TERRAINСOGNITА

Работать в праздничные дни скучно: комитентов нет, покупателей мало, – если, кто изабредет то послоняется вдоль витрин, скользнет безразличным взглядом по полкам и к выходу. В торговых залахтак тихо, что слышно, как гудят люминесцентные лампы,да продавщицы шелестят страницами книг.

«Как в музее, – жалуются они, когда я изредка выхожу в зал, – ходят, смотрят иничего не покупают. Музейный день».

23 февраля 2011 годабыл именно такой музейный день: унылый, тягучий.

Часовая стрелка подбиралась к пяти, яуже подумывал, а не закрыть ли лавочку и распустить барышень по домам, как в проеме двери нарисовался худощавый мужчина в пальто. Он стянул с головы шапку, похожую на летный шлем и спросил:

– Геннадий Федорович?

Я кивнул.

– Владимир Шинкарев, – представился мужчина.

Я знал о возможности его визита, но надеялся, что меня предупредяти, что придет он не один, поэтому немного растерялся. Предложив гостю стул, яизвлек из шкатулки и положил перед нимпредмет, ради которого, собственно, они заглянул ко мне –дамскую брошьв виде золотой шпаги скрасным камушком, вделанном в эфес.

Предмет попал ко мне недавно,кое-кто из постоянных покупателей его видел, многим брошь нравилась, но цена, а главное бесполезность мушкетерского атрибута в костюме современной женщины, удерживали людей от покупки. Как-то я показал вещицу Юрию Молодковцу,он покрутил еев пальцах, потер и возвратил, немного поразмыслив, посоветовал:

– Володе Шинкареву надо показать. Его жена фехтованием занимается, ему, думаю, будет интересно. К томуже 8 марта скоро.

Все знают группу художников «Митьки» и их лидеров: Флоренского, Шагина, Шинкарева.«Центоровые», как называл их Владимир Яшке. С Александром Флоренским я знаком, редко, но он захаживал в наш магазин. С Дмитрием Шагиным мы неоднократно встречались на выставках. А вотВладимир Шинкарев был для меня, что называется, «terrainсognitа»; конечно, я зрелего на телеэкране, читал интервьюв газетах, рассматривал на фотоснимках. Но живописи егоне видел, книг не читал, знакомне был.

Как-то в молодости мне попалась брошюра, посвященная творчеству ВасилияШукшина, помню эпизод поступления Шукшина во ВГИК. Курс был набран, и лишь два абитуриента вызывали у приемной комиссии сомнение, висели, что называется в воздухе, ихне хотели зачислять – это Андрей Тарковский и Василий Шукшин. Первого – потому что много знал, второго – потому чтомало знал. Михаил Ромм, набиравший курс в тот год отстоял и того и другого, и, как известно, не ошибся. Когдая увлексяживописью, узнал о существованиихудожника Владимира Шинкарева,увидел его на фотографии, подумал: «Как на Тарковского похож», а его интервьюкакой-то газете, окончательно убедило: «Точно Тарковский, знает много».

Предложение Молодковца меня заинтересовало, я ухватился за него, и пообещалне продавать брошь до прихода Шинкарева, и, чтобы наверняка заполучить в гости идеолога митьковского движения назначил ценуниже той, по которой брошь продавалась.

С момента разговора минуло дней десять- пятнадцать и вот Владимир Шинкарев сидит передо мной и через увеличительное стекло изучает гарду шпаги с нанесенными на нее клеймами, а я изучаю Владимира Шинкарева, пытаясь совместить укоренившийсяв голове образ и живого человека. И у меня ничего не получается! Ждал «Тарковского», а пришел кто-тодругой:голова обыкновенная, но из-захудобыпоказаласьнемного маленькой,лицо живое подвижное, кожа на лице бледная, реденькая шевелюра, мягкие усики, под заостренным носом, морщинки в уголкахглаз.

Легкий шок, вызванный неожиданным появлением Шинкарева, повлиял на меня своеобразно: обычно сдержанный и немногословный в присутствии гостя я разоткровенничался,рассказал о его друзьях, чтопосещают меня, чемони интересуются, что покупают, что приносят на продажу. За минуту с небольшим «сдал» всех.

Шинкарев разглядывал брошь, слушал, иногда посматривая на меня, лукаво улыбаясь:«Говори, говори,знаем мы вас,спекулянтов, насквозь видим».

Брошь Шинкареву понравилась, он купил ее,расплатился, имы вышли взал.

Только здесь я обратил вниманиена то, какой он высокий, на фотографиях этогоне видно. С детской непосредственностью я высказал это в слух, чем ввел его в замешательство.Он посмотрел на меня и опять улыбнулся. «Чем же я виноват? – читалось на его лице. – Извините, таким уродился»

Он осмотрел вещи, выставленные в зале, и заинтересовалсяобъемным панно.Панно было в широкой овальной раме и защищено стеклом: пустыня, развалины античного храма, занесенные песком и караван,бредущий мимо былого величия.

Шинкарев поднял панно, облокотил на прилавок, подпер коленом,придерживая левой рукой. Правую руку он вытянул перед собой и ладонью закрыл от глаз нижнюю частьпанно с верблюдами и храмом, отклонил корпус назад и прищурился.

– Небо никуда не годится, – объявил он,обращаясь ко мне. – Не соответствует сюжету.Если переписать, получится отличная вещь.

Шинкарев перевернул панно тыльной стороной, чтобы извлечь его из рамы. Без инструмента это было не просто, и он вернул его в прежнее положение;движения рук порывистые, нетерпеливые.Было видно, как идея овладевала им. Окажись рядом инструмент, краска и кисти, он, думаю, реализовал бы её тут же при мне.

– Хочу купить, – его лицо выражало непреклонную решимость, – подешевле можно?

Художественной ценности панно не представляло. Это был образчик мещанской культуры. Но на панно стояла дата «июнь1880 год», историческую ценностьпанно, полагаю, имело.Затея переписать небо мне не понравилась, но как продавец я был заинтересован в продаже. Стоило панно дорого, лежало давно. Желающие на него имелись, но все просили скидку,я не уступал. Не скрою, Шинкареву хотелось угодить, и я позвонил комитенту, и сбил цену в половину.

Пока я разговаривал по телефону, Шинкарев продолжал крутить панно в руках, напоминаяребенка, заполучившего долгожданную игрушку.

«Увлекающийся, – промелькнуло в голове, – загорелся, как порох».

И немного погодя:

«Одно плохо:сейчас сгоряча купит, а когданемного остынет,пожалеет, что купил и расстроится, обидится и больше не придет».

– Сегодня взять не смогу, – заявил Шинкарев, обращаясь ко мне, и вручая деньги. – Я сейчас в мастерскую иду, боюсь, не донесу. На следующей неделе с женой на автомобиле заедим и заберем.

Передо мной встала дилемма: ждать второго пришествия или подвезти его до мастерской; взвесив все «за» и «против», предложил:

– Рабочий день закончился, я собираюсь домой, могу вас подбросить.

– Да? – обрадовался Шинкарев. – Здесь недалеко, на Васильевский остров.

Когда въезжали на Благовещенский мост, раздался телефонный звонок, звонил Владимир Яшке, голос хмельной, развеселый. На его вопрос: «Чем занимаюсь?», ответил:

– Везу Шинкарева в мастерскую.

– Да! А он рядом? – поинтересовался Яшке.

– Рядом.

– А можно с ним… того… поговорить.

Я посмотрел на Шинкарева.

– Поговорите? Это Яшке.

Вместо ответа Шинкарев протянул руку, я передал телефон ему.

«Печально, – размышлял я, пока они общались,– начинали вроде бы одновременно: молодые, задорные, таланта не занимать. Движение«митьков» прогремело на всю страну: выставки в Ленинграде, Москве, поездка по Европе. Бражничали? Да бражничали. Но один, когда осознал, что застолье затянулось, и весельянет, остановился, встал из-за стола и вышел, а другой так и остался сидеть. Сидит теперь один, вокруг никого. Первый – художник с европейским именем, второму бутылка заменила семью, друзей, будущее».

Не знаю, были ли они близкидвадцать пять лет назад, когда взошла звезда «Митьков», но сейчас, слушая их разговор, ощутилпропастьих разделяющую и материальный успех здесьне главное.

Остаток пути говорили о Владимире Яшке.Время пролетело быстро, подъехали к дому, вышли, прошли двор-колодец, заставленный машинами, вошли в парадную,поднялись на лифте на последний этаж, когда подходили к дверимастерской,Шинкарев предупредил:

– Сегодня жизнь яркая, красочная, поэтому в живописи хочется чего-то спокойного, ровного.

– А живопись Яшке разухабистая: цветная, праздничная, –возразил я, продолжая начатый в автомобиле разговор.

– Так он же вне жизни, – парировал Шинкарев, – Живет в нереальном мире.– И посмотрел на меня. Улыбка на лице, как бы спрашивала:«Что имеетевозразить?»

Возразить было не чего,Владимир Яшке – хронический алкоголикс пятидесятилетним стажем, жил в одном ему понятном мире.

Мастерская Шинкарева– чистая, опрятная, можно сказать, аскетичная: кухонька, комната для занятия живописью, кабинет, место для отдыха. В мастерской не было ничего лишнего или случайного, что могло бы отвлечьхозяина от творчества.

Работы Шинкарева весели в большой светлой комнате, стены других помещений украшали полотна друзей.

Когда я вошел вкомнату для занятий живописью,то понял смысл его слово яркости жизни, – всекартиныбыли однотонные в серых тонах.

Интерес к живописи проснулся во мне поздно, где-то к тридцати годам. С начала восьмидесятых, живя в Москве,ярегулярно посещалвыставки и художественные салоны,рассматривал картины, приценивался, но на покупку не решался: во-первых, дорого, во-вторых, страшно. Дорого, – это понятно, а страшно, – потому, что боялся купить ерунду.С толку сбилакакая-то дама, которая, по ее словам, состояла в браке с художником. Мы познакомились на выставке.

«Они, – говорила она о муже и его друзьях, – для салона работают левой ногой. Покупать надо в мастерской».

Мастерскиев те годыя не посещал, знакомых не было.А купить хотелосьи желательно шедевр, как Сергей Щукин или Иван Морозов, что бы внуки гордились.

Тогда жея придумал для себя принцип отбора: «Найди ту единственную, – говорил я себе, – которую тебе отдадут бесплатно».Я заходил в салон, подходил к стене, рассматривалвыставленные работы, мысленно отметая все, что не нравится. Из того, что нравилось, выбиралтри-четыре, из них две, из двух одну, которую готов был принять в дар.

В мастерской Шинкарева я применил привычный метод и остановился на двух. Первая, – городской пейзаж. На картине изображенперекресток набережной Фонтанки и Невского, взглядиз автомобиляс водительского места: слева капот и крыши соседних машин, угол здания и закрепленный на нем светофор. Вся картина прозрачная в светло-серых тонах,розовое пятно, – сигнал светофора. Вторая, – промышленный пейзаж: запущенный берег Невы, где-то в районе Адмиралтейских верфей, мрачные стены заводских корпусов на фонепустого безжизненногонеба. Картина темная, почти черная. Цветных пятен нет. Если в первой жила надежда: мгновенье и светофор переключиться, зажжется зеленый,моторы взревут и машины умчатся, то вторая работа надежд не оставляла.Это был тупик: мрачный, холодный, глухой. Не было намекана то, чтоуродливые постройки можно снести, на расчищенном месте создать что-то новое, современное, посадить деревья, одеть берега в гранит, пустить кораблики.

После минутного колебания я остановился на второй.

– Странный выбор, – удивился Шинкарев и с интересом поглядел в мою сторону. – Депрессивная работа.

Я не стал объяснять, почему выбрал именно эту.

«В праздничный вечер, – рассуждал я, – он шел в мастерскую через весь город не для того, чтобы разбираться в моих предпочтениях. Панно привез, картины посмотрел, пора и честь знать», и я поспешил откланяться.

Прощаясь, хозяин подарил мне свою книгу «Всемирная литература», изданную в 2000 году. Я прочел ее, не сразу, но прочел. Более того, прочел два раза. Второй раз книгу читал зря, додумался до того, что задалсявопросом: «А художник ли Владимир Шинкарев?»Опять вспомнилась злополучная брошюра о Шукшине. Автор тогдапредположил, что молодой Шукшин приехалв Москву не во ВГИК поступать. Его цель былиной, Шукшин стремился стать писателем, а кинематографвыбрал, как наиболее простой и короткий путь к признанию.

«Не так ли и Шинкарев выбрал живопись, – спрашивал я себя, – а назначение его совсем иное».

Прошло полгода, Шинкаревв магазин не заходил, наверное, обиделся за купленное второпях панно, а вернуть постеснялся.«С другой стороны, – утешаю себя,–человек он занятой, рисует, сочиняет. Да и не по пути ему наша лавочка. Вспомни,какой в мастерской порядок. Ничего лишнего. Зачем ему наше барахло?»

Однажды, рассуждая о своем творчестве,Владимир Яшке изрек:

– Живопись, как лотерея. Начиная картину,не знаешь, получитьсяили нет, выпадет выигрыш или пустой билет.

Применительно к творчеству Яшке согласен, это справедливо, но Шинкарев… сомневаюсь, что промышленный пейзаж получилсяу него случайно.

«А раз так, – задаю я себе вопрос, –тогда, чтодолжен испытывать автор, создавая такое полотно? Что творилось в его душе, когда он выдавливал краску на палитру, окунал кисть и водил ею по холсту? Что хотел сказать? Какие чувства выразить?»

Ответову меня много,но какой правильный пока не знаю. Тerra так и осталась inсognitа.