Тихий ровный гул двигателя и усталость последних напряженных дней навевали сон, но я не могла позволить себе закрыть глаза – за окном мчавшегося автомобиля мелькали пейзажи, которые я мечтала увидеть с детства. Пустые замерзшие поля, кое-где разделенные низкими изгородями, пологие холмы, речушка подо льдом, вдоль нее голые ивы, распустившие по ветру свои желтые волосы – Англия. По таким полям гулял когда-то мистер Пиквик, приехавший в поместье Мэнор Фарм справить веселое Рождество. И, как в сказке, я тоже ехала в поместье встречать Рождество, и вез меня туда один из самых красивых мужчин, которых я видела в жизни. Он поразил меня еще тогда, когда я увидела его в аэропорту – точная копия молодого Блока, хотя ему уже тридцать пять.

Я посмотрела на него, и он, оторвавшись от дороги, молча улыбнулся мне. Как хорошо, что он не разговорчив, потому что каждый раз, говоря с ним, я испытывала угрызения совести.

Да, радость исполнившейся мечты была отравлена, потому что была достигнута обманом. Никогда бы мне не попасть сюда, если бы однажды в Интернете я не наткнулась на преподавателя Лондонского университета. Он преподавал русский язык и литературу и хотел попрактиковаться в языке. Так мы познакомились с Дэвидом, и постепенно наше интернетовское общение стало приобретать более личный характер. Близость интересов была необыкновенной, мы понимали друг друга буквально с полуслова. Дэвид написал, что хотел бы встретиться со мной и пригласил приехать в Англию. Конечно у меня, простой учительницы, не было на это денег, писать ему об этом мне не хотелось, и я пригласила его приехать в Россию. Но Дэвид настаивал. Его письма становились все нежнее, он заговорил о то, что хочет познакомить меня со своими родственниками, предлагал оплатить мою поездку – и я не устояла перед искушением.

Конечно, принимать денежную помощь от малознакомого человека, к тому же иностранца, было не слишком приятно. Я была воспитана на классической английской литературе, и понятие «леди так не поступают» вошло в мою русскую кровь. Но как же мне хотелось увидеть страну, в которой жили герои моих любимых, множество раз перечитанных книг!

Да, я не устояла, я согласилась. Но это было еще не самое страшное, Я обманула Дэвида и обманула не в одном только.

Во-первых, я скрыла свой истинный возраст, Мне сорок, но все дают мне не более тридцати. Лет пять назад один из моих друзей, проведя со мной разные тесты, объявил, что биологически я моложе свого астрономического возраста лет на десять. Может быть, поэтому этот обман не очень тяготил меня.

Но я не собиралась выходить за Дэвида замуж. В прошлом году умер мой муж, с которым мы развелись за несколько лет до этого. Мы поженились еще студентами, по страстной любви, но брак наш не был счастливым, он истерзал меня, и больше я не хотела замуж.

Ну, и третье. Я не призналась Дэвиду, что знаю английский язык.

Дело в том, что я учительница английского языка. Я изучала его заочно, потому что уже закончила очный филологический факультет. Конечно, у меня никогда не было реальной практики, и мысль о том, как я насмешу его своим произношением, заставила меня пойти и на этот обман.

Итак, по всем статьям получалось, что я использовала Дэвида, чтобы приехать в Англию, и ничего не собиралась давать ему взамен.

А ведь он такой красивый, и милый, и деликатный. Первые три дня в Лондоне он был моим гидом, и, конечно, я посмотрела все положенные достопримечательности, о которых не раз рассказывала своим ученикам на уроках. Но я еще не видела то, что мне больше всего хотелось увидеть – те узкие кривые улочки старого Лондона, по которым ходили герои Диккенса, и …

- Мы подъезжаем, - сказал Дэвид, и, взглянув вперед, я увидела, что дорога, по которой мы ехали, втягивается в лес и пропадает за деревьями. Два каменных столба обозначали въезд в поместье. На одном я прочитала: «Частное владение. Въезд посторонним не разрешен».

- А где же ворота, ограда? – спросила я.

Дэвид улыбнулся: - Здесь не Америка, Поместье слишком большое, чтобы ограждать его, а ворота без ограды смешны. Да ограда никогда и не помешает желающему забраться внутрь.

– Моя мама говорила: - Замок от честных людей, - вспомнила я.

Дэвид вопросительно посмотрел на меня: - Я не совсем понял…

- Это такая русская поговорка, Честный человек увидит запертую дверь и уйдет, а нечестному замок не помеха.

– Здорово. Я обязательно запишу позже. Вы напомните мне?

То, что Дэвид не спешил перейти на «ты», как это обычно делают американцы, очень нравилось мне. Я люблю нашу старую русскую традицию обращения на «вы». С коллегами в школе, где я проработала почти десять лет, мы обращались друг к другу по имени отчеству. Дэвид достал телефон и опять улыбнулся мне: - Предупрежу хозяев, что мы подъезжаем.

Ему ответили сразу, и он заговорил по-английски: - Привет, это я. Да…Да…Она не говорит по-английски…Уверен…Вполне…До встречи.

У меня заколотилось сердце. Я уже не обращала внимания на ухоженный лес, по которому мы ехали. Как-то пройдет моя встреча с этими аристократами? К счастью, мы сможем общаться без хлопот, они знают русский – какие-то русские корни. Но я должна быть очень, очень осторожна…

Почувствовав мое волнение, Дэвид молча пожал мне руку. Я была благодарна ему за сочувствие.

Наша машина выехала из лесу, и я с трудом удержала возглас изумления. Это был настоящий дворец! Огромный, величественный, он стоял на вершине невысокого холма, окруженный лужайками, которым, казалось, нет конца. Заходящее солнце заливало мягким вечерним светом его зеленовато-серые стены и отражалось во всех бесчисленных окнах фасада.

Подъездная дорога вела наверх к парадному крыльцу. Я увидела, как отворилась огромная дверь. Какой-то человек быстро спустился по ступенькам и, как только Дэвид заглушил мотор, открыл дверцу машины с моей стороны.

Сдерживая дрожь в коленях, я постаралась как можно грациознее выйти из машины. Дэвид успел подать мне руку, а затем повернулся к дворецкому. – Привет. Джон, - сказал он. – Как поживаете?

– Здравствуйте, сэр, - ответил тот, – хорошо, спасибо. Надеюсь, у вас тоже все в порядке? И, повернувшись ко мне, с чувством добавил: - Добро пожаловать в Олд Мэнор, мадам.

- Спасибо, Джон. Рада познакомиться с вами. Меня зовут Ирина. К счастью я вовремя успела прикусить язык, и эта речь прозвучала только в моей голове..

Но мое замешательство выглядело естественным, потому что Дэвид с улыбкой взял меня под руку и сказал дворецкому: - Наша гостья не говорит по-английски. Она из России.

И, к моему изумлению, тот произнес по-русски: - Добро пожаловать в Олд Мэнор, мадам.

Не удержавшись, я порывисто протянула ему руку: - Меня зовут Ирина. Он осторожно пожал ее и низко поклонился.

Когда мы с Дэвидом поднимались по ступеням к приветливо распахнутым дверям, я подумала, не ущипнуть ли мне себя как-нибудь незаметно, чтобы убедиться, что я не сплю.

Что ж, если это и был сон, развивался он вполне логично. Огромный холл, в который мы вошли, был полуосвещен, и я не очень хорошо рассмотрела его. Но мне сразу бросилась в глаза широкая лестница, по которой навстречу мне спускалась настоящая английская леди в костюме для верховой езды. Узкое продолговатое лицо было покрыто румянцем, темные глаза смотрели твердо и приветливо.

- Добро пожаловать в Олд Мэнор, мисс Васильева, - она протянула мне руку.

- Рада познакомиться с вами, леди Арунделл. Спасибо за приглашение посетить ваше поместье, – ответила я, пожимая протянутую руку.

Меня поразил ее холод, как будто обладательница этой руки была смертельно напугана.

– Олд Мэнор всегда рад русским гостям, - сказал леди Арунделл. Ее русский язык был превосходен, как если бы она говорила на нем с детства.

– В какой комнате вы бы хотели жить современной или исторической?

– Исторической, если можно.

– Я так и думала, мы приготовили для вас комнату, которая относится к семнадцатому веку. Но не беспокойтесь, - на ее губах впервые с начала разговора появилась легкая улыбка, - вы найдете в ней все современные удобства. Наш дворецкий Джон проводит вас.

Я повернулась Дэвиду, он подбодрил меня улыбкой, одновременно пожимая руку своей кузине.

Джон уже стоял рядом со мной: - Сюда, мадам.

Мне показалось, что он предлагает мне залезть в старинный шкаф, но это оказался вполне современный лифт. Мы уже входил в него, когда леди Арунделл сказала: - Чай через полчаса, но, если вы хотите, вам подадут его в комнату.

Мне нужно было перевести дух и немного привыкнуть к этому великолепному месту, поэтому я ответила: - Это было бы замечательно.

Она кивнула: - Тогда увидимся за ужином, в половине девятого.

Лифт вознес нас на третий этаж, и Джон повел меня по длинному коридору, обшитому деревянными панелями мимо множества закрытых дверей. Мне стала страшно при мысли, что я буду жить одна в этом огромном пространстве. Но слова Джона меня успокоили: - Скоро здесь будет много гостей, мадам. Лорд Арунделл дает бал в честь Рождества.

Наконец он отворил дверь, и мы вошли в самую красивую комнату, которую я когда-либо видела в своей жизни. Мне показалась, что она огромна, во всяком случае, она была больше моего школьного кабинета, где свободно помещались тридцать учеников. Но пространство не мешало уюту. Стены были обиты ситцем в мелкий цветочек, такой же рисунок, но более крупный был на балдахине кровати, стоявшей на возвышении, и на штофных занавесях окон. Несколько вместительных, но изящных шкафов («Чем же я их заполню?»– с усмешкой подумала я), туалетный столик, кушетка, ковер, чьи насыщенные, но приглушенные краски выдавали возраст и ценность. Главной и завершающей точкой этой восхитительной комнаты был камин с блестящей медной решеткой, в котором уже горел огонь.

- Какая чудесная комната! – не удержавшись, воскликнула я.

- Надеюсь, вам будет здесь удобно, мадам, - сказал Джон. Я заметила, что ему было приятно мое искреннее восхищение.

В дверь постучали, и в комнату вошел слуга, несущий мой чемодан, а за ним молоденькая девушка.

- Это моя младшая дочь Нэнси. У нее не очень большой опыт горничной, но она говорит по-русски, - объяснил Джон. – Потому она будет вам полезна, я думаю.

Мы с девушкой улыбнулись друг другу, скрывая смущение. Для нее внове было работать горничной, мне же до этого никогда не приходилось пользоваться их услугами. Улыбкой я поблагодарила слугу, и Джон увел его, оставив нас вдвоем с Нэнси.

Девушка сразу приступила к своим обязанностям: - Вы хотите, чтобы я подала чай или, может быть, сначала ванну?

Мне прежде всего хотелось остаться одной, и ванна была хорошим предлогом.

- Сначала ванну, пожалуйста, - попросила я. Девушка подошла к одному из шкафов, который оказался дверью в ванную. Я услышала, как полилась вода, а потом она спросила: - Добавить соль?

– Да, пожалуйста.

Ожидая, пока ванна наполниться, я стояла посреди комнаты и несмотря на все ее великолепие, а , может быть, и благодаря ему, чувствовала себя весьма неуютно. Это был не мой мир, чтобы привыкнуть к нему, должно было пройти время.

– Ванна готова, - сказала Нэнси, появившись на пороге, - помочь вам раздеться? - Нет-нет, - отказалась я, наверное, чересчур поспешно. – Справлюсь сама.

Я прошла в ванную, просторную, полную ароматного пара, с зеркалами, старинной ванной с причудливо изогнутыми бронзовыми ножками, которая, как и кровать, стояла на возвышении. Бросив одежду на атласную кушетку, я осторожно ступила в теплую воду, пахнущую какими-то знакомыми нежными цветами. Вода была такая как надо, и я опустилась в нее, со вздохом облегчения закрыв глаза.

Я так устала от новых впечатлений, что мне хотелось отключиться от всего. Несколько минут я сидела с закрытыми глазами, а когда открыла их, ахнула от изумления.

Прямо передо мной была стеклянная стена, за которой догорал английский закат. Нежнейшие оттенки розового, синего, лилового, золотого и еще каких-то не поддающихся описанию цветов покрывали вечернее небо. А под ним виднелись далекие холмы, ощетинившиеся уже погрузившимся во мрак лесом. И мое сердце вновь наполнилось сумасшедшей радостью – я в Англии!

В моей жизни было несколько моментов, когда я испытывала такую радость. Мне вспомнился один из них, когда я была так молода. Я шла тогда по аллее на свидание с тем, кого любила, деревья были покрыты свежей упругой листвой, одуряюще пахло цветущей акцией и шиповником. Сколько надежд теснилось в моем сердце!

Теперь все это было позади. Ни одна из надежд не сбылась. Любовь, которая тогда наполняла смыслом мою жизнь, стала ее роком. Но и сейчас сердцу хотелось надеяться.

Эта надежда придала мне сил. Пора было выходить из ванны и исследовать ту новую жизнь, которую подарила мне судьба.

Когда я, закутавшись в мягкий халат, вошла в свою спальню, оказалось, что к камину придвинут столик, а на нем все приготовлено для чаепития. «Что может быть полезнее хорошей чашечки чая», - вспомнились мне слова мисс Марпл. Впервые в жизни я села пить чай перед камином, и от этого он казался еще ароматнее.

- Попробуйте ячменные лепешки, мадам, наша повариха замечательно их готовит, - посоветовала Нэнси, разбиравшая мой чемодан. Она аккуратно раскладывала и развешивала вещи в одном из шкафов.

Я откусила кусочек истекающего маслом золотистого блинчика. –Ммм! Действительно очень вкусно. Мне было бы приятно, даже более удобно, если бы вы называли меня Ириной, или, если хотите, Ирэн, - добавила я.

Девушка замялась, я видела, что она колеблется, боясь сделать что-то не так.

- Мне действительно так удобнее, - настаивала я.

Я не знала, что известно этой английской девушке о жизни в России, и не хотелось вдаваться в пространные объяснения.

– Боюсь, что моему отцу это не понравиться…Ну, если вам так лучше.., - неуверенно протянула Нэнси, а потом радостно добавила, - а вы можете называть меня Наташей!

- Почему Наташей? – удивилась я.

– Лорд Арунделл любит называть меня так. Его бабушку звали Натальей, она была русская. Он ее очень любил. Ее все любили.

- Так вот откуда у вас знают русский! Эта такая редкость в Европе. Вы хорошо говорите, Наташа. Девушка иногда ошибалась в ударениях или падежах, иногда задумывалась в поисках подходящего слова, но действительно говорила хорошо.

- Меня учил отец и еще один человек. (Наверное, граф, - подумала я). И лорд Арунделл часто говорит со мной по-русски, он любит ваш язык. ( Значит, не граф. Кто же этот еще один человек?)

- Леди Арунделл тоже замечательно говорит, - добавила я, желая немного больше узнать об этой семье.

- Да, но она не любит русский. Просто она все делает хорошо.

Девушка слегка покраснела, поняв, что ее последнее замечание может обидеть меня, и я поторопилась перевести разговор, боясь, что она замолчит: - А откуда ваш отец знает русский?

- Он с двенадцати лет служит в Олд Мэнор, провел рядом с графиней почти всю свою жизнь. Он очень горевал, когда она умерла

Девушка достала из чемодана последний сверток и, развернув его, вдруг замерла.

- Ой, что это?

В руках у нее была икона Казанской Божьей Матери, которая хранилась в нашей семье уже полтора века.

– Это наша семейная икона. Православные молятся перед иконами. Я бережно взяла ее из рук девушки и поставила на прикроватную тумбочку.

- Это я знаю. Только я думала, что у вас уже никто не верит в Бога.

- Старались сделать так, чтобы не верили, но не удалось. Сейчас в России много верующих.

- Как хорошо! Тогда вам обязательно надо познакомиться с отцом Димитрием. Это он - тот другой человек, который учит меня русскому.

- Вы по-прежнему берете уроки языка? Простите, а зачем вам это нужно?

- Ну, я не собираюсь всю жизнь провести в Олд Мэнор. Я хочу поехать в Лондон, найти интересную работу, - Нэнси говорила с воодушевлением, но вдруг какая-то мысль заставила ее потухнуть.

Немного помолчав, она сказала: - Я все разобрала, мадам,…Ирэн. Мне пора идти.

Вот звонок, - она указала на витой бархатный шнур, висевший у изголовья кровати, - позвоните, если я вам понадоблюсь.

И она выскользнула из комнаты так быстро, что я не успела поблагодарить ее за помощь.

Наконец-то я осталась по-настоящему одна. Однако, напряжение, в котором я находилась, не могло ослабеть сразу. Я прошлась по комнате, рассмотрела прелестные японские гравюры, где каждый нежный цветок, казалось, жил своей жизнью, посмотрела на себя в старинное зеркало, но то, что я там увидела, не задержало моего внимания. Откинув занавеску, я прижалась лбом к холодному стеклу. Закат уже совсем догорел, мрак покрыл луга и холмы. Только далеко на горизонте светилась тонкая розовая полоска, но вот и она погасла, и сразу стала видна яркая звезда, ласково подмигнувшая мне.

Я вспомнила, как девочкой в Рождественский сочельник выбегала на балкон, ожидая, когда зажжется первая звезда, которая всегда казалась мне той, Вифлеемской. На душе сразу стало покойно и радостно. Я выключила свет, зажгла ночник у кровати и, не снимая халата, прилегла на мягкое одеяло. Глаза мои закрылись. Последней мыслью было: - Как бы не проспать ужин.

Но я не проспала. Внутри у каждого учителя есть часы, которые никогда не выключаются. Я проспала ровно столько, чтобы сбросить напряжение, и проснулась через сорок минут с ощущением тепла и легкости во всем теле. Мне приснилось что-то удивительно приятное, даже чудесное, но, как только я открыла глаза, сон скрылся в глубине подсознания. Но чувство радости осталось.

Часы показывали начало восьмого - пора было заняться своим внешним видом. Первый обед в аристократическом поместье – я не должна была ударить в грязь лицом!

Для меня основа красоты – чистые волосы, поэтому я вымыла голову и уложила их с помощью фена так, как это делал мой парикмахер, довольно известный в Москве. Я не часто могла посещать его салон, но, когда бывала там, старалась следить за его движениями, а потом подражала ему. Волосы заблестели и рассыпались по плечам густыми прядями, и я принялась за макияж. Конечно, он должен был быть совсем естественным, но эта естественность всегда требует больших усилий. Наконец то, что я видела в зеркале, понравилось мне. Никаких ярких красок, ресницы не напоминают зубную щетку, но губы упругие и сочные, цвет лица свежий, а глаза приобрели легкую томность.

Теперь очередь была за платьем, но я заранее обдумала, что надену. Я знала, что за обедом будут только хозяева дома и мы с Дэвидом, поэтому выбрала платье из тонкого джерси золотисто-песочного цвета с бронзовым кожаным поясом. Туфли, конечно, в цвет пояса. Витая золотая цепочка, на руке кольцо с дымчатым топазом, память о работе в Афганистане – я была готова. Да, я нравилась себе, но не было в душе того кружащего голову чувства, когда знаешь, что украшаешь себя для любимого человека.

Я забыла спросить у Нэнси, как пройти в столовую и стояла посреди комнаты, не решаясь позвонить. Все это было так непривычно для меня! Я решила все-таки не звонить, а найти дорогу самой, ведь известно, что все парадные комнаты в английских поместьях располагаются на цокольном этаже. Я вышла из комнаты и отважно закрыла за собой дверь.

Коридор опять напугал меня своим безлюдьем. Я вспомнила, что лифт, на котором мы поднимались, располагался слева от центральной лестницы, и пошла направо. Ковровая дорожка, покрывавшая пол, совершенно заглушала мои шаги, и я шла в полной тишине мимо плотно закрытых дверей. Коридор вдруг повернул, и я с облегчением увидела выход на лестницу. Я уже собиралась спуститься, как мое внимание привлекли раздавшиеся сверху женские голоса. Судя по выговору, это были горничные или еще кто-то из работавших в доме. Одной из них была Нэнси, я узнала ее по более интеллигентным интонациям.

-…мне она понравилась, - говорила девушка, - она выглядит и ведет себя, как леди.

- Неужели обо мне? – подумала я. – Вот это комплимент!

- И даже не накрашена? – поинтересовался кто-то.

– Вовсе нет, - ответила Нэнси.

- Удивительно, - в разговор вступил третий голос, - все русские дамы, которых я видела, ужасно сильно красятся. Помните ту писательницу, что приезжала сюда в прошлом году?

- Ирэн учительница, как сказал мне отец.

- Учительница? – по голосу я поняла, что собеседница Нэнси разочарована – очевидно, моя профессия невысоко котировалась у нее. Интерес ко мне был потерян, и она обратилась к более волнующим новостям. – Вы слышали, граф еще днем отправился в Ньюзвилл? Как всегда верхом. Не понимаю, почему – ведь у него такая красивая машина!

- Лорд Арунделл любит лошадей, - пояснила Нэнси, - и мне они тоже очень нравятся.

-То-то ты так часто бываешь в конюшне, правда, Джейн? – рассмеялась собеседница.

- Престань, Одри! – голос Нэнси звучал сердито.

- Не ссорьтесь девушки! – сказала третья собеседница, которую назвали Джейн. – А ведь миссис Керр вернулась домой, говорят, она развелась с мужем.

Эта новость вызвала бурю возгласов, которая, к счастью, не помешала мне расслышать шаги поднимавшегося по лестнице человека. Боясь оказаться в неловкой ситуации, я стала спускаться навстречу шагам. Это был Джон, который, увидев меня, почтительно наклонил голову. – Могу я вам чем-нибудь помочь, мадам?

- Буду благодарна, если подскажете, как пройти в столовую, - с улыбкой сказала я, скрывая смущение.

- Позвольте, я вас провожу.

Дворецкий пошел вперед, оборачиваясь, чтобы пояснить: - Обед будет подан через двадцать минут. Мистер Виллис уже в маленькой гостиной, леди Арунделл сейчас спуститься.

Но когда я вошла в маленькую гостиную, которая показалась мне весьма большой, леди Арунделл уже была там. Она стояла с бокалом в руках у горящего камина и о чем-то разговаривала с Дэвидом. Говорили они тихо, и я ничего не расслышала, но по серьезному выражению их лиц я поняла, что разговор тревожил обоих. Увидев меня, Дэвид с улыбкой пошел навстречу.

- Что вы будете пить? – спросил он. – Виски, водка?

- Глоток бренди, если можно, - попросила я. Мне совсем не хотелось спиртного, но надо же соблюсти ритуал – ведь столько раз, читая английские романы, я представляла себе толпу гостей, оживленно беседующих перед обедом, попивая что-нибудь ароматически-крепкое.

Дэвид подал мне тяжелый бокал, на дне которого светилась янтарным отблеском маслянистая жидкость. Прежде чем сделать глоток, я согрела его в руках, а затем вдохнула ни с чем несравнимый запах хорошего коньяка. Прокатившись по языку обжигающим ручейком, он согрел меня, и я вдруг почувствовала себя непринужденно. Леди Арунделл внимательно наблюдала за мной, на ее губах играла легкая улыбка, но глаза были непроницаемо темны, как невская вода подо льдом.

- Я должна извиниться за своего брата, - сказала она, - к сожалению, он не сможет сегодня пообедать с нами, он вернется домой только завтра.

В первую минуту я не поняла, о ком идет речь. Так лорд Арунделл не муж ей, а брат?

- Эллисон и Стивен двойняшки, - пояснил Дэвид, очевидно прочитав удивление на моем лице. – Разве я не говорил вам? Я покачала головой.

- Стивен поехал навестить соседей в Ньюзвилл, и они попросили его остаться. Он звонил час назад, просил, чтобы шофер привез ему вечерний костюм. Мне показалось, что в голосе леди Арунделл звучит неудовольствие.

- Наверно, там закололи жирного тельца в честь возвращения Лоры. Она была такой красавицей! Хотелось бы знать, как она выглядит сейчас, после стольких лет жизни в Америке.

- Я думаю, Стивен пригласит ее на Рождественский бал, - голос леди Арунделл был спокоен до невыразительности. На мгновение мы замолчали, не зная, что сказать, и появление дворецкого, объявившего, что обед подан, разрядило неловкость.

Малая столовая, как назвала ее леди Арунделл, была размером со всю мою квартиру. Большая люстра, в полнакала горевшая над столом, отражалась в его темной полированной поверхности таинственными огнями - вместо скатерти под каждым из приборов была расстелена большая накрахмаленная салфетка. Обед был простой – говядина, очевидно, классический английский ростбиф, вареные овощи, зеленый салат, красное вино. От десерта все отказались, и мы вернулись в гостиную, где подали кофе. Я взяла чашку, но не стала пить – соединение бренди, вина и кофе могло лишить меня сна на всю ночь.

Леди Арунделл за обедом вежливо расспрашивала меня о моем путешествии и впечатлениях об Англии. Сейчас я решилась задать ей вопрос, который меня очень интересовал.

- Вы с братом похожи, леди Арунделл?

На мгновение, не больше, мне показалось, что этот вопрос причинил ей боль, но она тут же улыбнулась, пожалуй, впервые за весь вечер. – Я думаю, нам пора оставить такой официоз, называйте меня Эллисон, а я буду называть вас Ирэн. А с братом мы совсем не похожи. Бабушка говорила, что он очень похож на ее отца, она и назвать внука попросила в его честь.

- Ее отца звали Степаном?

- Да, князь Степан Друцкой-Соколинский. Друзья называли его Стивом. Его расстреляли в Петербурге в 1918 году. А я похожа на родственников моего отца.

- Это бабушка научила вас так хорошо говорить по-русски?

- Она требовала, чтобы мы говорили с ней и с дедом только по-русски. Наш отец был военным атташе, и большую часть жизни они с матерью провели в разных горячих точках, поэтому до самой школы мы жили здесь с бабушкой и дедушкой и потом на каникулы приезжали сюда.

- Прекрасное было время! – мечтательно сказал Дэвид. – Помнишь наши пикники в лесу, запах скошенного сена на лугах? Каждый раз, уезжая отсюда, я с нетерпением ждал, когда вернусь.

Мягкая улыбка опять появилась на губах леди Арунделл: - Ты был таким славным малышом. Правда, со Стивеном вы не очень ладили, он всегда любил покомандовать.

- Это естественно, он старше, - засмеялся Дэвид.

- Всего на три года.

- Зато ты всегда была моей любимой кузиной, - Дэвид приобнял ее за плечи. – Ты отдавала мне свои сладости. Удивительно, как я не растолстел!

Мы обе с удовольствием посмотрели на него, такого стройного, изящного, одухотворенного.

Часы пробили одиннадцать, и Эллисон поднялась. – Я думаю, вы, Ирэн, умираете от усталости.

-Я чудесно провела время, - искренне ответила я, - однако спать уже хочется.

-Зимой я обычно завтракаю в половине девятого, но завтрак готовят к восьми, или вам могут подать его в комнату.

- Спасибо, я думаю, я решу это завтра.

-Поднимемся на лифте вместе, - предложил мне Дэвид. - Наши спальни на одном этаже.

Он подошел поцеловать кузину и что-то в полголоса спросил у нее. – По-моему, волноваться еще рано, - ответила она по-английски.

- Вы выглядели сегодня чудесно, - сказал Дэвид, прощаясь со мной, когда мы поднялись на этаж. Я опять была ему благодарна за деликатность – я боялась, что он захочет зайти ко мне в спальню.

Она встретила меня теплом и уютом, и я еще раз поразилась ее красоте и комфорту. Но все-таки мне было одиноко в этом великолепном месте, за тысячу километров от дома, где, впрочем, меня никто не ждал. И здесь, в этом доме, который жил своей скрытой от меня жизнью, не было для меня близких людей.

Я прошлась по комнате, бесцельно прикасаясь к безделушкам и статуэткам, стоявшим то там, то здесь. Надо было ложиться спать, но напряженный мозг прокручивал впечатления прошедшего дня, и я знала, что уснуть сейчас не смогу. Я подошла к приготовленной на ночь постели, мой халат лежал в кресле, ночная рубашка на кровати – очевидно, Наташа-Нэнси недавно побывала здесь. Взгляд мой встретился с сияющими кротким светом глазами Богородицы.

- Молю, Дево, душевное смущение и печали моея бурю разорити, - произнесла я, опускаясь на колени. Вечернее молитвенное правило принесло облегчение. Умывшись, я улеглась в постель и вскоре крепко уснула.

Среди ночи я внезапно проснулась – что-то разбудило меня. Сердце колотилось, отдаваясь в ушах, мешая слышать. Но вот тот же звук – горький женский плач, где-то далеко, на пределе слышимости. Я вцепилась в простыню, полузабытый ужас старой фобии охватил меня. Показалось? Нет, надо убедиться, иначе я больше не засну. Я затаила дыхание, стараясь умерить биение сердца. Плач повторился, но, к моему облегчению, в нем была только горечь, но не было ужаса и боли. Я лежала, повторяя молитву «Все упование мое на Тя возлагаю, Мати Божия, сохрани мя под кровом Твоим», пока страх не отпустил меня. Слушая наступившую тишину, я опять погрузилась в сон.

В незнакомом месте я всегда просыпаюсь рано, поэтому я открыла глаза, когда за окном только-только брезжил рассвет. Часы показывали семь. Несколько минут я понежилась в кровати, ощущая всей кожей ее уют и бархатистую гладкость. Но сердце уже ровно и сильно билось, прогоняя сон, а мозг искал себе новых впечатлений. Камин догорел, но в комнате было не холодно, и я поняла, почему, когда подошла к окну – от калорифера, замаскированного медной решеткой, шло нежное тепло.

Я опять вгляделась в темноту за окном. Она не была уже непроглядным мраком, слабый свет, предвестник восхода, позволял разглядеть лужайки, террасами спускающиеся к лесу или парку. Сердце забилось, как в предвкушении свидания. Я быстро умылась и, открыв шкаф, в котором Нэнси развесила мою одежду, выбрала что потеплее – джинсы, толстый шерстяной свитер, удобные сапожки и парку с меховым капюшоном. Мое свидание с сельской Англией должно было состояться немедленно!

Вчера в гостиной я заметила большое французское окно, в сущности, стеклянные двери, ведущие на воздух. Я спустилась вниз, и горничная, наводившая в гостиной порядок, поздоровалась, удивленно глядя на меня. Я кивнула ей с улыбкой, надеясь, что это заменит приветствие, но потом все-таки добавила: - Good morning! Мне не хотелось выглядеть уж совсем невеждой в ее глазах.

Закрыв за собой стеклянные двери, я вышла на каменную террасу, опоясывающую дом, и глубоко вдохнула влажный морозный воздух. Было уже светло и хорошо видно лестницу с истертыми ступенями, покрытую инеем, но удивительно зеленую траву, по которой лениво тянулись розовые языки-лучи восходящего солнца, пробивающегося сквозь набухшие снегом облака. Я стала спускаться по ступеням, оглядываясь по сторонам, с жадностью вбирая в себя все окружающее, и эта жадность к новым, но тысячу раз воображаемым впечатлениям заставляла меня все шире открывать глаза. Эта привычка была у меня с детства, когда мне казалось, чем больше я раскрою глаза, тем больше смогу увидеть и запомнить. В том, что я видела сейчас, не было пышности и великолепия, но было что-то странно близкое, от чего щемило сердце, как щемило его всегда на родном русском просторе. Лужайки уходили вправо и влево, пропадая в тумане, а лестница манила за собой все дальше, туда, где темнел лес. И вот уже под ногами не камень, а замершая земля. Сосны по сторонам дороги закрыли еще неяркий свет, и стало сумрачно и таинственно тихо. Не испытывая страха, я шла как будто бы уже знакомым путем, заходя все глубже в лес.

Но мне пришлось остановиться. Густой туман вдруг сгустился вокруг меня, окутав молочной шубой, скрывая и скрадывая все звуки и образы. Я замерла, насторожившись, не зная, что делать. Такой тишины я не слышала никогда, весь мир оказался неведомо где. Но вот какой-то неясный звук стал пробиваться извне, как будто где-то медленно и ритмично били в барабан. Звук приближался, и вдруг из клубящегося тумана над моей головой возникла лошадиная морда, раздалось оглушающее после полной тишины ржание, и в воздухе взметнулись копыта поднятой на дыбы лошади. Они лишь слегка задели меня, но от толчка я отлетела в сторону и упала навзничь.

Меховая парка и упругий слой сосновых иголок, покрывавший землю, смягчили удар, но, кажется, я все-таки на мгновение потеряла сознание. Меня привели в чувство руки, крепко ухватившие меня за плечи и голос, тревожно спрашивающий:- Are you all right?

Я открыла глаза и увидела тот же тревожный вопрос в глазах склонившегося надо мной мужчины.

- О, Боже! – выдохнула я.

– Oh, my Lord! – эхом отозвался он и повторил по-русски: - С вами все в порядке?

-Не знаю, - беспомощно сказала я. Действительно, оглушенная падением, я не могла собраться с мыслями, не чувствовала ничего, кроме пустоты внутри себя. Я отрешенно смотрела в лицо незнакомца, машинально отмечая его черты. Рот был плотно сжат, брови напряженно насуплены, и от этого выражение его казалось суровым, но в темных глазах светилось сочувствие, и мне стало легче.

-Попробуйте сесть, - предложил он, твердые руки скользнули мне под спину и стали осторожно приподнимать. Я села и оперлась руками о землю - тело гудело, но сильной боли я не испытывала.

-Кажется, все в порядке, - неуверенно предположила я. Мне послышался вздох облегчения, крепкие руки отпустили меня, лицо исчезло в тумане, но через мгновение появилось опять.

– Выпейте, - мне в руку ткнулось что-то холодное и твердое, я послушно поднесла это к губам и сделала глоток. Какой-то крепкий напиток с апельсиновым привкусом окончательно привел меня в чувство. Как всегда после сильного потрясения мне хотелось заплакать, но, конечно, я не могла себе этого позволить. Незнакомец (впрочем, я уже догадывалась, кто это) присел на землю рядом со мной.

– Не самый удачный способ приветствовать свою гостью, - сказал он с сожалением. – Ведь вы мисс Васильев, не так ли?

- Ирина, - машинально поправила я.

- Да, после такого необычного знакомства можно отставить излишние церемонии. Я Стивен Арунделл.

- Приятно познакомиться.

- Вы иронизируете? Значит, вам уже лучше, - в его голосе слышалась улыбка. – Мне тоже очень приятно познакомиться с вами. И еще приятнее, что это знакомство закончилось благополучно.

- Я сама виновата. Не стоило бродить одной так рано в незнакомом месте. Но я столько раз мечтала…, - я не закончила фразу.

- О чем?

Я не ответила, и он сказал: - Простите.

Несколько мгновений мы просидели в молчании, вдыхая холодный, пахнущий влажной хвоей воздух. Туман был по-прежнему такой густой, что я не видела своих рук.

- Мне тоже надо выпить, - неожиданно сказал лорд Арунделл и потянул фляжку, которую я, оказывается, крепко зажала в руке. Повернувшись к нему, я смотрела, как он пьет, запрокинув голову – прядь волос спадает на лоб, глаза прикрыты темными густыми ресницами.

Вдруг где-то совсем рядом послышался тяжелый вздох, а затем громкое фырканье.

- Гордец нервничает, - объяснил лорд Арунделл. – Он чувствует свою вину.

- О, он ни в чем не виноват! – горячо сказала я.

- Я думаю, ему приятно это слышать.

- Его зовут Гордец? Необычно звучит такая кличка здесь, в Англии.

- Он Гордец, сын и внук Гордеца. Это, можно сказать, фамильное имя для наших лошадей.

Гордец услышал, что говорят о нем, и из тумана появилась лошадиная морда с громадными черными глазами, в выражении которых, действительно, было что-то виноватое. Лорд Арунделл погладил его по носу, успокаивая.

- А можно мне? – нерешительно попросила я.

- Можно.

Я осторожно протянула руку и легонько провела по шелковистой шерсти. Гордец шумно выдохнул, раздувая влажные ноздри.

- Ой!

- Не бойтесь. Это вздох облегчения…. Ну, раз мы все помирились, я думаю, надо возвращаться. Вы, наверное, замерзли? Сможете идти?

- Вы езжайте, а я еще немного пройдусь, туман, кажется, рассеивается. Только помогите мне подняться, пожалуйста.

Он встал и протянул мне руку. Я опять ощутила, какая она теплая и крепкая. Он поднял меня, и на мгновенье мы оказались так близко друг от друга, что прядь его волос скользнула по моему лицу.

- Вы уверены, что сможете идти? Мне не хочется оставлять вас.

-Нет-нет, пожалуйста, со мной все в порядке.

Я чувствовала, что он колеблется, но свойственное англичанам нежелание быть навязчивым победило. Он вскочил на лошадь и рысью поскакал к дому, а я осталась стоять, глядя, как туман, разрезанный слившимися в единое целое телами человека и лошади, медленно уползает в лес, вновь открывая лесную дорогу.

Когда они исчезли из виду, я почувствовала, как дрожат мои ноги, и опять села, но не на землю, а на сосновый пенек и закрыла лицо руками. Я по-настоящему сильно испугалась, и только выработанная многими годами привычка не показывать свои чувства, чтобы не нагружать окружающих, помогла это скрыть. Вдруг новый страх пронзил меня – ведь, потеряв контроль над собой, я могла машинально заговорить по-английски! Я опять пожалела, что прибегла к этому обману. Гордыня - действительно мать всех пороков и причина многих неприятностей. Но пути назад я не видела.

Надо было возвращаться – до завтрака оставалось совсем немного времени, и мне не хотелось, чтобы меня хватились, вдаваться в объяснения было бы невыносимо.

К счастью, двери в гостиную были плотно затворены, но не заперты, и мне удалось незаметно проскользнуть к себе.

В моей комнате приветливо горел камин, кровать была застелена, воздух свежий, на тумбочке возле кровати остывший чай – опять чувствовалось невидимое присутствие Нэнси. Я сразу прошла в ванную, и пока набиралась вода, стала раздеваться, складывая вещи на кушетку. Движения причиняли мне боль, и, рассмотрев себя в зеркало, я увидела, что моя спина и правая нога покрыты множеством лилово-черных синяков. К счастью все они располагались так, что не помешали бы мне надеть вечернее платье. Меня больше огорчил вид моего бледного лица с синими кругами под глазами. Но когда я вышла из ванны, я выглядела уже по-другому – свежий воздух и горячая вода сделали свое дело. Щеки загорелись румянцем, и на его фоне легкая синева под глазами уже не выглядела болезненной.

Я не совсем уверенно выбрала утренний наряд: темно-серые брюки, белую блузу и васильково-синий кардиган, от которого мои глаза тоже казались синими.

Когда я вошла в столовую, все сидели за столом. Даже Эллисон, которая говорила, что завтракает у себя, держала в руке чашку. Я с облегчением отметила, что она одета почти так же как я, только цвета были другими. Правда, в ушах, на шее и пальцах ее матово светились удивительные жемчуга, но мне было бы смешно равняться в этом с наследницей древнего рода.

Мужчины встали, приветствуя меня.

- Стив, познакомься, это моя русская подруга Ирина Васильева, - весело сказал Дэвид, беря меня под руку. Мне показалось, что он пытается сразу заявить о своих правах, и это меня слегка покоробило. Но сейчас меня больше волновало, как лорд Арунделл выйдет из неловкого положения, о котором знали только мы с ним. Я была уверена, что он не станет смущать меня, сообщая всем о нашей необычной встрече. И, действительно, он просто сказал: - Рад приветствовать вас в Олд Мэнор, мисс Васильева. Надеюсь, вы всем довольны?

В его последних словах скрывалось легкое лукавство, которое могла заметить только я. Но мне показалось, что Эллисон как-то по-особенному посмотрела на него, и я поторопилась ответить:- Все чудесно, спасибо. У вас замечательный дом и парк.

Возможно, и он почувствовал подтекст в моих словах, но не подал виду и легким поклоном выразил свою благодарность.

Все продолжили завтрак, и я с удовольствием принялась за жареные сосиски и помидоры, которые предложил мне Джон. На некоторое время воцарилось молчание, которое прервала Эллисон. Отставив чашку, из которой нехотя потягивала кофе, она спросила брата: - Как поживает Лора?

- Прекрасно, - лаконично ответил он.

Было видно, что Эллисон хотела услышать подробности, и Дэвид пришел ей на помощь: - Все также красива?

- По-моему, стала еще красивее.

Дэвид и Эллисон переглянулись. – Однако, ты не очень разговорчив, - с усмешкой сказал Дэвид.

- Что именно ты хочешь узнать?

Разговор шел по-английски, поэтому я продолжала спокойно есть, делая вид, что полностью поглощена едой. Это позволило мне наблюдать за ними со стороны. И я поразилась несхожести этих людей. Во внешности лорда Арунделла и Дэвида не было ни одной общей черточки, если не считать незаурядности. Насколько Дэвид был изящен и утончен, настолько Стивен был мужественен. Я с первого момента почувствовала крепость его рук, и сейчас могла убедиться, какой мощью дышит вся его фигура. Лицо его кузена еще при встрече в аэропорту удивило меня своей живостью и одухотворенностью. Выражение же лица лорда Арунделла скорее можно было назвать замкнутым, если не суровым. Только глаза показывали, что этот человек живет напряженной внутренней жизнью и ему знакомы не менее утонченные чувства. Он действительно совсем не был похож на свою сестру с ее удлиненными, чисто английскими линиями лица и тела. Только глаза у них были похожи – темно-серые, с оттенком голубоватой стали.

…- Так, что же ты хочешь услышать?

- Ну, например, о ее планах. Вернулась она совсем или опять уедет в Америку?

- Мы об этом еще не говорили. Можешь сам спросить у нее. Она заедет сегодня к чаю…. Однако мы невежливо себя ведем по отношению к нашей гостье

Лорд Арунделл повернулся ко мне и сказал по-русски: - Простите нас, мы увлеклись, обсуждая новости. Наша старая знакомая, можно сказать, подруга юности вернулась после долгого отсутствия

- Да, - подхватил Дэвид, - мы были неразлучны, пока она не вышла замуж и не уехала с мужем в Америку. А сейчас она развелась и вернулась под родительский кров.

Кто мог подумать, ведь они с мужем так были влюблены друг в друга!

- Очевидно, одной влюбленности недостаточно, чтобы прожить долгую жизнь вместе, - спокойно сказал Стивен.

- Да, - подумала я, – недостаточно.

- Правда, ученые сейчас говорят, что любовь длится только три с чем-то года, пока действуют какие-то ферменты в крови, - продолжал Дэвид.

- Ну, эта теория не новая. Бабушка сказала бы, что она для тех, кто произошел от обезьяны.

- Вы не верите, что человек произошел от обезьяны, лорд Арунделл? – не удержавшись, спросила я.

- Я в Бога верю…. Пожалуйста, называйте меня Стивен.

- А вы меня Ириной или Ирэн, если вам так удобнее.

- Спасибо, лучше Ириной.

По лицу Эллисон ничего нельзя было прочесть, но мне почему-то казалось, что разговор о возвращении их знакомой ее волнует. Однако заговорила она о другом: – Как же мы распланируем наш день?

- Я собираюсь после завтрака показать Ирэн дом, - весело сказал Дэвид, взяв меня за руку. – Вы же хотите посмотреть его, дорогая?

Он в первый раз назвал меня так, и мне опять показалось, что это неспроста.

- Но я думала…, - начала Эллисон и остановилась.

- О чем? – он повернулся к ней, не отпуская моей руки.

- Я собиралась съездить к моему парикмахеру. Может быть, Ирэн захотела бы поехать со мной?

Я с благодарностью отказалась. Я была у парикмахера перед самым отъездом, и мне очень хотелось посмотреть дом

- А что будешь делать ты, Стивен? – спросила Эллисон у брата

- У меня встреча с управляющим. Думаю, что не освобожусь до ланча.

- Значит, встретимся за ланчем, - сказала Эллисон, поднимаясь со стула. – Не торопитесь, Ирэн, допивайте свой кофе, Дэвид проводит меня. Не вставай, Стивен.

Она прошла совсем рядом со мной, и я заметила, что ее глаза слегка припухли и покраснели.

Так это она плакала ночью?...

Мы остались вдвоем с лордом Арунделлом, …Стивеном, и он сразу же спросил: - Скажите честно, как вы себя чувствуете?

- О, все прекрасно, не беспокойтесь, - беззаботно отозвалась я, чувствуя, как ноют мои ушибы.

-Трудно поверить, - он внимательно вглядывался в мое лицо. - Но выглядите вы замечательно.

Я наклонила голову в знак благодарности. – Надеюсь, вам понравится мой дом, добавил он, - но, может быть, вы хотели бы осмотреть и конюшню? Гордец был бы рад убедиться, что с вами все в порядке.

Конюшню в английском поместье! Конечно, я хотела ее осмотреть, и так и сказала Стивену.

- Отлично. Значит, после ланча увидимся там.

Мы вместе закончили завтрак и вышли из столовой. Стивен пошел вверх по лестнице, а я спустилась на несколько ступенек в холл. Входная дверь была открыта, Дэвид и Эллисон стояли у машины, о чем-то разговаривая.

- Я не могу, не могу! - вдруг громко вырвалось у нее.

Он резко повернулся и стал поднимать по лестнице, а она с тоской смотрела ему вслед. Тут они оба заметили меня. Дэвид быстро преодолел оставшиеся ступеньки и, улыбаясь, взял меня под руку. Всякое выражение исчезло с лица Эллисон, она села в машину и уехала.

- Мне не терпится показать вам дом, - весело сказал Дэвид, - я предвкушаю, какое удовольствие вы получите.

- Вы так любите Олд-Мэнор?

- Больше всего на свете. Это ведь наше родовое гнездо. Моя мать родилась здесь. Он весь лучился гордостью, говоря о доме, но в словах о матери мне послышалась горькая нотка.

Началась удивительная экскурсия, и вскоре я перестала чувствовать себя, как в музее – обаяние этого дома захватило и меня. Несмотря на свое великолепие это был именно дом, в котором жили люди, многие поколения людей, любивших, страдавших, счастливых и несчастных. Они рожали детей, которые наполняли эти стены смехом, взрослели, проживали свою жизнь… Следы этой жизни остались в потертых коврах, истоптанных сотней ног, в царапинах на деревянной полировке, в выцветших акварелях и вышивках, развешанных на стенах. У этого дома была своя биография, насчитывающая века.

Наконец мы остановились перед большими резными дверями. – Закройте глаза, - сказал Дэвид, беря меня за руку. Он напомнил мне маленького мальчика, с восторгом показывающего свои сокровища. Внутренне улыбаясь, я выполнила его просьбу. Легкий скрип, дуновение воздуха, несущего особый, незнакомый мне запах, запах… радости?

- Входите же, - он нетерпеливо потянул меня за руку. Я осторожно сделала несколько шагов. – Смотрите!

Я открыла глаза – и мне навстречу метнулся простор, блеск, многоцветье красок. Огромный зал или зала, как говорили в девятнадцатом веке. Да, это была зала, потому что было в ней что-то женское, потому что наверняка множество женских сердец когда-то билось здесь в предвкушении радости. Я медленно пошла вперед, впитывая впечатления. Окна зеркального стекла от пола до потолка с цветочными витражами по краям впускали неяркое зимнее солнце, тонувшее вишневыми отблесками в темном паркете, а напротив их – игра алых, ярко-синих, золотых красок.

– Это французские гобелены, - сказал Дэвид, с довольной улыбкой наблюдавший за мной – Наш предок привез их в 15 веке, кажется, ими был выплачен выкуп за пленного французского рыцаря. Они ценились на вес золота.

- Неужели им уже почти шестьсот лет? – я шла вдоль стены, рассматривая удивительные тканые картины. Дамы, рыцари, менестрели, лошади, собаки, львы, единороги, замки – давно исчезнувший куртуазный мир, при виде которого в душе рождалась сладкая тоска. – Какие удивительно чистые и яркие краски!

- За их сохранностью следит государство, они национальное достояние.

- Значит, они не принадлежать вашему кузену?

- Нет, этого его собственность, но кое в чем она ограничена. Например, он не может продать их заграницу. И в определенные дни сюда пускают посетителей.

Огромный гобелен висел отдельно на дальней стене зала, задрапированной темно-золотой тканью. Заинтригованная его особым положением, я подошла поближе. Это была картина, имитирующая гобелен, и, приглядевшись внимательнее, я поняла, что она намного моложе своих тканых собратьев.

Сюжет был вполне традиционным: юная девушка с лилией в руке сидит в кресле, держа на коленях раскрытую Библию. Слева белоснежный единорог преклонил перед ней колени, справа геральдический лев, немного похожий на собаку. Но лицо девушки дышало индивидуальностью, которой были лишены персонажи старинных гобеленов, и было в нем что-то удивительно современное.

Я вглядывалась в это лицо, стараясь понять его пленительную грусть, и не заметила, как Дэвид подошел сзади.

Я вздрогнула от его голоса:- Это княжна Друцкая-Соколинская, будущая графиня Арунделл. Писал один из последователей Россетти.

- Так это бабушка Эллисон и Стивен? Какое незабываемое лицо!

- Да, это она. Этот портрет поражает всех. Да и судьба у нее поразительная. Отец Димитрий пишет о ней книгу.

- Отец Димитрий? Нэнси говорила мне о нем. Но что здесь делает православный священник?

- После того, как она стала леди Арунделл, графиня попросила мужа построить в поместье православную часовню – она была очень набожной. Он ни в чем не мог ей отказать, безумно ее любил.

- Но… прихожане? Служба в храме не может совершаться без прихожан.

- Сначала это была сама графиня, а затем здесь поселились несколько семей русских эмигрантов. Их потомки сейчас составляют небольшой приход. Служба в часовне не прекращается почти восемьдесят лет.

Я была поражена – православная часовня, православный приход в самом сердце протестантской Англии! У меня стало тепло на душе.

Дэвид смотрел на меня с улыбкой, был доволен, что удивил меня. – Продолжим нашу экскурсию?

- Ох! – я заколебалась. – Столько впечатлений! Наверное, мне надо их переварить. Но чтобы не огорчать Дэвида, я добавила: - Мне бы хотелось посмотреть библиотеку. Ведь здесь, конечно же, есть библиотека?

- Еще бы! Не менее знаменитая, чем гобелены.

Мы вышли из этого удивительного зала – я не удержалась, оглянулась и встретилась глазами с портретом. Леди Арунделл, княжна Наталья Друцкая-Соколинская, пристально смотрела на меня, как бы предупреждая о чем-то.

Двери в библиотеку тоже были тяжелыми, но открылись бесшумно, и мы с Дэвидом застыли на пороге, потому что первое, что мы увидели, была Нэнси, рыдающая на груди лорда Арунделла, который что-то тихо говорил ей на ухо. Очевидно, девушка почувствовала, как он напрягся, и обернулась. Распахнутые, совсем детские глаза, полные слез, слипшиеся ресницы, покрасневший нос – все свидетельства искреннего горя. Стивен выпустил ее из своих объятий, что-то шепнул, и она быстро прошла мимо нас, опустив голову.

Смущенная, я застыла на месте, не зная, что делать, но Дэвид с лукавой усмешкой посмотрел на кузена. Ответный твердый взгляд заставил его проглотить шутку, которая, наверное, вертелась у него на языке, и вместо этого он сказал: - Ирэн хотела осмотреть библиотеку.

- Пожалуйста, - отозвался Стивен. На его лице нельзя было заметить ничего, кроме вежливого интереса хозяина по отношению к гостям. Но что было у него в душе? Не проклинал ли он нас, вторгшихся в такой неподходящий момент?

Проглотив смущение, я двинулась вперед. Шкафы, шкафы, шкафы темного дерева, застекленные и открытые, наполненные сотнями, нет, тысячами книг. Кожаные диваны и кресла, мраморный камин, на полке которого бюсты, статуэтки, фотографии. У огромного окна крытый зеленым сукном письменный стол с ноутбуком, какие-то разбросанные бумаги.

Наверное, мои глаза непроизвольно округлились от восхищения, потому что Стивен улыбнулся. – Любите книги?

-Да! О, да!

- Здесь есть, что посмотреть, - вмешался Дэвид. – Все это собиралось веками.

- Исторические раритеты там, наверху, - Стивен указал рукой, и, следуя за ней взглядом, я увидела галерею, тоже заставленную шкафами, на которую вела винтовая лесенка.

- Можно?

- Конечно, все, что угодно.

Куда бы я ни приходила, первое, что привлекает мое внимание – это книги. Я готова рассматривать их часами, гладить их корешки, открывать, даже нюхать.

Ни с чем не сравнимый запах книг! Каждый раз он будит во мне ожидания чуда, то ожидание, которое поселила в моей душе мама.

Самое дорогое для меня воспоминание детства – я сижу у мамы на коленях и она читает мне книгу. Мы вместе смеемся, или я с трудом сдерживаю слезы, что потом, в одиночестве, всласть поплакать в подушку.

Только тот, кто плакал над книгами в детстве, смог почувствовать их прелесть и попасть в их сладостныйплен. В этой библиотеке я могла бы проводить часы и дни, не замечая, как обыденная жизнь течет за ее стенами.

Впрочем, один тонкий поэт сказал, что настоящую, человеческую, жизнь, жизнь тех, кто был создан по образу и подобию Божьему, мы можем найти только в хороших книгах.

Детское желание пройтись по винтовой лесенке заставило меня подняться на галерею и пройти вдоль шкафов, наполненных самыми разнообразными книгами. От них исходил запах древности, слегка пыльный, от которого немного першило в горле. Но смущение, вызванное неожиданной сценой, которой я стала свидетельницей, не проходило и мешало мне всей душой отдаться любимому удовольствию. Покрасневшие глаза Элиссон, мокрые, слипшиеся от слез, ресницы Нэнси не давали мне покоя. Тревога, которую я почувствовала, прислушиваясь к плачу в ночи, опять тяжело легла на душу.

Что за трагедии происходят здесь, в этом чудесном поместье, от посещения которого я ожидала так много радости?

Я не хочу трагедий! Я хочу всего того волшебства, которое встречает нас, когда мы открываем обложку новой толстой книги!

И тут моя рука легла на переплет, нет, не книги, старинного альбома, и я услышала зов, исходящий от него: - Возьми меня! Открой меня!

Повинуясь ему, я с трудом вытащила тяжелый том, и он сразу открылся в моих руках. Пожелтевшие от времени страницы толстой атласной бумаги с вензелями по углам. Бережно приклеенный папиросной бумагой засохший ландыш. Небрежный рисунок ключа, сделанный черными чернилами, и надпись тем особым почерком, который заставляет вспомнить о гусином пере : - This is the key of my heart! Дата 14 February 1821 и подпись, от которой у меня похолодело сердце – Lord Byron.

Держа альбом в руках, я взглянула через перила вниз, на Стивена и Дэвида. Они стояли у камина и вполголоса разговаривали о чем-то. Я смотрела на них новыми глазами – ведь сам Байрон был когда-то увлечен их пра-пра-прабабкой! Или эта надпись относилась не к ней? Я открыла первую страницу альбома и поняла, что не ошиблась – под выцветшим акварельным портретом молодой женщины было написано «Леди Сесилия Арунделл». Не выпуская альбом - я просто не могла с ним расстаться! – я задумалась о том, что значит родиться и жить в доме, где до тебя рождались и жили поколения и поколения твоих предков. Что значит помнить их всех по именам, видеть перед собой их вещи, есть и спать в тех же комнатах, любоваться теми же самыми пейзажами за окном? Наверное, это придает человеческому существованию удивительную устойчивость, и житейские бури не так властны над ним. Даже когда эти люди уезжали, далеко, за моря, они знали, что где-то их ждет и помнит родной дом.

Я задумалась о своих предках – ведь у меня их было не меньше, чем у представителей рода графов Арунделл или князей Друцких-Соколинских. Каждый человеческий род уходит своими корнями далеко в прошлое, только история большинства из них затерялась в темноте забвения. Моя память не уходила дальше прадеда и прабабки со стороны мамы, отцовских же родственников я не знала совсем.

Моя прабабка, петербуржанка, наверное, была восторженной молодой девушкой, когда окончила Бестужевские курсы и решила ехать в маленькое село, за тысячи километров, на Урал, чтобы учить там детей. Думала ли она, что больше никогда не вернется в родной город, выйдет замуж за талантливого самоучку-мужика, который своим трудом и упорством создаст большое хозяйство, и их дети будут учиться в гимназии? А затем придет революция, и бывшие ее ученики с красными повязками на рукавах выведут всю семью под конвоем из дома, который строился на века, чтобы отправить далеко на Север. Там их выбросят из вагонов посреди тайги вместе с такими же несчастными, и только сноровка мужчин, привыкших и умевших работать от зари до зари, не даст им умереть. В бараке, рубленном из вековых сосен, прошли первые годы жизни моей мамы. Под такой же сосной была вырыта маленькая могила для ее годовалого братика, а затем рядом упокоилась и прабабушка, за тысячи и тысячи километров от ее родного Санкт- Петербурга, который уже назывался непривычным и ненавистным именем Ленинград.

Я очень мало знала об этих тяжелых годах, потому что мама не любила говорить о них. Да и вспоминать о том, что ты из семьи репрессированных долгое время было небезопасно. Только в начале перестройки, когда уже умер папа, мама начала немного рассказывать о тех далеких событиях. Как я жалела теперь о том, что, поглощенная бурными событиями своей жизни, была так нелюбопытна! Тогда мне не казалось это важным, а сейчас острое чувство утраты того, чего я никогда не знала, пронзило мне сердце.

Мои корни, где они? Дом моих предков, где он? Где альбомы, фотографии, старые письма? Ничего и никого не осталось, все сгинуло, пропало в пучине времени. Глядя вниз на Стивена и Дэвида, я до боли ощутила свое сиротство.

Тут лорд Арунделл поднял глаза, и наши взгляды встретились. Я не знаю, что он прочитал на моем лице, но он сделал несколько быстрых шагов по направлению к лестнице. Отвернувшись, я поставила альбом на место и стала спускаться вниз, пытаясь овладеть собой. Мне пришлось вонзить ногти в ладони, чтобы это удалось. Я постаралась улыбнуться Стивену, но, вероятно, не очень удачно, потому что он пристально посмотрел на меня и тут же отвел глаза. Люблю англичан за их удивительную деликатность!

Звонок мобильного в кармане у Дэвида немного разрядил обстановку. Я с облегчением посмотрела на него. – Да?... Удачно?... Хорошо… Элиссон вернулась, – пояснил он нам. – Хочет мне что-то показать. Вы простите меня, Ирэн, если я вас оставлю сейчас?

- Да, конечно.

- Не волнуйся, я не дам Ирине скучать, - сказал Стивен.

Дэвид, уже шедший к двери, остановился и взглянул на нас. Мне показалось, что-то похожее на раздражение мелькнуло в его глазах, но тут же на его лице появилась улыбка: - Отлично, спасибо. Увидимся за ланчем.

Мы остались вдвоем со Стивеном, и я, все еще испытывая смущение из-за того, что не смогла скрыть свои чувства, пошла вдоль шкафов, разглядывая книги. Стивен молча шел за мной. Вдруг я с изумлением увидела хорошо знакомые мне темно-зеленые корешки с потускневшим золотым тиснением. Диккенс на русском языке! Московское издание 1957 года! Точно такой же стоял и в моем книжном шкафу. Я с нежностью провела рукой по этим книгам, моим дорогим друзьям, в компании которых я провела много счастливых часов.

- Вы любите Диккенса? – раздался за спиной голос Стивена.

- Очень. Так необычно увидеть его здесь!

- Диккенс - английский писатель.

- Нет… Я имела в виду… на русском языке.

- Простите, - улыбнулся он, - я пытался пошутить. Конечно же, я понял, что вы имели в виду.

- Ох, что-то у меня сегодня плохо с чувством юмора.

- Я бы так не сказал. Сегодня утром вы смогли шутить в весьма сложной ситуации.

- Я уже и забыла об этом.… Но все же, как здесь оказался Диккенс на русском языке?

- Это один из последних подарков деда моей бабушке. Он привез его из поездки в Москву, купил в букинистическом.

Мой муж тоже когда-то купил в букинистическом и подарил мне такое собрание сочинений. Это был самый лучший подарок, который он мне сделал за всю нашу совместную жизнь.

- Бабушка говорила, что это был самый лучший подарок, который он ей сделал. Она их гладила, нюхала и даже целовала. Она сказала, что от них пахнет Москвой и Лондоном… А какой роман вы любите больше всего?

Разговор о любимых книгах развеял мое смущение, и я уже смело смотрела в его глаза. – Их два – «Записки Пиквикского клуба» и « Дэвид Копперфилд».

- Правда? – что-то мелькнула в его взгляде. – Поэтому вы и подружились с Дэвидом?...Шутка, - тут же добавил он, - простите, если опять неудачная.

- Честно говоря, никогда не думала об этом. Дэвид немного напоминает мне другого человека.

- Кого же?

- Блока, нашего русского поэта.

- Я знаю, кто такой Блок. Не забывайте, моя бабушка была русской.

- Я помню, и очень этому рада. Иначе мы не смогли бы так свободно с вами общаться – языковой барьер, знаете ли. Сказав это, я почувствовала стыд за очередной обман и, чтобы скрыть его, поспешно добавила: - Но я люблю и другие романы Диккенса.

- Позвольте, угадаю. Ну, во-первых, «Крошка Доррит». Правильно?

- Да-а.

- Затем «Холодный дом», «Наш общий друг», «Домби и сын».

- Я потрясена. Как вы могли догадаться?

Он улыбнулся с шутливой загадочностью: - Пусть это останется моей тайной.

Я посмотрела ему в лицо - Стивен не производил впечатление человека, привыкшего непрестанно шутить, - и, кажется, поняла, почему он делал это сейчас. Он заметил мою тоску и душевное смущение и пытался их развеять. Я была тронута его чуткостью, и мой взгляд отразил это. Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Полузабытое чувство единства с другим человеком, пусть минутное, оживило душу. Вновь, как в юности, ожидание чего-то чудесного охватило меня полнотой жизни. Как давно я не ощущала ее!

И Стивен понял, что мое настроение изменилось. Улыбаясь, он сказал: - От пищи духовной пора перейти к телесной. До ланча осталось двадцать минут.