СОН ОТЛЕТЕВШИЙ – девятая глава автобиографической повести ВОТ ПРИЛЕТЯТ СТРИЖИ…
И это повествование - диалоги с собственными дневниками, которые веду с четырнадцати лет.
Цитаты из книг писателей, поэтов, философов, у которых искала ответы на вопросы жизни, оставляю намеренно, чтобы отослать к именам, объяснившим многое мне. И вот одна - русского философа Василия Васильевича Розанова:
«Собственно, мы хорошо знаем – единственно себя. О всем прочем – догадываемся, спрашиваем. Но, если единственная, «открывшаяся действительность» есть «Я», то, очевидно, и рассказывай об этом «я», если сумеешь и сможешь».
Что и пытаюсь делать.
-----------------------------
Ранее помещенные главы:
1 Вот прилетят стрижи… (Минувшее не проходит)
2 У лестницы вверх
3 Пробочка над крепким йодом (Поиск иного неба)
4 Моё тихое убежище
5 Пленительный миф весны
6 Обмануть время
7 Шарики колдовские
8 Цветы моего букета
1963-й
Из дневников:
«Но пришла неожиданно взрослость.
Износивши свой плащ до дыр,
В чьё-то детство, как в дальнюю область,
Гастролировать убыл факир…
Вот и мой «факир», обещавший мне здесь, в Комитете, интересных и талантливых людей, покинул меня, оставив лишь одну тайну.
И она - Стас.
Когда еду в Карачев, часто твержу его слова: «Но где-то есть дом, понуро припавший к земле, словно прислушивающийся к нашим шагам… но где-то мы можем забыться хотя бы на миг и удивиться, что первый снег выпадает всегда беззвучно…»
Услышала эти строки, когда однажды он провожал меня на автовокзал, и еще спросила, не скрывая радости: «Да ты еще и поэт?» А он ответил: «Нет, лишь пытаюсь им стать, - и усмехнулся: – Вот… позавидовал тебе, что скоро войдёшь в родной дом и…» А потом, когда уже садилась в автобус, услышала тихое: «Может, останешься?»
Но не осталась.
И потому не осталась, что отчаянно хотелось побыть одной там, в переполненном автобусе, но… вместе с ним, таким!... только что увиденным.
А приехав домой, радовалась – как и всегда каждый раз заново! - родным, нашему старенькому дому, земле, солнцу, дождю, пропахшему травами, цветами и лесом, но всё равно: душа рвалась назад, в большой город, потому, что там - ОН.
Очередная депрессия. Плохо.
Годы-то идут, бегут, - летят! Двадцать четыре уже!
Ведь были мечты кем-то стать, что-то сделать, но теперь иллюзии быстро тают, словно снег под апрельским солнцем и остаются лишь не тающие с четырнадцати лет вопросы: для чего жизнь и зачем живу я?
У Федора Михайловича Достоевского нашла:
«Беспокойство и тоска - признак великого сердца».
Но почему моему, маленькому не живется спокойно?
Из дневника за прошлый год:
«Приходил Стас. Пробирался к нашей комнатке через хозяйские и ворчал:
- Можно и ноги поломать…
Оказывается, он уезжает «покорять» Москву. Сердечко моё так и дрогнуло, но вида не подала, спросила только:
- А если не покорится?
Взглянул… и грустно ответил:
- Не покорится, вернусь сюда и тогда…
Нет, не спросила, что тогда? Но улыбнулась:
- Вот как раз Москва-то тебе и покорится… - и тоже взглянула с улыбкой, которой хотела проявить то, что не досказала: покорится, мол, но не я, и добавила: -Так что, счастливого пути.
И он тут же встал, чтобы уйти, а проходя возле наших старичков, бросил:
- Если что украдёшь в этом доме, то не сразу и выход найдешь.
На что те так и остолбенели».
Пластинка с классической музыкой.
Какое счастье слушать «Лунную сонату» Бетховена!
Боже, как страшно потерять мечту, перестать замечать прекрасное, не стремиться к нему.
И чем тогда жить?
А разве любовь – не ожидание встречи с прекрасным?
Вышел сборник стихов Стаса «Начало слов». В Москве, в издательстве «Советский писатель». Молодец Стас! Как же хочется верить, что это стихотворение – мне!
Это - сон отлетевший...
И в нем присутствуешь ты...
На тропинках, уходящих куда-то,
Мы с тобою одни.
Я не знаю: есть ли солнце над нами,
Но свет загадочный явлен.
И тепло твоих пальцев моего касается
сердца...
Что еще?
Желтизна и свечение леса;
Листья осени - словно янтарь под ногами...
И не видим мы этого, но видится это
само.
Ты подымаешь глаза,
И очертанья светлеют,
И вдали проступают дотоле неясные
лики.
Кто-то нам помогает любить...
Кто-то делает нас совершенней...
Кто-то вывел на ясную эту тропинку...
И спросить я хочу,
Порываюсь, но медлю -
Почему ты поникла, и звуки какие
тебя одолели?
Какие загадки в себе ты скрываешь?
Дай увидеть твоими глазами
И слухом своим надели!
Ибо мира,
Что вижу с рожденья,
Мне не хватает.
Но молчу я.
И ты недвижима.
И губы твои холодны от ветра
В этом сне, отлетевшем куда-то... давно.
Из дневника за прошлый год:
«На подоконнике, возле которого стоит моя раскладушка, - стакан с веткой сирени из сада Стаса… Вчера, когда шла с ним по дамбе, была счастлива, а когда пришла, Надежда меня отрезвила:
- Опять была со Стасом? – И ухмыльнулась, взглянув на ветку сирени: - Ну, что ты нашла в этом… поэте?
И я почувствовала в её ухмылке какое-то презрение и к моему принесенному настроению, и к Стасу.
- А что ты имеешь против него? – спросила, будто не заметив этого.
- Да так… Ничего. Только он тебе не пара. Не такая рама для тебя нужна, - повторила, уже не раз сказанное: - «Ах, бабка, бабка, жаркая, как печка, и мягкая, как облако в июле!», - и расхохоталась.
Это его строки…он как-то, придя к нам, прочитал их, а она запомнила и вот…
- А что? – улыбнулась я: - Яркий образ и всего - несколькими словами.
- Ну, кому этот образ нужен? – снова рассмеялась. - Да и вообще, тебе не он нужен, а добротное и надежное обрамление.
Моя прагматичная подруга…
А я знаю: нет, не смогу продаться за это самое «обрамление».
И снова листала сборник Стаса и думаю: вот это стихотворение - его портрет:
На окнах лучатся
созвездья мороза.
Тоска да кручина.
Ах, осень-морока!
Но счастлив, кто занят
Беседой застольной
с дружком стародавним
да с рюмкою стольной.
Не стоит нам ныть
и печалиться, друже,
хлебнем этой влаги
за милую душу!
И песни споем,
оглашая полсвета,
и хлынет по жилам
веселое лето!
А там, за окошком,
тревожно да сыро.
И стылая пожня
щетинится сиро.
Ну да, Стас – вольная душа и не хочет, да и не может никому подчиняться, - не зря же носит усы и бороду! А ведь на таких, как он, пальцами показывают, да и начальство не жалует, - могут на работу из-за этого не взять.
Да и вообще, любит он эпатировать и особенно «начальство». Помню, Надежда рассказывала, как на каком-то торжественном заседании в Доме культуры, когда на сцене в президиуме сидели коммунистические начальники и один из них делал доклад, Стас встал, вынул из кармана носовой платок, громко высморкался и вышел, отчего у президиума вытянулись лица.
А там, за окошком,
тревожно да сыро.
И стылая пожня
щетинится сиро.
Конечно, трудно ему в нашей провинциальной серости, вот и уехал в Москву от этой «стылой пожни», - если уверен в себе, то надо пробиваться.
Брату кто-то дал самиздатовские сочинения русского философа Владимира Соловьева «Смысл любви»:
«Сила любви, переходя в свет, преобразуя и одухотворяя форму внешних явлений, открывает нам свою объективную мощь, но затем уже дело за нами: мы сами должны понять это откровение и воспользоваться им, чтобы оно не осталось мимолетным и загадочным проблеском какой-то тайны».
А, может, и не надо стремиться понять «это откровение»?
А, может, пусть оно навсегда останется прекрасной тайной?
Ведь «воспользоваться» им - значит попытаться приобрести что-то сверх этого волшебного и загадочного чувства.
А зачем?
Из дневника за прошлый год:
«Вчера не поехала в Карачев, - шел дождь, было холодно, - и мы с Надеждой сидели в своей темноватой комнатке, а я читала ей стихотворение Стаса:
У слов начало было…
Роса была когда-то без названья,
И не имела имени Любовь.
Вино и Хлеб,
Невеста и Жених –
Слова священные возникли после.
Посмотрела на Надежду: как слушает?.. Смотрит в пол. Читаю дальше:
И первой доброты сияние в глазах,
И первое немое состраданье,
Возникшее внезапно, как гроза,
И озарение на лике диком,
Подобное мерцанию растений,
И вдруг над головой замеченное солнце,
И небо синее и чистое, как ласка,
И белое свеченье облаков…
И зверь двуногий,
Придавлен к жарким травам
Рыданьем первым,
Уже не зверь, а человек.
Вино и Хлеб,
Невеста и Жених –
Слова священные возникли после…
Дочитала, взглянула на неё:
- Ну… и как?
Дернула плечом:
- Знаешь, - и тоже посмотрела на меня, но трезвым, а вернее, отрезвляющим взглядом: - Я думаю, что человек стал человеком не потому, что вначале заметил… как там, у твоего Стаса? – взяла книжку, нашла строки: - «И небо синее и чистое, как ласка, и белое свеченье облаков» - закрыла, снова уставилась на меня холодными глазами: - Так вот, не потому, что будущий человек вначале заметил всё это, а потому, что научился разжигать костер, готовить пищу…
- Но Надежда! – попробовала воспротивиться, - одно другому не мешало… и не мешает.
- Мешает! – отрезала. – Да ещё как мешает!
- Нет, - уж совсем заупрямилась я, – «И первой доброты сияние в глазах, и первое немое состраданье…», - ищу теперь нужные строки и я: - А-а, вот: «И зверь двуногий, придавлен к жарким травам рыданьем первым, уже не зверь, а человек». Так вот, думаю, что именно эти строки и верны в определении человека.
Нет, не согласилась со мной Надежда и на этот раз».
Стас приехал!.. Позвонил мне на работу, что хочет прийти «обмыть своё детище», а я…
Я уехала в Карачев.
Чего испугалась? Почему?
Нет, не знаю.
И всё же вчера бродили со Стасом по тихим, совсем сельским улочкам Лубянки, и он снова, как и год назад, пригласил заглянуть в его сад, - «ведь яблони цветут, сирень!»
И я пошла. Но, только взглянув на этот праздник цветов, заспешила домой.
Чего опять испугалась?
Но он провожал.
И снова была счастлива только тем, что идет рядом.
А когда с веткой сирени из его сада пришла домой, долго не могла уснуть.
Из его сборника:
… И зелены да будут зеленя,
И смех да будет солнцем осиянен,
И пусть пребудет вечной доброта,
И россыпь рос, роящаяся зыбко,
И очерк малахитовый листа,
И колоса янтарная улыбка.
И полдень стройный, как полет стрелы,
И облаков вселенское величье,
И бескорыстность страждущей пчелы,
И безыскусность этой песни птичьей…
Да, конечно, его восприятие мира глубоко поэтическое, думаю, что и меня он воспринимает как образ. Образ, который даёт ему временное, столь необходимое в данную минуту, вдохновение, а потом…
Так может, как раз и боюсь этого «потом»?
Шли по парку, и он всё говорил, говорил: зачем убиваю в себе любовь, чего боюсь?
А я молчала, но каждое его слово, улыбка, жест - всё наполняло счастьем.
Владимир Соловьев. «Смысл любви»:
«Истина, как живая сила, овладевающая внутренним существом человека и действительно выводящая его из ложного самоутверждения, называется любовью. Любовь, как действительное упразднение эгоизма, есть оправдание и спасение индивидуальности. Познавая в любви истину другого не отвлечено, а существенно, перенося центр своей жизни за пределы своей эмпирической особенности, мы тем самым проявляем и осуществляем свою собственную истину, свое безусловное значение, которое именно и состоит в способности переходить за границы своего фактического, феноменального бытия, в способности жить не только в себе, но и в другом».
Да, Стас прав: я люблю его, но стараюсь уйти от этого чувства, - боюсь выпорхнуть «за границы своего фактического, феноменального бытия», о котором пишет Соловьев, боюсь потерять свою эгоистическую свободу и «жить не только в себе, но и в другом».
А значит, не могу любить?!
Когда он не приходит, начинаю идеализировать его, видеть таким, каким был в последнюю встречу. Но, увы, он не совсем такой, не такой! Есть и в нём ложь.
Ведь написал же такое:
…А завтра снова
Над толпою весёлая кепка блеснет,
Будет ветер хлестать по знаменам
И площадь руками вскипать.
И глядится в глаза его детские Русь,
И светлеет, и грезит…
Это у Ленина-то глаза детские?.. Да понимаю, понимаю: надо было ему подкупить редакторов этим стихотворением, чтобы издали, но всё же.
«У буддистов есть легенда: Сакья-Муни сидел в пустыне неподвижный, вперив взор в небо, не видя земли. Он созерцал Вечное, он был близок к Нирване. Протянутая рука его окостенела и в ладони ласточки, принимая отшельника за камень или дерево, свили гнездо. Они прилетали к нему каждую весну. Но однажды улетели и не вернулись. И тот, кто умертвил в себе все желания и волю, кто не страдал и не думал, кто погружался в блаженное спокойствие Нирваны, кому завидовали даже Боги - увидев, что ласточек нет, заплакал. Таково человеческое сердце: оно не может достигнуть полного спокойствия и мудрости, потому что оно не может не любить. И кто знает! Именно эта слабость, не есть ли величайшая его сила?» Дмитрий Сергеевич Мережковский.
Я не могу достигнуть «полного спокойствия и мудрости», но значит ли это, что могу любить?
Бродили со Стасом у Покровской горы, потом по деревянным, исхоженным ступенькам поднялись на смотровую площадку, стояли над панорамой лугов, реки, чуть синеющего вдали леса, и он вдруг сказал:
- Давай-ка съедем вниз прямо по траве, туда, к Набережной!
- А как мы съедем, на чем? – рассмеялась.
- Как на чем? – усмехнулся. – На твоей попе.
Взглянула на него, покачала головой, повернулась и ушла.
И он не пошел за мной! Остался там, на горе.
Нет, не понимаю его иногда.
И не принимаю… таким».
Через несколько лет муж будет рассказывать, как бродил и он со Стасом и Колей Иванцовым по улочкам той же самой Лубянки, как стояли на Покровской горе и спорили, спорили!
- Какое было хорошее время! – будет умиляться. –Все были молоды, доверяли друг другу, говорили обо всём, что взбредёт в голову и ещё не было разочарования ни в себе, ни в каждом из тех, кто был тогда рядом, а потом… Потом расстались, разбрелись и почти забыли друг друга.
Что могла ответить на это? Всё, мол, проходит, прошло и это. Банально.
Но ведь прошло же, прошло!
«Давно не встречала Стаса, но слышала: опять уехал в Москву. Наверное, еще раз хочет попробовать «зацепиться».
Не пришел, не попрощался…
Ну что ж, значит, была права, что не подпускала к себе, а то страдала бы сейчас!
Тащатся дни. Тащатся однообразные, тусклые!
И хочется отчебучить что-либо из ряда вон выходящее: поехать в Москву, найти там Стаса, напиться с ним, но...
Но знаю: никогда не сделаю этого.
А, может, выйти замуж за Николя? Ведь такие письма влюблённые шлёт!
«Снова и снова хочу повторить тебе, что ты отвергаешь человека, который на этом свете не любил сильнее и который мог бы все силы свои, способности, желания, стремления отдать ради тебя. Да что говорить, если и сейчас у меня набегают слезы».
Вот так. А я…
Но если выйду за него, то уж конечно не потеряю себя, - не растворюсь.
Ходила в театр.
Ну, почему так остро чувствовала: встречу Стаса!
И точно. Оказывается, на какое-то время возвратился.
Было очень приятно… Приятно? Сладостно!.. сидеть с ним рядом.
И был он понятным и родным, но вида не подала.
- Пригласила б на чай, - улыбнулся.
Нет, не пригласила.
Проводил до троллейбуса. Вошла, села, взглянула через стекло: стоял, смотрел грустно.
Но ведь не поехал за мной! «Что ж ты?..» - хотелось крикнуть.
Нет, даже не оглянулась.
Волки воют от тоски.
Изливают душу?
Жаль, что не могу.
Ах, гули, гули, гули
на бронзовой щепе!
Зачем встречались губы?
Зачем щекой - к щеке?
И руки, словно стебли,
сплетались и текли.
Задумчивые тени
к поляне приросли.
И ты у края неба
качнулась, поплыла,
а под тобою немо
качались тополя…
Стас Могилевский».
Тогда еще не знала, что он приезжал продать опустевший после смерти матери дом, чтобы потом снова, - уже навсегда - уехать в Москву.
И это - последнее, что слышала о нём.
…А я у заветной черты
храню нерушимо и свято
и утро твоей чистоты,
и терпкую свежесть заката.
Следующая, десятая глава - ПОСЛЕДНИЕ МИФЫ ВЕСНЫ
Дорогой читатель!
Приглашаю Вас на свой сайт, где кроме текстов, есть много моих фото пейзажей. Веб-адрес для поисковых систем - - http://galinasafonova-pirus.ru
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/