СЛУЧАЙ С КУРОПАТКАМИ
Битый час я протолкался в приемной у следователя, прежде чем мне было позволено войти.
Я присел на стул, а следователь спросил, что мне нужно. Я сказал:
– Пятнадцатого марта этого года я взял у своего друга большую сумму наличными и закупил в Петербурге партию мороженых куропаток. Когда этих куропаток доставили на место, выяснилось, что они все поголовно тухлые. Потом мне позвонил друг и спросил про долг. Я честно рассказал ему про куропаток, но он упорно не желал видеть связи между моим долгом и этими сизокрылыми птицами и все лез ко мне с какими-то цифрами. Две недели спустя он снова позвонил мне и выкрикнул какое-то чудовищное число из учебника астрономии. А вчера какой-то неизвестный голос сказал в мою трубку, что если я не расквитаюсь с долгом, то буду убит из ружья.
Следователь молчал, а потом снова спросил, что мне нужно.
– Чего мне нужно? Бог ты мой… Я не хочу, чтобы меня убивали, я не хочу быть мертвым; по крайней мере, в ближайшие десятилетия это не входит в мои планы. Ведь это очень скромное желание, как вы считаете?
– Вы говорили про ружье. Как вы думаете, это большое ружье?
– Что я думаю? Если вам нужно мое мнение, то я думаю, что это очень большое ружье, самое большое во всей округе; уж больно здоровая была партия этой тухлятины…
– Какой марки это ружье? Допускаете ли вы, что оно было украдено?
– Как вы сказали?! Оно было украдено?
Мысли мои немного спутались.
Я сказал ему, что мне плевать, что это за ружье, хоть армейская базука; моей голове будет все равно, из чего ей достанется, а мне лично нет. И если он попытается навесить на меня кражу этой двустволки, то я подам на него в суд, и далее в таком роде.
Следователь минуту молчал, а потом со вздохом спросил, зачем я связался с этими куропатками.
– Как – «зачем»? Мне кто-то говорил, что в Европе это сейчас самый ходовой товар, а я никогда не считал, что живу в Турции, и потому…
– Это не ваш друг-кредитор вам сказал? – перебил он меня.
– Не знаю. Не помню. Может, и он.
– Это очень старая история, – сыщик достал какую-то папку из шкафа и развернул ее, принялся листать. – Правда, в прошлый раз партия стухла всего лишь на три четверти, а еще раньше, если мне не изменяет память, она была наполовину испорчена.
– Что?! – у меня, что называется, глаза полезли из орбит. – Какой такой прошлый раз?! Вы о чем говорите? Да в прошлый раз кроме как рассылкой эликсира вечной молодости я ничем и не занимался!.. Тогда мои куропатки еще цыплятами были, а вы говорите…
Он снова перебил меня, спросил, вся ли партия тухлая.
– Да, – признался я, – просто на удивление. Я собственноручно обнюхал каждую птицу и не нашел ни одного исключения. У меня было чувство, будто они стухли еще при жизни, но потом кто-то над ними, видать, сжалился.
– Все ясно, – сказал он. – Это та самая партия.
И он поведал мне историю ужасного мошенничества, царившего у нас с прошлого года. Когда какие-то душевнобольные люди привозят со свалки моих куропаток, списывают их и увозят обратно на свалку. Потом находят очередного лопуха вроде меня, – так он и сказал, – снова едут на помойку, разгребают мусорные кучи, вытаскивают ни в чем не повинные трупики на поверхность, придают им ликвидный вид и снова везут, и делают на этом деньги, деньги, деньги!
Я ушам своим не верил, я не верил этой басне, я невпопад смеялся, лез на стену, размахивал накладными и подорожными и пытался задушить всезнайку. Но он был необорим. Я уверял его, что если найду этих мошенников, то зоомузеи пополнятся уникальными экземплярами человека-куропатки. И что запах на экспозициях будет столь духсшибающим, что придется воспользоваться специальными кондиционерами одной фирмы, названия которой я так и не смог вспомнить.
Отдышавшись, следователь начал задавать мне разные бессмысленные вопросы, а я путано отвечал ему и мы быстро выяснили, что фирма, поставившая товар, была вымышленной. Шофер автомобиля тоже никогда не существовал и даже сам автомобиль, – с которого я своими руками сдирал пломбы, – был бесплотным образованием.
Налицо были только свалочные куропатки и моя персона с поникшей головой.
Тогда он сказал:
– А как же друг? Вы что, так и не пробовали с ним договориться? Вообще, что он из себя представляет?
Я поднял голову и снова ее опустил.
– Антон? Человек как человек. Добрый. Мы с детства вместе с ним в траве кувыркались и девчонок за косички дергали. Я до сих пор с ним в хороших отношениях. Да вы поймите, я никогда не путаю службу с дружбой: если ему надо убить меня из служебных побуждений, то моя служебная половина ничего не имеет против: да, виноват. Хотя все же она понимает, что вместе с ней отомрет и неслужебная, и вот тогда действительно наступит конец всякой дружбе. Но это случится не раньше, чем щелкнет спусковой крючок.
Мы немного посидели в тишине, а потом он сказал мне следующее:
– Но ведь преступление еще не совершено, так? Всего-то лишь слова, слова, и ничего другого. Вот когда будут улики налицо, тогда и поговорим!
Он дал мне понять, что аудиенция окончена.
Я почувствовал себя совершенно несчастным.
В эту минуту ветер неожиданно распахнул окно и продул кабинет.
В воздухе закружились бумаги; накладные и подорожные, – и я с ужасом наблюдал, как из окна дуло…
КАК ИНОЙ РАЗ ДАВЯТ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА
Как-то пролетая над Атлантикой, пилот Бак, машинально играя от скуки разными рычагами и передвижками, случайно катапультировал себя вон из своего самолета.
Раскрыв парашют, он долго реял над океаном, пока, ни заметив какой-то парусник, путем всевозможных ухищрений с постромками не подобрался вплотную к нему, и, зацепившись за рею мачты, наконец, облегченно вздохнул.
Свежий ветер раздул парусину его парашюта, и корабль, видимо, двинулся не в ту степь, так как очень быстро на шканцах появились колченогий старик, видом поминающий шкипера, и двое матросов с разинутыми ртами.
– Что ты там делаешь?! – рявкнул старик, очень скоро разглядев Бака среди повсеместно раздуваемых тканей.
Что было ему ответить? Поведать всю историю своих злоключений с такой высоты? Это было немыслимым делом, и потому Бак ограничился лишь кратким:
– Вишу.
Капитан стал резко недовольным.
– Ты меня за дурака принимаешь?! – загрохотал его голос. – Я вижу, что висишь; я спрашиваю: что ты там делаешь?!
– Вишу же, – упрямо отвечал Бак, не видя другого выхода.
Капитан с матросами еще немного поторчали на шканцах с задранными головами, а потом исчезли. Спустя минуту два или три десятка матросов высыпали на палубу; капитан объявился при параде с ружьем, выстроил людей в две шеренги, и, отдав боцману соответствующие распоряжения, наставил ствол на Бака.
Боцман отдал команду.
– Ч Т О Т Ы Т А М Д Е Л А Е Ш Ь?!! – грянул спетый хор голосов, повинуясь тактообразным движениям боцманских рук.
– Последний раз спрашиваю, – добавил капитан в обрушившейся за тем тишине, высоко поднимая ружье и целясь.
В роду Бака не было героев, тупиц и психопатов; куда теперь задул ветер, он понял сразу и не хуже флюгера. Поэтому он быстро заискивающе произнес:
– Ничего, сэр. На данный момент ничего.
Все собрание облегченно вздохнуло, загалдело; капитан с победоносным видом опустил ружье к своим ногам, кивком отвечая на поздравления, а потом вся компания разошлась по каютам, оставив Бака висеть в быстро наступающей темноте, среди парусов.
ПОСЛЕДНИЙ ПРИЗЫВ
Где-то месяц назад началась призывная кампания, и я возобновил свои сезонные мероприятия.
Первым делом я направился к окулисту. Он сразу же признал меня и приветствовал:
– А, Гудзилкин. Снова ты. Значит, тебя опять не забрали. Ну садись, посмотрим, что у тебя там.
Я уселся на стол, извинился, пересел на подоконник, снова извинился и стал шарить по стенам в поисках нужного ориентира.
Доктор взял меня за руку и вежливо, но твердо усадил на стул.
– Ну-с. Почитаешь ты мне таблицу?
Я стал по слогам читать, но ничего не выходило.
– Знаете, доктор, по правде сказать, кроме шайбы я ничего не вижу, – сказал я, имея ввиду самые верхние буквы.
– Вот как? А клюшку ты там, случаем, не наблюдаешь? – спросил он с неуловимой мною интонацией.
– Нет, кроме шайбы совершенно ничего, – ответствовал я. – Но если отвечать в том смысле, в котором вы меня вопрошаете, то я вижу не только клюшку, но и игрока, который посылает шайбу в ворота.
При этих словах доктор многозначительно переглянулся с медсестрой.
– Все ясно, - сказал он. – Можешь быть свободен. – И начертал что-то крупными буквами в моей бумажке.
– Я рад, – сказал он перед моим выходом, – что ты не пытаешься вновь испортить себе глаз, как это было в прошлый раз вилкой.
– Я тоже рад, – отозвался я. – Только в следующий раз я его вообще демонтирую.
За дверью я распечатал листок и прочел: “Здоров выше нормы”. На офтальмолога я никогда не возлагал больших надежд, как это было при прошлогодней моей отчаянной попытке.
У меня были варианты похлеще.
Я прямиком направился к психиатру, с которым мы, бывало, в призывные дни вели продолжительные беседы. Я дождался своей очереди, вошел, уселся на стул и сказал:
– Доктор, мне постоянно снится один и тот же сон, который сводит меня с ума. Как будто я женат на беломраморной статуе в полный рост, а за нами повсюду неотступно следуют…
Он неожиданно узнал меня:
– Гудзиликин! Вот это встреча! Ты все еще здесь? Это просто невероятно, тебя просто необходимо занести в книгу рекордов… – и он записал на моем клочке, что я здоров, что отклонения в норме, и все такое.
И тут внезапно я расчувствовался и наговорил ворох любезностей этому доктору, высоко вознес его психиатрическое чутье и готовность проникнуть в глубины подсознательного, подивился его дотошному всезнанию, с которым он докопался до сути моей болезни, не выслушав и половины…
– Иди, иди, Гудзилкин! - едва не замахал он руками. – Не отвлекай меня. У тебя на лице все написано. Потом поговорим.
Я вышел в коридор, немного потолкался перед дверью терапевта, но тот не принимал и я отправился к невропатологу.
– Гудзилкин? – прочитал тот мою бумажку, и усадил на стул. – А. Б. Гудзилкин?
– Так точно… То есть это я.
– На что жалуемся?
У меня была заготовлена неохватная история, но я не знал, с какой стороны подступиться:
– Три месяца назад во время падения, – ну да, в истории болезни это есть, – последние признаки паралича…
– Покажите язык! Что это на губе? Что?.. Ага, тремор умеренный. А в чем дело? Продолжайте, рассказывайте!
– Последние признаки паралича…
– Закройте глаза и не глядя поднесите указательный к носу! Н-да… А почему так криво? Попробуйте еще раз!
Я повторил.
– Нет, вы издеваетесь, А. Б. Гудзилкин!
– Но я ведь не вижу носа, - попытался я возмутиться.
– В этом нет необходимости. Вы его и так не видите. Так что там с параличом?.. Где ваша карта? Вот это?
– Так точно.
– А почему – “так точно”? Вы, случаем, не призываетесь в этом году? А? Почему вы молчите? Говорите же, с языком у вас все в порядке, говорить вы можете…
“Уважаемый Дормедонт Аристоныч!
Ввиду непролазнейшего упрямства новоприбывшего в часть по части лазаретов и отлучек, предлагаю вам, сообразуясь, естественно, с на то установленным уставом, а насколько возможно, с уставом и присягой, которую, как мне известно, он до сих пор не давал, предлагаю вам в кратчайшие сроки поставить…» и т.д.
ДУРАКОВ НЕТ
Двое подростков ведут беседу:
– Был в зоопарке? В каком?
– Рядом с Петропавловкой. Так, ничего интересного.
– Расскажи, интересно. Что там?
– Да, тварь всякая. Волка видел. Только он больше на шакала похож, весь затравленный какой-то: бегает вокруг своей оси, даже на людей не смотрит.
– А еще кого?
– Медведей белых. Красавцы. Правда, в бассейне воды не было, так они по бетону больше лазили.
– А-а.
Немного молчат.
– Да, еще этого видел, как его, снурка.
– Что за зверь такой?
– Да вроде шнурков, только с лапками и голова вместо кисточки. И еще этого... снусмумрика. Забавная зверюга: помесь хорька то ли с лисой, то ли с волком, так и не разобрал. Глаза черные, бегают во все стороны.
– Что-то ты брешешь.
– Да что ты! Еще там был такой здоровый фрекенбок...
– Фрекенбок? Что это за бред?
– Во тебе крест, что не вру!
– Ну и на что же он похож?
– Ну, это как... как мишка коала, только без ушей...
– Мишка? Коала? А может, там еще Тяни-толкай с бантиком?!
– Вот тебе зуб, что как на духу я...
– Да знаю, знаю, бывал я в этом зоопарке. Как там мюмзики, всё в траве?
– Мюм... В траве.
– А бармаглот?
– Бармаглот.
– Все так же рычит?
– Рычит...
Немного молчат.
– Эх, ты, снурок.
КАК Я БЫЛ НАКАЗАН
Во сне мне явился тараканий бог и сказал:
– Плохи твои дела, Василий. Вчера ты отправил на тот свет очередного из моих возлюбленных чад, и чаша моего терпения переполнена. Ты совершил сотню тараканьих убийств, и невинная кровь их вопиет ко мне. Вчера я беседовал с вознесшейся ко мне душой, все преступление Кноха состояло в том, что он невинно разгуливал по паркету в поисках своей подруги, и тут твоя рука, точнее, твой башмак настиг его. Хотя, конечно, ему в тот момент не дано было узнать, что случилось. Что же ты делаешь, Василий? По правде сказать, я не могу налюбоваться своими ведомыми: в твоем доме они совсем не грешат, молитву творят от всего сердца, детей пестуют и наставляют, исполненные добродушия и сознавая всю меру ответственности. За что же им такая жестокая, бессердечная смерть? Известно ли тебе, что между собой они называют тебя дьяволом, хотя наш дьявол тут совсем ни при чем? А иные зовут тебя просто планидой, поселяя в сердцах ростки безверия, что тоже неверно? Предупреждаю тебя, Василий: сто первый убитый тобою заставит обратить на тебя весь мой гнев, который не заставит себя долго ждать.
Я проснулся и с этого дня старался не трогать шестиногих насекомых. Не то чтобы испугался их бога – просто было интересно, что последует дальше. Спустя неделю прусаки заметно осмелели: шныряли куда ни кинь день и ночь, сыпались с потолка, стараясь угодить в сахарницу, показывали свои рыльца, когда я приступал к завтраку или ужину, словом, досаждали как могли. Их поведение можно было назвать не иначе как наглым. К тому же их предводитель также, по всей видимости наставлял их плодиться и размножаться, что они и делали с необычайным подъемом, так что вскоре все мое жилище было непомерно забито этими тихими усачами всех возрастов и размеров. Иной раз можно было наблюдать, как некая бурая особь кидается на спину и шевелит лапками от удовольствия и безнаказанности, наподобие несмышленых щенков, катающихся в траве.
Время шло, я ждал.
Тогда тараканий бог вновь привиделся мне. Он сказал:
– Недавно я встречался с Богом человеков и имел с Ним беседу о тебе, Василий. Я услышал, что ты хитрый, подлый, любострастный человечишко. Никчемный и обманщик. И вообще, ты был взвешен на весах, и пустая чаша перевесила. Но мы обсудили тебя в свете твоего нынешнего положения и сообща положили тебе искупать свои грехи, заботясь и ухаживая за моими подопечными.
Итак, во-первых, не чини им никаких препятствий ни в чем совершенно. Если малец упал в воду любой емкости – вызволи его, то же сделай с большаком и стариком. Это два. Если особенно сильный шорох, значит, есть хотят; выставь тарелку с мерой сахара на пол и положи ложку ручкой на пол, плошкой на тарелку, чтобы обеспечить им свободный доступ. Три. Заметив обремененную плодом самку, тяжело взбирающуюся по наклонной плоскости, подсоби ей. Дальше. Играющих играми любви прикрой тьмой, погасив свет, ибо природная их стыдливость...
Похоже, он и дальше собирался так продолжать, и я не выдержал:
– Помилуйте! – взвился я. – Да где ж это видано, чтобы человек ухаживал за этими мерзкими тварями?! С ума вы посходили там все? Не, ну я понимаю: лошадь там, или корова...
– Очень жаль, – прервал он меня. – Так бы ты смог искупить все свои грехи. – Особенно он упирал на это словечко “все”. – Вспомни, что забота о малых сих и о собственной душе угодна...
– К черту заботу! – кричал я, не помня себя. – Чтоб я с этими гадами дело имел – да не в жизнь! Какая наглость делать мне подобные предложения! Убирайся вон из моего сна, идол ты тмутороканский! Проваливай! Завтра же проснусь и перебью их всех до одного, чтоб другим неповадно было. А то нашли себе райское местечко...
– Тогда я покараю тебя, – смутно слышал я, так как сон все более походил на кошмар; на меня надвигались полчища усатых недругов с выпученными глазами, ковыляющие на задних конечностях. – Ты слышишь меня? Я люто накажу тебя и казнь моя будет хитросплетенна: совершив очередное убийство, ты исполнишь мой приговор!
Я вскочил, резко отрешившись от сна.
Было еще совсем раннее утро, даже не взошло солнце. Во рту я почувствовал какой-то неестественный горький привкус и что-то ломкое под языком. Я выплюнул это и обомлел: пока я храпел с открытым ртом, мерзкая тварь заползла вовнутрь и была перекушена моими зубами!..
КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ОДНОЙ АФЕРЫ
Как-то Раституткин обмолвился в разговоре со знакомым иностранцем:
– Дружок мой жалуется: всю жизнь прожил в этой воздушной стране, а цветного телевизора так и не заработал...
– Совсем не было телевизора? – не понял иностранец.
– Да нет, был. Только черно-белый. Черно-белый телевизор.
На следующий день иностранец строчил на свою родину письмо:
“Дорогой Джордж,
Ты просто не представляешь себе. Один русский проболтался недавно о черно-белом телевизоре (black and white). Это просто чудо. Я напросился к его другу Васе, и там воочию лицезрел эту новинку. Сам телевизор мал и неказист, но картинка... Она черно-белая, совершенно черно-белая, как на старых фотографиях. Это не будоражит глаз немыслимыми сочетаниями всех цветов, успокаивает нервы, и даже, по-моему, зрение мое улучшилось.
Позже в библиотеке я раскопал соответствующие труды и обнаружил, что зрение человека в своей основе черно-белое, как у насекомого, поэтому такая картинка вовсе не утомляет глаза, чего не скажешь о цветной. Немедленно, Джордж, немедленно перепрофилируй наше маленькое производство на выпуск таких телевизоров, я попробую раздобыть здесь чертежи, чтобы не мучать наших рационализаторов. Все цветные биокинескопы можешь выкинуть на свалку или скормить котам. Никак не возьму в толк, как мы не дошли до этого раньше...”
Джордж немедленно объявил о сносе старого производства под новое, и строго засекретил свой заводик.
Нашелся, правда, бородатый старик, который утверждал, что черно-белое телевидение было предшественником цветного.
– Все это старо, – плакался он, предчувствуя близкие сокращения.
– Хорошее новое – хорошо забытое старое, – выставив палец, угрожающе изрек Джордж и заорал: – Чего же ты раньше молчал!
– Это тоже старо, – упрямствовал старик. – Старое-старое.
Сумасшедшего бородача пришлось пинком уволить, – не помогли ни законы, ни профсоюзы.
А Джордж уже с нетерпением изучал второе письмо от своего компаньона:
“Дорогой Джордж,
Я просто не верю своему – нет, нашему – счастью. Не нужно ничего перестраивать.
Я вчера говорил с Раституткиным, он сказал, что все устроит: ему известны несколько мест, где можно достать эти самые черно-белые телики, каждое такое место, вероятно, охраняется КГБ, или как там это сейчас? Ведь новинка недавно только сошла с конвейеров, мне думается, военной промышленности. Раституткин пообещал мне баснословную партию в 1.000 (sic!) штук! Не знаю, как это он все провернет.
Вчера через его посредничество я купил тот телевизор у того Васи, о котором писал в предыдущем письме. Видел бы ты слезы горя в Васиных глазах, когда он, приняв от меня пять сотен “наших”, расставался со своим “ящиком” (так они выражаются). Я побыстрей утащил это сокровище к себе в номер, пока он не передумал, и теперь смотрю, смотрю эти передачи на тарабарском языке, ничего не понимаю, а оторваться не могу. Джордж, мудрый Джордж, торопись...”
– Тащить сюда Раституткина! – отвечал Джордж по телефаксу, но этот факс затерялся где-то в призрачных просторах северной страны и не дошел.
Зато дошел другой.
Встретились с Раституткиным, поговорили. Он им навязал. Кабальные условия. И вернулся домой. Открыл пункт скупки ч.-б. телевизоров по приличной цене.
Скупил.
Отправил.
Получили.
Перед началом распродажи угораздило колупнуть заднюю крышку, и все ахнули.
Там стояли такие маленькие, светящиеся, которые любят лопаться, название чему давно забыли, хотя сам предмет еще помнили.
– Ла-а-ампы! – возопил реликтовый старик, невесть как просочившийся на завод. – Ну, что я вам говорил?!
– Лампы, – эхом отозвался Джордж и сел, подкосившись ногами, на первый стоявший “Рекорд”, причем тот издал неподражаемый звук, которого никто здесь никогда не слыхивал, словно внутри поскребли лопатой.
“Дорогой Джордж,
У меня кончились деньги. Срочно присылай, сообщи, как сбыт. Раституткин не вполне честный человек, вчера он пытался мне всучить два полосатых телевизора. То есть они, конечно, черно-белые, только кроме полос и волн они ничего не показывают. Это никуда не годится. Я с нетерпением просматриваю здесь наши газеты. но о нашей сенсации совершенно ничего не пишут, что все это означает?..”
– Тащить сюда Раституткина! – отозвалось на это письмо голосом Джорджа.
Притащили. Уладили. Это экзотика. Это древность. Их будут покупать по той же причине, по которой продают останки мумий и ветхие “Лендроверы”, – плюс новизна.
Между тем на другом конце земного шара назревало недовольство. Учуяли запах неправедных денег в налоговой полиции. Постучали майору Сидоренко недобрые люди, а злые – накаркали.
Поползли странные слухи от веси до веси.
“Дорогой Джордж,
Здесь под моим окном множество людей с телевизорами на руках, которые они готовы отдать почти задарма, – а многие так и делают, – мне звонят, пишут, вчера вот было письмо из Вятской губернии... или как это там сейчас?! Я не знаю, что сказать этим добрым людям, ведь Раституткин оказался разбойником. Сижу, запершись в номере, и телевизор у меня выключен. Различные инстанции требуют от меня какие-то бумаги, деньги, и желают моего ареста, а я даже объясниться толком не могу. Обилие законов в этой стране всегда порождало у меня иллюзию их полнейшего отсутствия, и это причина, почему я доверился этому человеку. Прости меня, Джордж.
Итак, ч\б телевизор я больше не смотрю. Я уже не вижу разницы, а если и вижу, то не в пользу фасеточного телевидения. Ведь если не копаться в основах, человеческий глаз видит мир в цвете и ему по-преимуществу требуется цветное телевидение.
Остаюсь искренне твой Джей М. Бредни”
ДНЕВНИК РОБИНЗОНА
2 сентября. Мой остров имеет где-то около километра в длину и триста метров в поперечнике. Примерно в середине, ближе к северной его части, есть небольшая поляна, где на краю я построил свой шалаш. Съел сегодня последний хлеб, осталось двенадцать спичек. Будущее почему-то мало меня заботит, я, как дикарь, живу одним днем. Должен же кто-то появиться и вызволить меня отсюда.
5 сентября. В каком-то остервенении полез на дерево, так как наверху были слышны какие-то птицы. Но, добравшись до середины, подумал, что, когда я начну ловить этих птиц, они, должно быть, все улетят, и чуть не рухнул вниз от огорчения.
Пришлось слезть.
Я не знаю природы Карелии. Знаю, что растут ель и сосна, но их не различаю. Знаю, что у одной ветки задраны вверх, у другой – опущены вниз, но у какого дерева что куда опущено, забыл. Итак, я напишу, что это дерево ветвями тянется вверх. Вероятно, елка. Или сосна. На моей родине в Краснодарском крае растут совершенно другие деревья. Их названия мне тоже плохо известны.
10 сентября. Вспомнил, в связи с похолоданием, что на Новый год отряжают елки и явственно вспомнил это дерево и тут же нашел его. Конечно, ветвями вниз. Правда, я тут же напоролся на такие же ветки, которые росли опять-таки вверх. Просто чертовщина какая-то.
13 сентября. Съел несметное количество брусники и примерно столько же черники. Черника более мягкая на вкус ягода, зато брусника, кажется, более сытная. Когда начало рвать, подумалось, что различие не слишком большое.
Пытался построить плот, должно же быть хоть какое-то избавление. Переломал множество берез и осин, с другими мне просто не совладать. Кое-как переплел их и погрузил в воду. Плот сразу же пошел на дно и не поспей я вовремя, наверно б затонул. Эта дьявольски холодная вода! Плот употребил, утепляя шалаш.
17 сентября. Вспоминал, что мне рассказывал сынишка о Робинзоне Крузо. Этот парень как-то смог исхитриться и прожить на острове много лет, не испытывая недостатка ни в пище, ни в тепле.
Если бы у меня была сейчас эта книга!
20 сентября. Съел все ягоды, что были на острове. Все до одной. Впрочем, я даже рад этому: мне надоело постоянное подташнивание и рвота временами. Я полностью очистил остров от пищи.
Рвал и жадно ел бруснику, выплевывая косточки... (Тут, вероятно, идет описание сна, содержания которого не сохранилось. – Авт.)
23 сентября. Услышал волчий вой, и стало совсем тоскливо. Похоже на отчаяние. Я в сотый раз проклял геолога, который показал мне это озеро, хотя он, конечно, не виноват. Да, здесь полно рыбы и зверья, – которых еще нужно схватить своими руками, а потом пустить в ход зубы, – но слишком далеко от всех!
27 сентября. Последняя спичка. Я много сплю и потому не могу постоянно поддерживать огонь, просыпаю. Сон если не восстанавливает силы, то хотя бы дает какой-то отдых. Хвала сну! Вижу много снов, некоторые про детство. В самом сне мне жарко, когда я вижу родину, я вижу обильную еду на столе, самовар. Все это быстро кончается, я просыпаюсь. Ни разу мне не удалось дотянуться до пищи, хотя нет: раз я сумел схватить какой-то кусок и жадно впился в него. Но он оказался горький и несъедобный. Я проснулся и понял, что кусаю еловую ветку, – которая растет вверх, – она выбилась из стенки моей постройки или я сам ее вытащил.
30 сентября. Когда мне в детстве читали сказку о принце с принцессой и доходили до окончания: “Стали они жить-поживать и добра наживать”, то, странное дело, эту фразу я всегда понимал буквально. Словно добрые их дела росли с каждым днем до бесконечности, приближая их едва ли не к святым, но все это уже в других сказках. А потом выяснилось, что добро – это всего лишь имущество. Они купили машину, дом у них уже был. Видео, радиотелефон и газонокосилку... А ведь мы с Асей так и жили.
3 октября. Меткий охотник, выйдь на бережок, постреляй дичинку. Старица беззубая, покажись с лукошком, поклонись бруснице. Когда же лодка рыбаря... Нет, об этом не стоит и думать!
7 октября. Вертолет. Вертолет! Бросился раздувать тлеющий костер, свалил туда весь запас хвороста, едва не спалил шалаш. Галопом понесся на мыс и замахал по шальному руками. Потом вернулся и пытался влезть на дерево, но тушить шалаш и вместе с тем карабкаться наверх было немыслимым делом. Упал на землю и кричал, не стыдясь, скребя руками по земле. Чтобы привлечь их внимание, нужно спалить весь остров! Даже если пожар и заметят, как мне быть в огне и чаду?! Да и пожарные на своих машинах сюда никогда не доберутся... Остров – это идеальное место для пожара!
9 октября. На берегу напротив видел крупное рогатое животное, похожее на оленя. Оно глодало кору с дерева. Моему негодованию не было предела. Такая груда мяса отросла на этой коре. Я уже пробовал такие вещи, ничего не вышло. С таким же успехом можно глодать подошву от кирзового сапога. Рогача, однако, я охотно бы съел.
11 октября. Первая ночь без огня. Думал, не доживу до утра. Временами терял голову. Спасало лишь ясное небо со звездами, луною. Потом все начиналось сначала.
13 октября. Тулуп стал уже никуда не годен. Порвался в трех местах, висит на мне, как на пугале. Кажется, меня уже ничто не согреет.
17 октября. Очень смутное состояние, мысли путаются. Никогда столько не думал, сколько на острове. А что мне еще делать? Синева на коже рук, лица уже не проходит. Заметил, что, когда начинаю двигаться, жизнь быстро уходит из меня, поэтому бросил их оттирать. Погибаю.
24 октября. Сегодня явилась мысль, что, пожалуй, пора копать себе могилу. Тщетно отгонял ее. “Если ты хочешь сохранить свое тело целым, – говорил я себе, – это необходимо сделать. Иначе его заклюют птицы, зимой по льду прибегут лисы и доберутся до тебя”. Никак не мог заставить себя взяться за работу. Хоронить себя все равно не собираюсь.
25 октября. Вертолет. Уже третий за неделю. Наблюдал за ним, даже не имея сил подняться.
Бессмысленно то, чему не суждено сбыться.
Когда-то как и все. Теперь же берега озера заселены полчищами охотников и рыбаков, которые все еще никак не могут себя обозначить. Небо устлано стрекочущими машинами. Затем идет ловля сна, который утром прекратит мою муку на полчаса. О таких вещах, как огонь, пища, – полнокачественная пища, ту требуху, что постоянно калечит мой желудок, я не имею в виду, – итак, об огне с едой я уже и не помышляю. Это все равно что в быту мечтать о покупке дирижабля. И все же я мало об этом думаю, по крайней мере, заставляю себя думать.
26 октября. В сказках часто присутствуют добрые волшебники, которые в нужный момент приходят на помощь попавшим в беду. Вертолеты – это мои добрые волшебники, которые до определенного момента не замечают меня. Я испытываю большой подъем, когда представляю себя замеченным с высоты. Как это ни невероятно, но такая возможность все же существует, причем реальная возможность. Как же мне не верить в сказки, пусть и с плохим концом? В детстве, пожалуй, их слишком много мне читали.
28 октября. Где же все эти лешие, ведуны и водяные, которыми полонятся русские леса? Их нет, их нет... Застывший лес, застывший берег и это небо, такое далекое, пустое... И все же они живут вокруг меня, если долго и протяжно подумать. Они обступили меня жадной толпой, дрожат в нетерпении, готовые броситься и впиться, как только из груди хлынет кровь...
(?) ноября. Лежа на берегу, под лучами негреющего солнца. “Спасен, – шептал я себе, наблюдая за приближающейся точкой, – спасен”. Вот, я различаю силуэт, он все ближе. Это женщина, это определенно. Вот она ступает на оконечность мыса, женщина, почему-то закутанная во все черное... с косой в руке.
ПОДРУГИ
Ольга пересекала южную оконечность Новоржевского парка, и мысль ее не уставала ломаться об умопомрачительную блузку, которую она увидела накануне днем в витрине одного из универмагов. Это была совершенно непостижимая блузка, у нее были столь широкие рукава, что впору было принять их за крылья. Просто крылья, и все, что ли? Хотя, если развести руки по сторонам, то получится что-то вроде летучей мыши, но с бордовыми крыльями – куда это годится? Мысль оборачивалась другой стороной, Ольга вспоминала про цену, и выходило так, что, по самым примерным расчетам, сидеть ей в этой блузке на одних макаронах месяц или два – не меньше.
На данный момент блузка была почти забыта. Ольга шла по аллее, соседствующей через рядок редких акаций с тротуаром, и взгляд ее бежал вперед, выискивая тропинку, ответвляющуюся к асфальту.
Примерно в это же время к южной оконечности парка причалил светлый вытянутый автомобиль, и молодой человек лет двадцати шести поспешно выбрался из него, хлопнул дверью. Он пересек тротуар, пробрался через живую изгородь акаций и, очутившись на усыпанной гравием аллее, мельком глянул по сторонам. Заметив удаляющуюся Ольгу, он хмыкнул, сжал руки в кулаки, немного поиграл костяшками пальцев и торопливо двинулся ей вслед.
Услышав нагоняющие ее решительные шаги, Ольга из любопытства оглянулась. К ней приближался, глядя прямо ей в глаза, черноволосый и темноглазый парень, одетый очень приятно, в темно-синем костюме, плечи у него широкие и ноги слегка выбрасывает, а костюм сшит как будто... Не успела она как следует составить себе мимолетное впечатление, как ее рука уже очутилась в руке молодого человека, она оказалась повернутой к нему лицом, и, сверля ее взглядом, он сказал:
– Прошу вас, будьте моей женой.
Ольга еще не могла отделаться от впечатления некоторой бесцеремонности, когда ее так развернули, и потому, отвечая на это предложение, тон ее голоса выдавал недовольство и растерянность:
– Женой?! Да я вас в первый раз вижу...
– Я очень спешу, – не дал ей договорить молодой человек, произнося слова во взвинченном темпе, не отпуская ее руки и то и дело взглядывая на свою с часами. – Вы не представляете, как дорого для меня время. У меня его совсем, совсем нет. У меня нет времени знакомиться, дарить подарки, цветы и так далее, не говоря уже о прогулках под луной или путешествиях. Поймите, если бы вместо вас обернулась другая девушка, то я сейчас стоял и точно так же говорил с ней, как сейчас с вами... Может, вы замужем? Нет? Учтите, у меня нет времени ждать вашего развода. Мне все равно, кто вы такая, какой у вас характер и любите ли вы играть со своей кошкой. Я... я вот говорю с вами, – нервно и порывисто воскликнул он после микропаузы, – а в ушах у меня стоит звон монет. Я теряю миллионы буквально и во всех смыслах. Прошу вас, не молчите; скажите, согласны или нет, тем более что в последнем случае вы сделаете меня совершенным расточителем. Говорите же, да или нет?
– Ах, вы такой крутой! – непонятливо возмущенная такой речью, воскликнула Ольга и, желая досадить ему чем-нибудь подобным, тотчас добавила: – Ну, так я согласна!
– Отлично, – он отпустил ее руку и стал быстро удаляться, обернув к ней лицо. – Завтра в три в ЗАГСе на Пархоменко! Прихватите своих родителей и кого вам будет нужно. Никаких проблем и глупостей. Абсолютно все куплено и оплачено.
По... подождите, – сохнущим голосом отвечала ему Ольга, силясь собраться с мыслями. – Скажите хоть, как вас зовут?!
Он назвал имя, но сигнал из череды снующего по соседству транспорта заглушил произнесенное им, и он был вынужден громко повторить, делая неопределенный прощальный жест рукой:
– Василий! А вас?
Ольга назвала.
Неизвестно, достигло ли ее имя цели, так как на аллее уже никого не было.
Ольга вернулась в общежитие и почти весь остаток дня, с перерывом на ужин, провела сидя на постели, с поджатыми под себя ногами.
Когда стало темнеть, она зажгла свет, достала из сумки истрепанный учебник и погрузилась в чтение.
– Корсакова! Эй, Корсакова! – донеслось с улицы.
Ольга бросила книгу, и, очутившись у окна, выглянула наружу.
Внизу, держась рукой за фонарный столб, виднелась фигура Гудзилкина, студента, известного в общежитии с незапамятных времен, обитающего где-то на восьмом этаже.
– Чего тебе?
– Когда Танька приедет?
– Какая Танька?
Гудзилкин несколько криво держался на ногах, и поэтому, чтобы скрасить этот свой недостаток, сильнее хватался за столб.
– Самая обычная, – недовольно ответил он. – С которой ты водку пьешь.
Ольга взглянула на автостоянку, в первом ряду которой, среди шести автомобилей красного цвета неизвестно каким образом затесался один синий. Утром этого не было. “Что он, – с раздражением подумала Ольга, – не видит, куда едет?”
Она снова взглянула на Гудзилкина:
– Ты еще за коменданта ответишь. Ты Женьку споил? Признавайся, ты?
Физиономия Гудзилкина выразила удовольствие:
– Я.
– Скажи ему, чтоб больше не приходил. Я завтра, наверное, замуж выйду. И вообще, он – дурак.
– Поздравляю. – Гудзилкин отклеился от столба, его понесло через тротуар, а затем протащило через редкие кустики на газоне. Он упал.
– Скажи Таньке, что я ее люблю, – слышала Ольга, закрывая форточку.
Она вернулась на постель, попутно опустив кипятильник в воду, и вновь углубилась в свою книгу. Но, однако, пройдя две страницы, она услышала приближающиеся по коридору тяжелые шаги, женски-интуитивно просчитала их направленность и с неудовольствием отложила учебник.
В дверь постучали.
– Войдите.
Дверь растворилась, и на пороге воздвигся парень-брюнет, в синей рубашке и серых брюках, что были ему несколько коротки.
Он как-то стремительно оглядел комнату, двигая глазами по всем направлениям, и остановил вопросительный взгляд на Ольге.
– А, Мишка. Заходи.
С ним она проболтала сегодня всю перемену в институте; он вылез откуда-то с левого края, когда она стояла перед расписанием, и начал с несуществующего учебника, который она якобы задолжала в библиотеку. Потом свернул на свои краткие данные и карикатуры видных институтских студентов и так, каким-то чудом, добрался до номера ее комнаты в общежитии.
Проходи, Мишка. Гостям мы всегда рады.
Он уселся на край Танькиной постели, погнув ноги в коленях, и сумрачно оглядел Ольгу с головы до пят. Ей случилось быть в этот вечер в пеньюаре, в легком батистовом пеньюаре, подол которого едва прикрывал ее бедра, являя Мишке первостепенную безукоризненность сложения ее ног.
Хлопоча у стола, она с интересом наблюдала, как, словно бы уткнувшись в непреодолимую преграду, он отвел взгляд в сторону, а потом, заметив безыскусно расставленные пивные банки на книжной полке, поднял руку и, ткнув в их сторону пальцем, сказал:
– Они похожи на елочные игрушки.
Невозможно было понять, чем было вызвано подобное сравнение. Ольга без интереса посмотрела в сторону Мишкиного тычка и слегка качнула головой.
– Миша, выключи, пожалуйста, кипятильник.
Тот бурлил прямо у него под рукой. Он выключил.
– Я видел тебя с балкона, – сказал он каким-то надтреснутым тоном. – Ты поднималась со стороны Ржевки.
– Угу. Я была у подружки.
Ольга расставила кружки и блюдца, опустилась на свою постель, немного посидела так, а затем вновь поднялась.
– Сейчас мы будем пить чай. Будешь чай?
– С тобой заодно не откажусь.
Ольга разлила чай, они присели к столу.
– Ну что, Мишка? Расскажи что-нибудь.
Он не знал, с чего начать, и некоторое время лишь задумчиво пялился на дно кружки, туда, где хороводом кружились чаинки, помешивая ложкой.
– Швеция, – наконец сказал он. – Я знаю одну шведскую историю. Однажды один молодой парень лежит в постели и ждет свою любимую; это для него первая их ночь. Ну вот, значит, лежит он и ждет. И вдруг в его голову закрадывается такое странное подозрение, что пятки его ног потные и что, когда придет его девушка, она почувствует запах. Тогда он бежит в ванную.
– Миша, почему ты ничего не берешь? – Ольга показывает на тарелку с печеньем.
– Я не хочу. Спасибо, я не хочу.
– Какой ты...
– Я совсем забыл, – он аккуратно хлопает себя по лбу. – Я ведь купил шоколад. Он остался наверху. Ты любишь шоколад?
– Не знаю. Ну, наверное. Вообще-то я сладкоежка. А что было потом?
– А... так: он бежит в ванную, чтобы отмыть пятки, но воды в ванной нет. Ни горячей, ни холодной. Что ему остается делать?
Ольга смотрит в окно, видит на небе хмурую тучу и думает о том, что скоро будет гроза. Она приподнимается и левой рукой открывает раму.
По комнате растекается волна заряженного электричеством воздуха.
– Тогда он идет в туалет.
Ольга не слушает. Она с тоской думает о Рахманове. О, этот парень! Он такая прелесть... И немного с приветом тоже. Потом перед ней поочередно проходят блузка в бордовых тонах, ожидаемый со дня на день приезд Таньки, и серьезные глаза этого... Василия.
– Миша, может, мы куда-нибудь сходим? Тут неподалеку открылась новая выставка. Мне хочется посмотреть.
Он сначала не понял, потом что-то вроде испуга прошло в его взгляде.
– Выставка? – переспросил он.
– Да, она скоро закроется. И вообще – надо гулять, гулять... понимаешь?
Мишка не был самым тупым институтским студентом; он понял все сразу и бесповоротно.
Он вскочил.
– Тогда мне нужно сходить за свитером, – взволнованно прозвучал его голос. – Ты тоже пока оденься.
Первый луч солнца попал в город, и просветлели колдобины на дорогах, и побежали тени. В домах ответно заблестели стекла, послышался стук входных дверей, – и первый дворник, опустив метлу, начал мести. Истошный крик, чтоб не включали газ, иначе взорвется, разрезал тихое и ясное утро.
Ольге привиделся сон, где она в окружении гостей ищет своего жениха, но видит пустой алтарь, а один из гостей в шляпе говорит: "Бог с ним, пускай только явится"…
Тут она проснулась: на часах было девять. Потянувшись, она откинула одеяло, и, подавшись к краю постели, свесилась головой почти до самого пола, где растерла себе глаза. Поставила ногу на тапочек, шевеля всей ступней одела его и быстро поднялась, уже в пинке нахлобучив себе другой.
– Ого, погода, – проговорила она сонно, и тут что-то заставило ее обернуться к двери.
На пороге с загадочным лицом стояла… Танька. Она делала жест успокоения, прикладывая палец к губам, а сама так и пританцовывала, не в силах сдержать себя.
– Привет! – воскликнули обе.
Танька уронила чемодан на пол, они обнялись.
Начался сумбурный разговор, обо всем сразу, когда Ольга то держалась за живот, завалившись в постель, то снимала с подруги туфли, примеряя на свою ногу, другой рукой опуская кипятильник в воду и орудуя зубной щеткой во рту. Татьяна загорела и даже вытянулась во время своих пляжных странствий, - описания ее Багам заняли не менее часа.
Затем они пили чай с шоколадом, немного спустя позавтракали.
– А, вот, - сказал Ольга, взобравшись на стол, что открыть второй створ окна, – мне тут предложение поступило. В общем, хочет взять меня замуж, такой высокий, без всяких предисловий… у него автомобиль с шофером, представляешь?
– Кто такой?
– Не знаю. Мне понравился, - Рама не поддавалась. Ольга прилагала огромные усилия, пытаясь расшевелить замок. – Такой… времени у него, понимаешь, цейтнот! С этим у него проблема.
– Когда ты успела?
– Ты не поверишь: в один день… и час все решилось. А еще говорят: не надо спешить, любовь зла. Или, правда, не стоит, может, подождать?
– Чего подождать?
– Он сказал, что уже все готово для свадьбы: в три часа регистрация. Ты будешь моей свидетельницей?
– Оля!
Они рассмеялись.
– Ты что, у меня надеть нечего! – всполошилась Татьяна. – Быстро в магазин, идем! А как его зовут?
Замок все-таки поддался; Ольга ободрала палец, ойкнула, сморщилась от боли и присела. Это заставило ее с раздражением подумать о своих перспективах:
– Василий. Если честно, то я его почти не знаю. Мне кажется, он городской сумасшедший. Нет, не могу я вот так ни с того ни с сего за него выйти! Да и не только за него, – подумав, добавила она.
Она рассказала в подробностях о предложении вчерашнего дня и о том, что этому предшествовало.
– Обязательно нужно идти, – решительно сказала Татьяна, на секунду задумавшись. – Даже если свадьбы не будет, то все равно будет что-то вроде… свадьбы. Что-то за этим кроется. Подумай, что ты теряешь, если всегда можно разойтись?.. Во сколько он тебя пригласил?
– В три.
– А свадебное платье?
– У него уже все готово, он сказал, и фата, и платье. Тебе мы тоже что-нибудь подберем.
– Но ведь может не подойти?
– Ну, у него подойдет… Ты прямо с корабля на бал попала, какая ты везучая, Танюха!..
…Опоздав на полчаса, девушки прибыли к дворцу бракосочетаний, что располагался на углу Датской-Пархоменко. Они принарядились: Ольга надела длинное синее платье с небольшим вырезом на груди, а Татьяна выглядела в своем розовом, пожалуй, даже выигрышней, так как разрез у нее был глубже, а рюши – изящней. Пыльные обитатели асфальта с шарманками даже приподняли головы, чтобы рассмотреть пробегающих мимо девушек, которые напомнили им, возможно, немых красавиц, что глядят из витрин магазинов.
У дворца было пусто, ни людей, никаких лент и цветов, - и ничего такого, что наводило бы на мысль о предстоящем празднестве. Девушки огляделись: переулок излучал среди своих стен сухое тепло осени, первые желтые листья кружились в воздухе, опускались на асфальт и ползли себе дальше.
Из парадной двери показался мужчина, он закурил, то и дело озираясь на Ольгу и Татьяну, потом направился к ним, сделав несколько шагов вниз по лестнице, – но передумал, и вернулся обратно.
Поднявшись, он открыл дверь, и прошел внутрь.
– Я туда не пойду, – вдруг сказала Ольга. – Давай здесь подождем.
– Ты что? Они, наверное, уже уехали.
– Мне так не кажется. Там кто-то есть.
– Мы что, зря пришли?
– Если ты смелая, то одна сходи. Я тебя подожду.
– Вот еще! Идем.
Боязнь Ольги усилилась:
– Тебе легко говорить, а нужна-то ему я.
– Ну и что?
– А я не хочу! Давай постоим. Может, пойдем домой?
– Ну, нет. Я могу сходить на разведку, если хочешь: посмотрю, все ли на месте.
– Сходи, конечно. Тебя он не знает, а если спросит, скажи, что я передумала. Тебя подождать?
– Угу. Слушай, так замуж не выходят: набери воздуха побольше, досчитай до пяти, и скажи себе: "Вперед"! Я найду его, и скажу, что ты здесь, хорошо?
– Ладно. Только если он тебе не понравится, то не приводи…
– Я мигом. Держи.
Татьяна отдала Ольге сумочку и, поправив локоны, поднялась по лестнице, скрылась за дверью.
Миновав вестибюль, она увидела перед собой длинный коридор, по которому ей навстречу шел мужчина с крыльца.
Приблизившись, он помедлили, сверля ее взглядом, а потом спросил:
– Вы невеста Василия?..
На следующее утро едва заснувшую на час Ольгу разбудили стихающие шаги из коридора. Казалось, человек шел и шел, ни двигаясь ни назад, ни вперед, хотя уже давно была пора спускаться по лестнице, а он все чиркал ногами по полу, находя в этом своего рода удовольствие. “Да он просто делает вид, что идет, – в гневе подумала Ольга, – а на самом деле нарочно терзает всем слух, не зная, как досадить. Сделай я столько шагов, давно бы уже была в институте. Подонок!”
Она перевернулась на другой бок, и уперлась взглядом в стену.
Комната хранила следы беспорядка, оставленного со вчерашнего дня. На постели Татьяны лежал ее неразобранный чемодан, на полу пылился дамский роман, тут же был штепсель от кипятильника, который, судя по завиткам провода, находился в тумбочке. На столе лежало недописанное заявление в милицию, и несколько клочков бумаги, – негодных черновиков. Дописав первый из них, самый честный, она вдруг поняла, что ее история не вызовет доверия у милиции, поэтому, переписывая, она постаралась придать делу естественный вид, отчего совсем запуталась.
Татьяна появилась в обед. Выглядела она усталой, в руках ее был сверток, на шее – платок. Открыв дверь, она постояла на пороге, а потом, с каким-то новым, до того неизвестным, выражением лица, прошла и села на постель.
Ольга вскочила:
– Ты где была?
– Да… я много где была, – не сразу сказала Татьяна, не очень охотно.
– Ты… Я думала, тебя уже нет. Что случилось? Ты с ума сошла?!
– Не волнуйся, все в порядке. Все хорошо.
– И где ты была?
– Если ты хочешь знать, то полчаса назад я была в больнице.
– Где?
– В больнице. Где люди болеют.
– И что ты там делала?
– Нужно было решить небольшой вопрос с моей карточкой…
Ольга почувствовала облегчение. Она подошла и села рядом на постель:
– Я тебя ждала-ждала…
– Извини. Возникли некоторые обстоятельства… предугадать которые было невозможно, – добавила Татьяна, слабо улыбнувшись.
– Что это на тебе? – удивилась Ольга. – Какое красивое…
– Это… небольшой подарок. – Татьяна разгладила на себе оборки нового платья. – Тебе нравится?
– Да, очень. А куда ты сбежала?
– Там был другой выход, - Татьяна повернулась к чемодану и задумчиво вытащила на свет лиловую рубашку. Она скептически оглядела ее, словно говоря: "Вот это да, рубашка", и повесила на спинку кровати. Потом достала другую вещь, но глядеть не стала, а опустила ее на место.
– Я не понимаю… Ты видела Василия?
– Ну да, видела…
– Где?
– В машине. Он просил передать тебе, что ему очень жаль. Он, в общем, передумал… Ему было стыдно тебе это говорить, поэтому он решил передать со мной.
– Значит, поэтому…
– Да.
– А что было потом?
– Потом я познакомилась с его другом, он предложил мне отметить знакомство в ресторане, и это застолье было очень продолжительное… как видишь.
– Это тот, который был не крыльце?
– Нет, это был другой друг… намного лучше.
– А Василий был с вами?
– Да, был.
– И как он вел себя?
– Он был… такой торжественный.
– А что он про меня спрашивал? Он меня вспоминал?
– Да он все выспросил: пришлось рассказать ему всю твою биографию.
– То есть, он отменил брак, но не наше знакомство?
– Я бы так не сказала… Оля, он – не твой тип, вы не пара.
– Почему, а какой мой? Что с ним не так?
– Василий, он… он не витает в облаках, он деловой человек, с крепкой хваткой. С ним чувствуешь себя как за железобетонной стеной. У него даже стены в доме из железобетона!.. Как же у нас все-таки неприглядно! – воскликнула Татьяна, наморщив носик, и поднялась. Ее сейчас раздражало все: старые потертые обои, дощатый пол с облезающей краской, потолок в разводах, и все предметы мебели, из которых самыми ненавистными были металлические койки. Но больше всего ее беспокоил этот разговор, сознание его необходимости, потому она желала как можно быстрее поставить точку.
– Тебя привез твой друг? – спросил Ольга.
– Что… друг? Да, он…
– А как его зовут?
– Его зовут… – Татьяна воздела глаза к небу, а потом опустила их, посмотрев в окно, – он теперь мой муж.
– Что?
– Ну, вот видишь – кольцо. Обручальное, настоящее.
– Ты что, вышла замуж?
– Ну да. А почему бы и нет? Василий сказал, что если у него не получилось с тобой быстро жениться, то он не против, если кто из его друзей окажется окольцованным. Вот мы и поженились: за два часа узнали друг друга в ресторане, а потом воспользовались всеми заготовками вашей свадьбы.
– Ты шутишь?.. Я не понимаю…
– Конечно, пришлось обойтись без свидетелей… с моей стороны. Но это, вообще, не препятствие для любящей пары. Место изменили, да, в последний момент…
– Дай мне посмотреть на кольцо, - попросила Ольга.
– Не могу, – ответила Татьяна, – Теперь не могу. Что там смотреть, – чистое золото.
– Дай взглянуть, – повторила Ольга. – Чистого золота не бывает.
– Нет, теперь я его не сниму.
Они сидели молча.
– Ты что, обиделась? – спросила Татьяна.
– Нет.
– Я вижу, у тебя губы надулись. И щеки.
– Ну и что?
– Надо было тебе пойти вместо меня. Мы сделали глупость.
– Я и не собиралась. Не нужно было вообще… Зачем ты пошла?
– Но ведь ты отказалась.
– Если бы ты не приехала, я бы и думать о нем забыла.
– Оля!
– Он меня пригласил на свадьбу, если на то пошло, а ты всегда… всегда все портишь!..
Ольга вскочила, слезы готовы были брызнуть из ее глаз, она чувствовала внутри обиду, но в чем та состояла – она не могла себе объяснить.
– Ты и паспорт с собой взяла, что ли?
– Да, он всегда со мной.
– Там был нотариус?
– Да.
– Вот и не лезла бы.
– Ты что, ревнуешь?
– Я? – удивилась Ольга, задумываясь. – Не-е-ет.
– А вот и напрасно. Василий – замечательный человек. Замечательный!
– Чем же это он замечательный?
– Понимаешь, он настоящий, щедрый… мужчина! Никогда мне так не было хорошо и надежно, как… с его другом!
– Если бы ему пришлось выбирать, еще неизвестно, кого бы он выбрал! – воскликнула Ольга.
– Неправда, он – мой!
– Он тебя даже не знает!
Татьяна бросила свои вещи в чемодан, захлопнула его и закрыла замки. Она поднялась, направилась к двери, где обернулась:
– Твоего имени он тоже не знает. И, как ты видишь, даже лица он твоего не запомнил. А я ему понравилась… понравилась, и он не капли не жалеет, что женился на мне. Извини, так получилось.
Татьяна сделала еще шаг, поставила чемодан, и достала что-то из кармана:
– Лови, подруга, может, это тебя успокоит, – она метнула легкий предмет в воздух, и вышла не глядя.
Ольге даже ловить его не пришлось: он угодил ей прямо на ладонь. Она созерцала эту свадебную принадлежность, с непонятным ей самой чувством, и готова была закипеть, побежать, и, догнав Татьяну, метнуть ее обратно вслед, – однако удержалась.
Подойдя к окну, она посмотрела вниз, потом закрыла раму, задернула занавеску, и отправилась в душ. Капли успокаивающе тарабанили по коже, Ольга пыталась напевать, но горячая вода скоро кончилась, ей стало зябко. Выйдя, она принялась одеваться, и заметила сверток, который принесла Татьяна. Мельком глянув, она тотчас позабыла о нем. Она прибралась в комнате, пройдясь веником по всем четырем углам, убрала со стола все бумаги, отправив их в мусор, и вышла в коридор поболтать с девчонками.
Когда она вернулась, сверток вновь привлек ее внимание. Она развернула его и увидела… блузку с рукавами-крыльями. Именно тот экземпляр, что так поразил ее в витрине магазина несколько дней назад. Глазастая Танька уже успела его присмотреть, и вот он теперь в ее руках, предназначенный для ее тела, ждет свою молодую хозяйку…
Она не спешила, облачаясь в блузку. Та пришлась в пору, придав ей, - как показалось Ольге, - налет загадки и фатальности.
– Ничего, заскучаешь, сама придешь, - говорила Ольга в пустоту. – Это ведь надо, жениться не глядя! Куда падают нравы? Без согласия родителей, без друзей, так, сумасбродно… нет, это не приведет к добру. Так что, Ольга Петровна, не вздумай больше выходить за первого встречного, сначала образование, потом голова на плечах, любовь, брак… и все, все остальное…
Весь остаток дня она была сильно взволнована.
РАССКАЗ О ЮНОШЕ С КРУГОЗОРОМ
У Ивана Параносова испортился телевизор.
Дело было так: когда он сидел перед ним и смотрел некоторую спортивную, очень темпераментную передачу, мимо проходящая гроза озарила небо своим ярким светом, и, прочертив к земле диагональ, попала в антенну Иванова дома, откуда и пожаловала к нему в гости, явив в его квартире фейерверк, пламя и крики о помощи.
Придя в себя, Иван бросился спасать своего любимца. Он ураганом пронесся на кухню, где закружился в поисках ведра. В этот миг в нем клином засела мысль, что такой большой телевизор при пожаре требует никак не меньше декалитра, и потому он продолжал безуспешные лихорадочные поиски, теряя драгоценные секунды.
Наконец помрачение прошло, он ухватил чайник и, бегом возвратившись в зал, вылил его содержимое на полыхающий телеприемник. Добавки не потребовалось. Когда выветрился весь дым, то останки телевизора и то, чем он теперь являлся, производили впечатление поистине ужасающее.
Иван с глухим стуком упал на диван, стиснув голову руками, и так пролежал до утра, на половине двенадцатого заснув.
На следующий день он потащил его в мастерскую.
– Что это? – спросил его мастер, когда Иван с трудом протиснулся через порог, мертвой хваткой обнимая своего погорелого друга.
– Это мой телевизор, – отвечал Иван. – По крайней мере, до вчерашнего вечера он был им. В девять часов ударила молния, и он загорелся. Почему она попала именно в мой телевизор? В нашем доме сто пятнадцать квартир, а ни о каких пожарах я сегодня не слышал. Почему она выбрала именно меня?
Мастер поинтересовался адресом Ивана, а когда услышал номер дома, то удивленно вскинул брови.
– Но это совершенно невозможно, – проговорил он. – В вашем доме установлена коллективная антенна, и по идее, все имеющиеся телевизоры, кроме выключенных, должны были вспыхнуть. Нет, в это я поверить не могу.
Иван не стал с ним спорить:
– Это очень ценный телевизор. Почините, пожалуйста, – попросил он. – Мне его подарила на одной телеигре девушка-ведущая. Вы бы видели, как она улыбалась! Мне вообще красивые девушки редко улыбаются, тем более, наверно, телеведущие. Иногда я по этому телевизору видел, как она вручает такие же телевизоры другим парням... – тут Иван запнулся. – Да, улыбка у нее как приклеенная. Так вы почините?
– А почему у него разбит экран? – спросил мастер.
– Ах, это, – Иван стал совсем грустен. – Когда я его сюда нес, мимо пробегали две собаки, и одна из них попала мне под ногу. Тут подскочила другая и вцепилась в другую ногу, а первая взяла и поскользнулась...
– Кто, собака?
– Нога... Тут я и упал. Прямо на телевизор. Там было столько стекол, будто теплицу разнесли. Я поднялся и потащил его дальше, а оно все сыпалось... Мелкие осколки.
– А куда делись собаки?
Иван удивленно поглядел на мастера.
– Не знаю. Я их больше не видел. Они, наверно, испугались и убежали.
Ивану было досадно, почему телемастер так подробно интересуется о собаках, когда на его душе от поломки единственного утешителя скребут кошки.
– Так вы почините? – снова спросил он. – Я сейчас состою на бирже, и скоро буду получать. Я вам дам... сорок тысяч.
– Что? – поразился мастер. – Сколько? – и следующую минуту оторопело созерцал обгоревшую коробку, что по-прежнему находилась в руках Ивана. – Сорок тысяч рублей! – наконец повторил он громким голосом, воздевая руки кверху. – Да знаете ли вы, что это просто ничто, эти ваши деньги! Ха-ха-ха! Да известно ли вам, сколько стоит одна только лампа СЦПО–5.5? Тысячи и тысячи! А РГД/ДМПШ–16 оюа? Сотни тысяч! А ЧЖН–Т6К? – тут его лицо выразило мечтательность. – Миллион! Если вам угодно издеваться, молодой человек, то вы нашли неподходящее место. И прошу вас, уберите это чудовище, здесь уже нечем дышать.
– Но...
– Довольно, довольно. Вы можете идти.
Впрочем, после недолгих уговоров мастер согласился выплатить указанную Иваном сумму за сохранившиеся в цельности схемы и узлы. Потому как телеприемник, по его признанию, действительно был очень ценным.
НОВОСТИ СО ЗВЕЗДНОГО НЕБА
Звезда Железный Цербер на днях прекратит свое существование. Собственно, сама звезда погасла почти миллиард лет назад, превратившись в черного карлика, но вот ее свет шел к нам до сих пор, одинаково радуя глаз первобытного человека и древнего эллина. Радовал он и современного человека, и вот на днях последние лучики света этой звезды пройдут по Земле, после чего, как считают специалисты, свет полетит в созвездие Андромахи.
Взамен этой утраты скоро ты лицезреем свет новой звезды Золотой Цербер. Хотя она и существует около миллиарда лет, ее излучение ученые недавно лишь обнаружили в семи световых годах от Земли.
Стало быть, через семь лет небосклон порадует нас новой звездой первой величины.
Как известно, пять лет назад доктор Джоунз из Сиднея пропустил все космические шумы через свой персональный компьютер, и машина ответила ему в том духе, что сии шумы не имеют систематической природы.
Мистер Джоунз клятвенно обещал работать над этой проблемой и далее.
И вот на днях он сделал сенсационное заявление, где разъяснил происхождение этих шумов. По мысли д-р Джоунза выходит, что это не что иное, как отражение земной многоголосицы, возвращающееся к нам через большой промежуток времени. Так как люди постоянно издают различные звуки, как-то: сопят, чихают, разговаривают и т.д., то, улетев в космос и будучи многократно отраженными от разных тел, эти звуки искаженными возвращаются обратно.
Как считает м-р Джоунз, шум современной вселенной на данный момент – это не что другое, как эхо всемирного потопа. Через неделю-другую, как ожидал доктор, мы могли бы стать свидетелями хлопанья, издаваемого крыльями голубки, которую Ной выпустил из своего ковчега.
Мистер Джоунз лишен докторской степени, коллеги выразили ему импичмент.
Также он теперь не мистер Джоунз, а пациент одной частной клиники Мельбурна, откликающийся на имя Телониус Монк.
Мсье Гранже из Орлеанской обсерватории, изучая скопление туманностей в районе Альфа-Центавра, стал свидетелем неопознанного мутного тела, быстро перескакивающего из одного конца туманностей в другую.
Сфокусировав телескоп на этом объекте, – для чего Гранже потребовалось около двух часов, – ученый с удивлением обнаружил разгуливающую по стеклянному колпаку здания муху.
Продолжив наблюдение, Гранже обнаружил на ее лапках странные узлы, о которых ничего не ведал из школьного курса естествознания.
Сообщение передано зоологам, Гранже поздравлен коллегами с первым большим открытием.
В Балашихе, что под Москвой, сын заведующего НИИ Николенька бездумно расколотил окуляр допотопного ртутного телескопа, в результате чего семь тонн ртути растеклось по зданию.
Сотрудники срочно эвакуированы.
Проводятся превентивные мероприятия.
Мистер Биллингс из Мичигана, известный своей эксцентричностью, не устает печатно проклинать Солнце. “Вы не представляете, – сказал он в своем последнем интервью, – сколько космических сокровищ открылось бы нам, не будь этой проклятой звезды, которая своим излучением заслоняет мне все перспективы”.
Коллеги резонно замечают ему, что, не будь этой звезды, не было бы ни м-р Биллингса, ни его паршивого телескопа.
Астроном Ахивара из Виктории, наблюдая выход сейшельских астронавтов в открытый космос, констатировал, что в местной астронавтике положена новая веха. И хотя этот выход демонстрировался по телевидению, мистер Ахивара утверждает, что в телескоп все происходило куда как будничней, словно астронавты поплавали немного в бассейне, а потом удалились в душ.
Ответом на это заявление была лишь короткая телеграмма из Эс-Би-Эн, в которой Ахиваре посоветовали не совать нос не в свои дела.
Настоящий удар, едва ли не шок испытал экипаж космического корабля “Восток 13”, когда, пройдя плотные слои стратосферы, обнаружил у себя на борту постороннего человека. Им оказался известный российский предприниматель Н., который после многолетнего скитания по свету, отчаявшись уйти от длинных рук русской мафии, пробрался на Байконур и путем подкупа проник в готовый к старту “Восток”.
Н. умоляет экипаж оставить его на орбите, он согласен чистить иллюминаторы, вычислять синхрофазотрон (?) и стыковаться с побратимами, только просит, чтоб его не возвращали на Землю.
Сообщение грозит обернуться скандалом, тем более, что, когда оно просочилось в печать, стало известно о непредусмотренном запуске с мыса Канаверал нового “Шаттла” без каких-либо опознавательных знаков.
ШКОЛЬНОЕ СОЧИНЕНИЕ
Вот эскимосский зулус Ним. Его письмена на китовой кости можно отнести к началу шестого века. В отличие от своих соплеменников Ним одарен способностью любить природу и еще неким предком поэтического таланта. Так, солнце он называет “красным горбылем”, а звезды на ночном небосклоне сравнивает с людьми, которые “появляются и гаснут”.
Впервые в эскимосской культуре Ним делает робкую попытку постигнуть жизнь, открыть тайну “серого неба” и “холодной погоды”. Про людей он, например, говорит, что они бывают добрыми и злыми, и злые у него все люди с “красными глазами”. Девушку из соседнего поселения, к которой он, очевидно, был не равнодушен, Ним называет вымершей птицей Дрон, и опять-таки сравнивает ее с “красным горбылем”, а про ее волосы говорит, что они “сочные, как мох”.
Мне определенно нравится Ним. Он такой простой, безыдейный и не учит, как жить. Как явствует из исторического источника эскимосов, Ним приплыл в их страну на лодке по неспокойному морю. Он был совершенно черный, и лишь улыбка его была белоснежной. Эскимосы пали перед ним на колени, признавая в нем их божество, после чего он так и остался жить в их холодном краю.
В НАРКОЛОГИИ
– Доктор! Доктор! – вопил несчастный, размахивая ножом и не подпуская врача к себе. – Я покончу с собой! Я не перенесу этих тягот! Нет, вы только послушайте, – я беру любой предмет, ну, скажем, ложку, или этот же нож, и не знаю, зачем я это делаю! Это для меня просто как пропасть разверстая! Нет, не могу я больше так, не мо-гу!
– Вы берете ложку для того, чтоб есть.
– А для чего есть?
– Для того чтобы быть живым и здоровым.
– А для чего быть живым и здоровым?
– Для того чтобы не умереть.
– А для чего не умирать?
– Для того чтоб не быть мертвым.
– А для чего не быть мертвым?
– Для того чтоб не унаваживать собой землю.
– А для чего не унаваживать собой землю?
– Чтоб не плодить червей.
– А для чего не плодить червей?
– А для того чтоб они не плодили других червей.
– А для чего, чтоб они не плодили других червей?
– Для того чтоб их популяция не разрасталась чрезмерно.
– А почему бы этой популяции и не разрастись чрезмерно?
– А затем чтоб земля была чиста и здорова.
– А это еще для чего?
– Для того чтоб планета эволюционировала нормальным ходом, без всяких посторонних вмешательств.
– Ну, и что дальше?
– А дальше, чтоб планета могла поставлять дееспособных граждан общества и не отвлекалась на разные катаклизмы.
– А это еще зачем?
– А чтоб граждане, в свою очередь, могли плодить точно таких же граждан.
– А зачем, чтоб граждане могли плодить, в свою очередь, точно таких же граждан?!
– А затем…
Когда добрались до сотворения мира, пациент уже отменил свое решение с собой покончить и теперь только с каким-то странным любопытством разглядывал доктора, который спокойно вынимал нож из его руки.
ПО МОТИВАМ МАРКА ТВЕНА
– О, Джордж! Как я люблю тебя!
Молодая девушка повисла на шее такого же молодого парня, который с готовностью подставил обе щеки для поцелуев.
– Да, Мэри, я это знаю. Я тоже питаю к тебе очень… большие чувства.
– Когда мы поженимся, милый?
– Мэри, – он чуть отодвигает ее лицо, пристально смотрит в ее глаза, – я должен сказать тебе одну важную вещь. Послушай меня внимательно. Вчера у нас разразился кризис. Эти акции рудных компаний, о которых я тебе говорил, сегодня упали до двух против вчерашних четырех с половиной. А завтра за них не дадут и гроша. Поэтому я не могу сейчас на тебе пожениться. Пока не могу.
– О, Джордж! Но ведь ты обещал!
– Да, черт возьми, это правда. Но кто же знал, что колонии начнут требовать самостоятельности и продавать наши акции с вихревой скоростью! Давай повременим.
– Но сколько можно ждать! Я не намерена больше… – она плачет, по ее щекам бегут неподдельные слезы.
– Перестань, перестань, – просит он. – Я не хочу, чтобы ты плакала. Когда ты вот так плачешь, то я в отчаянии и готов жениться на тебе, несмотря ни на что. Даже если акции пойдут по ноль две… по ноль три…
Мэри высвобождается из его рук, отходит в сторону.
– К чему такие жертвы, Джордж, – задумчиво произносит она. – Мне от слез одно облегчение. Право, не стоит так жертвовать собой.
– Мэри, ты сама не понимаешь, что говоришь. Кризис минует, все уляжется, и вот тогда мы с тобой отыграем свадьбу.
– Вчера мне мистер Гейтс предложил руку и сердце, – грустным голосом говорит Мэри, словно внутренне в чем-то уверившись, – но мне хотелось услышать, что ты скажешь, и поэтому он дал мне два дня. Это состоятельный джентльмен, верный слуга своему слову и делу. Теперь я вижу, что мне не следовало оставлять его в тягостном ожидании…
– Мэри, что ты говоришь!
– Да, Джордж, я устала ждать, устала слушать твои обещания.
– Мэри, дай мне только время!
– Нет, Джордж, я не могу.
– Только миг, один миг! Прошу тебя! Сегодня-завтра акции снова полезут вверх, и мы уедем в медовый месяц…
– Довольно, Джордж, это лишнее.
– Всего лишь два пункта – и ты моя законная супруга!
– Нет.
– Нет?
– Нет.
Мэри двигается к выходу.
Джордж в отчаянии заламывает руки, падает на колени, катается по полу.
– Один пункт, один пункт! – вопит он. – И мы на небесах!
Она выходит.
Джордж, озираясь, осторожно поднимается на ноги, отряхивает костюм и подходит к окну. Смотрит вслед удаляющейся Мэри, говорит:
– Ну вот, еще один финансовый крах в действии.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/