- Ты это тоже видишь или мне показалось? – испуганно спрашивает меня муж.

Лучше бы тебе показалось, да и мне тоже. Но нет, видимо не показалось, раз обоим сразу. А тут и четырёхлетняя дочка присоединилась:

- Что это за дядька из стены смотрит?

Тут уже волосы на голове стали шевелиться. Ты свои волосы не видишь, но шевеление ощущаешь всем нутром. Изнутри стал подниматься жуткий, завораживающий страх. То, что мы видели, мы видеть не могли. По всем законам физики, лирики, динамики и аэродинамики. Это я шучу сейчас, что бы мне не так страшно вам рассказывать было, потому что вспоминать страшно. А началось все … со взгляда.

Новый 1995 год. Я, мой муж Михаил и моя четырёхлетняя Ксюшенька вернулись из гостей в свою для кого-то убогую, а для нас уютную избушку, в которой мы жили без газа, воды и других достижений человечества. Одно только электричество. Ну и соответственно счётчик электрический ( за чудо платить надо), на стене. А дом наш, надо сказать – саманный, печка и побелено всё белой извёсткой. Белой белой.

Звучит музыка, включили с Мишей магнитофон, в руках по фужеру шампанского и танцуем танго обнявшись. Вдруг чувствую, что мне кто-то смотрит в спину, прямо-таки буравит её своим взглядом. И взгляд злой, недобрый. Я и это чувствую через тонкую материю своего нарядного платья. Оборачиваюсь и … встречаюсь со взглядом глаз человека, который прорисовался на стене, рядом с электрическим счётчиком, рядом с детской кроваткой Ксюши. Стало жутко.

«Ничего себе! Это что? Белочка? Белая горячка? Галлюцинации от нескольких фужеров шампанского?»

Я вообще-то человек не пьщий, немного шампанского – вот и весь мой алкоголный арсенал на Новый Год. Тут слышу испуганный шёпот супруга:

- Маш! Ты ничего не видишь? Ты это тоже видишь или мне показалось?

- На меня смотрит какой-то мужчина из стенки, и мне страшно, Миш! Что это?

- Фу! Слава Богу! – почему-то обрадывался супруг. – А я то думал, что допился уже. Что меня белочка посетила.

- А может нам это только кажется? – не поддержала я его радостного настроения. – Что за бред – мужик из стенки?

Подзываем Ксюшу:

- Ксюшенька, ты ничего не видишь?

- Вижу! – отвечает ребёнок, но без особых эмоций.

- И что же ты видишь? – в один голос нетерпеливо вскрикиваем мы.

- Дядька из стены смотрит. – спокойно отвечает дочка. И немного помолчав добавляет, - Злой дядька! Чего это он на нас так смотрит? - И как будто выйдя из какого-то оцепенения, вдруг вскрикнула и прижалась к нам, дрожа всем тельцем. - Я его боюсь!

Мы не сговариваясь посмотрели на виновника торжества. На белой стене чётко прорисовывалось лицо молодого мужчины кавказкой наружности. Рисунок был плоским и в тоже время создавалось впечатление объёмности. Больше всего поражали его глаза – живые глаза из стены, они пронизывали тебя насквозь и в них чувствовалась глухая ненависть. Тонко очерченные ноздри юноши раздувались – Он дышал! Дышал порывисто захватывая воздух ноздрями, и это ещё больше выдовало состояние гневной возбуждённости в которой находился непрошенный гость. Напряжение возрастало, мы в оцепенении не могли отвести глаз от кавказца. А тот уже предпринимал попытку выбраться из плоскости стены. Чувствовалось, что он весь напрягся в тщетной попытке преодолеть силы, удерживающие его в стене. Миша решительно берёт в руки тряпку и приблизившись к оживающему изображению стал с усилием стирать его со стены.

Но изображение не стиралось! Более того, оно стало на наших глаза становиться старше и обросло бородой. Теперь, у нас на стене был не молодой юноша кавказкой национальности двадцати лет от роду, а матёрый чеченец средних лет, весь заросший растительностью. В нём чувствовалась зрелая сила и неуёмная ненависть, ненависть к нам. Он хотел выбраться и не мог! И метал в нашу сторону пронзительный взгляд своих чёрных глубоких кавказских глаз, живых глаз!

Миша взял в руки топор и стал соскребать со стены штукатурку, а точнее мужчину вместе со штукатуркой.

Изображение исчезло. На его месте зияла безобразная яма на стене. Я подмела штукатурку в совок, - то, что осталось от кавказца, и мы притихшие легли спать. Ксюше было страшнее всех – она спала в своей кроватке одна, а на стене, рядом с её кроваткой зиял чёрный след – напоминание о том, что это было на самом деле, что это был не сон.

А может всё же сон? Коллективный такой сон? В возрастной категории от четырёх до тридцати пяти – мистический взросло-детский сон?

Вскоре развернулись события чеченской кровавой компании. Развернулись во всю свою безобразно реальную, и в то же время нереальную по своей бессмысленной жестокости действительность.

На следующий день, после той ночи, мы с Мишей попытались изобразить

то, что нам привиделось. Мы с ним неплохо рисовали портреты, но у нас ничего не получалось. Портрет был не живой, не раздувал ноздри и не метал пронзительных взглядов в нашу сторону.

- Жалко, что мы стёрли всё же изображение со стены – посетовала я. – Кто же теперь нам поверит, что это было на самом деле? Да и интересно было бы ещё раз его разглядеть, поподробнее, и уже без этого панического страха.

- И как ты себе представляешь, Маш? Портрет всю ночь рядом с детской кроваткой? Рядом со спящей Ксюшей? А мало ли что?

Он был прав. А мало ли что? Да и что это было-то? Что за знак? Что за знамение? Может, нас о чём-то решили предупредить? О чём?

Как я уже сказала, вскоре, после ночного происшествия, с живым портретом на стене, началась картина кровью – Чечня. Раньше были только небольшие зарисовки этой человеческой трагедии, которые переросли в мрачное полотно истории.

И мы с Мишей невольно причислили вырисованный перед нами живой портрет, как предупреждение о грядущих событиях. Только почему нам? И почему так? А может это и не о Чечне вовсе? О чём …?

Плачет мать, взрывая ночь: