И   надо же, имея за спиной   такую удачу,.– высказаться в поддержку совершенно фальшивых  и мертвых   слов  Д. Бавильского. Может быть, они пиво пьют вместе ? Или женаты на сестрах. Так, предупреждать   же   надо…

.       Но  текст   С. Костырко   все-таки остается  в рамках   текста критика  - он  хотя бы объясняет свою позицию и оставляет возможность  оспаривать ее.   «Хризы»  же  Бавильского  такую возможность  исключают в принципе.Потому что они   –   «хризы». Потому что  они —  неприкрытая расправа. Потому что  они —  бездоказательны, как донос… Его   слова  не только мертвы сами по себе — они   мертвят  и то, к  чему  прикасаются.Здесь, по существу,  наблюдается  эффект, подобный   тому, что  С. Костырко   выявил  у В.Сорокина. Эффект, к счастью,   с таким же коротким периодом полураспада.

       Мне не хочется вступать в полемику с С. Костырко. И наверно потому, что при почти полном несогласии с его оценками, я не могу не обратить  внимание на то, что его позиции поданы   все-таки  достаточно деликатно  -  как подчеркнуто частные. Но по двум   из них  я все-таки выскажусь.

          Да,     среди  текстов Высоцкого  встречаются очевидные неудачи:   провалы  порой таковы, что бросают  тень и  на  высшие  достижения.Но связаны  они прежде всего  с тем, что Высоцкий относился к  числу поэтов, лишенных дара писать «с листа» — его     строки, видимо,     почти всегда  нуждались  в   интенсивной  доработке. Но к ней, увы, не располагали  ни ритм жизни, ни темперамент.К тому же не было, видимо, привычки  уничтожать черновики.  К тому же  он  и сам, наверное, попадал под гипноз собственного исполнения :  текст сам по себе, положим, не нравился, но  пропетый и сыгранный  принимался, и доработка откладывалась  до лучших времен.

         Я с такой уверенность говорю это   вот  почему.   Стихотворение   «Я когда-то умру…»(«Райские яблочки»)  известно  мне  очень давно, и я был просто потрясен,  обнаружив в подборке из Высоцкого, опубликованной   году   так в 1988  в  «Знамени»,     ранний вариант этого стихотворения— у публикатора, близкого к Высоцкому  В. Абдулова, видимо, оказался в личном архиве какой-то черновичок, и он его тиснул. И по содержанию и по форме два этих варианта  - небо и земля : песнь песней  и   безнадежная немощь.Третирующим   Высоцкого-поэта было бы очень полезно  внимательно сравнить два эти варианта. Чтобы получить  представление о том  пути   вперед и вверх, который  Высоцкий проходил —  мог пройти —, когда хотел и имел возможность.

                Вторая тема, по которой хотелось мне  высказаться, присутствует  не только у С. Костырко. Она явно звучит и у Д. Ольшанского. Она прослушивается  даже  в какофоническом тексте  Д. Бавильского.  Эта тема вообще  имеет очень широкое хождение среди пищущей, снимающей, режиссирующей  публики.

         Я имею в виду тему протеста,  тему  диссидентства.    Фундаментальные политические  преобразования     совершились  у нас  с   фантастической  скоростью.Она,   видимо, и   определила ту исключительную  резкость, с которой оценивается В России участие-неучастие  в сопротивлении  прежнему     строю. Эталоном истинного сопротивления   стал, естественно, Александр Исаевич.С его именем и именами других, кто дерзнул на прямое, безоглядное противостояние, грозящее либо   насильственной эмиграцией, либо  лагерным сроком,   и  стал  связываться истинный  протест.

         Но в России всегда существовала и иная   форма протеста.Та, которая ассоциируется и   с именем Ахматовой, и с именем  Пастернака, и с именем Твардовского.  Тихим     диссидентством   была, по существу,   насыщена вся наша качественная    послевоенная   литература. Великим  примером  частного противостояния тупой исторической силе стал   и  герой  романа «Доктор Живаго».

       И именно этот тип противостояния  был массовым. Именно подвижникам этого противостояния   о б я з а н а    Россия своим   освобождением. А поддерживалась  энергия этого    противостояния не только солженицынской прозой и публицистикой.  На него работало все   лучшее в  отечественном  искусстве, в национальной  литературе.Этой энергией  напрямую заряжали общество и  камерный Окуджава, и неукротимый Любимов, и неистовый       Высоцкий.

              И вот что любопытно.Пожалуй, никто  из высланных из страны, из  прошедших пермские  лагеря, не   опустится  до упреков в адрес тех, кто, по их мнению, был недостаточно резок в своем протесте. Хотя именно они, реально рисковавшие, и имеют моральное право  на такие упреки.     А  вот   заматеревшие  мужички, которые во времена, когда писалась « Охота на волков», скорей всего, расправив красные галстуки, бодро маршировали на пионерских сборах, вдруг оказываются в рядах   самых бескомпромиссных обличителей: «наихудшая советская сервильность», «служба режиму из самых светлых  соображений»,  «компромисс с официозом» и т.д.

          И наконец,   последнее  —  опять-таки   в связи с «хризами»   Д.Бавильского.

         Д.Бавильский   сам недавно оказался объектом  атаки — был  публично обвинен О.Проскуриным   в   насильственной «катахрезации»  поэта Г. Шульпякова. Насколько  атака была  обоснована  —  судить не берусь, так как не знаком ни с творчеством Г. Шульпякова, ни с тем, что написал по его поводу  Д.Бавильский.

         Как известно, Д.Бавильский  ответил и О. Проскурину, и  форуму РЖ, где активно обсуждался демарш  О.Проскурина.  Некоторые моменты этого ответа   и хотелось бы прокомментировать.  В определенном смысле они связаны  с тем, что Д. Бавильский  высказал  о Высоцком.

«Вот раньше, при большевиках, да, существовал канон, где самыми существенными показателями становились "идейно-практическое" значение текста, его социальная отзывчивость, связь с народом и исторический оптимизм....Потому что эпоха была вертикальной: и в центре ее находился кодекс строителя коммунизма. Все определялось как правильное или неправильное в зависимости от соотношения с этой самой вертикалью.

До этого в русском сознании (и в литературе, и в критике тоже) существовала иная вертикаль - православно-государственная. Пики развития отечественного литературного процесса, так или иначе, крутились вокруг нее.