Два российских литератора — В.Розанов и В.Набоков — в текстах Д.Галковского занимают место особое — пиетет в отношении к ним не только не скрывается, но и постоянно подчеркивается. Причем задачи, которые Д.Галковский , обращаясь к этим двум фигурам, решает в рамках идеологии беспорядка совершенно противоположны. Если Василий Васильевич для Д.Галковского является своего рода первооткрывателем идеологии беспорядка, мэтром, опорой, основоположником, то Владимир Владимирович вводится в контекст построений Д.Галковского с явной нагрузкой их структурирования, упорядочения...

В.Розанов представляется Д.Галковскому фигурой едва ли не изоморфной ему самому, родственной, согенетичной, тогда как в действительности подобие их весьма и весьма проблематично. В.В.Розанов и Д.Галковский лишь соприкасаются ... Это и необходимо будет показать, а значит, извлечь В.Розанова из тесных объятий Д.Галковского. Да и не только Д.Галковского — оригинальность мышления В.Розанова в утилитарных целях эксплуатируется нещадно.

Нет слов , Д.Галковский очень остро почувствовал аромат неустойчивости, беспорядочности, если угодно, исходящий от розановского мышления. И в свойственной для себя манере – относиться с особым доверием к запахам , веяниям , сопровождающим идеи и явления - решительно провел параллель между сутью своего мышления и этим качеством мышления Розанова. Всячески подчеркивая, что Розанов «вывернул свою бытовую жизнь в официальную философскую область» [16]. С явной симпатией отмечая, что он «бродил в разные стороны, рыскал, но никогда не заблуждался», «выскакивал из тумана линейного мышления»[17].

Последним словам не откажешь в меткости, хотя в них и проступает мотив укорачивания, подрезания В.Розанова под себя.

Но вот чего Д. Галковский не позволяет себе, так это интерпретаций Розанова — он, пусть прагматично, лишь насыщается духом нелинейного мышления Розанова. А ведь В. Розанова буквально душит опутавшая его интеллектуальное наследство сеть интерпретаций. Благо, Василий Васильевич Розанов — птица вольная и в клетке интерпретаций не поет...

В определенном смысле В.В.Розанова нельзя понимать буквально — он человек неравновесного мышления . Такое же мышление — сплошь черновик, принципиальный черновик. В.Розанов прежде всего тем и шокирует, что не «прячет» свои «черновики», недорабатывает их принципиально. Он позволяет себе не считаться с только что им самим высказанной мыслью — рациональное мышление, как бы отказывающееся от обладания истиной...

Возможно, вопрос «что есть истина, какова она?» его и вовсе не интересует. И уникальность розановского мышления заключается в том, что оно устойчиво не в момент «постижения» истины, а в состоянии движения к ней , то есть не в отдельных фиксированных положениях, а постоянно.

Структурность, устойчивость постигающего истину мышления... Перманентно мыслящее мышление... Неравновесное мышление... Попытайтесь описать, то есть упорядоченно охарактеризовать, контур пламени свечи, бьющегося на сквозняке. Не удастся. Но и в наличии некой внутренней и достаточно устойчивой структуры у пламени трудно усомниться... Типичная неустойчивая, неравновесная структура... Таково и мышление В.В.Розанова — мимолетное, неуловимое, поддерживаемое реактором рефлексии, раскачиваемое сквознячком информации. Живое, не устающее жить и меняться мышление...

И вам либо надо абсолютно попасть в ритм его рефлексии, в ритм восприятия им информации, что принципиально недостижимо (это, надеюсь, понятно, — психика человека единична и неповторима); либо начать обмерять такое мышление общепризнанными эталонами. Но в последнем случае неудача вашего замысла будет столь сокрушительной, что ничего, кроме недоуменного и раздражительного : «Розанов мечется», «Розанов рыщет», «Розанов аморален», «Розанов принципиально беспринципен» — ничего, кроме этих и подобных им оценок, в которых господствует единственное ощущение — Розанов вновь не укладывается в эталоны,— изобрести не удастся.

Остается, правда, еще одно «либо»: признать право такого типа мышления на существование. И оценить, каковы его преимущества, продуктивность, перспектива... И тогда можно будет почувствовать, что вся эта розановская неопределенность, расслабленность является средством очень глубокого проникновения в суть вещей и явлений. И тогда можно будет понять, что на В.Розанова не стоит ни ссылаться, ни использовать его оценки в качестве аргументов, что ему не надо подражать. А вот заражаться и насыщаться уникальной гибкостью, вольностью и чистотой его мысли — стоит.

Д.Галковский , вне всякого сомнения , некоторую нерегулярность в мышлении В. Розанова почувствовал. Но не отрефлексировал ее, не освоил , а скользнул по касательной… Или можно сказать так. Д. Галковский не почувствовал в колеблющемся мышлении В.Розанова мощного реактора рефлексии, а следовательно, упорядочивающей компоненты его мышления. Д.Галковского привлекло само колебание — эта завораживающая подвижность на информационном сквознячке. И он вполне «линейно» употребил эту особенность формы в качестве средства сохранить собственную устойчивость в условиях информационного циклона.

Да, мышление В.Розанова подвижно. Да, оно разрушает — колеблется пламя свечи, обволакивает, прожигает, уничтожает, создает какие-то мгновенные, тут же исчезающие структурки... Но, в конце концов, почти всегда, почти всюду — осязаемый результат: проникновение вглубь, выхватывание какой-нибудь поразительной, проясняющей, упорядочивающей связи... Этого практически нет у Д.Галковского. У него и блестящая исходная посылка превращается порой в чисто шумовой эффект[18]. В.Розанов же, напротив, порыскав, поблуждав, «разогрев себя», непременно выхватит нечто из им же созданного беспорядка. И это нечто с лихвой компенсирует локальное разупорядочивание... Здесь между ними — пропасть. Здесь они антиподы.

Приведем простой, но достаточно показательный пример. В «Мимолетном 1915 года» [19] у В.Розанова есть, можно сказать, фантастическое рассуждение о Лермонтове: прожил бы он еще год — сделал бы невозможным появление Гоголя в русской литературе; и дальше о влиянии «выключения» Гоголя — «конституция бы удалась, на Герцена бы никто не обратил внимание» и т.д... Текст этот, между прочим, абсолютно изоморфен тексту «Бесконечного тупика», и, если бы Д.Галковский оприходовал его под очередным примечанием, «плагиата» вполне могли бы и не заметить... В.Розанова же этот ассоциативный вихрь в конце концов выносит на мысль очень короткую ,но вносящую оригинальный связующий элемент во всю ,считай , российскую литературу Х1 Х века : «В сущности, все, и Тургенев, и Гончаров, даже Пушкин — писали «немецкого человека» или «вообще человека», а русского («с походочкой» и мерзавца, но и ангела) — написал впервые Достоевский».

К сожалению, я могу лишь упомянуть о выдающемся, можно сказать, примере углубления В.Розановым достаточно примитивного ассоциативного сближения, не им к тому же сделанного. Желающих отсылаю к его небольшой статье «Возле «русской идеи»[20] , перетягивающей по уровню понимания этой проблемы всю гору бумаги, израсходаванной на данную тему к сегодняшнему дню . Мне же необходимо проиллюстрировать декларированные выше особенности мышления В.В.Розанова. И сделать это лучше на его «сквозной» теме. Которую он сам назвал в подзаголовке своей книги «Люди лунного света» — метафизика христианства. Вот основные узлы розановской логической цепи из этой работы[21]:

- ««бессеменное зачатие», как начало Евангелия»;

- бессеменное зачатие как «± 0 пола»;

- ситуация «около 0 пола», то есть «движение вперед и назад и точка покоя», — как непременное «в каждом организме и в каждый момент его жизни мужеженское»...;

- «самоотрицание пола» — как отвердение, замораживание в ситуации «около 0» естественного течения пола и христианский аскетизм — как «неодолимое «не могу», которое составителями «житий» было принято за «не хочу»»;

- евангельская любовь — как «особая, бесполая любовь, небесно-спокойная, всем помогающая... и от всех вместе с тем далекая, ни с кем определенно не сливающаяся (брак)...», как «внеполое и обоюдополое чувство, духовно-физическое, но страшно тонко-физическое»;

- «небесная природа» Христа; «Две природы» в Нем... и «полнота в Нем человечности», закругленная, завершенная, чего и не может быть только в о дном мужском или только в одном женском ».

Эти слова и есть главный рациональный, упорядочивающий результат, добытый В.Розановым. Это и есть то внезапное проникновение в глубину, которое оправдывает все его безжалостно-критическое и несомненно разрушительное осмысливание одной из величайших упорядочивающих структур , созданных цивилизацией - христианства.

«Исчезновение» пола — какое, казалось бы, кощунственное упрощение, какая непозволительная, варварская интерпретация — груды развалин на месте величайшей упорядочивающей структуры... Причем это не мелкие уколы какого-нибудь ошалевшего, упившегося рационализмом атеиста. Это — методичное, умное проникновение — подкрадывание к некой загадочной и таинственной основе глубоко верующего в Христа человека... Обнажение, разъятие основы оборачивается раскрытием, выделением истока тотальности христианского человеколюбия, всеохватывающей христианской любви.

Но мы не смогли бы назвать мышление В.В.Розанова неравновесным, и оно не было бы таковым, если бы он торжествующе замер в верхней достигнутой им точке и не подверг бы свое достижение сокрушающей рефлексии. Если бы на «принцип бессеменности», на христианскую «неодолимую уверенность: — От бессеменности спасение!...» не обрушил бы свою экстраполяцию: «Вот Церковь. Вот Христианство. Вот христианские народы. В середине всего этого лежит — Иночество! Как кристалл внутри церкви: и этот твердый кристалл нерастворим в Христианской цивилизации, и медленно ведет христианские народы... и ведет само христианство... — к разодранию, разрушению и оставлению на земле «немногих избранных»: — Царства бессеменных святых».

Этой жестокой экстраполяцией В.Розанов свел, таким образом, к одному источнику и силу, всеобщность влияния христианства и ограниченность, конечность христианской доктрины..

В «Темном лике»[22], где последняя тема становится основной, В.Розанов еще более усиливает разрушительную направленность своих исследований христианства. Главный источник ограниченности христианства он видит в его неадекватности, противоположности миру: «Христова — келья, а мир — не Христов». Более того, «душа человеческая есть по природе язычница» — она до Иисуса естественно «и развернулась в язычество». Христианство стало лишь «выздоровлением ; но не здоровьем...». Оно вытравливает жизнь из жизни не только потому, что «определенным образом и неоспоримо учит, что вся жизнь есть грех», но и потому, что «ставит минус» на «поименной, индивидуальной» собственности. Оно есть «религия «охов», «ахов», стенаний умирания» — «религия мировой осени». В этом оно прежде всего противоположно язычеству — религии «молодости, невинности, энергизма» — «религии мировой весны»...

Протворечие «христианство — мир», как мы видим, обострено у В.Розанова до предела. И потому совершенно ошеломляющее впечатление производит то, как он разрешает это противоречие: «Во Христе прогорок мир, и именно от Его сладости... Когда необыкновенная Его красота ... просияла, озарила мир — ... человек потерял вкус к окружающему миру... Мир стал т о н у т ь около Иисуса... Одна из великих загадок мира заключается в том, что страдание идеальнее, эстетичнее счастья — грустнее, величественнее... Всеобщее погребение мира в Христе не есть ли самое эстетическое явление, высший пункт мировой красоты?.. Вообще вся история, быт, песни, литература, семья суть задержки, теперь уже слабые — со времени Христа слабые — задержки мирового испепеления всех вещей во Христе-смерти»...

Раскрыта ограниченность христианства, но вывод сделан не о его гибели, а о гибели мира — ограниченность христианства распространена на мир... Разве это не усиление? Не упорядочивание?..

Но тихий, эстетически совершенный апокалипсис человечества, о котором В.Розанов говорит в финале «Темного лика», для него самого обернулся иллюзией — ему суждено было наблюдать нечто иное: апокалипсис русской революции. И он вернется к теме кризисности христианства в «Апокалипсисе нашего времени»[23].

Он будет говорить о «бессилии христианства устроить жизнь человеческую — дать «земную жизнь»...», о том, что новозаветный «Апокалипсис» как бы еще тогда почувствовал это бессилие — он «требует, зовет и велит новую религию». Рассуждая о причине непризнания евреями Иисуса, В.Розанов вновь подойдет к мысли о том, что определяющим источником кризисности христианства являются его претензии на абсолютную истину. В «Темном лике» он «в изречении Иисуса: «Никто не может прийти к Отцу токмо как через Сына»...» увидел монополизацию христианством пути к Богу. В непризнании же евреями Иисуса высмотрел форму отказа от такой монополизации — отказ от Христовой «власти над целым миром» («...оттого, что взять ее - грех... А, может быть, мы — и приняли этот грех ...»).

В.Розанов не развивает далее эту мысль. Возможно потому, что чувствует: именно здесь легче всего сверзнуться в не-теизм... А ведь, если разобраться, то именно эта начальная ориентация на подчинение всего мира и потребовала последовательного отречения от мирского: мир должен быть скомпрометирован, а затем покорён – потому покорён. Новый завет потому и стал заветом незамкнутого (всеединого для Европы) существования, что «подавил» интерес к миру. Христианство, таким образом, сняло ограниченность отдельных миров — вместило ее в себя в качестве собственной ограниченности. Это — как расплата за покушение на всеобщность, на абсолютность.

Но осторожность — отнюдь не розановская черта. Разоблачая противостояние христианства мирскому, В.Розанов постоянно и, видимо, безотчетно опускается до побивания идеального мирским. Он как бы на противоположном конце воспроизводит «просчет» христианства. Вместе с водой они выплескивают и ребенка: христианство — мирское, В.Розанов — идеальное. Если в филиппиках Ветхому завету, переполняющих розановский «Апокалипсис...» и есть истинно глубокая мысль, то это его заключение, что христианство «до бесконечности обезобразило и охаотило мир». Конечно, да. Но мир древний ... Без христианства, без христианского идеализма цивилизация, возможно, и остановилась бы, осталась в древнем мире, как остался бы там Ветхий завет, без завета Нового... Да, «Христос... невыносимо отяготил человеческую жизнь...» Но этим он вывел бытие из равновесия, не дал ему застыть — «минерализоваться»... То есть дал импульс к развитию...

Как мы видим, отношения В.Розанова с истиной чрезвычайно сложны. Столь же непросто и восприятие этих отношений. Особенно на фоне вот таких его самоопрощений: «Если ...я в большинстве ... писал искренне, то это не по любви к правде, которой у меня не только не было, но «и представить себе не мог», а по небрежности... Я просто «клал на бумагу, что есть»: что и образует всю мою правдивость. Она натуральна, но она не нравственная»[24].

Натуральная, самопроизвольная правдивость. И принципиально субъективная. И она с легкостью могла бы воспроизводиться любым подражателем, если бы это небрежное правдоизлияние не было бы у В.Розанова операцией духовной — самопознанием. В этот акт и перекачена его любовь к правде, его нравственная любовь к правде. Он мог этого в полной мере не осознавать, но это так.

Его натуральность, самопроизвольность, субъективность не сводится к механическому насыщению своих оценок сугубо своим или к искусному подмешиванию своего частного, но в таком количестве, когда оно уже выступает не в виде «приправы», а становится определяющим (такая субъективизация характерна для Д.Гал-ковского — именно в этом он считает себя последователем В.Розанова). И основа этого «писательского целомудрия: не смотреться в зеркало»[25] — удерживать субъективное на уровне «приправы» - самим В.Розановым обозначена предельно четко: « «Рукописность» души, врожденная и неодолимая, отнюдь не своевольная и не приобретенная и дала мне тон «Уединенного»"[25]. То есть естественная, природная единичность, без усилия, без утверждения, без неуверенности, что «я есть индивидуальность»; то есть ощущение себя в качестве полного и самодостаточного «я», когда оно не допускает сомнения в своей полноте и самодостаточности, а значит, свободно идеально — и от себя самого в том числе... Такое «я» вовне направлено легко и беспечно, оно идеально экстравертно — интровертность здесь является излишней: из-за полноты «я». Поэтому и не случайно, что В.Розанов «...всегда мог поставить ... другого выше себя. И это всегда было легко, даже счастливо»[24].

У Д.Галковского в этом отношении всё не по-розановски : своеволие, другой — всегда ниже, в контактах со «вне» — он «собран и напряжен» и далеко не беспечен. И иной, ох, какой иной, тон у его «Бесконечного»...

Да, Василий Васильевич Розанов колеблется, вибрирует, входя в контакт с заинтересовавшей его проблемой. Но, читая его, постепенно начинаешь понимать, что, собственно, так и нужно... Что по существу это единственный надежный путь познания — удерживать себя в неуютном, ужасно некомфортабельном состоянии непонимания — состоянии, совершенно чуждом, между прочим, для Д.Галковского. И, если уж говорить о гениальности В.Розанова [26], то иметь в виду нужно именно это его умение держать свое мышление в неравновесном, метастабильном состоянии непонимания. В состоянии открытости... «Истинный признак ума ... состоит не столько в умении связывать отдельные явления, сколько в понимании невозможности связать...»[27] — так В.Розанов сам сформулировал эту идею открытости мышления, подчеркивая, что «стремление к истинному» «пробуждается ... сомнением»... Так закладывается особая форма рационализма — розановского рационализма, в основе которого лежит готовое в любой момент изменить форму, вечно сомневающееся понимание.

И вся эта открытость и связанная с ней неустойчивость розановского мышления традиционным рационализмом легко воспринимается как порок; более того — как яркое проявление чисто национальной склонности к раздвоенности, как колебание между двумя крайностями, имеющее своим истоком трусливое уклонение разлагающегося человеческого рассудка от своего центра [28].

Возможно, что национальный колорит в мышлении В.Розанова и явился определяющим. Но порок ли это? Не заблуждаются ли здесь хладнокровные европейские у-каминные сидельцы?.. А может быть, здесь проступает иное: уникальное свойство, признак не утраченной пока что способности к развитию — качество еще не окаменевшего восточного фланга европейской цивилизации?.. Простенькая модель психологического маятника, конечно же, удобнее этого представления о принципиальной раcщепленности мышления, сталкивающегося со сложным объектом и - просачивающегося к пониманию…

Отдав дань уникальности мышления В.Розанова, мы не должны позволить себе обольщаться этим типом мышления — мы не должны забывать о его коварности... Если использовать синергетическую терминологию, то можно сказать следующее. В.В.Розанов обладал неким феноменальным чутьем с поразительной точностью выбирать «неспокойные» области в освоенном им информационном пространстве для разрушительных, разупорядочивающих импровизаций своего мышления. Такого типа области обычно находятся около так называемых аттракторов , и В.Розанов обычно «сваливается» в такой аттрактор - проникает в суть , углубляет понимание . Но чутье иногда подводит его — импровизации порой начинаются и на относительно «ровном» месте. И тогда В.Розанов не уходит дальше пусть смелых, но бесплодных или малопродуктивных ассоциаций...

Здесь он сближается с Д .Галковским. Точнее, Д.Галковский подражает именно этому В.Розанову – Розанову, резвящемуся вдали от аттракторов.

Случаются у В.Розанова и более неприятные ситуации, когда его сносит в ловушки, западни, в ложные аттракторы , в своего рода когнитивные выгребные ямы. Оказавшись в подобной ситуации, В.В.Розанов вмиг утрачивает свойства углубленного и сосредоточенного мыслителя. В нем просыпается какой-то молекулярный, биохимический по природе своей консерватизм. И ужасно неблагородный. Как будто в нем внезапно, из восьмого или девятого там колена, выныривает на поверхность какой-нибудь конюх или еще что-либо в этом роде. Таков он, например, на заключительных страницах второго короба «Опавших листьев».

5. В.В.Набоков и Д.Е.Галковский

На протяжении большей части текста «Бесконечного тупика» Д.Галковский—разупорядочивающий Галковский — достаточно искусно скрывает свою потребность в устойчивости, в порядке. Ее, конечно, можно почувствовать в тех строках, которые он посвящает В.Набокову, но только потом — «на лестнице», когда эта потребность обнаружит себя явно. А именно — во включенных в текст «рецензиях» на «Бесконечный тупик». Первые четыре из них — отчетливо пародийны, в трех же последних предприняты, как кажется, серьезные попытки отрефлексировать свой собственный текст, а значит - укрепить произведенную автором хаотическую массу скрепами совершенно определенных идей.

Пятая по счету рецензия — это попытка упорядочить свой текст исключительно на литературной основе, то есть структурируется непосредственно сам текст. Уже в версии строения «Бесконечного тупика» (существует лишь третья часть — примечания, демонстрируется, как из нее получить первую и вторую), не без кокетства оброненной в этой рецензии, видна отчетливая попытка именно упорядочить текст, оправдать «пустое мышление», найти в тексте некий стержень — либо магический, либо символический. Но главное то, что Д.Галковский объявляет свой текст «совершенно разрушенным», все размышления в нем — «ироническими стилизациями», затем характеризует его как «типичную меннипову сатиру»[29] и с небольшими комментариями и иллюстрациями старательно выписывает двенадцать бахтинских признаков меннипеи. Перед вами всего лишь образец древнейшего литературного жанра, к которому и Достоевский («Дневник писателя») питал слабость. И здесь нечто вроде этого — «дневник читателя», скажем...

Одновременно здесь же с помощью М.Бахтина готовится почва для следующей попытки — упорядочения уже на философском уровне: в меннипее все оправдывается философской целью: «создать исключительные ситуации для провоцирования и испытания философской идеи...».

Шестая «рецензия»[31] и есть изложение этой идеи, ее , как выражается Д.Галковский, «внешнего слоя».

Та тягучая, гомогенная, разупорядоченная масса, что после обработки информации на смысломолке накоплена в «Бесконечном тупике», этот плод «неслыханного, фантасмагорического рационализма» есть не что иное, как мета-пародия, «то есть принципиально полифоническое произведение, где какой-либо окончательный выбор той или иной точки зрения предвосхищен и заранее спародирован в этом же тексте...». Но в этом качестве она является всего лишь «литературной тенью философской концепции автора», суть которой в осуществлении «центральной со времен Соловьева задачи — задачи создания философии всеединства и синтеза отвлеченных начал». Такой синтез-де и осуществлен в «Бесконечном тупике», « но не статический, а динамический» — через «предусматриваемость окружающих мнений», через «агрессивную их включенность в собственные построения»...

В принципе, если не акцентировать особенно внимание на пародировании В.Соловьева, это, и при всем очевидном ерничестве, все-таки какая-никакая, но попытка отретушировать в «Бесконечном тупике» некую структуру, придающую его желеобразной массе определенную устойчивость. И нельзя не согласиться, что попытка вполне удачная...

Однако в этой же «рецензии» есть любопытный кусок, связанный с именем П.Флоренского и содержащий фантастически прекрасную выписку из его главного труда. И нельзя не заметить в этом куске «томление» Д.Галковского по иной устойчивости — не фантасмагорически иррациональной (метапародия), а вполне рационалистической и даже традиционной.

Мысль П. Флоренского сводится к следующему: «...Истина есть суждение самопротиворечивое. Безусловность истины с формальной стороны в том и выражается, что она заранее подразумевает свое отрицание... Истина потому и есть истина, что не боится никаких оспариваний; а не боится потому, что сама говорит против себя более, чем может сказать какое угодно отрицание... Другими словами, истина есть антиномия и не может не быть таковою. Впрочем, она и не должна быть иною, ибо загодя можно утверждать, что познание истины требует духовной жизни и, следовательно, есть подвиг. А подвиг рассудка есть вера, т.е. самоотрешение. Акт само-отрешения рассудка и есть высказывание антиномии»[32].

Комментируя эту мысль, Д.Галковский, по сути, и раскрывает драму своего мышления. Он понимает, что для верующего П.Флоренского «рассыпанность его мышления» «не является чем-то мучительным».( Какая прекрасная, хотя и опосредованная, характеристика собственного мышления — рассыпанность: недостаточная структурированность, ограниченная рациональность, неотрефлексированность — все здесь!) Другое дело, автор «Бесконечного тупика», атеист: «Он вполне сознает релятивность мира, но не видит его единства... Даже хуже. На уровне интеллекта он вполне сознает существование Верховного объединяющего начала, но на уровне душевного порыва этого начала ... нет. Бог — есть, связи с Богом (религии) — нет». Поэтому «в центр разлетающейся вселенной» он неизбежно ставит свое «я».

Ситуация, действительно, драматическая — своего рода гносеологический коллапс: рациональное признание наличия высшего начала и невозможность «познать» его тем единственным способом, которым оно и может быть познано — иррационально…

Отсюда, на мой взгляд, и ниточка к В.Набокову, которую Д.Галковский тянет из своей интерпретации этого писателя. Нет сомнения — идея метапародии бесконечно любезна Галковскому. Но велико и подсознательное стремление укрепить эту одноцентровую модель — придать некую традиционную устойчивость этому сонму химер единичного мышления с резко ограниченным к тому же уровнем рациональности... Потому и оглядывается он на второй центр — на Верховное объединяющее начало. Потому и ищет, как сделать это пооригинальнее, по-изысканнее.

«Набоков — гениальный философ. И его философское произведение (одно-единственное) посвящено великой теме — доказательству бытия Божия» [33]... С полной нагрузкой используя свой дар генерировать ассоциации и отталкиваясь от набоковских рассуждений в «Даре» о мимикрии, Д.Галковский так конкретизирует эту тему: «...Художник и Бог. Творческая тварь и творец. Художник — это убогий муравей Бога, его творчество — это пародия на творение, а его создания — это модели Божественного мироздания, так же не соприкасающиеся с миром Бога, как мир муравья не соприкасается с нашим миром. При сходстве в мимикрии, в пародийном изгибе. Отсюда смысл тяжкого пути познания по Набокову — в раскрытии мимикричности мира, его пародийности и злорадства»[33]. И дает следующую общую характеристику набоковской прозы: «Символическая структура романов Набокова совершенно не воспроизводима на уровне сознания. Читатель сбивается с толка идеальностью возникающих образов. На первый взгляд, пространство романов наивно натуралистично, и лишь постепенно для изощренного глаза ... проступает сатанинская ухмылка пустоты, невидимого, абсолютно невидимого режиссера, водящего читателя за нос». [33]

Все, что сказано в последней цитате о В.Набокове-авторе, при ближайшем рассмотрении предстает как хорошо оформленная банальность — подобное в принципе можно сказать о многих. Дело, видимо, все-таки не в способности В. Набокова брать под контроль внимание, мышление, чувства читателя — здесь он, как многие. А всего лишь в необычности набоковских приемов. Но говорить о приемах художественной выразительности Д.Галковскому не очень выгодно. Поскольку в таком случае разница между В.Набоковым и Д.Галковским, с одной стороны, и всеми остальными, берущимися за перо,— с другой, становится разницей в форме. Д.Галковскому же необходима разница отнюдь не формальная. И он подает В.Набокова так, что их начинает объединять некое особое свойство...

В то же время в этой своей характеристике Д.Галковский выходит на действительно особое свойство В.Набокова как художника, которое можно свести к стремлению вытеснить в поведении своих героев психологическую обусловленность бессознательным. «Сатанинская ухмылка пустоты»— это и есть, видимо,( в восприятии Д.Галковского) образ бессознательного у В.Набокова: все, что не мысль, не рациональное — все это и объединяется Д.Галковским в пугающую и прельщающую его ухмылку.

Если быть совсем уж точным, то говорить здесь следует о подавлении частной, единичной психологичности и, соответственно, об усилении роли группового бессознательного. И совершенно ясно, что подобное подавление-усиление будет восприниматься как специфический источник хаоса, связанного на этот раз с осознанием утраты индивидуального, с осознанием господства некоего усредненного психологического состояния.

В.Набокова, видимо, очень интересовала проблема воздействия на поведение человека не коллективного, а именно некоего группового бессознательного. То есть не действие архетипического, а гнет стереотипического — возникающего, сегрегирующегоcя и бесконтрольно обнаруживающего себя в индивидуальности. По существу, и это нетрудно показать, о безотчетном действии подобных сил, о наказании за «роскошь» позволить им безотчетно действовать написана «Лолита». Но если в «Лолите» одежды рациональной психологии сброшены Набоковым лишь на время — на время преступления, то в «Камере-обскуре» они отброшены полностью...

Если принять все эти рассуждения, то «Камера» легко воспринимается и «на уровне сознания». И столь же легко увидеть в ее интерпретации Д.Галковским (а эта интерпретация, на мой взгляд, — решающее звено во всей процедуре выстраивания Д.Галковским В.Набокова под себя), конечно, очень своеобразное, изысканное, но подверствование набоковского романа под вполне определенную априорную идею.

Сюжет «Камеры» — всепоглощающая, роковая страсть — можно решить, в деталях расписав взаимодействие мужской и женской психологии. Можно наряду с рациональной психологией развить, усилить мотивы подсознательные, инстинктивные. С усилением роли темных, не проясненных сознанием мотивов неизбежно должна усилиться в сюжете и роль проблемы добра - зла... Но можно допустить и еще один вариант, который, собственно, и реализован В.Набоковым в полной мере. Для этого достаточно всю рациональную психологию отбросить полностью и передать управление сюжетом хаосу, чистому злу. Причем не какому-то метафизическому, а очень конкретному, формирующемуся из беспорядочности человеческих отношений, из признания их принципиальной неупорядоченности, из каких-то групповых искривлений восприятия окружающего мира, находящих выпуклое выражение в аномальном поведении отдельной индивидуальности, которая становится носителем зла...

Так появляется в «Камере» специальный набоковский чертик — мистер Горн, которому и дается право поиграть с предрасположенным к страстному чувству Кречмаром: сначала руками коснувшейся Горна Магды, затем на уровне интриги и ,наконец, чисто механически — как куклой. Из обычного, естественного в первом и втором варианте любовного треугольника В.Набоков делает нечто страшное, сверхаморальное. Ну, конечно же, — «холодный эстетизм» и ничего более... Однако перед нами всего лишь последовательно о-беспорядоченная обычная житейская ситуация...А что будет, если вот так, без всяких затей с высокими интересами и вечными чувствами, без изводящих рефлексий, а по-простому, на основе одной лишь тяги к наслаждению (страстью, устроенным бытом, созерцанием смешных, окарикатуренных ситуаций, да мало ли еще чем)?.. Тогда-то из обычного любовного треугольника и может выделиться одна сторона. И непременно станет чем-то вроде Горна... И будет, посмеиваясь (а в английском переводе роман так и назывался «Смех в темноте»), разыгрывать и наблюдать разыгрываемое им кино...

Здесь нельзя не отметить, что набоковскую «Камеру», не сказав о ней ни слова, блестяще объяснил в своей работе «Психология и поэтическое творчество» К. Юнг. Рассуждая о романах, «чуждых психологическим претензиям», и называя этот тип романов в отличие от обычных психологических визионерским, Юнг отмечает, что в них «...материал, т.е. переживание, подвергающееся художественной обработке, не имеет в себе ничего, что было бы привычным; он наделен чуждой нам сущностью, потаенным естеством и происходит он как бы из бездн дочеловеческих веков или из миров сверхчеловеческого естества, то ли светлых, то ли темных, — некое первопереживание, перед лицом которого человеческой природе грозит полнейшее бессилие и беспомощность... С одной стороны, ... он ничего не оставляет от человеческих ценностей и стройных форм — какой-то жуткий клубок извечного хаоса ... с другой же стороны, перед нами откровения, высоты и глубины которого человек не может даже представить себе...»[34]. В визионерском переживании, по Юнгу, отражается «один из образов коллективного бессознательного». Видимо, и набоковские переживания, давшие «Камеру», можно отнести к классу визионерских...

Д.Галковский бесконечно прав, назвав Горна «специальным писательским чертом». Но в следующей посылке его явно утягивает за собой его интерпретирующая идея: «Набоков чувствовал горновское в себе, вообще в писателе»... Как же прозрачно здесь («вообще в писателе» ) проступает намерение Д.Галковского свое горновское непременно выделить и в В.Набокове... Ведь в таких характеристиках В.Набоковым Горна, как «Горн ... постоянно добывал пищу для удовлетворения своего любопытства... Ему нравилось помогать жизни окарикатуриться», «Единственное, быть может, подлинное в нем была бессознательная вера, что все созданное людьми в области искусства и науки, только более или менее остроумный фокус, очаровательное шарлатанство»[35], уж и вполне определенно высказана суть идеи хаотизации , во власти которой и находится Д. Галковский... Галковский, а не Набоков — последний лишь исследует подобную ситуацию. И поэтому, если они и связаны, то только тем, что Д.Галковкий является предугаданным персонажем В.Набокова. И не более того.

Но Д.Галковскому было просто нео6ходимо спроецировать набоковского персонажа именно на самого В.Набокова. Ибо таким образом он преодолевал тот гносеологический коллапс, о котором шла речь выше. Поскольку на этой проекции держится вся концепция В.Набокова-философа, сконструированная Д. Галковским. Поскольку стержневая идея концепции «художник — муравей Бога» позволяет Д. Галковскому хотя бы таким образом протянуть нить к Верховному объединяющему началу, а значит вмонтировать второй центр в свои одноцентровые философские построения - упрятать их под лессировку «объективности»..

6. Д.Галковский и Одиноков

Пока, и вполне преднамеренно, я не упоминал главного героя «Бесконечного тупика» — Одинокова, естественно в рамках именно этих заметок отождествляя автора и героя. И здесь, конечно же, необходимо объясниться.

Во-первых, я, как и все, знаком с «Бесконечным тупиком» по фрагментам. И поскольку возможность получить целостное впечатление отсутствует, то остается единственное: не принимать написанное Д.Галковским в качестве произведения беллетристического и игнорировать тот литературный персонаж, который время от времени появляется в опубликованных фрагментах, При этом я вовсе не исключаю, что если «Бесконечный тупик» как законченный текст (хотя бы как временно законченный ,как на время приостановленный ) существует ,то он вполне может оказаться и весьма своеобразным художественным текстом .Даже если «тела» «Бесконечного тупика» как такового нет (на что Д.Галковский недвусмысленно намекает в шестой «рецензии»), эффект художественной целостности, уверен, может быть достигнут и в рамках одних только примечаний. Можно не сомневаться, что при своем даре ассоциативного мышления Д.Галковский сумеет их выстроить таким образом, что ассоциативный механизм будет активизирован и в читателе.

Далее. Дмитрий Евгеньевич нашпиговал свой «Бесконечный тупик» капканами и ловушками. И не с целью, я думаю, кого-то одурачить, а потом посмеяться. Таким своеобразным способом он просто открывает , размыкает свой текст — активизирует его «болевые точки» , приглашает к взаимодействию с текстом. Чтобы получить для своих идей внешнюю опору — укрепить их через потянувшихся к «Бесконечному тупику» читателей ... И тогда вполне может появиться четвертая — завершающая — часть, где Д.Галковский в очередной порции примечаний откомментирует читательскую реакцию на свой текст и покажет, что мир действительно можно с-центрировать вокруг философии «Бесконечного тупика». Так что, возможно, «игра», затеянная Дмитрием Евгеньевичем, намного серьезней, и он терпеливо ожидает окончания дебюта и перехода в миттельшпиль.

Возможно, что в своих заметках, обойдя, скажем, какие-то ловушки, я «влетел» в более серьезную... Даже если она и не была предусмотрена Д.Галковским. Потому и приходится осторожничать с Одиноковым — как бы и не замечать героя, вытеснять его Д. Галковским.

В конце концов, передо мной фрагменты текста Д.Галковского, подобранные наверняка им самим. И они не могут не свидетельствовать о совокупности идей именно того, кто все это написал и подобрал. А если к тому же чувствуешь, что в этих фрагментах устами Галковского «говорит» некая серьезнейшая проблема современного бытия … Возможно, это тоже ловушка, тоже «приглашение на казнь»... Но оно из тех, на которые я охотно откликаюсь.

Однако в этой главке на время я все-таки попытаюсь разделить Одинокова и Д.Галковского. Хотя бы для того, чтобы частично отрефлексировать развитый в этих заметках взгляд на «Бесконечный тупик».

«Я, Одиноков, должен выступить в виде квинтэссенции национальной идеи, выразить ее с максимальной интенсивностью и ясностью. Путь этот есть прежде всего путь собственного унижения, покаяния... Поэтому гениальность представлена в виде унижения. Вобрать эту априорную установку внутрь постепенно распадающегося повествования, сделать ее анализ одной из форм распада»[36]

Это, вне всякого сомнения, — манифест разупорядочивающего мышления. Хаотизация здесь системна — она охватывает целых четыре уровня: нация, индивидуальность (распадение национальной идеи, поскольку униженность — единственный из оставшихся образов гениальности), текст, создаваемый ею сам по себе (распадающееся повествование — как необходимое, неизбежное, как форма униженности мысли), специфическая форма распада — анализ в тексте основной его идеи. И все это замкнуто на героя, на литературный персонаж... Текст превращается не только в грандиозную метафору, но и в своеобразный сюжет, где герой взаимодействует не с другими героями, а с текстом — текст как персонаж... Страшная, в общем-то, механика насаждения хаоса!

Однако все это лишь ощущения, и, возможно, о них и не было бы смысла говорить, если бы не седьмая, заключительная авторецензия Д .Галковского на «Бесконечный тупик»[37] …

Эта представляющая наибольший интерес «рецензия» позволяет предполагать одно из двух. Либо Д.Галковский в каком –то совершенно невероятном движении своей мысли все-таки подымается до очень высокого уровня рефлексии и дает блестящую оценку тому уровню мышления, на котором написан «Бесконечный тупик» : текст как художественное произведение для него самого не состоялся, и эмоциональное потрясение от осознания неудачи позволяет вырваться из «заточения» — откинуть «защелку». Либо последняя «рецензия» является своего рода концентрированным выражением идеологии, реализованной в «Бесконечном тупике», его тезисами — тем, с чего начался замысел. И тогда надо признать, что Дмитрий Евгеньевич вовсе не защищается хаосом от хаоса — это видимость, мираж, аберрация восприятия. Он как раз создает нечто устойчивое из хаоса...

Увы, поскольку полный текст отсутствует, мы пока не в состоянии разрешить эту проблему и ответить на вопрос, защищает или нет Одиноков Д.Галковского от «защиты Галковского». И нам остается одно — проанализировать «тезисы» «Бесконечного тупика».

Художественный замысел Д. Галковского в этой, названной «Некоторые аспекты трансформации современного восточнохристианского сознания», рецензии прочитывается вполне однозначно: создать образ личности, вступившей в поединок с национальным архетипом... И хотя лишь в заголовке, лишь в слове «восточнохристианское» упомянут Д.Галковским Иисус из Назарета, параллель между ним и героем «Бесконечного тупика» проведена пусть и осторожно, без кощунственных акцентов, но очень последовательно. И в ней явно заложено желание представить идеологию «Бесконечного тупика» в качестве своего новой «религии»... Так выделяются, например, три этапа биографии Одинокова: «нарастание отчужденности по отношению к отцу»; «уход от людей.., молчание»; «обретение новой идентичности и приход к людям в качестве учителя.., пророка». Подчеркивается «склонность к образованию сверхценных идей», «магический дар воздействия на окружающих» (все это как результат «успешного преодоления кризиса идентичности»).

Выстроенная параллель по существу и позволяет относить Одинокова к типам, «которые являются наиболее утонченными носителями национальной идеи. Подобные личности склонны к спонтанному порождению национальных мифов, то есть такого сплетения фактов и вымысла, которое для их национального социума звучит как «Истина»». Сверхзадача же, которая возникает перед таким типом в условиях современной России сводится к «... попытке создания уютного мира, такого «изгибания реальности», которое консолидирует и внутренне оправдывает его бытие. Проблема стоит так: необходимо найти естественную точку зрения на реальный мир. Если мир перевернут, то, очевидно, надо встать на голову»...

Но ведь это же — ясно сформулированная программа «защиты Галковского». Указана цель, охарактеризован основной метод защиты: изгибание реальности , самопереворачивание с целью добиться соответствия перевернутому – разупорядоченному - миру... Другое дело, что сама эта программа в определенном смысле защищена, прикрыта стремлением выразить некую общенациональную идею. То есть защита Д.Галковским( или Одиноковым) себя становится в такой комбинации необходимым условием выражения этой идеи.

Однако «переворачивание» реальности требует все-таки изменения самого себя. И здесь Одиноков сталкивается с «напряженной и ядоносной самообороной» своего внутреннего мира. Он «с ужасом понимает, что является носителем страшного разрушительного потенциала, целого сонма демонов, не находящих себе приемлемого выхода в реальность и окончательно звереющих от этого...» По существу, здесь приведено описание внутренней реакции героя «Бесконечного тупика» на не понимаемый им и потому не принимаемый внешний мир. Но Д.Галковский усматривает в этой реакции нечто большее — «активацию архетипа». А коль скоро архетип активирован, «Бесконечный тупик» превращается в «мучительный эксперимент, поставленный на себе — эксперимент контакта с собственным архетипом». С целью активного воздействия на него, постановки его «под контроль сознания». И как результат — рождается «одиноковщина», которая «является синтезом всех мифологем, как внутри страны, так и эмигрантских, как черносотенных, так и большевистских, как либеральных, так и тоталитарных. Все они интерпретируются как конкретные формы прорыва в реальность архетипического опыта»...

Может быть, Дмитрию Евгеньевичу Галковскому действительно удалось в образе Одинокова не проcто замкнуть индивидуальное сознание в надежном кожухе и обречь его на самоедство , а выстроить модель одинокого рефлектирующего сознания . То есть сознания с полунепроницаемой защитной оболочкой — все в себя вбирающее, но остающееся в своих внешних реакциях замкнутым. Всасывающее и ничего вовне не выделяющее сознание. Для него самого его работа представляется исключительно творческой, созидательной. Для внешнего же наблюдателя он естественно предстает генератором хаоса...

Это специфическое сознание, находящееся в надежной полуизоляции , может действительно стать синтезатором, собирателем самого характерного в окружающем мире. Оно неизбежно окажется разупорядочивающим, многократно расщепленным, стоглавым, сторазным. Какой-то калейдоскоп сменяющихся позиций, взглядов, оценок. Это будет очень представительное, экстенсивно емкое сознание — архетипическое начнет мотыльками слетаться к нему...

И в этом сознании с его колоссальной адсорбционной способностью мы действительно найдем все — нам будет понятна и нами будет принята любая оценка Д.Галковского, но не как его собственная, а как реально в мире существующая, выловленная его специфическим героем и в его словах зафиксированная. И нас тогда, может быть, не удивит ни воинствующее хамство, ни похабство антисемитизма, ни признание в нелюбви к своему народу и все прочее, что в текстах Д.Галковского вызывает недоумение, протест, брезгливость...

И, возможно, тогда мы сможет согласиться, что да, Дмитрий Галковский не стремится ничего нам объяснить и сделать нас своими единомышленниками. Его задача и проще и многократно сложней (и это стопроцентно художественная задача) : создать единственную модель ( сложную, многоплановую ), описывающую восприятие современным российским человеком окружающего его мира, мира, явленного для него к данному моменту.

Но зачем нужна такая модель? Зачем эта безумная концентрация всего в одной - единичной - точке ценой разупорядочивания всего и вся?.. «Кто-то дал мне дар сопоставления несопоставимого, дар насмешки над собой, дар совершать громоздкую мыслительную работу, постоянную и ... бессмысленную. Бессмысленную, ибо я абсолютно бездарен в цели. Зачем, для чего — для меня это безобразное чавканье филологического болота... Что-то порвано сзади моих глаз, и они просто расслаблены, все видят, но ничего не могут «увидеть». Чисто созерцательное отношение к миру,..» [38] Может быть, эти простые, откровенные, написанные в минуту успокоения, освобождения от изнуряющего интереса к себе , слова, и содержат ответ на вопрос «зачем?»... Затем и потому, что иного опять-таки не дано… Но и на уровне того, что дано, все-таки выстраивается нечто законченное : на чем останавливается не достигший уровня философа литератор , к чему приходит ощутивший границу своих возможностей философ с литературным даром — выстраивается всеобъемлющая модель восприятия.

В заключение этого раздела нельзя не отметить, что на художественный замысел Д.Галковского определяющее влияние оказал К. Юнг. Именно у Юнга взята идея предельной индивидуации сознания (средство самопознания). К идеям Юнга несомненно восходит и намерение героя «Бесконечного тупика» войти в контакт с собственным архетипом: «...путем самопознания, исследования собственной души, человек натыкается на инстинкты с их образным миром, высвечивает те дремлющие в душе силы, которые редко себя обнаруживают, пока не нарушился порядок... Индивид, нашедший доступ к бессознательному, незаметно воздействует на свое окружение... Происходит непроизвольное воздействие на бессознательное других...»[39]

Выходит, что Д. Галковский изобрел только форму. Знаменательно и юнговское « пока не нарушился порядок»... Значит, все-таки защита ... От ощущения надвинувшегося хаоса начато это бесконечное путешествие к собственному архетипу...