Готов себя я в мир отважно кинуть,

Земных скорбей, земных восторгов жребий вынуть,

Под бури смело парус ринуть,

И в час крушенья с робостью не стынуть.

Гете

Я не знал, сколько было нас, тех, кто вошел в эту дверь – и не имел представления, сколько исчезало в этом полном настороженной двусмысленности проеме до меня. Я был готов. Я знал об этом. Знали и те, кто меня готовил. Кто точно следил за мной сейчас через невидимые камеры, сидя перед мониторами где-то в полумраке своих кабинетов.

Но испытание есть испытание. Каждый должен пройти его, хочет он того или нет. За шесть лет учебы в Академии мы не раз проходили испытания гораздо более тяжелые. А этот, последний Тест – не более чем формальность, дань традиции, финальное представление, где после тяжелых репетиций артист виртуозно демонстрирует свои способности перед публикой.

По крайней мере, так говорили мне. Но теперь, переступая порог, излучающий какую-то мрачную напряженность, я чувствовал – в мое сердце прокрадывается неприятное сомнение.

Испытанием проверялись наши умения действовать в обстановке безумия, когда один упорядоченный атом противостоит смертоносному хаосу. Но, слыша лишь глухой стук собственных шагов в совершенно пустом, даже пустынном коридоре, я вдруг неожиданно для себя подумал: это не просто тест.

Странная фраза пришла сама собой, будто рожденная и давно не высказанная серыми швами, соединяющими листы стали на стенах. Видимо, просто такое настроение было у меня в тот вечер. И вообще я чувствовал себя странно, хоть и не первый раз. То движения мои казались мне слишком быстрыми в замедляющемся временами мире, то слишком обнаженная ясность мысли заставала врасплох. А теперь – новое... Ночь только начиналась, а я уже чувствовал себя уставшим и старым, как этот мир, как этот гранит, старый камень нового здания. Все ушли. Все покинули меня. Кто-то в белом халате сверху вниз смотрел на меня невидящим взглядом. Но я не ощущал его присутствия. И тогда я понял: это – Испытание Одиночеством.

Казалось, время невыносимо замедлилось, сжалось вокруг меня, чтобы увековечить мою старость и мое одиночество.

В двадцать три года я возвращался в мир, от которого был изолирован в течение шести лет. Точнее, я готовился вернуться. Сразу после испытания. Но... как он меня встретит? О чем напомнит, что скроет… Каков он теперь, мир... Я не был там целую вечность.

В длинном зеркальном зале, залитом зеленоватым светом, я был один. За спиной захлопнулась дверь, оставив позади и мрачный коридор, и единственного наблюдателя. Вот здесь действительно впору было почувствовать, что такое совсем один. Где-то за стеной журчала вода, и плеск ее давал тень надежды. Искусственные цветы в вазонах отбрасывали несуразные тени.

Я сделал шаг и сразу понял – что-то не так. Да, под ногами. Несколько строк под голубым экраном.

«Добро пожаловать, агент. Неважно, кто я и как меня зовут, думаю, мы увидимся впоследствии. А пока я буду руководить вами, точнее – помогу пройти тест. Наверное, вы уже устали от испытаний... Но наше испытание не похоже на остальные»

А затем голос-послание прошептал где-то в недрах моего мозга:

Идите к двери, - ласково уговаривал он, погружая меня в атмосферу тревожной расслабленности.

Я еще не совсем привык к этим голосам в моей голове, словно рожденным из ниоткуда. Будто присланным никем в помощь моей беспомощности, для усугубления моей растерянности, и так рассеянной по самым отдаленным волокнам души, вибрирующим от эха. Эхо – так называлось это новое наноустройство, одними из первых испытателей которого были я и мой брат. Сигнал шел прямо к слуховым долям головного мозга на особой частоте, минуя барабанные перепонки. От этих голосов у меня часто болела голова, да и неприятно становилось от осознания себя приемником. Принимающей стороной, которая принимает безропотно все подряд, а ее ответ вряд ли кто услышит. Честно говоря, никто не спрашивал нас с братом, внедряя Эхо, хотим мы этого или нет. Но это понятно – учитывая то, что ожидало впереди.

Откройте дверь ключом, который лежит на столе у цветка, - сухо-глухо отозвался голос, и мне стало не по себе. Словно в сказке, услышанной в бреду, то есть ее невозможно потом повторить. Кто-то видел меня и предугадывал каждый мой шаг, а я при этом оставался в полном неведении.

Сухой пластмассовый цветок неприятно царапнул руку, когда я брал ключ. Я открыл дверь, вошел... Высокий зал, чьи пределы нельзя было угадать в сумраке, удивлял морозной прохладой. В воздухе мерцали и кружились миллионы светящихся частиц. И холодный ветер, стеная среди погруженных в скромную отстраненность колонн, рождал странные звуки – не то плач, не то очень злобный хохот. Да, забыл сказать – в зале было темно, как раз настолько, чтобы видеть свои руки и хоровод странных звезд, но не разглядеть истинных очертаний помещения за два шага от себя.

Я не мог знать, что было в этой темноте. Но подсознательно почувствовал – ничего. Меня просто поразила пустота этого... склепа. Наверное, это холод поощрял такие фантазии.

Неприятно одернул стук захлопнувшейся за спиной двери. А сухой однократный щелчок замка даже не удивил. Голос из Эха звучал разбавлено и одиноко.

- Я обращаюсь к вам в последний раз до конца этой части испытания. Больше вы никого не услышите. Теперь вам предстоит остаться совершенно одному. Впереди самая легкая часть испытания. Вам предстоит выбраться из замкнутого пространства... не имеющего выхода. Желаю удачи.

Голос умолк. Стало очень тихо. Я с приговоренностью посмотрел по сторонам, ничего не видя. Ощущение ловушки, ощущение склепа с каждым мгновением усиливалось. Я прошел вдоль колонн и уперся в стену из бледно-серого, похожего на мрамор камня. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – этот камень не пропустит ни один звук. Обойдя весь зал вдоль стены, я сделал еще несколько открытий. Он вовсе не был столь огромен, как показалось вначале. Нет – он был тесен, и с каждой секундой, здесь проведенной, я все больше понимал людей, больных клаустрофобией. Танцующие звезды оказались просто голограммой, они начинали раздражать. Говорящий ветер просто исчез, и в пришедшей на смену ему глухой тяжелой тишине я уже сомневался, не был ли он просто иллюзией. Ни одного окна не выходило наружу – не слишком странно, учитывая, что испытание проходило глубоко под землей. Мебели тоже не было, более того – не было ни одного предмета, установленного или случайно оброненного, на котором бы расслабился взгляд. Колонны попирали пустоту, вырастая из пространства, в котором не было ничего.

И при этом – что-то было. Что-то, без имени, угадывалось.

Как слепой, я нетвердо ходил в этом сумраке, пытаясь ухватить руками пустоту, чтобы не упасть. В стороне противоположной той, откуда я пришел, проступала из полутьмы черная дверь куда-то – никуда. Но она была не из тех, которые можно открыть. Она стояла здесь, чтобы усилить напряжение мнимой маской надежды.

Я снова обошел вокруг, стуча в каменные границы моего ящика, исследуя каждую пядь насмешливо-гладкого и безукоризненно чистого пола, останавливаясь пальцами на тех швах, где пол переходит в стены, решал несуществующие головоломки возле колонн. Ни единой щели и выступа в безукоризненных проекциях, ничего, что могло бы дать намек на нечто и тень надежды. Острые приступы паники, даже отчаяния душили за горло несколько раз, но я усилием справлялся с ними. Это тест – ничего более. Просто испытание.

Но у меня не было с собой часов. Я потерял нить времени, и не мог знать, часы ли прошли, или считанные мгновения. Когда в щадящей тьме время замерло для меня и перешло в вечную неподвижность – тогда пришло ощущение полной изоляции. И тогда же – на миг – пришло ощущение жизни – ее полноты, желанной, утраченной и только потому оцененной по достоинству. Я уже забыл о том, что прохожу испытание. Все воспоминания, все связи с прошлой жизнью, знания о том, кто и что я, улетучивались к вершинам колонн легкими дрожащими облаками, растворяясь среди танцующих звезд. Разум очищался от мыслей, даже тревога была какой-то странной. В чистом, как опрокинутый бокал, сознании, слабо вспыхивала и угасала, как пульс, только одна мысль.

Или я выйду отсюда, или здесь останусь.

Эти несуществующие звезды, они особенно угнетали. Роясь в замкнутом пространстве, окутывая меня плотным, гипнотизирующим облаком, подсвечивая то, что нельзя осветить, они шептали: выхода нет... выхода нет... Прошла целая вечность, я уже сидел, опершись о колонну спиной и знал: я отсюда не выйду. Никогда.

Я уже не чувствовал холода. Только закрыл глаза, чтобы не видеть вовлекающие в безумие хороводы звезд. Только сатанинское мерцание проникало и сквозь веки, от него нельзя было спрятаться. Прозрачные ручьи стекали по щекам. Нет, это были не слезы жалости к себе – и не слезы отчаяния.

Я забыл, зачем и почему я здесь. Я не мог помнить – потому что уже не мог думать. Мысли ушли – все до одной. Я думал, что знаю, что такое отчаяние. И лишь теперь понял, что ошибался. Я подошел к Пределу. Я уже испытывал отчаяние и сильную тоску когда-то, когда потерял сразу и отца, и мать, в одно мгновение, от одного неосторожного шага и безразличной отстраненности судьбы… Я думал тогда, что это последняя грань. Но всегда найдется потрясение, которое откроет тебе всю ущербность твоих прежних ощущений, далекость от холодной безумной полноты. Когда в столкновении с бездной, долгом и болезненном, уже не спасает шок. И приходит слишком острая и мучительная ясность мысли – только мысль какая-то другая, не твоя. Ощущение другого человека, каким ты стал. И тогда...

Позже я стал подозревать, что и это был не предел. Предела нет.

Я смирился. Я останусь здесь навсегда. Растворюсь в сверкании тысяч огней-обманов. Оцепенение иголками прошло по коже и отпустило. Я опустил голову...

Один из квадратов зеркального пола вдруг вспыхнул слепяще-ярким голубым светом. В хрустальной прозрачности осязаемо проступили слова.

«Два лунных камня глядели на него при слабом свете прикрытого рукой огонька; два лунных камня, лежащие на дне прозрачного ручья, - над ними, не задевая их, мерно текли воды жизни…»

Символы исчезли – только на миг, а затем заструились вновь. Только они были теперь немного другими…

«…лицо было как остров, покрытый снегом: если дождь прольется над ним, оно не ощутит дождя, если тучи бросят на него свою вечно движущуюся тень, оно не почувствует тени».

Мое лицо? Его лицо?

«В каждую эпоху одиночество все холоднее и суровее, а спастись от него – все труднее. И наконец человек приходит в такое изнеможение, когда тянуться к божественной форме изнутри своего одиночества нет сил».

…

«…смерть всегда была единственной его мечтой. Смерть представала перед ним, прикрывая свой лик многообразными масками. И он срывал их одну за другой – срывал и примерял на себя. Когда же ему удалось сорвать последнюю из масок, перед ним, должно быть, предстало истинное лицо смерти. Но мы не знаем, способно ли было даже оно привести его в трепет. До этого момента желание умереть заставляло его неистово стремиться к новым маскам, ибо, обретая их, он становился все прекраснее».

…

«Он переносил пытку абсолютной ночью – ночью, поглотившей все, ночью уничтожения; он переносил худшую из бессонниц – бессмысленное присутствие, пронизанное отсутствием. Он не мог не быть там, в этом нигде, не мог не бодрствовать, час за часом, в этом никогда… Он видел ночь, ее чернильный мрак, одновременно и непроницаемый, и прозрачный… Чернильно-черная ночь, где ничто уже не пишется, не читается, не говорится. Непроглядно-чернильная ночь, где ничего больше не происходит».

…

«Ему виделась земля, ее медные и золотые колосья, ее изумрудные и голубоватые травы, леса и источники, цветы – розовые, как губы, синие, как глаза, алые, как кровь. И от всего этого ничего не осталось. Только смертельный холод и прах»

…

«Ничего не осталось. Никого не осталось. Все умерло и исчезло на планете, кроме тебя. Тебе дали прочесть, чтобы умер и ты. Так умри же».

Экран погас, медленно, нехотя, отдавая последние брызги чистого света ненасытной темноте.

Наступила вечная ночь. Мне не нужны были часы, чтобы увериться в этом. Я вновь бросил голову на грудь, погрузившись в бредовое оцепенение, мало напоминавшее сон. Слыша ничего, ощущая все, сам я не присутствовал в этом странном мире. Меня уже не существовало. Почти не существовало. А тот струящийся остаток, что еще присутствует в сумраке – его ожидает что-то... Не страшное. Необратимое.

Я уже не вскакивал, даже не шевелился. Я не мог, перестав чувствовать свое тело, утратив и его, и все страхи и желания вместе с ним. Лишь одно чистое ощущение присутствия.

Потом я вдруг поднял голову. Что-то показалось... Комната. Она изменилась. Стены теперь проступали из темноты, хотя раньше я не мог их видеть. Я почувствовал сильную жажду и понял – зал уменьшается в размерах, стены сходятся вместе и хотят раздавить меня... Но уже некого давить. Сейчас упадет потолок...

Я лег на пол, глядя в мерцающую пустоту над собой и ничего не видя. Закрыл глаза – и увидел себя сверкающей кометой, несущейся сквозь черную бездну на свет звезд, которые просто... иллюзия, голограмма. Я разбивался о них... Теперь голоса. Они говорили между собой – потом я говорил с ними и снова прятался, слушая.

Кто ты...

Меня нет...

Ты есть... Ты должен решить, кем ты хочешь быть... Чем должен стать...

Я никто.

Очень трудно стать никем. Но ты должен постараться. Ты можешь...

У него получится?

Вряд ли. Еще никому не удавалось стать ничем...

Я открыл глаза. Молчание молочных колонн, звездная пыльца – ничего не изменилось. Я поднялся на ноги, пошатнувшись, неторопливо прошел к двери и, распахнув ее настежь, вошел в залитый светом коридор.

Пробудилось Эхо.

- Вы прошли эту часть испытания, - шептал уже новый голос. - Хорошо запомните его. Запомните чувства и ощущения, вами пережитые. А теперь знайте – вам часто придется переживать подобное там, в Мире. Но испытание было лишь намеком на то, через что вы пройдете. Очень слабым намеком. Запомните это – и будьте готовы. Испытание было легким – оно всего лишь испытание.

Я слышал его очень смутно, сквозь туман. Повторилось, вновь подстерегло странное ощущение. Вновь остро почувствовал старость этого мира, вещества этих пространств, недавно сотворенных. И… свою немощь.

Странные сны снились мне последние годы. Я как-то не думал об этом, а теперь, глядя на неприветливую чешую темных стен, не мог справиться с потоком нахлынувших впечатлений недавнего прошлого, полустертых, смутных. Я начинал постигать новый мир отсюда. Мир изменился за это время. А я ничего о нем не знал. Как странно…

Когда же кончится этот коридор? Немало усилий нужно приложить, чтобы отвоевать эти сотни метров у внутреннего тела земли… Я был под землей. И больше всего сейчас меня угнетало однообразие коридора. Одиночество меня уже не угнетало.

Зарешеченное окно в цельности стены светилось смазанным пятном. Я увидел стоящего за ним солдата и, кажется, обрадовался.

Ну, как там, наверху?

Солдат не шелохнулся, только поправил свой шлем и отодвинулся глубже в тень. Я не мог объяснить его поведения. Возможно, у него был приказ не общаться со мной? Но… он даже не увидел меня. Я протянул руку и уперся в стекло, которое глухо отозвалось на удар.

Я ускорил шаг, не ожидая впереди ничего необычного. Но, не пройдя и тридцати шагов, увидел распростертое тело солдата в форме Коалиции.

- А теперь представьте, что вы – это совсем не вы. А это место – другое место, оно ведь и может быть чем-то совсем другим…

Я ощутил укол чуть ниже затылка: очень легкий, даже приятный. И в тот же миг темные грани и пределы коридора начали расплываться, светлеть, рассыпаться снегом и ветром… Мгновение – и я был уже не в подземном тоннеле, а на узкой, наполовину засыпанной белой крупой дорожке посреди необозримой снежной равнины. Я не успел изумиться, не хватило времени, чтобы почувствовать холод: события развивались столь стремительно, что я успел только ощутить безотчетный страх перед лохматым псом-волком, выскочившим на меня прямо из снежного небытия. Серый зверь сделал стремительный прыжок – и вот их уже двое, - еще прыжок, их пятеро. Потом я осознал, что издали принял за пса то, что на самом деле было стаей. Все они летели на меня, их желание нельзя было угадать, но от этого становилось не менее жутко. Я развернулся и рванул прочь, вверх по тропе. Мой бег, медленный и неуклюжий, вписывал чуждые ритмы в символику этого заколдованного Белого Царства, я проваливался и вилял, я никогда не думал, что мое тело - такой ничтожный и непослушный инструмент моей воли. Моя воля взывала лишь к одному: ПРОЧЬ! Я выбился из сил, а обернувшись, понял: они меня растерзают. Я видел розовую, здоровую и ликующий плоть их раскрытых пастей, меня оглушало плотоядное зловоние… Я снова бежал, вновь падал, меня уже почти настигли. В какой-то миг мне стало ясно, что я выбился из сил. Онемевшие мышцы полностью вышли из-под контроля.

Стоп. Это всего лишь испытание. Я сделал еще шаг и упал, чувствуя разрывающую боль глубоко внутри. Гибель дышала мне в затылок: я поверил в это, как в собственное существование. Как в собственную боль. И сделал невероятное: встал и побежал вновь. Медленно и слепо. Уже не воля, и не тело задавали предел моим силам: а только опасность, только желание выжить.

Я упал, псы начали терзать меня, и только в тот миг, когда я поверил в свою гибель окончательно, все завершилось. Я лежал на холодном полу в темном тоннеле, надо мной проносились бесплотные тени замкнутого пространства.

- Вы могли погибнуть, - равнодушно шептало Эхо. – Но этот этап позади. С солдатом все будет в порядке, оставьте его здесь.

Я поднялся, удивляясь, что мне удалось это сделать. Странный сон скоро закончится. Сон только начался… Узкий мост, удерживающий ускользающую реальность над пропастью абсурдного, все больше раскачивался. Еще ничего не свершилось, а эти коридоры уже надоели мне до смерти. Я не сразу пошел вперед. Склонившись над бесчувственным, так похожим на мертвого кем-то, я заглянул в его лицо. Это лицо светилось странной синевой, и показалось мне смутно знакомым.

Темнота стиснула виски.

- Поторопитесь. Впереди еще много испытаний. А пока вы не пройдете их все – вам отсюда не выйти.

Признаюсь сразу – то, что было впереди, я помню плохо. Слишком много, слишком смутно и неясно. Борьба с роботами, бег, бесконечный бег, затем – проплыв по отравленному водоему и странствие среди теней, которые не должны тебя увидеть.

Я оценил новый элемент, привнесенный в мое обучение этой ночью. Ощущение отчаянного одиночества, оторванности от мира. Я шел вперед, совершенно безрадостный. Вначале было почти страшно от этого ощущения – там, в комнате звезд. Затем я привык. В конце мне, одуревшему от мерного гула люминесцентных ламп и странного шума тишины, стало даже нравиться такое состояние. Такие условия были созданы не случайно. Это мой новый мир.

Шатаясь, я вошел в огромный зал. Легкое, лунное освещение создавало иллюзию ночи. Я недолго всматривался в свое отражение на зеркальном полу, и не поднимал глаза, чтобы увидеть такое же отражение в многогранном темном потолке. Хватило нескольких секунд, чтобы понять: здесь мне приготовили особенный сюрприз.

Я был в музее – музее особого рода. Экспонаты, защищенные плазменным полем, располагались в нишах стен из черного мрамора. Это были голограммы, но их реальность отпугивала.

Приблизившись к первой нише с легкой опаской, в особом мутно-серебристом свете я лицом к лицу столкнулся с человеком в маске. На нем был серый комбинезон и металлический шлем. Маска оставляла открытыми только глаза. Глаза застыли в мучительном напряжении, оставаясь при этом безучастными. Они смотрели прямо на меня. Вроде бы не было страшно, но озноб пробежал по коже. Словно этот Ничто кричал о чем-то, заточенный в пустоту…

Ну же, где Эхо? Пусть мне скажут что-нибудь об этом, пусть развеют наваждение. Эхо молчало. Я провел по лицу холодными пальцами и пошел дальше, не слыша своих шагов. Проходя мимо застывших оборвавшихся на полуслове фигур, мимо роботов, я уже не спешил. Они все были какими-то…странными. Или с размытым контуром, или со слишком черными глазами. Это последний, самый тяжелый этап испытания одиночеством. Меня раздражали иллюзией присутствия. Здесь были намеки на людей, выданная за людей пустота, которая поглотит и обступит протянутую руку. Но дело не только в этом. Меня знакомили с обитателями моего будущего мира. Да, именно так, подтвердил я, глядя в очередную нишу, как в зеркало в струящихся морозных искрах, снежинках плазменного поля. Лишь отсутствие черных очков и парабола усов напоминали о том, что это – не совсем я. Этот Некто не умеет улыбаться, почему-то пришла в голову мысль.

Последний экспонат заставил остановиться на миг. Вначале мне показалось, что в очищенном воздухе нет ничего. И лишь потом, далеко внизу я разглядел это.

Что это?

Цветок. Совсем маленький полевой цветок с чашечкой удивительно яркого и чистого синего цвета. Я чуть не протянул к нему руку, забыв, что споткнусь о пустоту.

Шесть лет в академии, конечно, могут изменить кого угодно. Но так я мог думать до этой ночи. Теперь я думал немного по-другому.

Одна ночь может изменить кого угодно. Я только еще не разобрался в силе этой перемены. Зал остался позади, и я уже ощущал соленый ветер, который врывался извне в этот омут тишины. Поверхность недалеко. Настоящее небо близко.

У коммуникатора меня ждали. Над раскрывшимся металлическим цветком я увидел голографическое изображение человека в белом костюме. Наверное, он любит белое. Этот человек мог находиться сейчас за тысячи километров – но его призрачное подобие было связующим звеном между нами. Я остановился перед ним, выжидая. Он смотрел сквозь меня, куда-то на Север. Слова, адресованные мне, заставили вздрогнуть от неприятного ощущения, какое бывает у актера в театре абсурда, который слишком вошел в роль.

Великолепно. Ранний успех для всех нас.

Вы из ООН?

Вопрос был проигнорирован, будто я слышал сделанную заранее звукозапись.

Вы знаете, для чего вас приготовили.

Знаю.

Для чего?

Но об этом будем знать только вы – и я. И больше никто, слышите? Никто не должен знать. Тайна останется тайной для всех.

Я понял, сэр.

Вы – чистый лист. Постарайтесь же украсить его золотой вязью.

***

«Будь всегда там, где ты нужен, и в твоей душе не будет места разочарованию».

Надпись над дверью муниципальной клиники почти стерлась, затерялась в серой растерянности старого камня. Много дождей отмыло и отшлифовало некогда выпуклые буквы, в каждую из которых кто-то вложил особый смысл. Кое-что, неповторимо важное именно для него. Сделанная наверняка еще в двадцатом веке, в стиле забывающегося, но не забытого, еще освещенного верой прошлого, не обесцененной тогда еще до конца – подумать только! – ценности.

Наверное, люди, приходившие сюда, останавливались на миг, на одно маленькое мгновение, и каждый думал о своем. Он смотрел вперед, на застывшие символы, и одновременно какая-то частица его сущности оборачивалась, чтобы одним глазом уловить путь, пройденный ним до этого. И маленькая надежда даже в самый сумрачный день побуждала-таки переступить этот довольно сумрачный порог.

Но теперь ночь. И, несмотря на две лампы, ярко освещающие вход, пусто вокруг. Нет никого и за углом, и за два квартала.

Посмотрим, есть ли кто-нибудь внутри. Одинокий без имени в темном плаще с высоким воротником переступил порог. Гулко отозвались шаги, ничем не скрываемые, в пустынном коридоре.

Фойе показалось на удивление просторным и даже уютным после неприкаянного простора и стенания ветра снаружи. Дентон увидел здесь людей, и какое-то облегчение привнесли их силуэты. В кресле, старом, убитом, покрытом потрескавшимся дерматином, сидела девушка и читала книгу при свете настольной лампы. Она держала книгу таким образом, что Дентону без труда удалось рассмотреть ее название. Гилберт Кийт Честертон. «Наполеон из Ноттинг-Хилла. Человек, которого звали Четвергом. Рассказы». Бесконечно далекое прошлое, в котором кто-то пытается найти опору теперь. Странный выбор. Или просто слишком поздний час, чтобы сонный разум сумел отыскать ее сегодня.

Напротив, на широком диване того же цвета, что и кресло, два старика сидели вполоборота друг к другу. Они были одеты так, как могут одеваться лишь обитатели Адской Кухни. Дентон направился к ним.

Старики вели неторопливый разговор, совсем не похожий на перебранку двух бродяг. Углубленные в свои мысли и в то же время понимающие друг друга, они говорили, и тон их не был будничным. Он завораживал того, кто не был готов. Дентон не решился перебивать их, он сел рядом и сделал вид, что рассматривает маленькую картину на стене. Молодой олень склонился над водой на берегу спокойной реки, а за его спиной – осень в роскоши багрянца и золота...

Эта ночь чертовски напоминает мне ту, когда мы были в Сумеречной Зоне.

Ты был в Сумеречной Зоне, в той страшной аварии?

Да, я был там. Говорят, оттуда не возвратился никто, но, как видишь, я вернулся. Странно, не правда ли? Огонь, сбившиеся турели и радиация убили почти всех, кроме пары человек, которым удалось уйти. Знать бы только, кто... У меня остался шрам на шее...

Говорят, что вам, кто выжил, даровано с тех пор бессмертие.

Это неправда – всех может уничтожит Серая Смерть, надевая на нового избранника серую маску...

Не всех... Колмен, помнишь, я показывал тебе господина в черном костюме и в солнцезащитных очках? Его тело слегка подрагивало, как воздух в знойном мареве или несфокусированное изображение. Странный человек... Так вот, мне кажется, есть странные люди, которых Серая Смерть не может коснуться никогда. Она их не улавливает. Их имени никто не знает, непонятно, откуда они появились и куда уйдут... Они принимают участие в странной игре.

Тот парень был немного похож на этого, - товарищ Колмена вдруг мотнул головой в сторону Дентона. Фраза была сказана тихо, но Дентон все равно отчетливо услышал ее. - Но у этого с телом вроде бы все в порядке.

Говорят, в Сумеречной Зоне вырос первый синий цветок.

А, синий цветок, еще одна выдумка. Ты хоть когда-нибудь его видел?

Видел, - кивнул Колмен обиженно. – Конечно, видел. Обыкновенное такое растение. «Экологическое» растение.

Экологическое? Это еще что?

Ну как, об этом же писали и кричали все подряд года четыре назад. А потом резко и забыли, словно сговорились, утратили интерес. Ты где был?

Не читаю я газет, Колмен. И телевизор не смотрю. Я тебе уже не разговорил – ничего хорошего там не найти. Так что писали?

Что синий цветок – это как последнее послание от природы человеку, вырастает в самых зараженных, непригодных для жизни зонах, или в истощенных пустынях. Пробиваются сквозь бетон и стекло, тлеют синевой возле мусорных ям, яд испарений их насыщает и придает особенно яркий цвет… Их не найти в лесу или в горах, зато в промысловых районах вырастают целые синие палисадники… Разумеется, рациональное зерно под этими выдумками есть, хоть потом пытались доказать обратное. Но кто-то первый придумал же такое, а за ним и подняли шум… Ясное дело, этот шум потерялся и шепотом растворился в отчаянных воплях, наполнивших планету в это же время с приходом Серой Маски…

Да уж, - товарищ Колмена вздохнул обреченно, поднял голову, и стало понятно, что, несмотря на темное обветренное лицо и дряхлые одежды, это отнюдь не старик.

Дентон вдруг почувствовал себя странным образом. Озноб пронял до корней волос, отчего он сильно задрожал. Дентон посмотрел на тусклую картину, на темный свод потолка, на глубокие тени в углу... И вспомнил то, чего не было. Вспомнил, что все это уже было. И холод, и хриплые, отмеченные убаюкивающей скорбью голоса, и мягкий полумрак этого зала... Только он не стоял тогда, как сейчас, а сидел, дрожа, в кресле, немощный и несчастный, задыхаясь от кашля, имея тысячу мучительных лет за спиной...

Еще мгновение – и он опомнился. Ух… Какая-то чертовщина – такое было с ним не в первый раз, в разных ситуациях проявляясь по-разному. Но никогда оно еще не проявлялось так сильно, почти полностью вытесняя на какое-то время его собственное я…

Дентон начинал бояться этого.

Эй, приятель, ты уверен, что с тобой все в порядке? - ночные посетители клиники, кажется, заметили его состояние.

А в чем дело? – обернулся Дентон.

Ты дрожишь, как от холода. А здесь довольно тепло.

…Зато на улице довольно прохладно. Никак не могу согреться.

Садись рядом, сейчас я попрошу дежурную сестру, чтобы она сделала чай.

Ни в коем случае, - Дентон покачал головой. – Не хочу мешать вашей беседе.

Пустяки, ты уже помешал. Это Айк, а меня зовут Колмен. Мы укрылись в этой больнице от холода снаружи, ты не возражаешь?

Дентон… Джесс Дентон. Не возражаете, если я кое о чем спрошу? Я услышал совершенно случайно, и мне стало интересно – о человеке, чей образ дрожит в воздушном мареве. Ну, похож на меня…

Старик усмехнулся краем губ.

Это совсем не интересно. Почти никому, кроме тех, кто это действительно замечал. Я их видел в Городе… У них такие темные глаза – будто полностью закрашенные. Не похожие на человеческие. Иногда встречаются такие на улицах – не замечали?

Не-ет… Я вообще ни о чем таком не слышал.

Да. Мало кто знает – и зачем? Если я начну рассказывать – все равно ведь подумаете, что я сумасшедший… И об этом, и о многих других вещах.

Почему? – спросил Дентон тихо.

Трудно сказать. – Колмен выпустил несколько колец дыма в полумрак. Тонкие призрачные нити нарисовали чью-то судьбу и растаяли, никому не подвластные. – Просто многие находят синий цветок, многие чувствуют его силу. Но далеко не каждый пытается понять, почему он появился в его городе. Так же – и с Серой Смертью. Мы парализованы страхом, не понимая, что без страха, приняв неизбежное, жить будет легче. И можно будет больше понять…

Колмен, - предупредительно понизил голос его товарищ, - не морочь голову этому молодому человеку.

Действительно, - кивнул Колмен, - Хотя мне кажется, что я вас где-то видел. Могло такое быть?

Не уверен, - Дентон покачал головой. – Вы можете рассказать мне что-нибудь еще о синем цветке? О самом цветке, я имею в виду. Я видел его уже несколько раз, и мне он показался странным. Особенно холод лепестков, и запаха нет… Никто не может объяснить мне толком, что собой представляет этот синий цветок. Одни не знают, другие делают из этого тайну.

Охотно расскажу о синем цветке тому, кто так настойчиво хочет узнать, - старик закашлялся. – Если вы, конечно, уверены, что он не лишит вас покоя.

Дети любят, когда страшные сказки избавляют их от сна на много ночей. Я не думаю, что ваша история принесет мне больше вреда. Ведь и так…не спится.

Ночью в этом городе все – сказка. Только безрадостная. Ее сюжет еще не уловили сказатели, чтобы развеять иллюзию черной магии. Перемены подкрадываются в город неуловимо, они постепенны, а потому незаметны, и потом, когда уже поздно что-то менять – подмена мира обрушивается на опустошенное сознание, не встречая сопротивления.

Все же хотелось бы услышать о самом синем цветке, - напомнил Дентон, не очень улавливая мысль старика.

Как много мы знаем, и как мало понимаем…

Альберт Эйнштейн

Панорама Металла расстилалась до самого горизонта на Севере, и до самой воды – на Восток. Металл как самодостаточная система. Металл как ущербная бесконечность. Вкрапления камня. Трещины света. Странные тени. И он. Наблюдатель по имени Никто. Попавший в эту пустынную заброшенность не упомянет о нем ни разу, не дерзнет в него поверить. Но он знает о нем. О Спутнике, которого не увидишь. Которому нет имени.

Дентон тоже о нем знал. Посадив стального зверя на привязь среди стальных фургонов, он поспешно исчез среди множества контейнеров склада величиной в дома, пока никто не обнаружил присутствия. Фургоны и контейнеры окружали длинную систему зданий. На стене Дентон прочел: Боинг-747. Ангар. Аэропорт.

За стеной металлично сотрясали покой ночи военные роботы. Он увидел огромного стального убийцу совсем рядом, и волна холода прошла по рукам и ногам. Множество огромных машин, расстреливающих все, что обнаруживало признаки жизни и движения. Дентон первый раз оказался так близко к роботу, до этого он видел их издалека, и эти существа не были запрограммированы убить его. Теперь обстоятельства изменились. Эти твари, не имеющие воли и желаний, настроены уничтожить его, даже не заметив этого. Они убьют его, хоть им все равно. Это искривленные подобия рабов Фатума. Только Судьба приносит горе и счастье, возносит над миром и низвергая в самую темную пропасть, не замечая этого. Как роботы-убийцы. Как... люди иногда.

Дентон понял, что он почти у цели. Было что оберегать в этом богом забытом частном аэропорту на задворках Нью-Йорка, если охраной ему служили эти монстры, много монстров, хотя хватило бы одного, чтобы любого заставить держаться подальше. Дентон был бессилен против них и на земле, и на небе. И было достаточно мгновения, одной неосторожности, и обнаружившей себя жертве не спастись.

Он не знал, что делать теперь, сидя среди стальных скелетов, как в ловушке. Выхода не представлялось. Точнее, кое-что приходило в голову. Но мысль была до того абсурдна и нелепа, что Дентон отметал ее несколько раз. А теперь... Теперь придется.

Дентон извлек из складок плаща книгу. Тонкая книга. Жан-Поль Сартр, «Тошнота». Странное название, отталкивающее от чтения сразу же. Сколько раз он уже смотрел на эту книгу. Перелистывал страницы, цеплялся за отрывки.

«Что-то должно случиться: что-то ждет меня на улице Бас-де-Вьей; вон там, на углу этой тихой улицы, и начинается моя жизнь. Я иду вперед с ощущением неотвратимости...

Я приостанавливаюсь, жду, слышу, как у меня колотится сердце; я обшариваю взглядом безлюдную площадь. Я ничего не вижу. Поднялся довольно сильный ветер. Я ошибся: улица Бас-де-Вьей – просто остановка на моем пути: это ждет меня в глубине площади Дю Котон.

Я не спешу продолжать путь. Мне кажется, я достиг высшей точки счастья. В Марселе, Шанхае, Мекнесе чего я только не делал, чтобы добиться такой полноты чувства. А сегодня, когда я уже ничего не жду...»

Он усилием прервал чтение. Лабиринт символов угрожал увлечь безвозвратно, если вовремя не остановиться. Первые несколько строк были подчеркнуты слегка неровной волнистой линией.

Эта книга далекого прошлого с неприятным названием не заинтересовала бы его ни на миг. Не отяготила бы и без того нелегкое пальто. Если бы...

Эта книга была для него большим, чем могла показаться любому другому. Очень просто: он видел ее раньше, в далеком прошлом, за завесой ночных снов. Помнил потемневший от времени шкаф, где она стояла. Помнил запах георгин в вазе на письменном столе. И знал, кто любит портить книгу подчеркиванием, отмечая строки, кому-то безразличные.

Многие подчеркивают в книгах. Это не говорит ни о чем. Но... Это волнение линий, эта закодированная неровность и импульсная дрожь кардиографа – именно этот рисунок смутно отложился в нишах подсознания, и давил на волю, напоминая о знакомстве.

Дентон взял в руки телефон, о существовании которого забыл за последние несколько часов, затем набрал номер. Тот самый номер, который набирал в эту ночь уже сотни раз, с тщетным результатом, не стоящим упоминания, наталкиваясь на стену однообразного молчания. Он почти не надеялся, уверенный, что абонент и в этот энный раз окажется за пределами достижимости. Но гудок взломал хрип соединения, и тихий голос едва слышно ответил:

Здравствуй.

Послушай, - Дентон взвешивал слова. - У тебя сейчас есть две прекрасных возможности. Но все зависит от того, чего именно ты хочешь.

Не понимаю. Можешь выражаться прозрачнее?

Сейчас объясню. Я в Лагардии. Да, я нашел аэропорт, ты правильно услышал. Если тебе хоть немного дорога моя жизнь, убери своих чудовищ. Если же хочешь от меня избавиться, просто бездействуй и жди. Ждать долго не придется, уверяю тебя.

Джесс... Так ты обо всем знаешь?

Я знаю только одно: никогда в моей голове не было такой путаницы, близкой к бреду. А «все» хотелось бы услышать от тебя.

Где ты сейчас?

В районе подъемных кранов, среди фургонов на севере.

Жди.

Дентон ожидал недолго. Ожидание было прервано не тем, кого он хотел увидеть. Громадная тень заслонила свет, и в проход, где спрятался чужой, вполз, отливая тусклым серебром, монстр с красными глазами.

«Ухожу, ухожу», - Дентон то ли поторопил себя, то ли успокоил робота, учуявшего неладное.

Неясная тень метнулась вдоль постов, всколыхнув где-то случайный выстрел. Зашумели крыльями давно не пуганные птицы с холодными крыльями. Вхолостую клацнули перезаряжатели.

Всплеск шепота...

***

Дентон обернулся. Загадочный четвертый уровень. Исследуя штаб, он не раз задавался вопросом, почему четвертый уровень – это просто просторный зал, пустой и с единственной всегда закрытой бронедверью, ведущей в неизвестность. Вот как все оказалось: запрятанная под настройкой из красного гранита сущность, не открываемая почти никому, черная с серым.

Дентон не знал до сих пор, что есть за этой дверью – значит, он был просто куклой. Хватит. Пришла пора играть по своим правилам.

Он никогда еще не шел по этому коридору с таким чувством. Это место было для него чем-то вроде дома, за неимением другого, скудным, но сносным. А теперь... Все против него. И превращение произошло за слишком короткий срок, чтобы он мог привыкнуть. Теперь он в стане врага. Врага, где каждый – каждый? – мог выстрелить в спину. И этим все сказано.

Дедал вновь напомнил о себе.

«Продвигайтесь к вертолетной площадке и встречайте пилота Джока. Возможные источники конфликта на пути: Хайми Риез или Корень Зверобоя, Алекс Якобсон – Безмолвный Писатель, Сэмуэль Картер – Мастер Топора и Джозеф Мандерли – Рыцарь-Убийца.

Значит, и Джок здесь. Дентон вспомнил свое прошлое появление в штабе, когда делал попытку определить, кто есть кто. Напрасно. Сейчас – именно сейчас, - будут расставлены точки. И все лица откроются из-под плохеньких масок.

Дентон обернулся к Мигелю.

Извини, но лучше бы ты спрятался и подождал где-то здесь.

Опять? Думаешь, тебе не нужно прикрытие?

Думаю, мы не будем здесь много стрелять.

Ты второй раз выводишь меня из игры.

Дентон внимательно посмотрел на него.

Поверь, если будет третий раз, что вряд ли, я отдам тебе все карты в руки. А сейчас – подожди. Мне надо переговорить с некоторыми людьми.

Надеешься на реабилитацию? - с легкой злостью, граничащей с испугом, спросил Мигель.

Но Дентон отреагировал спокойно.

После всего, что произошло – нет.

И он пошел вверх по извилистой ленте центрального прохода, которая вела прямо к медицинской зоне и к лаборатории Хайми Риеза.

Доктор стоял у камина и подбрасывал в костер поленья, небольшие, одинаковые, не похожие на древесные. Со стороны казалось, что он задумчиво глядит на огонь, хотя, возможно, он совсем не смотрел на него. Все больничные койки пустовали, тщательно заправленные: в эту ночь не было раненых. Мертвые были. Дентон легко тронул доктора за плечо. Хайми вздрогнул, обернулся и широко открыл глаза. Дентону показалось, что первые мгновения доктор смотрел сквозь него.

Джесс? Ты бежал?

Я забыл отдать Мандерли свое прошение об отставке.

Что с Полом?

Растворенные люди Саймонса совершили налет на квартиру в Нью-Йорке. Скорей всего, он мертв.

Р-растворенные, да, - с трудом выговорил доктор и снова странно взглянул на Дентона. - Мандерли – змея. Он сказал, что оставит твоего брата в покое.

Вряд ли от Мандерли что-то зависело.

Так твои подозрения насчет Коалиции подтвердились?

Да. Полностью.

Джесс, я на твоей стороне. Честно говоря, мне тоже надоело копаться в этой куче хлама, какой становится агенство. Без тебя и Пола будет еще хуже. Саймонс приезжает все чаще, а от одного его присутствия я не могу работать спокойно... Что собираешься делать?

Я уезжаю из города. В Гонконг, наверное.

Ты не хотел бы, чтобы я последовал за тобой?

Я не знаю, Хайми. Это слишком опасно для тебя. Я ведь еще могу не выжить – мои переключатели-убийцы в действии. Кроме того, я мог бы иметь своего информатора внутри агенства, если бы ты остался.

Неплохая идея, - кивнул Риез, думая о чем-то другом. Дентон что-то ловил в его взгляде. Какую-то... жалость?

Хайми, ты что… что-то знаешь? Скажи мне?

Нет, ничего…

Будь осторожен. Ты знаешь, что Саймонс делает с предателями.

Да, предательство – его слабое место. Он бредит ним.

Только создается впечатление, что его предал весь мир.

Кстати, пока ты не покинул штаб навсегда, давай попробуем хоть немного использовать твой потенциал. Мы получили, наконец, из лаборатории в Восточной Азии несколько канистр с наноимплантантами, которые заказывали. Ты можешь установить один с помощью нашего медицинского робота в течение нескольких минут. Я уже тестировал твой организм на совместимость, так что все будет в порядке. Эта штука позволит тебе за считанные часы восстанавливать поврежденные ткани после самых тяжелых ранений.

Спасибо, Хайми, за все, - и снова настороженность во взгляде доктора. Будто он знал что-то, чего не знал Дентон. Или видел... - Что-то не так?

Все в порядке. И еще, Джесс. Поговори с ребятами по пути. Некоторые из них на нашей стороне.

Лучше бы это сделал Пол.

Да... - вздохнул Риез. - я знаю. Знаю.

О чем он не сказал?

Дентон совсем расслабился, и понял свою ошибку, выйдя из медицинской зоны на центральный проход. Патрулировавший солдат неуверенно поднял пистолет и взял его на прицел. Дентон замер.

Ллойд, вы? Не узнаете меня? Это я, Дентон...

Я очень хорошо вижу, что Дентон. Вы уже не в коалиции. У меня приказ стрелять на поражение.

Лицо Дентона стало серьезнее. Голос немного изменился.

Не стоит этого делать, солдат. Ты же знаешь – в любом случае у меня больше шансов. Тем более, мои переключатели-убийцы работают. Прошу, дай пройти. Я просто уйду – и уже не вернусь...

Ллойд опустил оружие.

За это меня отдадут под трибунал.

Не отдадут, - резкий удар оглушил солдата. Дентон придержал бесчувственное тело, избегая шума, и отнес его на диван.

Но шум, видимо, все же был услышан. Из двери напротив выскочил Алекс Якобсон. Дентон обернулся.

Привет, Дедал. Надеюсь, тебе было интересно наблюдать за моим побегом?

Джесс, о чем ты говоришь?

Ну, достаточно, мне хватило сообразительности понять, кто связался со мной через Эхо, изменив голос, помог бежать...

О чем ты, Джесс? - лицо Алекс выразила неподдельную тревогу. - Эхо вышло из строя и было мертво. Вначале я подумал, что они казнили тебя.

Неторопливо, по капле, неосознанная тревога прокралась и в Дентона.

Кто-то вырубил систему безопасности в тюремной камере, чтобы помочь мне бежать, - проговорил он тихо.

Я лично устанавливал систему безопасности на острове Свободы. Она несокрушима. Ты начинаешь пугать меня.

Не более, чем ты меня пугаешь. - Дентон ощутил, как пересохло во рту. Он вспомнил странный, крадущийся эхом голос. - Кто такой Дедал, и почему он пытается меня спасти?

Лучший хакер, чем я, честное слово, - вздохнул Алекс. - Надо же, а! Попробую проверить записи, может, он где-то не замел свои следы...

Что думаешь? Ты ведь наблюдал за мной там, в Адской Кухне, не так ли?

Джесс, да... - Алекс спрятал готовую сорваться мысль и опустил голову. - Я не одобряю того, что происходит в агенстве, верно. Но мне не хочется быть пойманным, как ты. Ведь бежать, как ты, не сумею.

Я собираюсь найти союзников Пола, выяснить правду и, возможно, помочь им в их планах. Не хочешь присоединиться ко мне?

Алекс поправил очки, пряча глаза.

Мне нужно подумать об этом. Слишком многое держит меня здесь.

Конечно, я понимаю, - Дентон махнул рукой. Взгляд уловил, что с рукой что-то не так, но не успел передать. - Не теряй со мной связи. И будь осторожен.

Найди Картера. Я уверен, ты захочешь сказать ему пару слов.

Проход возле оружейной пустовал. Дентон подошел к знакомому окну, издали угадывая силуэт в неизменной камуфлированной майке-безрукавке, не покрывающей изрубцованные войной мышцы. Картер повернул голову и опять отвернулся, будто ничего не заметил.

Генерал Картер, я узнал кое-что важное о Коалиции, что вам следовало бы услышать.

Я открываю оружейную, - тихо откликнулся генерал. - Я не хочу знать, куда ты идешь и что собираешься делать. Просто – заряжай.

Уолтон Саймонс, глава ФЕМА...

Я сказал, заряжай, - повторил Картер гневно. - Ни слова больше.

Генерал, Коалиция уже не та, которой вы и я стремились служить прежде, принимая присягу. Я ухожу, и вы не должны здесь задерживаться.

Я знаю, что и кому я должен, офицер. Мы получили свою долю гнилых бюрократов – факт. Но это все еще Коалиция, рожденная к жизни слезами и гневом миллионов людей, которые стали жертвами. Мы не можем просто так уничтожить то, что возводилось усилиями всего мира, и во всем мире было желанным. Я знаю, во имя чего я служу. Остальное – преходяще.

Вряд ли, - покачал головой Дентон. - Какая польза от хорошего солдата, если ему могут приказать действовать подобно террористу?

Я считаю, агенство еще можно спасти, - ответил Картер решительно. - Как по мне, единственный способ – оставаться хорошим честным людям на своих местах. Это моя позиция – и закончим на этом.

Вы не знаете, как все может обернуться. И на что способен Некто по имени Уолтон Саймонс... Ладно, я не тот, у кого есть право указывать вам решение. Мистер Картер, дайте мне из снаряжения то, что считаете нужным.

Хорошо, Джесс. Возьмешь этот укороченный автомат с расширенной обоймой: к нему присоединяется оптический прицел. Выверишь и пристреляешь по ходу. И еще – возьми этот универсальный детектор. Улавливает любой сигнал и излучение от любых видов лазерной защиты, бомб, дистанционных установок, роботов и прочей дряни.

Спасибо, сэр. Думаю, мне это совсем скоро пригодится.

Иди своей дорогой и береги свою голову. И помни – мы вернем это место на путь истинный.

Дентон опустил голову, потом как-то странно посмотрел на генерала и ответил совсем тихо, только чтобы быть услышанным.

Ничего... Не вернуть.

С коротким автоматом в руке он пошел прямо, уже ни от кого не скрываясь. Позади остались люди, благодаря которым Дентон убедился, что не совсем сошел с ума. Пусть их глаза выражали что-то еще... знание, которое они скрыли от него. Сочувствие... Только глядя на каждый стул, каждый цветок по пути, перекошенное зеркало и инертный рисунок стен, Дентон ощущал чудовищную пустоту внутри. Его нет. Ни здесь – нигде. Его не будет. Он остался один под чужими звездами. Никому не нужен. Себе – тоже...

Только одно придавало сил и живило стремление выжить: нужно выяснить несколько непрозрачных моментов. Отгадать пару загадок. Кто он, и что ему с собой делать? Какой заговор рожден страшной Серой Смертью? И за что умер Пол?

Несколько раз Дентон проходил мимо солдат – ночных охранителей, и те напряженно замирали. Но он знал: в этих стенах они стрелять не будут. Слишком часто они видели его здесь, и знают его право. Право последнего визита.

При виде Дентона Дженис Рид изменилась в лице, как будто увидела привидение.

Джесс? Мандерли, это Джесс! - закричала она через стену, но сорвавшийся крик перешел на шепот. Она прижалась к стене. - Не подходи ко мне... Как ты мог предать Коалицию?

Дентон, не повернув головы в ее сторону и думая о забавной способности мира переворачиваться с ног на голову вокруг одного человека, вошел в кабинет своего бывшего шефа.

Мандерли был один – но он был не один. Над коммуникатором Дентон увидел трехмерное голографическое изображение Уолтона Саймонса. Отрывок из разговора вылетел вовне: Дентон услышал хриплый, озабоченный голос Мандерли.

Я не могу контролировать человеческий разум!

Что ж, тем хуже. Вы больше не командир, Мандерли, - звук этого голоса производил привычный парализующий эффект. - Вы и не были им. Вы должны были дать Коалиции послушное дипломатическое лицо – вот и все.

Я делал все, что мог.

Но вы не справились. Я отстраняю вас от руководства Коалицией. Мы укрепим наши приоритеты.

Я не хочу оказаться в темных бюрократических задворках. Я...

Честно говоря, не думаю, чтобы у вас был выбор. Взгляните: ваш звездный ученик вернулся, чтобы дать урок своему старому инструктору.

Мандерли только сейчас поднял голову, и Дентон увидел, что седина его волос стала более светлой.

Джесс? - его брови ринулись вверх. - Тебе удалось бежать?

Кажется, в ту ночь я так и не успел принести официально клятву на верность Коалиции, а потом не было времени. Я даже не знаю ее формы. Но как насчет этой: «Я клянусь не останавливаться, не щадить своей жизни и не опускать рук, пока Коалиция не будет очищена от подобных вам двуликих бюрократов, продажных клоунов, пародий на творцов мира, которые извратили свою миссию...»

Великие слова для новобранца, - грустно и устало усмехнулся Мандерли. - Единственная проблема состоит в том, что «не щадить жизни» уже не получится. Наши спецслужбы уже знают о твоем побеге. Его люди, - он кивнул в сторону Саймонса, - тоже. А они везде, Джесс. Во всем мире тебе не спрятаться. Поверь мне, тебе не удастся прожить долго.

В разговор вмешался Саймонс, собираясь из виртуальных осколков.

Вы не должны бежать, Дентон. И вы не можете бежать. Даже если вам удастся покинуть континент, что сомнительно, ваши переключатели-убийцы продолжают отсчет. Вы будете мертвы в течение двадцати часов... Еще 50 миллиардов долларов оказалось в канализации.

Вы довольно дешево оценили нас с братом.

Вы не познали ваших способностей, и мы уже никогда не дадим вам шанса обрести то, что вы могли обрести. И мы не повторим наших ошибок. Это заведение мне порядком надоело, но теперь я собираюсь лично возглавить его и восстановить дисциплину.

Хм... Весело будет, я не сомневаюсь...

Изображение Саймонса исчезло. Мандерли закрыл лицо руками.

Убирайся отсюда, Дентон. Пока я тебя не пристрелил.

Зачем убиваться, если платишь за собственные ошибки. Именно благодаря вам Коалиция превратилась в то, чем она стала...

Глупец, ты даже не спрашиваешь, был ли у меня выбор!

Выбор всегда есть. Всегда можно уйти.

В холодную обитель... Ты спрашиваешь, во что превратилась Коалиция, но не спрашиваешь, во что бы она могла превратиться. Я всегда пытался найти тонкий, шаткий баланс между Вашингтоном и общественными интересами. Но этого уже не будет никогда. Саймонс в течение недели превратит агенство в свою личную армию. А ты – ты... - Мандерли нервно дернулся, - ходячий труп.

На этот счет посмотрим. Я ухожу...И можете закрыть за мной дверь.

Еще несколько взглядов. Его кабинет, в котором он провел так мало времени – фикция, хранящая все же след чего-то большего. Вся его почта, пособия, учебники. Ученик... Мир оказался другим. Его обманули. И он был готов к обману.

Кабинет сержанта Берри – баскетбольный мяч на столе. Это не просто мяч, понял Дентон. Это нонсенс в их игре – как пиковый король на шахматном поле. Как ромашка в бетономешалке. Как коралловый риф в трясине.

Дентон обернулся. Полностью искусственный мир. Каждый дюйм, каждая грань возведена человеком, создана ним – из природы взят лишь субстрат. А потом... в этом мире нужно еще жить. Что сказать? На это требуется мужество.

Дентон слетел вниз, снова к медицинской зоне. Мигель сидел на стуле в углу и внимательно читал что-то. Было видно: с доктором он не перемолвился ни словом. Молчаливая природа, непроизнесенная доктрина «Синего Цветка».

Что ты читал? - спросил Дентон.

Да вот, ты, кажется, оставил книгу. - Мигель протянул Дентону «Тошноту» Сартра. - Ничего здесь не пойму.

Я оставил? - Дентон поспешно проверил карманы. Его экземпляр, более затертый, но похожий на этот, как две капли воды, был на месте. Странно... Дентон с интересом взглянул на пустующее место доктора.

Он открыл книгу наугад и вырвал глазами из текста подчеркнутые коричневым карандашом строки. Потом закрыл глаза.

«Я в тоске огляделся вокруг: настоящее, ничего, кроме сиюминутного настоящего. Легкая и громоздкая мебель, погрязшая в своем настоящем, стол, кровать, зеркальный шкаф – и я сам. Мне приоткрылась истинная природа настоящего: оно – это то, что существует, а того, что в настоящем нет, не существует. Его нет. Совсем. Ни в вещах, ни даже в моих мыслях. Конечно, то, что я утратил свое прошлое, я понял давно».

Может, нам пора? – Мигель недовольно тронул Дентона за плечо, и тот вздрогнул.

Я хочу отдохнуть.

Где, в гробу? У нас в распоряжении – минуты.

Хорошо, идем.

Стой... - Мигель вдруг вгляделся в его лицо пристально и тревожно, потом обошел и взглянул на него под другим углом. - Что это с твоим... Да нет, показалось, - он мрачно отошел.

Что случилось?

Дентон подошел к маленькому зеркалу, в котором можно было увидеть только лицо. Лицо как лицо, бледное, невзрачное от самозабвения. Ничего особенного. Вначале он не увидел ничего. Но прошло несколько мгновений – контуры начали дрожать, расплываться, таять. Фактура лица утрачивала насыщенность, напрягая зрение, сквозь нее можно было уловить линии стола, больничных коек, рисунок стен. Он растворялся в воздухе, как в каком-то бреду или в каком-то сне. Дентон провел руками по лицу, в тот же момент кожа приобрела прежнюю тусклую матовость и телесность. Ладони ощущали самую обычную кожу, под нажимом под ней – кости и зубы. Ничего, плохая иллюзия. То, что ему показалось, он видел не глазами, и к реальности оно не имело никакого отношения.

Боже, если бы это видел только он...

Теперь стали ясны взгляды, странные в своей тревоге и сочувствии взгляды окружающих. Они ничего не знали, думали об этом, как об иллюзии. Но они догадывались.

О чем?

О том, что он растворяется? Тает, становится все прозрачнее, особенно после использования термооптического камуфляжа, и вскоре совсем исчезнет для этого мира?

Нет, еще рано сходить с ума. Дентон хлопнул себя по совершенно нормальной щеке. Даже ужасы последней ночи не дают на это права. Он покинет этот чертов Город, и все станет на свои места.

Небо раскрыло свои объятия двум одиноким людям, и у них не было альтернативы. Дентон ощутил попытку подключения через Эхо, и с удивлением услышал голос Гюнтера.

– Нет, я не могу простить... Нет, не убийство агента Наварре. Знай, Дентон, я твой враг отныне. А знаешь, что это означает? Я буду следовать за тобой – всюду, и даже на краю обитаемого мира я тебя найду.

После всего происшедшего, вспоминая ночь, вспоминая раст... таких как Наварре, Гюнтер, Дентон начинал догадываться: не все люди – люди под этой луной. Уже давно. Гюнтер и Наварре были первыми из преображенных людей, изменивших свою сущность, поделившись ею с металлом. Когда-то их назвали бы киборгами, в классическом понимании этого слова. Гюнтер не знает страха, и почти не знает боли. Он опасен, как никто.

Старина, ты только вдохни этот ветер, - Мигель был полон энтузиазма. Он поднял голову и расправил худые плечи. - Черт, какая прелесть эти ночи в Манхеттене, на побережье!

Почему... - Дентон покрутил головой. - Почему никого нет? Нигде никого нет?

Не понял? - удивился Мигель. - Дружище, это же ночь, и это же остров Свободы! Вон статуя с оторванной головой...

А, ну да... Точно. - Дентон не был уверен, имел ли он ввиду людей.

Они шли по травам, не глядя под ноги. Травы шевелились, как живые. Трава... Скоро ее не будет. Ведь скоро не будет. Над головой и до горизонта была Одна Нетронутая Ночь.

Ты не хочешь, снять, наконец, эти чертовы очки? Или тебе в них лучше видно?

Ветер, достаточно холодный, чтобы очищать, играл с их волосами.

Не могу. Не теперь. Они еще нужны мне.

Монолит здания остался за спиной, не требуя дани последнего взгляда. Безголовая статуя искала опору где-то в черноте небес за стеной. Они медленно шли к вертолету. Вертолет черной куницей затаился у забора. Дентон вздохнул поглубже, пытаясь уловить запах моря. Море должно быть где-то рядом. Он увидел, как Мигель выжидающе остановился.

Что-то случилось?

Джесс, ты летишь в Гонконг?

Да, нам нужно...

Я... не могу с тобой лететь. У меня есть дела в Манхеттене.

Что ж, тогда прощай, - ответил Дентон без сожаления.

Спасибо тебе за помощь – и удачи. Я верю, мы еще встретимся, - сказал Мигель, зная, что они оба не желают этой встречи.

Они крепко пожали руки, странные друзья, непонятные враги. Дентон подивился, с какой легкостью Мигель перемахнул через высокую ограду и побежал мимо зачарованных тополей и каменных лент-дорожек. Свободен? Вряд ли.

Дентон вдруг лег на землю и раскинул руки. Он посмотрел в непрозрачную темноту небес – он посмотрел в зеркало. Краем глаза Дентон заметил, как из черного вертолета выпрыгнул пилот в сером комбинезоне и пошел в его сторону.

Джес, у нас нет времени. Нужно убираться отсюда.

Как ты узнал, что меня нужно встретить?

Дедал сказал. Он сам себя называет «Дедал».

Твой друг.

Нет, я его не знаю, - Джок помог Дентону подняться. - Я пришел потому, что у твоего брата я в долгу.

Жаль, что он не летит с нами.

Мне тоже, Джесс. Мне тоже. Я постараюсь помочь тебе найти его союзников, таинственных людей Гонконга. Посмотрим, стоит ли этот вертолет всей этой суматохи с побегом. У Маджестик-12 есть много людей и оборудование для слежки в Гонконге. Они будут за нами следить. Ты готов?

Джок, мир изменился за последнюю ночь. Это не мой мир.

Джок опустил глаза.

Джесс, это твой мир, твой, как ничей более. Ты просто еще не разобрался – но ты это поймешь. Тебе придется привыкнуть жить в своем мире, если хочешь выжить. Потому что теперь ты для них – самый опасный человек в мире.

Вертолет медленно набирал высоту. О чем все продолжают говорить намеками? Какой его тайны они претендуют на знание, вызывая у него лишь тоскливые догадки?

Светлая точка вспыхнула в небе, одна в пустом небе. Все равно, куда она держит путь. Смешно думать о ней на Земле. Смешно ей воспринимать всерьез тех, кто остался на Земле.

На земле холодно. И сухие листья теряют золото, осыпаются, засыпают скамьи в парках, урны, обрывки чужих писем.

Они летят...

О них забыли.