом до шеи, и я не представляю, что может под ним скрываться.
«Господи», – думаю я. Слезы не идут, они меня душат изнутри.
За кроватью моей жены стоит кардиограф. Это он издает пунктирные звуки. На мониторе – рисунок ее сердцебиения. Одинокие редкие пики. Пульс есть, значит есть и надежда…
Я отворачиваюсь и понимаю, что не хочу здесь находиться больше ни минуты. Я хочу обратно на вокзал. Там уютно, просторно, там жизнь течет плавной неспешной рекой. Я готов торчать на вокзале целую вечность, лишь бы не здесь, где мы болтаемся между жизнью и смертью и неизвестно в какую сторону прорвемся.
Кажется, Господь слышит мои молитвы. Меня снова окутывает туман, глаза закрываются, кровать подо мной исчезает, и я лечу вниз.
Новая круговерть…
… В ангаре еще темнее, чем до моего перемещения, потому что костер теперь едва теплится. Очевидно, у нас не очень много времени, и если использовать его на пустые препирательства и риторические вопросы, будет потеряно то, что потом не вернешь ни за какие блага мира.
Я опускаюсь на колени, охватываю голову руками. Протяжный стон отдается эхом от жестяных стен.
– Снизошло озарение, – говорит старуха. Щадя мою поврежденную психику, она больше не показывает содержимое капюшона и смотрит на костер.
– Как это случилось? – спрашиваю я.
– Как обычно это и случается. Неожиданно. Цена жизни – короткие секунды забвения, отрешенности, невнимательности, ненависти, отчаяния. Всем вам кажется, что вы будете жить вечно, не представляя, что самое страшное может случиться уже в следующую секунду. Твою дорогу перебежал бродячий пес. Ты слишком поздно сбросил скорость, рука дрогнула. – Старуха покачала головой. – Вы всегда выбираете неудачное время для выяснения отношений.
–
– Неужели?
Я хочу что-то возразить и даже открываю рот, но в последний момент сдаюсь. Старуха права, нельзя оставаться неприкаянным на корабле, терпящим бедствие в открытом море. Я начинаю вспоминать.
Впереди ровная дорога, я не свожу взгляда с горизонта, но вдруг проклятая собака выскакивает на трассу в двухстах метрах от машины. Скорость моего автомобиля достигла ужасающих показателей, и я не придумываю ничего лучше, как утопить педаль тормоза. При таком бешеном темпе резкое торможение на зимней дороге – верный кульбит.
Так и вышло.
Дальше все происходит будто не с нами. Мы взлетаем. Перегрузки сравнимы с теми, что испытываешь при отрыве самолета от земли – тебя поднимает вверх, ты испытываешь благоговейный ужас и смотришь, облизывая губы, вниз, на удаляющиеся ангары аэропорта, взлетную полосу и зеленые газоны.
Машину выносит за пределы трассы. Ни о каком пьянящем восторге речь не идет – в салоне стоит сплошной вопль ужаса. Я бросаю руль, ибо в нем нет абсолютно никакой надобности, и закрываю глаза. Машину ударяет во что-то, слышен хруст стекла, мне на грудь давит руль, и я отключаюсь…
Я знаю, что Вера вылетела из машины через лобовое стекло, потому что не пристегнулась ремнем. Я не знаю, откуда я знаю, но это меня уже не особенно беспокоит. Сидя у костра со странной, похожей на саму смерть, старухой, я могу знать все, даже то, чего никогда не видел, начиная от крушения Римской империи, заканчивая военной кампанией в Ираке. Ко мне приходит
– Я на том свете?
Старуха издает звук, напоминающий одновременно и смех, и кашель, и шипение открытой бутылки «колы». Костлявая рука подпрыгивает. Костер горит ярче.
– Не задавайте глупых вопросов, юноша. «Тот» свет, «этот» свет… фантазии всё. Лучше подумай о том, что ты видел.
Что ж, я думаю. Давно думаю. Что я видел? Вокзал, разбегающиеся поезда, восходы и закаты, людей… Забавно, получается, никаких людей вокруг меня не было? А капитан Самохвалов? Рыжий перекати-поле Павел Кутепов? Девушка с телефоном, скучавшая по отцу? Карманник? Бармен Ирина?
Стоп… Я все эти дни вспоминал свою любимую. Ведь она существовала! Я не мог ее придумать, я помнил все: ее улыбку, губы, смешной носик, запах шампуня, которым она пользуется, запах ее возбужденного тела, голос, смех, похожий на журчание ручейка, трещину на ногте большого пальца правой ноги – все до мельчайших подробностей. Я вспоминал ее и находился на вокзале лишь по одной простой причине – она уехала, бросила меня одного, не объяснив причин.
Нет. Что-то не срастается. В чем вообще можно быть уверенным здесь, в этой… кстати, для начала, все-таки где –
– Ты действительно хорошо помнишь детали, – усмехается старуха. – Но помнишь ли ты ее имя?
Я замираю на секунду. Еще один хороший вопрос.
– Не помнишь, – соглашается старуха. – И тебя это нисколько не смущает. Она делает тебе больно, но ты, словно пес, тянешься к ней и не можешь прожить без нее ни одного дня. Ты не понимаешь ее логики, не можешь знать, что ожидает тебя завтра, потому что не в состоянии проследить за ходом ее мыслей, и с каждым новым днем для вас будто начинается новая история. Она может быть блондинкой, брюнеткой, шатенкой, она может смеяться, плакать, лежать у тебя на груди, как котенок, царапаться и раздавать пощечины. Когда она исчезает, твое сердце засыхает, покрывается коркой, но корка эта, как заметил один твой знакомый, тонка и ненадежна, ткни пальцем – рассыплется…
Один из темных людей, сидящий у костра по левую руку от меня, поворачивается лицом, и я узнаю в нем своего недавнего гостя. Он тогда представился Ангелом.
Старуха продолжает свою речь:
– Ты понимаешь, о чем я говорю, не так ли? Великое счастье и великое наказание роду человеческому. Движущая сила мира, которая подчас приносит столько же страданий, сколько радости. Тебе посчастливилось увидеть Ее воочию.
У меня пересыхают губы.
– Она предстает в разных ипостасях. Кому-то является ликом непорочного розовощекого дитя, иному мерещится деревом, могучим и плодоносящим, а кто-то видит Женщину, прекрасную и коварную. Счастлив тот, кто знает, как она выглядит. Ты теперь знаешь.
– За что мне великая благость сия? – спрашиваю я с горечью и иронией, но старуха не отвечает. Она вытягивает руку в сторону. В темном углу ангара появляется робкий свет. Он постепенно превращается в некое подобие экрана с лохматыми краями. Вскоре проявляется карандашная картинка, мерцающая, словно в мультфильме, слегка размытая, но вполне разборчивая. По крайней мере, я в своем нынешнем состоянии вполне могу разобрать, что она демонстрирует.
Палата интенсивной терапии. Мы с Верой лежим на кроватях. Возле нее – приборы, провода, шланги, капельницы. Ей совсем худо. Мое сердце наполняется печалью, я обхватываю рукой горло…
Мы не разводились. Нашему сынишке три года. Мы оставили его моей матери и поехали в Екатеринбург на шоппинг. Думали, что совместная поездка и прогулки по улицам чужого города немного сблизят нас, внесут потепление в сложные отношения. Точнее, так казалось моей второй половинке, а о чем тогда думал я, точно не помню. Кажется, согласился с ней, потому что в глубине души я ведь тоже романтик (иначе почему бы торчал целую неделю на вокзале). Вера заварила три литра чая со смородиной, сделала целую сумку бутербродов и пирожков. Мы ехали по трассе в Екатеринбург, разговаривали, слушали музыку, останавливались на обед и чувствовали себя вполне комфортно. До определенного момента все шло вполне хорошо. Но мы поссорились, точнее, разругались вдрызг, а потом через дорогу перебежал пес. И вот теперь мы лежим неподвижно в какой-то хорошей клинике, в которую нас наверняка поместила моя мама, обладающая связями, незаменимыми даже сейчас, в век широкой доступности услуг. В коридоре больницы наверняка сидит мама Веры, моя теща, которая после смерти мужа-алкоголика не могла надышаться на нас, единственных ее близких людей. Кажется, что не миллион лет прошли с момента, как мы с Веркой смешно и нелепо познакомились в интернете, а всего несколько дней. Страшный прибор в палате издает короткие звуки, свидетельствуя о том, что жизнь в моей Верочке еще теплится. Но это не вечно.
– Ты в относительном порядке, – комментирует Хозяйка. – Хоть твое сознание здесь, со мной, жизни твоей ничто не угрожает, уж мне ли не знать. Ты вернешься, а вот любимая твоя находится на границе. Любое легкое дуновение может опустить ее в одну либо другую сторону. Хочешь, чтобы я дунула?
Я молчу, раздавленный и лишенный дара речи. Краешком сознания вспоминаю рассказ Кутепова: обиженная любовником Надя желает ему смерти. «Пусть его не станет, – думает она, – и вместе с ним уйдут боль и страдание».
Неужели она могла так думать? Любить – и желать смерти?!
– Ее спасение в твоих руках, Странник, – говорит Старуха, делает короткий взмах рукой, и экран с печальной картинкой гаснет. Мы снова в полной темноте, если не считать пламени и слабого свечения из распахнутых ворот. За воротами воет вьюга. Я вижу далекий огонек семафора. Пока еще зеленый.
– Время идет, – говорит старуха. – Собирайся, твой друг проводит тебя.
Мой белобрысый знакомый поднимается, протягивает руку. Он очень высокого роста, похож на инопланетянина в фантастических фильмах. Крыльев за спиной уже нет. Парень помогает мне подняться.
Я бросаю еще один взгляд на загадочную старуху. Голова ее опущена очень низко, капюшон не позволяет увидеть лицо, которого, впрочем, все равно нет. Я ожидаю каких-то последних напутствий или чего-то в этом роде, но она молчит.
Попрощаться с ней или молча уйти?
Ангел принимает решение за меня – поднимает руку, указывает на ворота. Я разворачиваюсь и направляюсь к выходу. Я уже не сдерживаю слез, они текут из меня сплошным потоком, и я даже немного удивлен, что во мне может содержаться такое количество соленой влаги, выходящей из организма столь нетрадиционным для мужчины способом.
Моя жизнь перевернута с ног на голову. С сознанием происходит непонятно что. Я не знаю, где нахожусь и почему. Не знаю, что должен делать, чтобы спасти свой вот-вот готовый рухнуть мир, с которым, как мне казалось, я давно распрощался. Я ничего не знаю – НИ-ЧЕ-ГО! Снова эти чертовы глаголы, которых стесняются глупые дети. Так и слышу голос первой учительницы: «Стыдно так агрессивно ничего не знать, Сереженька, и это в вашем-то возрасте! Ай-яй-яй».
Стыдно, Мариванна, стыдно, ей-богу, не вызывайте в школу родителей…
Выхожу на свежий воздух. Вопреки ожиданиям, ветра практически нет, хотя он все это время выл у ворот, как голодный волк. Слева от ангара по-прежнему тянутся рельсовые пути, сопровождаемые столбами с проводами. Но в то же время я чувствую изменения: рельсы вибрируют.
Ангел молча подводит меня к платформе, занесенной снегом. Я чувствую под ногами бетонную плиту. Повернув голову влево, вижу далекий свет над рельсами.
– Сюда идет поезд, – поясняет мой провожатый. – Персонально за тобой. Занимай свое место.
– И куда я должен ехать?
– Дальше, чем нужно, не уедешь, не волнуйся. Отсюда только одна дорога.
Он видит мою растерянность и начинает улыбаться. Наверно, так у них принято, у жителей небес, издеваться над нами, простыми смертными, и наблюдать, как мы барахтаемся в собственном невежестве.
– Не пугайся, я пошутил. Даже у одной колеи есть как минимум два направления – туда и обратно.
Я натягиваю повыше воротник куртки, накидываю на голову капюшон. Ветер стих, это верно, но вместо него стал крепчать мороз. Это радует – стало быть, я не в преисподней.
– Ты все еще считаешь, что я плохо о тебе забочусь? – спрашивает Ангел.
– Нет. Если старуха права, то мне грех жаловаться.
– Все верно. Но ты уже не знаешь, хочешь ли возвращаться назад без нее.
Я киваю. Мороз подбирается к телу через тонкую куртку. Собираясь в Екатеринбург, я не надел теплые вещи, потому что не планировал оставаться долго на свежем воздухе. Мой провожатый, напротив, чувствует себя вполне комфортно.
– Мальчику нужны оба родителя, – говорит он. – Не забывай об этом, когда придет время принимать решение.
Слева доносится протяжный и радостный гудок. Локомотив возвещает о своем скором приближении. Фонарь на его лбу начинает слепить. Кажется, поезд двигается не очень быстро. У нас еще есть пара минут на последнее «прости».
– Хочешь что-то спросить?
– Хочу. – Я киваю в сторону ангара, где во тьме все еще теплится маленький огонек жизни моей любимой. – Почему этим занимается она? Мне казалось, что у нее другая стезя.
– И ты не ошибался. Но разве тебе ее поведение не кажется логичным?
Я задумываюсь... и действительно нахожу ответ:
"Жизнь никогда и ничему нас не учила. Учит лишь Смерть".
– Вот именно, – говорит Ангел и улыбается.
Локомотив медленно подъезжает к странной станции. Самый обычный локомотив, какие уже тысячу лет носятся по железным дорогам нашей необъятной страны, – работающий на тяговых двигателях постоянного тока. Мордой смахивает на радующегося жизни олигофрена с оттянутой нижней губой. За собой он тянет три обычных пассажирских вагона, правда, без всяческих опознавательных знаков. В первых двух свет не горит, зато третий призывно светится огнями и елочными гирляндами. Не нужно быть гением, чтобы знать свое место в этом поезде.
Поезд останавливается. Прямо передо мной – открытая дверь тамбура с заботливо приготовленными ступеньками. Издав громкое зловещее шипение, поезд вздрагивает и замирает. Звучит гудок электровоза, предлагающий занимать места.
Я не двигаюсь. Мне страшно. Впрочем, слово это уже почти ничего не выражает. Страшно впервые спускаться на горных лыжах или заходить в темный подъезд, где тебя может поджидать маньяк с увесистым молотком… А те чувства, что испытываю я, стоя перед поездом, готовым отвезти меня в самое сердце вселенской тьмы (или вселенского света, как знать), невозможно описать обычными словами. Не буду даже пытаться.
– Смелее, – говорил Ангел. – Твою жену спасет лишь Она. Ты должен ее найти.
– А где Она?
– Откуда ж я знаю. – Он разводит руками и подмигивает, вновь становясь похожим на робота Вертера. – Это же твоя знакомая, не моя, так что тебе и карты в руки.
Я подхожу к вагону, берусь за поручни. Несмотря на мороз, металл теплый, будто только что обогретый сотнями рук. Из тамбура тоже веет теплом. Надеюсь, гостеприимство здешней железной дороги не столь обманчиво и эфемерно, как уют вокзала, ставшего моей астральной тюрьмой.
– Сколько у меня времени? – спрашиваю, обернувшись. Ангел молча пожимает плечами. – Ни фига ты не знаешь, браток. Ладно, что с вас возьмешь…
Я машу ему рукой и запрыгиваю в тамбур. Дверь за мной с приятным мягким стуком закрывается. Я в тишине. Пол трогается. Точнее, трогается весь поезд, но плавность хода создает иллюзию, будто подо мной движется пол. Я не вижу движения в окне, потому что пейзаж там, как уже было сказано, не отличался разнообразием. Снежная пустыня…
Сижу в вагоне. Снаружи он выглядит как обычный пассажирский вагон поезда дальнего следования, а внутри оказывается электричкой. Я давно не ездил в таких. В переездах по пригородным и областным населенным пунктам предпочитаю пользоваться личным автомобилем. Последний раз я пользовался электричкой, кажется, лет двадцать назад, еще перед армией. Ездил к знакомым матери в деревню за свежим мясом. Времена стояли голодные, а у крестьян можно было разжиться относительно недорогим и, главное, качественным продовольствием.
Вот тебе еще один сюрприз: внутри все может оказаться не таким, как снаружи.
Я занимаю место в середине вагона. Скамейки мягкие, обтянутые кожзаменителем, а не деревянные, как в старых поездах моей юности. Под потолком по всему периметру висит разноцветная елочная гирлянда из фольги, призванная, видимо, создать у единственного пассажира, убитого горем, новогоднее настроение. Я сижу несколько минут, прислушиваюсь к ощущениям и голосам внутри. Решаю пересесть в самый конец вагона. Не знаю, чего именно мне стоит опасаться, но точно предпочитаю не стоять к опасности спиной. Пусть весь поезд будет передо мной. Сзади, правда, остается хвостовой тамбур, но я надеюсь, что неведомые чудовища или призраки не смогут заскочить в поезд на ходу и атаковать меня с тыла.
Едем медленно. В вагоне прекрасная звукоизоляция, стука почти не слышно. Это тоже приятно отличает мою новую «тачку» от пригородного электропоезда. Обычно в электричках стоит постоянный грохот, а здесь вполне комфортно. Я смотрю в окно. Там ничего не видно, кроме отражения.
Отражение… Впервые за несколько дней я вижу свое отражение и осознаю, что на вокзале был его лишен. Причудливым образом открываются детали, на которые раньше не обращал внимания. Я действительно не нашел в здании вокзала ни одного зеркала.
В доме покойника всегда занавешивают зеркала, дабы душа усопшего, мечущаяся в коридорах и комнатах в поисках выхода, не смогла испугаться своего отражения. Точнее, его отсутствия.
Я смотрю на свое лицо в окне. Осунулся, глаза впали, но ожидаемой щетины на подбородке нет. За неделю у меня отрастает знатная растительность, которая делает меня умнее и привлекательнее, но сейчас ее нет. Не видать мне олигархических денег без жиденькой интеллигентской бороденки.
Я отворачиваюсь. Хватит жалеть себя. Все разговоры о любви - эгоизм. Легко любить ближнего (или даже дальнего), не прилагая никаких сопутствующих усилий. По большому счету, любовь на словах – любовь ли? "Я - добрый, но добра не сделал никому".
Верка любила меня всем сердцем и всей душой. Даже когда ненавидела, когда готова была разодрать в клочья мое лицо, когда уходила в себя на несколько недель, демонстрируя пренебрежение и отчуждение. Она любила меня даже когда впервые предложила разойтись, не мучить друг друга ревностью, обидами и подозрениями, и любила, озвучивая то же самое предложение в пятнадцатый раз.
Как и сама Любовь…
И вот теперь она лежит там, в реанимации, с трубочками в носу, а безжалостный прибор с металлическим хладнокровием отсчитывает последние минуты ее жизни. Я убил Верку, а сам, судя по словам Старухи Без Косы, выйду сухим из воды.
Еду, еду, еду. Конца и края нет моему путешествию. Время растягивается, вязнет на зубах, как жевательная конфета, пульсирует в висках, стучит колесами на рельсовых стыках – словом, окружает меня в самых разных своих ипостасях, но во всех случаях идет слишком медленно, чтобы я не начал нервничать и сомневаться в успехе своего предприятия. Я не знаю, одинаково ли наше время – моё и моей жены, оставшейся наверху (мне определено кажется, что сам я нахожусь значительно ниже уровня земли, не скажу, что в преисподней, но наверняка на пути к ней), но все же дергаюсь. Как пелось в той самой песне, которую я безуспешно искал много лет, все четыре сезона впрессованы в один день. «Crowded House» называлась та группа, и песня носила название «Four Seasons In One Day», как я и предполагал.
Ощущение торжественности и важности момента не покидает меня ни на мгновение. Я знаю, что еду по главной дороге своей жизни. Еду, чтобы найти то, без чего моя дальнейшая – да и не только моя – жизнь не имеет никакого смысла. Найду ли я ее? Не имею ни малейшего понятия. Она так часто покидала меня и все время возвращалась в самом разном обличье, что я уже совершенно теряюсь, существует ли она вообще, эта неуловимая, непредсказуемая, капризная и причиняющая боли едва ли не больше, чем радости, дама.
Любка… Именно так, без пафоса, уменьшительно-ласково, даже немного пренебрежительно. Наверно, она давным-давно потеряла право называться своим полным именем. Разменялась, обесценилась, стала бесхитростной и доступной. Любка и есть.
Зато я теперь точно знаю, как Она выглядит. Глаза влюбленной женщины, что я видел в ресторане, – лишь малая часть того, что можно себе представить. Миллионная часть! (Хотя для большинства мужчин моего возраста Она чаще всего предстает в образе сексапильной сучки, лишенной логики и смысла).
Издаю нервный смешок. Если повезет, скоро я вновь Ее увижу. Выскажу, наконец, все, что наболело, оттопчусь за перманентное бегство, за свои ожидание и боль. Будь она мужчиной, собрал бы накопившуюся горечь в кулак и отметился между глаз, но она, мать ее, женщина, стало быть, придется ограничиться вербальной экспрессией.
Проходит пять минут.
Я не успеваю закончить сеанс самоуничижения. В правый бок поезда (я сижу у левого окна) что-то ударяет – что-то огромное, массивное и чудовищно тяжелое, и ударяет с такой силой, что вагон накреняется. Я не могу сдержать вопля ужаса, отлетаю к окну, больно стукаюсь лбом.
Стекла вагона выдерживают, и это для меня загадка, потому что после такого удара, сопровождающегося низким гулом на границе инфразвука, не устояла бы и каменная стена с надежным фундаментом. Поезд сильно качается – пожалуй, он остается лишь на одной половине колесной пары – но выдерживает, зависнув на мгновение, и медленно опускается на второй рельс. Я слышу, как от возмущения ревет локомотив.
Я вжимаюсь спиной в окно. За стеклами правой стороны стоит все та же тьма, лишь отражение внутренностей вагона и моего тщедушного тела мешают оценить глубину мрака. Я ожидаю повторного удара, пытаясь представить,
Ничего не происходит, лишь состав прибавляет скорость. Если до сих пор он катился неторопливо, как прогулочный тепловоз детской железной дороги в городском парке, то сейчас несется так, будто пытается нагнать расписание. Он явно чего-то опасается и старается проскочить опасность.
Стало быть, мне предстоит новое нападение.
Я не ошибся. Новая атака следует всего лишь через минуту после того, как локомотив прибавил мощности. За мгновения до удара тьма за окном приобретает бордовый оттенок, словно в чернила кто-то капнул кровью и начал быстро-быстро размешивать этот коктейль. Затем нечто весьма гигантское бьет в бок так, что взрываются фонари на потолке – почти все. Остается лишь один у переднего выхода в тамбур.
Я ору, вскакиваю на ноги и бросаюсь вперед, пытаясь сохранить равновесие, потому что поезд вновь катится лишь на левых колесах. Если чудовище в следующий раз чуть-чуть прибавит, поезд точно опрокинется на бок и полетит в… я не знаю, что нас окружает во тьме – лес, овраги или чистое поле, но с железного пути поезд улетит наверняка.
Но снова от катастрофы нас отделяют какие-то сантиметры. Вагон опускается на все колеса. Я думаю, что не стоит дожидаться новой атаки, необходимо что-то предпринять.
Что?!
Я бегу по проходу к тамбуру. Под ногами хрустят осколки разбившихся ламп. Я не обращаю внимания, хотя звук и ощущения довольно неприятные. Однажды я вот так продырявил себе пятку, прогулявшись в легких кедах по бутылочным осколкам. Играли в йогу во дворе с мальчишками, меня взяли «на слабо», но снять кеды я не решился. Впрочем, бутылочные осколки легко преодолели препятствие в виде тонкой резиновой подошвы. Я всю жизнь боялся колото-резаных ран, а таких ран на пятках – вдвойне.
Стеклянную тропу в вагоне я преодолеваю без потерь. Оставшаяся лампа над головой мигает, угрожая погрузить вагон во тьму. Если я сейчас не успею, мне придется преодолевать сцепку вслепую.
Я раздвигаю купейные двери, выпрыгиваю в тамбур. Только там ощущаю, с какой скоростью несется мой «Полярный экспресс» – грохот стоит невообразимый, частота ударов колес сравнима с частотой ударов моего сердца, а оно у меня сейчас молотит так, что едва не выпрыгивает из груди.
Я останавливаюсь, чтобы перевести дух. В тамбуре следующего вагона неожиданно загорается свет, хотя по прибытии на станцию поезд почти весь был темен. Хорошо, значит, тьма египетская мне не угрожает, по крайней мере, до нового нападения неведомого существа. Воспоминание о «Полярном экспрессе» вызывает нервную усмешку: горячего шоколада мне бы сейчас не помешало, да и какого-нибудь веселого проводника тоже.
Взгляд устремляется на стену тамбура рядом с внешней дверью. Внимание привлекают черная табличка с техническими надписями и красная рукоятка стоп-крана. Если с краном все более-менее понятно – «дернешь за ручку, паровозик, чух-чух, остановится» – то с табличкой явно что-то не так. Несколько секунд у меня уходит на то, чтобы понять: на табличке указаны мои данные – имя, фамилия, дата рождения, адрес, номер паспорта и еще какие-то цифры. Буквы неразборчивы, и это даже не совсем русский язык, к которому привык с детства, но я все равно понимаю, что речь здесь идет обо мне. Не знаю, каким образом, но понимаю. В этом чертовом зазеркалье
Соблазн дернуть ручку стоп-крана настолько велик, что я протягиваю к нему руку и почти хватаюсь, но…
…господи, от этого звука все тело мое от пяток до мочек ушей покрывается мурашками размером с куриное яйцо! Звук врывается в меня откуда-то сзади, из-за спины, из вагона, который я собираюсь покинуть. Даже не звук – леденящий воздух звериный рев, будто охотится за мной обитатель парка юрского периода, хищный динозавр с маленькими передними лапками, но гигантской пастью.
Звуковая волна и чудовищный смрад бросают меня вперед. Я сдавленно кричу, хватаюсь за ручку двери, перескакиваю грохочущую сцепку и оказываюсь в тамбуре следующего вагона. Мне бы обернуться, но я не могу, мне страшно даже представить, как может
На середине вагона я хватаюсь за ручку скамейки и коротко оглядываюсь. И тут же понимаю, что решение нестись вперед было правильным. Мы никогда не слушаемся своего внутреннего голоса, а он, сукин сын, частенько дает правильные советы.
Последнего вагона больше нет. Прямо на моих глазах он отрывается от поезда, немного катится следом, теряя скорость, отдаляясь и подмигивая единственным оставшимся фонарем, но вскоре его поглощает тьма. Он не слетает с рельсов, не катится кубарем в сторону с дороги – он просто исчезает.
Похоже, времени у меня остается еще меньше. Надо спешить.
Расстояние до следующего тамбура преодолеваю быстро и без проблем. Больше не оборачиваюсь, но вижу по сопровождающим меня теням, что фонари за спиной тут же гаснут. Я краду у пространства свет. Новый нервный смешок – и я уже открываю двери и выхожу на сцепку.
Внутри грохочущей и холодной металлической камеры останавливаюсь. Человек – существо любопытное, и некоторые из нас даже на плахе будут интересоваться породой дерева, из которого она изготовлена. Я опускаю взгляд вниз в надежде увидеть мелькающие шпалы. Но ничего не вижу.
Наказание следует незамедлительно: новый удар сотрясает вагон, на этот раз в левый бок. Голова моя готова разорваться на куски, потому что в сцепке удар кажется невероятно сильным. Поезд заваливается на правый бок, держится так несколько ужасных мгновений, напоминая мне о трюках автомобильных каскадеров, затем плавно опускается «на все четыре». Дополнительных напоминаний о бренности бытия мне не нужно, и я пулей вылетаю в следующий вагон.
История повторяется. Вагон за спиной исчезает, уплывает в темную пустоту… как и наша жизнь, оставленная в прошлом. Хорошая она или плохая, но ее больше нет, а впереди у меня – еще один вагон и локомотив.
Я понимаю, что должен идти.
Но мне страшно. Чертовски…
…История обычная, каких случаются миллионы на нашей грешной земле. И вопросы она оставляет все те же: чего мы хотим от простого человека? Верности? Преданности? Чтобы любил всю жизнь и умер с поцелуем на устах?
Фигушки! Человек несовершенен и слаб.
Моя однокашница Наташа Романюк была счастлива в браке. Да и не только в нем – она с самого начала, еще будучи свободной девчонкой, вообще производила впечатление человека счастливого. Солнце светит – Наташка заливисто хохочет; льет дождь – Натуся сидит с книжкой у окна в комнате общежития, смешно оттягивает пальцами нижнюю губу и не может оторваться от интересного чтива; мороз лютый – она катается с горки и продолжает хохотать; «тройка» в зачетной книжке или угроза осенней пересдачи – она тащит друзей в бар недалеко от университета и угощает жадную ораву темным пивом, своим любимым ирландским портером. Очаровашка, хохотушка, душа компании, мечта поэтов и физиков. Половина курса хотели затащить ее в постель – не далась. С виду доступная, игривая, кокетливая, «своя в доску», за нежными губками однако скрывала острые зубки. Смельчаки, которые отваживались проверить надежность ее оборонительных укреплений, убирались восвояси с изрядно покусанным самолюбием.
Три года мы гадали, есть ли у нее парень, а если есть, то кто? С какого курса? Красив ли, богат или просто хороший человек (мужчин последней категории с каждым годом в природе встречалось все меньше, и девчонки наши неприкаянные аккурат после второй кружки пенного напитка начинали заунывную песнь свою о невозможности отыскать достойного партнера). Несколько раз ее видели с мужчинами в дорогих костюмах и на представительных автомобилях, явно нездешними, и слухи тогда ходили самые разные: подцепила мажорика, папика, спонсора… однако наши же собственные знания о ней опровергали подобные домыслы. Не такой она человек, чтобы дорогую «огранку» себе подыскивать. Почему-то все были уверены, что если она и заведет себе мужчину, то это будет не приятель на сезон и не самец на выходные, а Настоящий Мужчина Навсегда. В глубине души даже завистники и неудачливые ухажеры желали ей счастья.
Со временем так и случилось. Появился молодой человек по имени Петр (если честно, не очень-то и молодой для нашей двадцатилетней хохотушки – тридцать три годика, аккурат Христово озарение), и остался с ней навсегда. Вечером после вечеринок забирал на машине, утром подвозил на занятия, однажды даже присел с нами за столик, когда мы отмечали успешно законченный семестр. Милый, обходительный с дамами, остроумный, поддерживал наши пустые студенческие диалоги и даже иногда уводил их в совершенно иное, интересное для нас, русло. Словом, хороший парень, и дай Бог нашей Наталке всего самого большого и светлого…
Но однажды я увидел, как она плачет. Она сидела на первом этаже под лестницей, где мы раньше курили, пока ректор не издал указ курильщикам убираться на улицу. Наталка запрет нарушила, дымила сигаретой, присев на драном диване. На мои вопросы она отвечала крайне неохотно, но когда рассказала все, заплакала горючими слезами. Я был первый (и, к слову, единственный), кто видел ее слезы.
Петр оказался женатым человеком. Причем не просто женатым, но и обладателем двух взрослых детей – сына десяти и дочери семи лет. Более того, он собирался бросить их и уйти к Наташе. Новость эта, как уже упоминалось, одновременно и шокировала, и обрадовала меня. Ничто так не воодушевляет неудачника, как неудачи ближнего.
Однако «радость» моя длилась недолго.
Плакала Наташа от того, что в любом случае собиралась принять предложение Петра выйти за него замуж. Она горевала, осознавая, что оставляет без отца двух очаровательных детей. Она знала, что вонзает нож в спину незнакомой женщине. Возможно, женщина эта достойна была и пыток на дыбе, Петр ничего о ней не рассказал – ни плохого, ни хорошего – но от угрызений совести Наталью это не избавляло. Наташа плакала у меня на плече минут пятнадцать, а под конец, успокоившись, на мой вопрос «Что ты решишь?», ответила: «Я выйду за него. У меня нет выбора».
Тогда я не стал глумиться над ее уверенностью в отсутствии иных вариантов, но теперь, спустя годы, знаю: иногда у тебя действительно нет выбора. Точнее, любой выбор – говеный. Уж простите за мой французский.
Мы гуляли на свадьбе. Гостей было немного, остановились на самых близких друзьях, в число которых входил и я. До определенного момента свадьба была шумная и веселая. Петя пригласил своих детей от первого брака, но пришел лишь сын, а дочку не пустила мама (впоследствии я узнал, что дочку откровенно настраивали против отца, и отношения у них пришли в упадок). Где-то через пару часов после начала торжества начались поздравления друзей и близких. В числе родственников жениха обнаружилась странная бабка, с которой Петр не был близко знаком.
Она была похожа на ведьму.
– Желаю тебе, Петенька, – сказала бабушка, поднимая бокал с красной жидкостью, – узнать ту же горечь и ту же боль, какую узнала брошенная тобой супруга. А тебе, невестушка молодая, не Бог будет судья…
Взмахнула бокалом, разбрызгала мерзость свою бордовую и ушла из зала. Лишь всеобщее оцепенение не позволило поймать старуху и скрутить на месте.
Кое-как догуляли до конца. Наташка от души умылась слезами, а Петя оборвал телефон, пытаясь докопаться до автора этой сцены. Жена его всячески отрицала свою причастность, но едва ли старуха могла явиться на чужую свадьбу по собственной инициативе.
В общем, напились тогда на свадьбе изрядно, но постепенно успокоились. А потом новобрачные стали вместе жить.
Мы вскоре закончили университет. Наташка защищала диплом уже на седьмом месяце беременности. Осенью того же года родилась у нее замечательная девочка, пухленькая, глазастенькая и, по слухам, такая же шустренькая и жизнерадостная, как и ее мама. Назвали Лизаветой. Я особенно не следил за их судьбой, лишь иногда перезваниваясь или слыша какие-то новости от общих знакомых. В целом, слышал только хорошее. Петр начал строить дом за городом, поддерживал как мог своих ребятишек от первого брака, сын часто бывал у них в гостях. У Натальи дела тоже шли в гору…
С маленькой Лизаветой я встречался лишь дважды. В первый раз – когда мы с друзьями приходили к Наташке в гости после возвращения из роддома… а второй раз уже после похорон. Когда девочке исполнилось пять, Наташка умерла от опухоли головного мозга.
На кладбище приехал чуть ли не весь наш курс. Плакали все, в том числе и я. Наташа не изменила себе, продолжала улыбаться даже в гробу, подставив бледное высохшее лицо под солнечные лучи. Мне казалось, что невозможно ненавидеть Господа Бога сильнее, чем я ненавидел его в тот момент, на кладбище, но я понял, что ошибался, когда вечером в опустевший дом родная тетка Петра привезла Лизавету. Ребенок приехал домой радостный, а мамы не оказалось на месте.
– Мама уже приехала? – спросила девочка.
Взрослые понимали, что бесконечно отмахиваться сказками не удастся, поэтому решили аккуратно сказать правду.
– Мама не приедет, Лизонька. Она на небе…
– А когда она придет с неба? – заподозрила неладное Лиза. – Она мне обещала…
Так я и не узнал, что именно Наташка успела перед смертью пообещать дочке. Лиза не закончила фразу, застыла с остекленевшими глазками. Очевидно, вспомнила разговоры, которые время от времени вели с ней мудрые взрослые, сопоставила факты – ухудшающееся самочувствие мамы, круги под глазами, долгие дни, проведенные в больничной палате… и чудовищное горе в тот же миг обрушилось на хрупкие детские плечики.
– Мама!!!!! – вопил ребенок, вырываясь из объятий отца. – Отпустите меня к маме!!!!! Я хочу на небо к маме!!!!!!
Истерика продолжалась больше часа. Я не дождался конца, бежал из квартиры. Вдвоем с бывшим однокашником мы пили коньяк из горла в ближайшем парке. Я был твердо уверен, что никогда не забуду этого крика…
…Так и не забыл. И вспомнил о нем именно сейчас, когда впереди остался последний вагон и локомотив. И еще вспомнилась фраза Наташки, произнесенная с улыбкой человека, обреченного на короткое счастье: «У меня нет выбора».
Она была права, иногда у нас действительно нет выбора. Точнее, любой выбор – говёный. Мне предстояло убедиться в этом в самое ближайшее время.
Последний вагон преодолеваю без препятствий. Елочных украшений здесь нет, все довольно аскетично – бледный свет ламп, унылая обивка кресел. Как и было сказано, волшебству конец, праздник заканчивается. Хотя, если не ошибаются мои внутренние биологические часы, которые, как кажется, не очень пострадали при перемещении в астральном пространстве, сейчас вечер тридцать первого декабря, идут предновогодние гулянки, все нормальные россияне нашинковали в тазы оливье, селедки под шубой, заморозили побольше холодца и водки и с нетерпением ждут боя курантов, когда можно будет придумать себе какое-нибудь новое счастье, будто старое уже освоено и распилено, как государственный бюджет. Не будет никакого нового счастья, ребята, волшебство закончилось в этом мире и всех прочих мирах, включая отвоеванное у Саурона Средиземье и потерянный Роландом Гилеад. Сохранить бы то, что было даровано, не упустить бы, оставить там, где лежало – вот было бы счастье…
Выхожу в тамбур первого вагона. Огни у меня за спиной сразу гаснут, как свет в опустевшей аудитории института после ухода уборщицы, и я остаюсь в полутьме. По моим соображениям, должна установиться полнейшая темень, но автор аттракциона решил, что так я не смогу добраться до цели, и пустил откуда-то тонкую струйку лунного мерцания. Поезд грохочет по-прежнему, скорость приличная. Слава богу, никто больше не лупит нас своим гигантским чешуйчатым хвостом.
Я перепрыгиваю сцепку, едва не зажимая уши от грохота, и вскоре оказываюсь во внутренностях локомотива. Впереди – длинный узкий коридор, заканчивающийся дверью. Я медленно двигаюсь вперед. Гул стоит невероятный, справа и слева от меня за решетками размещаются чудовищные механизмы, все эти двигатели, генераторы, трансформаторы, прочие электрические аппараты. Все это ужасно интересно, и в другое время и другой обстановке я, пожалуй, задержусь для ознакомительной экскурсии, но сейчас мне нет никакого дела до устройства электровоза, я смотрю лишь вперед, на дверь кабины машиниста. Интересно, кто там? Машина не может двигаться сама по себе, ею наверняка кто-то управляет. Что я ему скажу? О чем спрошу? Приставлю указательный палец к горлу и прошепчу зловеще: «Не двигаться, это угон, вези меня в Лондон…»? Смехота. Я не очень представляю, зачем пришел сюда, но говорить моему водителю явно что-то придется, иначе зачем я вообще сюда перся?
Я останавливаюсь перед дверью. Смотрю на ручку. Вспоминаю похожий кадр из «Других» с Николь Кидман. Закон саспенса: если долго смотреть на дверную ручку, не мигая, рано или поздно она начнет двигаться. Сейчас я ожидаю того же эффекта, стою молча и неподвижно около минуты, не сводя взора от ручки.
Фиг. Она не двигается.
Я делаю вдох-выдох, протягиваю руку. Кто бы там ни был, в кабине поезда, который везет меня в преисподнюю за последней возможностью спасти Ее, я сейчас открою дверь и войду и продиктую свои правила.
Я сжимаю холодную алюминиевую ручку в кулаке, опускаю и дергаю дверь на себя. Дверь легко открывается. Я делаю страшное лицо, готовясь разразиться проклятиями…
…но тут же закрываю рот.
Кабина пуста. За стеклом вижу слегка подсвеченную ленту железной дороги, мелькающие шпалы. Впереди – темнота.
Прямо передо мной стоит стул, за стулом – панель управления с лампочками, кнопочками, датчиками. Есть даже телефонная трубка страшного черного цвета. Справа – красная металлическая стойка с торчащим рычагом, похожая на колонку, качающую воду из-под земли; посередине – странное устройство, напоминающее половинку старомодного автомобильного руля с кнопкой клаксона по центру. Наверно, это не очень современный электровоз, потому что его оборудование выглядит как в старых советских фантастических фильмах, не хватает лишь высокого молодого блондина в серебристом комбинезоне, держащего рукой рычаг управления и с комсомольской улыбкой глядящего вдаль. Из относительно современного оборудования вижу лишь маленький светящийся компьютерный монитор около стекла справа. На мониторе – надпись жирными черными буквами на белом фоне:
«Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению и любовь их и ненависть их и ревность их уже исчезли, и нет им более части во веки ни в чем, что делается под солнцем.
Екклесиаст».
Я перечитываю надпись дважды. По вискам течет пот, в электровозе душно. Смысл фразы прорывается до моего головного мозга с настойчивостью жука, прогрызающего сложные ходы в коре дерева.
Что это, запугивание? Предначертание? Добрый совет убираться восвояси и радоваться скорой смерти, потому что у мертвеца ничего не болит?
Я догадываюсь, что должен взять управление на себя. В конце концов, это мой поезд!
Сажусь на стул, щупаю руками приборы. Не имею ни малейшего понятия, как управляется эта гремящая повозка, но что-то подсказывает мне, что проблем не возникнет. Там, где я сейчас нахожусь,
Что ж, ребята, повоюем. Неведомая «чешуйчатая тварь», лупившая в вагон, донесла до меня тошнотворно простую истину: я не должен отсиживаться в хвосте состава, как убогий пассажир, я должен вести свой поезд сам и смотреть вперед.
Спасибо, тварь, надеюсь, я правильно расшифровал твое послание.
Несколько минут у меня уходит на то, чтобы укротить строптивого железного монстра. Рычаг, что торчит из правой «колонки», регулирует скорость, я ее сразу шустро убавил. Надпись на мониторе исчезает, едва я принимаю управление на себя. Теперь он просто черный, но со временем на нем появляются цифры и графики – наверно, это какая-то железнодорожная тарабарщина, ориентирующая машиниста в пространстве и времени. Свободной рукой я берусь за обломок автомобильного руля, пробую им покрутить слегка. Ничего не меняется. Пробую повернуть на больший градус, и тут же раздается шипение, скорость стремительно падает. Я одергиваю руки. Оказывается, это штурвал тормоза. Наверно, тут в кабине есть и еще какие-нибудь тормоза, но я решаю, что буду пользоваться лишь этим – с ручным как-то надежнее.
Несмотря на всю абсурдность и мрачную торжественность момента, я не могу не улыбнуться. В детстве я мечтал о многих вещах, и некоторые из желаний могли бы показаться моим сверстникам странными. Помимо полетов с парашютом и созерцания голых сисек учительницы русского языка и литературы Светланы Михайловны, в списке моих мечтаний числилось посещение комнаты механика в кинотеатре и кабины машиниста в пассажирском поезде. В будку киномеханика я все-таки проник, уже в армии: пришел к сослуживцу в офицерский клуб за ацетоном и канифолью, заглянул в комнату с двумя гигантскими и очень древними кинопроекторами и даже посмотрел из маленького окошка без стекла один старый индийский фильм. А вот кабиной машиниста судьба меня не баловала, и даже кабина водителя трамвая никак не могла ее заменить.
Что ж, наверно, иногда надо умереть или впасть в кому, чтобы мечты осуществились.
Не знаю, с какой скоростью я еду, сколько уже проехал и много ли еще осталось. Если шпалы, мелькающие в пятне света прожектора, мне не врут, еду довольно быстро – под сотню километров в час. Мои внутренние биологические часы подсказывают, что бесконечно продолжаться это не может, стало быть, скоро станция. Кто остановит поезд? Из моего внутреннего
Всматриваюсь во тьму. Мне показалось, или в нескольких километрах впереди мелькнул свет? Едва различимые точки света, как ночные огни на станции. Это довольно странно, но по дороге мне не попался ни один светофор. Я еду по Дороге В Никуда.
Нет, все-таки я был прав, эта дорога куда-то ведет. Через несколько минут впереди явно видны огни. Целая россыпь огней. Белые кругляши света тянутся гирляндой по правой стороне пути. Я аккуратно сбавляю скорость. Если проскочу последнюю станцию, то, наверно, уеду прямиком в преисподнюю, и оттуда меня точно никто не вытащит, а я, в свою очередь, не смогу вытащить из цепких лап Старухи Без Косы свою любимую Верку. Надо осторожно.
Поезд шипит, притормаживает. Теперь мы идем примерно километров шестьдесят, не больше. Фонари на столбах проносятся справа. Их не меньше сотни. Это какая-то праздничная иллюминация, не иначе, во всяком случае в нашей реальности я такого не видел; на обычных вокзалах и станциях огни раскиданы довольно хаотично, а здесь – четкая линия сопровождения. Что ж, ладно, поглядим, что дальше.
Вскоре к белым фонарям прибавляется еще одна световая гирлянда, но она постепенно полукругом уходит в сторону и теряется вдали. Дорога к городу? А есть ли тут город?
Я не успеваю осмыслить увиденное. Железная колея делает мягкий поворот вправо, электровоз послушно следует по рельсам, скрипя колесами. То, что я вижу за поворотом, лишает меня… нет, не дара речи, потому что я и так уже целую вечность молчу, предпочитая не разговаривать даже с самим собой.
Я перестаю дышать.
День ПЕРВЫЙ – 31 ДЕКАБРЯ
(окончание)
ЛЮБКА
Посреди ночи и мрака, подсвеченный фонарями желтого цвета, справа от железной дороги стоит высоченное здание с острым шпилем. Чем-то оно одновременно смахивает и на католический костел с горизонтальными пристройками, и на здание Адмиралтейства в Петербурге с элементами Московского Государственного университета. До него еще довольно далеко, и разделяющее нас расстояние очень много говорит о размерах сооружения: если оно издали кажется исполинским, каково же оно вблизи?
Я испытываю пока лишь легкий шок. Судорожно перебираю руками элементы управления. За какую ручку дернуть, где найти такую педаль или кнопку, чтобы нажать на нее и проснуться, наконец, в собственной спальне с милой, теплой и такой родной сучкой-женой под боком?
– Черт, – говорю я и кручу штурвал тормоза. Локомотив шипит, скорость сразу сбрасывается чуть ли не до нуля. Здание странного вокзала приближается ко мне очень медленно. Я вижу разбросанные вокруг него приземистые кирпичные сараи, двухэтажные здания и боксы загадочного назначения, но уж мне ли не знать, после всего пережитого, что это всего лишь бутафория!
Я регулирую скорость рычагом. Теперь вижу почти все. До вокзала остается пара сотен метров, и едва я успеваю подумать, что света здесь все-таки маловато, где-то внизу, под зданием, включаются мощные прожектора. Два столба света впиваются в высоту, подсвечивая фасад башни, вокзал становится похожим на роскошный дворец… роскошный и мертвый. Он облицован черной мраморной плиткой того же происхождения, что и мой большой вокзал, который я покинул. В этом есть какая-то логика.
Впереди уже видна платформа, возле которой я должен остановиться. Всего лишь несколько неаккуратных плит, сложенных в длину. Если я хоть что-нибудь понимаю в устройстве железных дорог, чуть дальше за платформой меня должна ожидать табличка с надписью «Остановка первого вагона». Состав ползет медленно, звонко стуча на стыках, и вскоре я действительно вижу табличку. До нее нужно дотянуть всего пятьдесят метров.
Башня исполинского вокзала справа от меня. Я не хочу смотреть на нее. И не смотрю. Лишь боковым зрением вижу, что оно будто преображается при моем появлении. В больших окнах первого этажа зажигаются огни, но не так, как обычно включается свет при нажатии на выключатель. Свет заполняет пространство окон подобно светящемуся газу или как будто невидимый художник зарисовывает черные квадраты гигантской кистью. Я не хочу на это смотреть, но я все равно вижу. Деваться некуда, мне придется войти внутрь, и уж если так пугает внешность, что же ожидает внутри, в просторных залах Башни?
У таблички «Остановка локомотива» я до упора задвигаю рычаг скорости и выкручиваю штурвал ручного тормоза. Понятия не имею, как это работает, но стальное чудище останавливается. Я некоторое время остаюсь на месте, ожидая, что поезд вновь тронется, как обычно на своем автомобиле убеждаюсь в том, что ручник зафиксирован и тачка никуда не уедет. Но поезд стоит. А потом происходит то, от чего тело мое с головы до пят пробивает сильная дрожь.
Двигатели и трансформаторы электровоза, что всю дорогу гудели у меня за спиной и к шуму которых я уже привык и почти не замечал, вдруг умирают, будто кто-то вынул вилку из розетки. Железный механизм, уставший от бессмысленной гонки, издает протяжный вздох облегчения, и меня обволакивает звенящая тишина. Еще что-то несколько раз щелкает и трещит для верности – и все. Я теперь не только в тысячах световых лет от своего привычного мира, но еще и в полной тишине.
Ноги словно приросли к полу. Я не двигаюсь. Мне никуда не хочется идти. По лицу течет пот. В электровозе все-таки очень душно.
Может, на свежем воздухе станет лучше?
Ладно, бог с вами, сдаюсь.
Неспешно пересекаю узкий коридор локомотива. Бреду как на эшафот. Оборудование потрескивает электрическими разрядами.
Наконец я в тамбуре. Кем-то уже заботливо открыта дверь. Свежий воздух наполняет мои легкие. На станции – свежая и благоухающая зимняя ночь, почти сказочная. Я спускаюсь по металлическим ступеням на перрон. Когда под ногами у меня оказывается твердая земля, пусть и в виде не очень ровных старых бетонных плит, мне становится все же немного спокойнее. Прямо передо мной высится здание вокзала, странная башня из черного мрамора и со шпилем, в основании которого замурованы большие, выполненные «под старину», часы. Они показывают без четверти двенадцать. Очевидно, в этом Зазеркалье все уже готово к встрече Нового года. Все уже заняли свои места за столом, ждут лишь меня.
Я смотрю направо. Поезда больше нет. Точнее, нет пассажирских вагонов, в моем распоряжении остался лишь локомотив. Стало быть, если мне и посчастливиться пуститься в обратный путь, придется воспользоваться каким-то другим транспортом. А выбор здесь, как вы понимаете, крайне скуден.
С каждым часом все интереснее и интереснее…
Я поднимаю ворот куртки. Дышу свежим воздухом. Вокруг благоговейная тишина. Совершенно очевидно, что кроме вокзала в этой снежной пустыне ничего нет. Здесь одна железнодорожная ветка, один локомотив, один вокзал – и один я. А с густого и серого неба, нависшего над головой, уже падают первые робкие снежинки.
– Джингл-беллз, джингл-беллз, – пытаюсь напеть и обнаруживаю, что совсем осип. Прокашливаюсь. Делаю первый шаг. Гигантская минутная стрелка на циферблате тут же меняет свое положение, поднимаясь вверх на одно деление.
Дворец оживает.
Каждые новогодние каникулы моя матушка сетует: «Нет никакого новогоднего настроения!». Сейчас она у меня пенсионерка, а до этого занимала один из постов в Горздравотделе, очень мутной организации, озабоченной не столько нашим здоровьем, сколько благосостоянием своих апологетов (к слову, матушка моя – честный человек, и к пенсии, увы, не имеет ни дорогой машины, ни загородного домика, ни похвальных грамот от начальства; как у нее это получилось, ума не приложу). В общем, последние годы на службе, а теперь и на пенсии, она неизменно в середине декабря начинает хныкать: всего вокруг навалом – и праздничных огней, и елочных базаров, и ледовых городков по всему городу, и с мандаринами теперь нет никаких проблем, и поросячье «джингл-беллз» лезет из всех дыр, а праздничного настроения – хрен!».
Поначалу я снисходительно усмехался, но с течением времени и сам стал впадать в предпраздничную кататонию. Мандарины действительно продаются круглый год, если вы понимаете, о чем я говорю, а у взрослого человека в новогодние праздники всех-то развлечений – оливье, шампанское, водка, огуречный рассол первого января, сауна второго января, и так вплоть до полного физического и душевного расстройства десятого января, спасибо нашему щедрому правительству за стимуляцию безделья… (чем больше пьешь, тем меньше думаешь, а отказывающееся думать население – счастье для любого правительства).
Однако «Любкина Обитель», как я уже мысленно окрестил мраморную башню, высившуюся сейчас передо мной в какой-то иной реальности, кажется, решила явить собой квинтэссенцию новогоднего сумасшествия. Едва я делаю первый шаг к крыльцу, замок стремительно оживает, словно запускается где-то механизм (очевидно, он прячется в часах на башне), и начинают вертеться гигантские и неповоротливые ролики, шестеренки, тросы, сначала медленно, потом постепенно разгоняясь, и остановившаяся было пластинка с чужими буржуазными «Колокольчиками» тоже стала разгоняется до своего обычного темпа, и вот уже привычная песенка снова звучит из невидимых динамиков, развешанных по углам и столбам. Она несется на меня отовсюду.
Я останавливаюсь. Меня берет оторопь. Кто-то решил исправить досадное недоразумение и вернуть мне радость бытия с помощью банальных спецэффектов.
К двум прожекторам, освещавшим фасад башни, добавляется еще штук шесть. Они лупят вверх, освещая шпиль. Одновременно включается вся остальная иллюминация, таившаяся внутри здания и на наружных его стенах: включаются юпитеры, гирлянды, светильники, поливающие окрестности желтым, красным, зеленым. Окна заливает свет, будто внутри начинается невероятной красоты бал. Я не могу увидеть, действительно ли это так, но ощущения похожие. Кто-то ждал лишь меня, чтобы дать отмашку дирижеру оркестра. Слева от меня вдруг неожиданно вспыхивает нечто настолько яркое и помпезное, что я невольно отшатываюсь в противоположную сторону. Елка! Большая новогодняя ель, способная по высоте и великолепию конкурировать с самой башней. Ее окутывает гирлянда с миллионом разноцветных лампочек, а макушку венчает пятиконечная звезда, все как положено. Я невольно раскрываю рот и высовываю язык.
– Да уж, конец волшебству…
Передо мной расстилается дорожка, вымощенная фигурной тротуарной плиткой. Мне больше не хочется стоять и смотреть, чем все это закончится, мне хочется действовать. Я направляюсь к главным дверям, массивным и старинным, без всяких этих дурацких штучек вроде фотоэлементов и прочей электроники. Праздничное сумасшествие вокруг меня усиливается, как будто Хозяин, ожидающий внутри, приходит в неописуемое возбуждение, видя мою решимость. Он радуется моему приходу и хочет произвести сокрушительное впечатление. Что ж, ему удается. Последний элемент роскоши, фейерверк, следует незамедлительно. Когда я почти подхожу к главному входу, где-то позади башни раздается оглушительный взрыв, и в черную высь взмывают снопы разноцветного огня; взрываются вверху, разлетаясь красными, желтыми, серебристыми искрами. Новый залп следует за первым, потом еще и еще – небо ликует и резвится у меня над головой, как на девятое мая. Я чувствую себя не то чтобы неловко… меня знобит, трясет, футболка под курткой прилипла к спине, хотя я догадываюсь, что подобных физических ощущений в этом астральном аквариуме быть не должно. Мне горько, в конце концов, потому что весь этот праздник – издевательство надо мной. Никчемный пафос, беспочвенная радость, безосновательный оптимизм, «с новым годом, с новым счастьем»… нет никакого нового счастья, мне бы старое сохранить…
Стою на крыльце и не могу схватиться за ручку, чтобы потянуть на себя массивную дверь. Не имею ни малейшего понятия, что меня ожидает внутри, хотя стекло вроде бы прозрачное. За стеклом – мое многократное зеркальное отражение, только очень мутное и едва различимое. Сердце бьется с такой частотой, что я задыхаюсь. Ну же, уговариваю себя, последние конвульсии, еще несколько шагов.
Как в насмешку, над головой взрывается самый большой сноп огня – гигантский круг, россыпь ярко-алых звезд и искр. Становится очень светло. Я оглядываюсь назад. Оставленный за спиной электровоз, обесточенный, с опущенным токоприемником, выглядит брошенной собакой. На нем я больше никуда не поеду, это очевидно.
Ладно, банкуйте…
Хватаюсь за ручку двери, дергаю ее на себя. Радостный праздничный гомон вокруг тут же обрывается, словно кто-то выключает электричество. Меня это нисколько не удивляет, я ожидал чего-то подобного. Внешность обманчива, это я помню с детства. Вхожу внутрь. Там еще одна дверь, столь же массивная и неповоротливая, отделанная очень дорогим деревом, как в нашем оперном театре. Тяну и ее, вижу, что впереди меня ожидает еще одна. Последняя открывается внутрь, то есть я уже толкаю ее от себя, упираясь ногами в пол. Она скрипит, но открывается довольно мягко.
Оказываюсь в просторном холле, очень похожем на тот, в котором я обитал всю последнюю неделю (мне
При ближайшем рассмотрении действительно все оказывается не таким, как кажется издали. Снаружи – пафос, мощь, величие и безудержное веселье, а внутри – пустота и тишина, не терпящие крика, но ожидающие шепота.
Такова Любкина Обитель. Такова и сама Любка, наверно.
Поднимаю голову и не вижу потолка. Башня уходит ввысь, своды теряются во мраке. Я кажусь себе тараканом, переползающим пол в гостиной большого загородного дома. Осматриваюсь вокруг. Несмотря на внешнее величие, внутри все достаточно скромно, интерьер ограничивается площадью центрального сегмента здания, два больших пристроенных крыла, что подпирали башню справа и слева, внутри никак не обозначены. Абсолютно квадратное помещение без окон и дверей, лишь вместо передней стены – широкая лестница. На моем родном вокзале над лестницей висело табло с расписанием движения поездов, и от него в разные стороны уходили еще две лестницы на второй этаж, но здесь лестница никуда не ведет. Она просто заканчивается… не знаю, как объяснить. И второго этажа нет. Вообще вокруг меня одни стены – ровные, чистые, без выбоин и пыли. Я в каменном мешке. Впрочем, мне уже все равно, ибо то, к чему я так стремился, о чем мечтал и что так боялся потерять, находится на расстоянии нескольких шагов.
Она здесь…
…Любка сидит на нижних ступенях. Совершенно голая. Сидит, сложив руки на коленках и опустив на них голову. Смотрит на меня. Я не понимаю выражения лица: не то игривое любопытство, не то грусть. Впрочем, меня это нисколько не удивляет, потому что у нее никогда ничего не бывает однозначно.
– Давно ждешь? – спрашиваю, оставаясь на месте. Мне неловко видеть ее обнаженной, хотя выглядит она по-прежнему великолепно, а кроме того, мы же некоторым образом с ней совокуплялись, и неоднократно. Но я чувствую себя так, словно вижу ее впервые – незнакомое прекрасное существо женского пола, нуждающееся в одежде, тепле и заботе. Мне неловко, хотя я все равно не могу отвести глаз.
– Давно, – отвечает она. Отмечаю новые перемены. У нее другой голос. Он стал ниже, богаче, сочнее. В голове бьется мысль, что, может, это уже и не Она вовсе?
Чушь! Кто же тогда?
– Прости, раньше не смог, – говорю извиняющимся тоном. – Меня задержали.
– Знаю.
Я киваю. Конечно, знает. Она с ними заодно – с теми, кто удерживал меня на вокзале, Со Старухой Без Косы, с моим Ангелом, с фантомами и проекциями моего «Внутреннего Я», которые по мере возможностей скрашивали мое вынужденное одиночество. Она – часть той силы, что до сих пор удерживает (и судя по всему, успешно удержит) меня на земле в числе живых людей. В какой-то степени и она – часть меня.
От этой мысли голова идет кругом.
Я стою на месте и не приближаюсь, хотя помню, что время наше на исходе. Будто в подтверждение мыслей слышу новый звук. Пунктирный. Он спускается к нам из-под свода башни. Я знаю, что это такое. Так работает оборудование палаты интенсивной терапии. Кардиограф, или как его там, уж простите, не знаю названия… но точно знаю, что частота сигналов свидетельствует о пульсации жизни в теле моей жены.
В общем, я стою. Не знаю, что должен сделать.
– Присаживайся, – говорит Она.
Я снимаю куртку, перекидываю ее через согнутую в локте руку и приближаюсь. Как ни странно, нагота моей собеседницы не бросается в глаза, будто она и не голая вовсе, а в облегающем костюме телесного цвета. Во всяком случае, никаких деталей женского строения я не вижу.
Присаживаюсь рядом. Молчу. Она тоже молчит. Пунктирные звуки слышны все отчетливее. Темп пока вполне приемлемый, но уже очевидна тенденция к замедлению.
– Она умрет? – спрашиваю.
– Да.
Моя спина вновь покрывается холодом.
– И я ничего не могу с этим поделать?
– Нет.
– Зачем же они отправили меня сюда?
– Кто? Ты сам пришел.
– Понятно…
Я вздыхаю, закрываю лицо ладонями. Наваливается усталость. Я устал бегать за Ней, устал ждать, надеяться, верить. Верка, Надька, Любка, как вы замучили меня. Может быть, действительно было бы проще жить без всего этого? Наверно, проще. Но как вырвать ее из головы? Единственный известный мне относительно быстрый и простой способ – лоботомия. Почти гарантированный результат. Но слишком уж дорогостоящий.
Сидит Она сейчас рядом со мной, худенькая, трогательная, такая вся из себя нежная, как мимоза, и делает вид, будто Ей все равно, хотя знает прекрасно, сука, что от Нее зависит все в этом мире. Старуха сказала, что мне посчастливилось узреть Ее облик, но почему-то я не чувствую никакого счастья…
Зато вдруг ощущаю Ее руку у себя на плече. Теплая нежная рука.
– Почему ты все время исчезаешь? – спрашиваю я без особой надежды на прямой ответ.
– Потому что, оставаясь рядом, быстро увядаю. Срезанный цветок не может благоухать вечно…
– Да.
– …но это не значит, что не нужно украшать дом цветами. – Она улыбается, гладит меня тыльной стороной ладони по щеке. – Пока ты меня ищешь и ждешь, я тебе интересна. И так – каждый день.
Она становится серьезной и даже немного мрачной. Я понимаю, что сейчас услышу самое главное. Она поднимает голову. Пульсация слышна уже очень отчетливо, но частота крайне низка. Появляется гул в стенах. Теперь пульсирует все здание.
Вера умирает.
– Боюсь, – говорит моя собеседница, – сейчас уже поздно что-то исправлять.
– Почему?
– Вы потеряли время.
Я молчу, глядя в пол. Она умеет быть жесткой, слов нет, и сейчас я едва ли уговорю ее все остановить. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились, нужно было думать и чувствовать раньше – для начала хотя бы за несколько секунд до трагедии. Ведь мы могли остановиться и перестать с пеной у рта отстаивать свою правоту. Могли просто заткнуться и успокоиться хотя бы на время, черт побери! Но нет, главное – победить, поставить ногу на грудь…
Гордыня может стоить жизни.
– Отсюда выйдет лишь один из нас, – говорит она…
… и я слышу совсем другой голос. Я не верю своим ушам. В горле встает ком. Я поворачиваюсь.
Господи, так и есть!
Рядом сидит Верка. Моя маленькая, милая, добрая, заботливая и преданная девочка, в которую я когда-то влюбился до беспамятства, которая подарила мне сына и которую я теперь уже безвозвратно потерял. Она плачет. Прощается со мной. Пульс все ниже, удары все реже. Мои ощущения были точны, пульсирует уже не прибор в далекой галактике – пульсирует башня, в которой мы сейчас находимся. Пульсируют ступени, дрожат окна, мраморные плиты стен начинают сыпаться, а удары все сильнее и сильнее. С потолка вниз летит первое облако пыли. Обитель Любви разрушается, потому что уже поздно что-либо менять и исправлять.
Мы беремся за руки. У меня уже нет эмоций, у меня ступор.
– Помнишь, как мы познакомились? – спрашивает Вера.
– Такое забудешь. Свалилась ко мне в аську с категорическим нежеланием заниматься оральным сексом.
– Ага… А помнишь, как вместо себя подругу на первое свидание привела?
– Помню. Знаешь, если бы ты не села за соседний столик, не сидели бы мы и здесь. Твоя Маринка не в моем вкусе…
– Ну, иногда Любовь при ближайшем рассмотрении выглядит иначе, чем ожидаешь…
Она смеется. Это смех сквозь слезы. Ее руки уже холодеют. Где-то там, наверху (я по-прежнему уверен, что мы находимся в подземелье, а не в предбаннике рая), люди в бирюзовых халатах и с запахом табака пытаются спасти жизнь моей девочке: подключают дефибрилляторы, вкалывают какие-то препараты, суетятся, кричат. Верка в аварии потеряла много крови, у нее серьезные внутренние повреждения, и сердцу тяжело прокачивать через это переломанное тело достаточное количество насыщенной кислородом крови. Едва ли что-то поможет. Волшебству конец.
– Поцелуй за меня Мишку, – говорит она и отнимает руки. – Берегите себя… иди.
Никакого долгого прощального поцелуя, никакой этой сентиментальной киношной чепухи. Нам не дают нормально попрощаться, ибо здесь все как в жизни. Пришло время – до свидания, сопливых вовремя целуют.
Я поднимаюсь на ноги. Вера остается сидеть на нижних ступеньках лестницы. Здание разрушается. Плиты трескаются и крошатся, обломками ложатся к подножью стен, отовсюду летит пыль. Каждый новый удар звучит так, будто в здание лупит ядро. Куски бетона падают рядом, но ни один не задевает нас.
– Уходи, уходи, – говорит Вера… и теперь уже не Вера, а Люба… точнее, сама Любовь. Они снова поменялись обликом…
…потом Вера опять вернулась.
Я не ухожу. Во мне тоже будто что-то взрывается. Я понимаю, зачем перся в такую даль на этом гребаном электровозе. Старуха говорила, что цена жизни – секунда, и не зря она мне это говорила. Одной секундочки достаточно, чтобы в голове появилась одна разрушительная идея.
Я хватаю Верку за руку, тащу за собой к выходу.
– Что ты делаешь?! Ты меня не вытащишь!!!
– Заткнись! – кричу в ответ. Ситуация чем-то напоминает нашу последнюю перепалку в автомобиле. – Вечно со мной спорила, помолчи хоть сейчас!
Я толкаю ее к двери. Она растерянно смотрит на меня.
– Уходи ты! Я люблю тебя! Люблю вас с Мишкой! И всегда любил, что бы между нами ни происходило… Все, иди!
Верка колеблется. Она все еще плачет, но слезы уже не те. Это слезы надежды.
Наверху, под самым сводом, что-то громко взрывается. Мы в ужасе приседаем. Я кричу Верке, что есть сил, но сердцебиение Вселенной уже почти невозможно перекричать.
– Убирайся отсюда!!!! Бегом!!!
Я толкаю ее в плечо. Она едва не проваливается в тамбур, потому что массивные и неповоротливые двери, требовавшие раньше приложения усилий, теперь распахиваются сами и в обе стороны, как дверцы салуна. Снаружи тянет свежим воздухом.
– Все, любимая, вали отсюда!
Я хочу послать воздушный поцелуй, но она, наверно, видит в моем лице что-то такое, что побуждает ее в последнее мгновение броситься ко мне и поцеловать в губы. Горячо и нежно… и я вспоминаю, наконец, как это было здорово – гнаться, ждать, искать и изнывать в тоске.
Если есть боль – значит, есть и любовь.
Что ж, и теперь я один. Прислушиваюсь к ощущениям. Впрочем, тонкий глагол «прислушиваться» в данном случае едва ли применим – грохот стоит такой, что я не сумел бы услышать даже собственный кишечник. Башня распадается на куски, фонари и светильники взрываются, летят вниз дождем мелких осколков, штукатурка сыплется на голову, от стен отлетают последние мраморные плиты, будто кто-то снаружи продолжает молотить в здание гигантским кулаком. Этот «кто-то» явно пришел за мной.
Я сажусь на ступеньку, в то самое место, где только что сидела моя возлюбленная. Лестница еще цела, но у меня есть ощущение, что она скоро провалится в тартарары. Тогда и я провалюсь вместе с ней. Свободное падение, о котором всегда мечтал.
Сижу, смотрю, как все вокруг расплывается, словно на размокшем акварельном рисунке. Пытаюсь вспомнить какую-нибудь молитву. В конце концов, нельзя просто сидеть и ждать, когда душа твоя распадется на наночастицы и развеется по ветру. Если уж тебе посчастливилось перед смертью узреть лик Любви, то и умереть ты должен как-то достойно и торжественно, благо пафос здания вполне позволяет ощутить себя Лениным, лежащим в своем просторном саркофаге.
Нет, ничего на ум не приходит. И чувства тоже какие-то странные. Слезы были чуть раньше, когда я ехал сюда, а здесь – покой. Вера спасена, Мишке с ней будет лучше. Я хоть и неплохой папа, все-таки женской сноровкой не обладаю, так что…
Я вздыхаю и ложусь на ступеньку, вытянув ноги. Свод башни теряется во тьме, но мне кажется, что я вижу кусочек звездного неба. Тучи ушли.
Я закрываю глаза…
Рассказы о том, что перед смертью человек вспоминает всю свою жизнь, даже не смешны. Никто не знает точно, о чем думает человек и что он видит, когда до смерти остается полшага. Байки все это, потому что увидевший смерть обратно не вернулся и не рассказал ничего.
Вот и сейчас я лежу на ступеньке какой-то адовой лестницы в странном здании странного мира и готовлюсь отдать Богу душу. И мне абсолютно нечего вспомнить. Нет, разумеется, жизнь моя полна событий, как у любого активного человека, и биография моя, пожалуй, не уместится на площади спичечного коробка, но выделить что-то важное у меня не получается. Все важно, мило и дорого – все вместе, в общей массе, как салат, вкус которого определяют все его составные части в совокупности (впрочем, жена моя любила… кхм,
Пожалуй, я мог бы отдельно вспомнить отца, бегущего рядом с моим велосипедом. Сначала он поддерживает за седло высокую двухколесную машину, на которую я, семилетний, уселся впервые в жизни, а потом, когда я набираю приличную скорость, он уже бежит рядом и показывает свои руки, крича: «Я тебя не держу! Не держу!!!». Кажется, папка был рад и счастлив больше меня самого.
Могу отметить любимого первого учителя, точнее, учительницу русского языка, которая однажды, забив на школьную программу, несколько уроков подряд читала нам, семиклассникам, «Федота-стрельца» Филатова, сокрушаясь попутно: «Вы только послушайте, какой ритм, какой слог, какая филигранность! Вот как надо любить русский язык, оболтусы!».
Могу остановиться на том, как зимой двухлетний сын-карапуз, играя, случайно запер нас с Веркой на плохо утепленном балконе, пока мы курили и разговаривали, а сам спокойно уселся смотреть мультики. Наших знаков он не понимал, а слов не слышал. Уж мы и прохожим с шестого этажа орали (ни один тогда не проникся нашей бедой и не соизволил подняться!), и стучали в дверь так, чтобы Мишка испугался и предпринял какие-нибудь действия, но он, чертенок, продолжал пялиться в телевизор и родителей в грош не ставил. В конце концов, нас спас сосед снизу, куривший на балконе и услышавший наши крики. К счастью, сынишка к своим годам уже умел управляться с дверным замком, иначе финал этой трагикомедии мог быть совсем иным.
В общем, много чего могу отметить. А вот первого поцелуя не помню. То ли в первом классе он случился, то ли в шестом, смотря что считать полноценным поцелуем.
И вот с этим багажом я должен уходить в небытие?
Не густо, прямо скажем…
…впрочем, уйти в небытие я не успеваю, потому что кто-то тянет за руку. Настойчиво, но нежно.
Открываю глаза.
Верка.
Она вернулась.
– Пойдем скорее! – кричит жена.
Кажется, она в порядке. Улыбчива и почти спокойна, хотя и очень торопится. Я расстался с ней от силы три минуты назад, но она выглядит так, будто вернулась из долгой поездки. Наверно, так оно есть, потому что с часами и минутами здесь происходит знатная чертовщина.
– Почему ты здесь?! Я же велел тебе уходить!!!
– Велеть будешь дома. Теперь я тебя спасаю!! У нас есть шанс, скорее!!!
Я не заставляю просить себя дважды. Мы бежим к дверям. Пулей проскакиваем тамбур и вылетаем на свежий воздух. Успеваем в самый последний момент – сразу за нашим исчезновением в вестибюле башни что-то очень громко взрывается. Но я не хочу оборачиваться.
Снаружи тоже все изменилось, я чувствую это своими восторженными легкими. Воздух стал другим – чистым, благоухающим, пьянящим, как воздух весны. Мы бежим вперед, не чуя под собой ног. Нас ждет обратный путь.
А Обитель Любви превращается в Обитель Смерти, но уже – не для нас.
ЭПИЛОГ
Верке, конечно, потребовалась длительная реабилитация. Не знаю, как мы это вынесли, но… мы это вынесли. Я не спал ночами, дежурил у палаты, а потом, когда Веру разрешили увезти домой, бодрствовал денно и нощно возле ее постели в нашей спальне. Мать и отец занимались Мишкой, теща помогала мне. Иногда они менялись. Дни шли бесконечной чередой, ночь сменялась днем и снова конвульсивно впадала в ночь. Я перестал смотреть на календарь и интересовался лишь часами, чтобы знать, когда давать таблетки и делать процедуры. Порой казалось, что положительная динамика никогда не наступит, несмотря на уверения врачей и медсестры, посещавшей нас три раза в неделю. Но, как дети растут и меняются рядом с тобой совершенно незаметно, так приходило и наше выздоровление. По чайной ложечке. По сантиметрам. Я сам еще хромал, когда Верка начала садиться в постели и самостоятельно держать тарелку. Я избавился от трости, когда она опустила ноги на пол и сделала несколько шагов. К лету она уже гуляла по аллеям парка, того самого парка Алое Поле недалеко от памятника Ленину, где мы впервые встретились после долгой переписки в сети. К осени она стала интересоваться, не сможет ли вернуться к работе в офисе. Она устала валяться дома, ее беспокойная натура требовала какого-нибудь занятия. Я не возражал.
Следующий Новый год мы снова праздновали вместе. Втроем. Насчет новогоднего волшебства ничего не скажу после всего, что нам довелось пережить, но определенно что-то в этом празднике есть. Дни, недели, месяцы… я не помню, как жил все это время, но ведь я все-таки жил, хотя могло получиться и наоборот. И Верка –
А в феврале мы снова поссорились. Вдрызг. В хлам! Она разбила свою любимую тарелку, телефонную трубку и напоследок врезала мне по морде с такой силой, что пришлось обратиться к неврологу. Когда-нибудь она меня убьет…
...если я не убью ее раньше.
Вот такая она – Любка.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/