СОН ОТЛЕТЕВШИЙ – девятая глава автобиографической повести ВОТ ПРИЛЕТЯТ СТРИЖИ… И это повествование - диалоги с собственными дневниками, которые веду с четырнадцати лет. Цитаты из книг писателей, поэтов, философов, у которых искала ответы на вопросы жизни, оставляю намеренно, чтобы отослать к именам, объяснившим многое мне. И вот одна - русского философа Василия Васильевича Розанова: «Собственно, мы хорошо знаем – единственно себя. О всем прочем – догадываемся, спрашиваем. Но, если единственная, «открывшаяся действительность» есть «Я», то, очевидно, и рассказывай об этом «я», если сумеешь и сможешь». Что и пытаюсь делать. ----------------------------- Ранее помещенные главы: 1 Вот прилетят стрижи… (Минувшее не проходит) 2 У лестницы вверх 3 Пробочка над крепким йодом (Поиск иного неба) 4 Моё тихое убежище 5 Пленительный миф весны 6 Обмануть время 7 Шарики колдовские 8 Цветы моего букета 1963-й Из дневников: «Но пришла неожиданно взрослость. Износивши свой плащ до дыр, В чьё-то детство, как в дальнюю область, Гастролировать убыл факир… Вот и мой «факир», обещавший мне здесь, в Комитете, интересных и талантливых людей, покинул меня, оставив лишь одну тайну. И она - Стас. Когда еду в Карачев, часто твержу его слова: «Но где-то есть дом, понуро припавший к земле, словно прислушивающийся к нашим шагам… но где-то мы можем забыться хотя бы на миг и удивиться, что первый снег выпадает всегда беззвучно…» Услышала эти строки, когда однажды он провожал меня на автовокзал, и еще спросила, не скрывая радости: «Да ты еще и поэт?» А он ответил: «Нет, лишь пытаюсь им стать, - и усмехнулся: – Вот… позавидовал тебе, что скоро войдёшь в родной дом и…» А потом, когда уже садилась в автобус, услышала тихое: «Может, останешься?» Но не осталась. И потому не осталась, что отчаянно хотелось побыть одной там, в переполненном автобусе, но… вместе с ним, таким!... только что увиденным. А приехав домой, радовалась – как и всегда каждый раз заново! - родным, нашему старенькому дому, земле, солнцу, дождю, пропахшему травами, цветами и лесом, но всё равно: душа рвалась назад, в большой город, потому, что там - ОН. Очередная депрессия. Плохо. Годы-то идут, бегут, - летят! Двадцать четыре уже! Ведь были мечты кем-то стать, что-то сделать, но теперь иллюзии быстро тают, словно снег под апрельским солнцем и остаются лишь не тающие с четырнадцати лет вопросы: для чего жизнь и зачем живу я? У Федора Михайловича Достоевского нашла: «Беспокойство и тоска - признак великого сердца». Но почему моему, маленькому не живется спокойно? Из дневника за прошлый год: «Приходил Стас. Пробирался к нашей комнатке через хозяйские и ворчал: - Можно и ноги поломать… Оказывается, он уезжает «покорять» Москву. Сердечко моё так и дрогнуло, но вида не подала, спросила только: - А если не покорится? Взглянул… и грустно ответил: - Не покорится, вернусь сюда и тогда… Нет, не спросила, что тогда? Но улыбнулась: - Вот как раз Москва-то тебе и покорится… - и тоже взглянула с улыбкой, которой хотела проявить то, что не досказала: покорится, мол, но не я, и добавила: -Так что, счастливого пути. И он тут же встал, чтобы уйти, а проходя возле наших старичков, бросил: - Если что украдёшь в этом доме, то не сразу и выход найдешь. На что те так и остолбенели». Пластинка с классической музыкой. Какое счастье слушать «Лунную сонату» Бетховена! Боже, как страшно потерять мечту, перестать замечать прекрасное, не стремиться к нему. И чем тогда жить? А разве любовь – не ожидание встречи с прекрасным? Вышел сборник стихов Стаса «Начало слов». В Москве, в издательстве «Советский писатель». Молодец Стас! Как же хочется верить, что это стихотворение – мне! Это - сон отлетевший... И в нем присутствуешь ты... На тропинках, уходящих куда-то, Мы с тобою одни. Я не знаю: есть ли солнце над нами, Но свет загадочный явлен. И тепло твоих пальцев моего касается сердца... Что еще? Желтизна и свечение леса; Листья осени - словно янтарь под ногами... И не видим мы этого, но видится это само. Ты подымаешь глаза, И очертанья светлеют, И вдали проступают дотоле неясные лики. Кто-то нам помогает любить... Кто-то делает нас совершенней... Кто-то вывел на ясную эту тропинку... И спросить я хочу, Порываюсь, но медлю - Почему ты поникла, и звуки какие тебя одолели? Какие загадки в себе ты скрываешь? Дай увидеть твоими глазами И слухом своим надели! Ибо мира, Что вижу с рожденья, Мне не хватает. Но молчу я. И ты недвижима. И губы твои холодны от ветра В этом сне, отлетевшем куда-то... давно. Из дневника за прошлый год: «На подоконнике, возле которого стоит моя раскладушка, - стакан с веткой сирени из сада Стаса… Вчера, когда шла с ним по дамбе, была счастлива, а когда пришла, Надежда меня отрезвила: - Опять была со Стасом? – И ухмыльнулась, взглянув на ветку сирени: - Ну, что ты нашла в этом… поэте? И я почувствовала в её ухмылке какое-то презрение и к моему принесенному настроению, и к Стасу. - А что ты имеешь против него? – спросила, будто не заметив этого. - Да так… Ничего. Только он тебе не пара. Не такая рама для тебя нужна, - повторила, уже не раз сказанное: - «Ах, бабка, бабка, жаркая, как печка, и мягкая, как облако в июле!», - и расхохоталась. Это его строки…он как-то, придя к нам, прочитал их, а она запомнила и вот… - А что? – улыбнулась я: - Яркий образ и всего - несколькими словами. - Ну, кому этот образ нужен? – снова рассмеялась. - Да и вообще, тебе не он нужен, а добротное и надежное обрамление. Моя прагматичная подруга… А я знаю: нет, не смогу продаться за это самое «обрамление». И снова листала сборник Стаса и думаю: вот это стихотворение - его портрет: На окнах лучатся созвездья мороза. Тоска да кручина. Ах, осень-морока! Но счастлив, кто занят Беседой застольной с дружком стародавним да с рюмкою стольной. Не стоит нам ныть и печалиться, друже, хлебнем этой влаги за милую душу! И песни споем, оглашая полсвета, и хлынет по жилам веселое лето! А там, за окошком, тревожно да сыро. И стылая пожня щетинится сиро. Ну да, Стас – вольная душа и не хочет, да и не может никому подчиняться, - не зря же носит усы и бороду! А ведь на таких, как он, пальцами показывают, да и начальство не жалует, - могут на работу из-за этого не взять. Да и вообще, любит он эпатировать и особенно «начальство». Помню, Надежда рассказывала, как на каком-то торжественном заседании в Доме культуры, когда на сцене в президиуме сидели коммунистические начальники и один из них делал доклад, Стас встал, вынул из кармана носовой платок, громко высморкался и вышел, отчего у президиума вытянулись лица. А там, за окошком, тревожно да сыро. И стылая пожня щетинится сиро. Конечно, трудно ему в нашей провинциальной серости, вот и уехал в Москву от этой «стылой пожни», - если уверен в себе, то надо пробиваться. Брату кто-то дал самиздатовские сочинения русского философа Владимира Соловьева «Смысл любви»: «Сила любви, переходя в свет, преобразуя и одухотворяя форму внешних явлений, открывает нам свою объективную мощь, но затем уже дело за нами: мы сами должны понять это откровение и воспользоваться им, чтобы оно не осталось мимолетным и загадочным проблеском какой-то тайны». А, может, и не надо стремиться понять «это откровение»? А, может, пусть оно навсегда останется прекрасной тайной? Ведь «воспользоваться» им - значит попытаться приобрести что-то сверх этого волшебного и загадочного чувства. А зачем? Из дневника за прошлый год: «Вчера не поехала в Карачев, - шел дождь, было холодно, - и мы с Надеждой сидели в своей темноватой комнатке, а я читала ей стихотворение Стаса: У слов начало было… Роса была когда-то без названья, И не имела имени Любовь. Вино и Хлеб, Невеста и Жених – Слова священные возникли после. Посмотрела на Надежду: как слушает?.. Смотрит в пол. Читаю дальше: И первой доброты сияние в глазах, И первое немое состраданье, Возникшее внезапно, как гроза, И озарение на лике диком, Подобное мерцанию растений, И вдруг над головой замеченное солнце, И небо синее и чистое, как ласка, И белое свеченье облаков… И зверь двуногий, Придавлен к жарким травам Рыданьем первым, Уже не зверь, а человек. Вино и Хлеб, Невеста и Жених – Слова священные возникли после… Дочитала, взглянула на неё: - Ну… и как? Дернула плечом: - Знаешь, - и тоже посмотрела на меня, но трезвым, а вернее, отрезвляющим взглядом: - Я думаю, что человек стал человеком не потому, что вначале заметил… как там, у твоего Стаса? – взяла книжку, нашла строки: - «И небо синее и чистое, как ласка, и белое свеченье облаков» - закрыла, снова уставилась на меня холодными глазами: - Так вот, не потому, что будущий человек вначале заметил всё это, а потому, что научился разжигать костер, готовить пищу… - Но Надежда! – попробовала воспротивиться, - одно другому не мешало… и не мешает. - Мешает! – отрезала. – Да ещё как мешает! - Нет, - уж совсем заупрямилась я, – «И первой доброты сияние в глазах, и первое немое состраданье…», - ищу теперь нужные строки и я: - А-а, вот: «И зверь двуногий, придавлен к жарким травам рыданьем первым, уже не зверь, а человек». Так вот, думаю, что именно эти строки и верны в определении человека. Нет, не согласилась со мной Надежда и на этот раз». Стас приехал!.. Позвонил мне на работу, что хочет прийти «обмыть своё детище», а я… Я уехала в Карачев. Чего испугалась? Почему? Нет, не знаю. И всё же вчера бродили со Стасом по тихим, совсем сельским улочкам Лубянки, и он снова, как и год назад, пригласил заглянуть в его сад, - «ведь яблони цветут, сирень!» И я пошла. Но, только взглянув на этот праздник цветов, заспешила домой. Чего опять испугалась? Но он провожал. И снова была счастлива только тем, что идет рядом. А когда с веткой сирени из его сада пришла домой, долго не могла уснуть. Из его сборника: … И зелены да будут зеленя, И смех да будет солнцем осиянен, И пусть пребудет вечной доброта, И россыпь рос, роящаяся зыбко, И очерк малахитовый листа, И колоса янтарная улыбка. И полдень стройный, как полет стрелы, И облаков вселенское величье, И бескорыстность страждущей пчелы, И безыскусность этой песни птичьей… Да, конечно, его восприятие мира глубоко поэтическое, думаю, что и меня он воспринимает как образ. Образ, который даёт ему временное, столь необходимое в данную минуту, вдохновение, а потом… Так может, как раз и боюсь этого «потом»? Шли по парку, и он всё говорил, говорил: зачем убиваю в себе любовь, чего боюсь? А я молчала, но каждое его слово, улыбка, жест - всё наполняло счастьем. Владимир Соловьев. «Смысл любви»: «Истина, как живая сила, овладевающая внутренним существом человека и действительно выводящая его из ложного самоутверждения, называется любовью. Любовь, как действительное упразднение эгоизма, есть оправдание и спасение индивидуальности. Познавая в любви истину другого не отвлечено, а существенно, перенося центр своей жизни за пределы своей эмпирической особенности, мы тем самым проявляем и осуществляем свою собственную истину, свое безусловное значение, которое именно и состоит в способности переходить за границы своего фактического, феноменального бытия, в способности жить не только в себе, но и в другом». Да, Стас прав: я люблю его, но стараюсь уйти от этого чувства, - боюсь выпорхнуть «за границы своего фактического, феноменального бытия», о котором пишет Соловьев, боюсь потерять свою эгоистическую свободу и «жить не только в себе, но и в другом». А значит, не могу любить?! Когда он не приходит, начинаю идеализировать его, видеть таким, каким был в последнюю встречу. Но, увы, он не совсем такой, не такой! Есть и в нём ложь. Ведь написал же такое: …А завтра снова Над толпою весёлая кепка блеснет, Будет ветер хлестать по знаменам И площадь руками вскипать. И глядится в глаза его детские Русь, И светлеет, и грезит… Это у Ленина-то глаза детские?.. Да понимаю, понимаю: надо было ему подкупить редакторов этим стихотворением, чтобы издали, но всё же. «У буддистов есть легенда: Сакья-Муни сидел в пустыне неподвижный, вперив взор в небо, не видя земли. Он созерцал Вечное, он был близок к Нирване. Протянутая рука его окостенела и в ладони ласточки, принимая отшельника за камень или дерево, свили гнездо. Они прилетали к нему каждую весну. Но однажды улетели и не вернулись. И тот, кто умертвил в себе все желания и волю, кто не страдал и не думал, кто погружался в блаженное спокойствие Нирваны, кому завидовали даже Боги - увидев, что ласточек нет, заплакал. Таково человеческое сердце: оно не может достигнуть полного спокойствия и мудрости, потому что оно не может не любить. И кто знает! Именно эта слабость, не есть ли величайшая его сила?» Дмитрий Сергеевич Мережковский. Я не могу достигнуть «полного спокойствия и мудрости», но значит ли это, что могу любить? Бродили со Стасом у Покровской горы, потом по деревянным, исхоженным ступенькам поднялись на смотровую площадку, стояли над панорамой лугов, реки, чуть синеющего вдали леса, и он вдруг сказал: - Давай-ка съедем вниз прямо по траве, туда, к Набережной! - А как мы съедем, на чем? – рассмеялась. - Как на чем? – усмехнулся. – На твоей попе. Взглянула на него, покачала головой, повернулась и ушла. И он не пошел за мной! Остался там, на горе. Нет, не понимаю его иногда. И не принимаю… таким». Через несколько лет муж будет рассказывать, как бродил и он со Стасом и Колей Иванцовым по улочкам той же самой Лубянки, как стояли на Покровской горе и спорили, спорили! - Какое было хорошее время! – будет умиляться. –Все были молоды, доверяли друг другу, говорили обо всём, что взбредёт в голову и ещё не было разочарования ни в себе, ни в каждом из тех, кто был тогда рядом, а потом… Потом расстались, разбрелись и почти забыли друг друга. Что могла ответить на это? Всё, мол, проходит, прошло и это. Банально. Но ведь прошло же, прошло! «Давно не встречала Стаса, но слышала: опять уехал в Москву. Наверное, еще раз хочет попробовать «зацепиться». Не пришел, не попрощался… Ну что ж, значит, была права, что не подпускала к себе, а то страдала бы сейчас! Тащатся дни. Тащатся однообразные, тусклые! И хочется отчебучить что-либо из ряда вон выходящее: поехать в Москву, найти там Стаса, напиться с ним, но... Но знаю: никогда не сделаю этого. А, может, выйти замуж за Николя? Ведь такие письма влюблённые шлёт! «Снова и снова хочу повторить тебе, что ты отвергаешь человека, который на этом свете не любил сильнее и который мог бы все силы свои, способности, желания, стремления отдать ради тебя. Да что говорить, если и сейчас у меня набегают слезы». Вот так. А я… Но если выйду за него, то уж конечно не потеряю себя, - не растворюсь. Ходила в театр. Ну, почему так остро чувствовала: встречу Стаса! И точно. Оказывается, на какое-то время возвратился. Было очень приятно… Приятно? Сладостно!.. сидеть с ним рядом. И был он понятным и родным, но вида не подала. - Пригласила б на чай, - улыбнулся. Нет, не пригласила. Проводил до троллейбуса. Вошла, села, взглянула через стекло: стоял, смотрел грустно. Но ведь не поехал за мной! «Что ж ты?..» - хотелось крикнуть. Нет, даже не оглянулась. Волки воют от тоски. Изливают душу? Жаль, что не могу. Ах, гули, гули, гули на бронзовой щепе! Зачем встречались губы? Зачем щекой - к щеке? И руки, словно стебли, сплетались и текли. Задумчивые тени к поляне приросли. И ты у края неба качнулась, поплыла, а под тобою немо качались тополя… Стас Могилевский». Тогда еще не знала, что он приезжал продать опустевший после смерти матери дом, чтобы потом снова, - уже навсегда - уехать в Москву. И это - последнее, что слышала о нём. …А я у заветной черты храню нерушимо и свято и утро твоей чистоты, и терпкую свежесть заката. Следующая, десятая глава - ПОСЛЕДНИЕ МИФЫ ВЕСНЫ Дорогой читатель! Приглашаю Вас на свой сайт, где кроме текстов, есть много моих фото пейзажей. Веб-адрес для поисковых систем - - http://galinasafonova-pirus.ru * * * Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/