I

Лиза Правдина, семнадцатилетняя, худенькая, русоволосая, кареглазая москвичка, выпускница средней школы, в красивом белом с яркими красными маками платье, вместо ночной прогулки по Красной площади и набережным Москвы-реки, что сделали все московские школьники, тайком от родителей села в скорый поезд и через несколько часов ступила стройной ножкой в красивой красной туфельке на перрон Московского вокзала города-героя Ленинграда. Лизе очень хотелось увидеть плывущий по Неве кораблик с алыми парусами — мечта каждой советской девушки, представлявшей себя в этом юном возрасте на месте гриновской Асоль. Кораблик давно не плавал — в середине семидесятых годов тогдашнему хозяину города, секретарю ленинградских коммунистов Григорию Романову, жившему на одной из набережных Невы, очень мешал спать шум за окном в эти ночные часы и он любимый праздник питерской молодежи прикрыл. И повод нашел — опасность от большого скопления людей. Зато построил Дворец молодежи — пусть там празднуют. Там праздновали, но только по пригласительным билетам и только активные школьные комсомольцы и уже партийные студенты. Потом наступила перестройка, «комбайнер» у власти, демократия, свобода слова и прочая свобода и кто-то пустил слух, что в Ленинграде вновь будет праздник выпускников школ «Алые паруса». Лиза услышала и решила поехать. Готовилась от родителей тайно — они никогда бы ее не отпустили. Надев необыкновенно красивое платье и туфли на узком высоком каблуке, — подарок отца к окончанию школы, она утром заявила родителям, что уходит пораньше к подружкам — будут делать прически. Мать строго сказала, чтобы Лиза взяла плащ, но она ответила, что на улице очень тепло; согласно покивала головой, когда мать потребовала, чтобы Лиза уже вечером была дома, а не «шлялась» (она так сказала) по городу вместе с этими непонятными молодыми людьми. «Гопники», — назвала их она, добавив, что Лизе надо думать о поступлении в институт, а не о ночных гулянках по улицам. Лиза плащ не взяла — ненужная тяжесть, да и по телевизору сообщили, что в Ленинграде, как и в Москве, будет прекрасная теплая погода. Это было время, когда люди еще верили сообщениям о погоде, хотя все метеостанции в стране были уже порушены или влачили жалкое существование.

Пройдя через здание вокзала, как две капли похожее на вокзал в Москве, Лиза вышла на большую круглую площадь с высоченной гранитной стелой в центре и почему-то сразу же вспомнила стишок из учебника истории: «Стоит комод, на комоде бегемот, на бегемоте обормот…» — и радостно заулыбалась. Если бы Лиза, воспитанная в строгих правилах дочь московского партийного чиновника, вспомнив эти веселые строчки, о давно, еще до революции, стоявшем на этом месте памятнике императору Александру III, знала, что об этой стеле говорят ленинградцы… она бы сгорела со стыда. Поняв, что перед ней Невский проспект и что ее желание увидеть Ленинград превратилось в реальность, она весело засмеялась и поехала на Дворцовую набережную, где было полно таких же, как она молодых людей, тоже, по-видимому, ждавших чуда, что кораблик с алыми парусами все-таки поплывет по Неве.

«Эй, девчонка, выпьешь с нами? — кричали ей. — Ты из какой школы?» Она вежливо отказывалась, чем вызывала удивление — на парапете Дворцовой набережной, гранитных овальных скамьях и ступеньках спусков к воде, на газетах с портретами советских вождей была разложена нехитрая закуска и школьники, не скрываясь, разливали в стаканы портвейн и водку. Радовались и пили все. Девушки, чтобы не запачкать, снимали с темных школьных форм белые передники и косо посматривали на Лизу, на ее красивое платье, — в нем она выглядела сказочной принцессой, чем, по-видимому, их раздражала, и они недовольно дергали своих парней за рукава пиджаков, когда те старались пригласить Лизу.

— А чё тогда здесь торчишь? — зло сказала одна, когда Лиза очередной раз отказалась. — Иди отсюда, не мешай другим праздновать. Для таких, как ты, место в «молодежке», там все ваши, медалисты и прочие… сучки.

— Помолчи-ка, — одернули ее. — Если смазливая девчонка в красивом платье, то, почему-то обязательно сучка… — И парни вновь звали Лизу: — Иди к нам… Ну, чего ты… одна… Давай, выпей с нами… Веселись!

На набережной было много людей и не школьного возраста, взрослых, пьяных, орущих матом и совсем не радующихся празднику. И почти вся молодежь была одета бедно — заканчивался очередной год перестройки, очередной год красивых обещаний и лозунгов, когда в магазинах не было простых мужских штанов, а те счастливчики, кто их имел, не могли купить к ним… пуговицы! А в продовольственных магазинах было… ничего не было! Впрочем, и до перестройки, при расцвете социализма, было не лучше.

«Боже, — испугалась Лиза, — зачем я здесь? Почему здесь так много пьяных? Зачем эти девчонки пьют вино? Это же так безобразно. И еще так ругаются… Какая же я дура, что поехала сюда!» Она не знала, что в эти часы в ее родной Москве молодежь столь же весело праздновала и также пила портвейн и водку, и так же ругалась. Лиза отошла с набережной на тротуар, ближе к стене Эрмитажа, где было чуть свободней, повыше и лучше смотреть. Набережная была освещена тусклыми фонарями — это было время, когда никакой подсветки зданий или светящейся рекламы в советских городах, включая столицу Москву, не было, а во многих деревнях и селах страны часами просто не было света и доставались подзабытые керосинки и свечи. В полумраке белой ночи колыхалась огромная толпа, играли гитары, гармошки и магнитофоны. Тысячи людей смеялись, тысячи глоток орали и пели, неслось хором: «Даешь корабль!.. Корабль!» Лизе тоже хотелось крикнуть, чтобы появился корабль, когда недалеко от нее какой-то молоденький парнишка заорал во всю глотку: «Надо попросить, чтобы Аврора пальнула! Снова! Тогда поймут!» Смелому предложению обрадовались, в толпе стали смеяться, улюлюкать и свистеть, а парнишка, гордый, что его услышали, еще что-то крикнул про Аврору, когда к нему подскочили двое: крепкие, широкоплечие, короткостриженые, в одинаковых серых костюмах и, схватив, резко завернули ему руки за спину — юноша заорал от боли, а его в таком глупом, согнутом положении, жалобно кричащего, что ему больно, что он ничего плохого не сделал, поволокли за угол, где стояли темные крытые машины с маленькими зарешеченными окошками. Толпа недовольно загудела и отшатнулась. И у Лизы желание кричать тоже исчезло, ей вдруг стало холодно, она пожалела, что не взяла плащ и уже была готова идти пешком через весь Невский проспект на железнодорожный вокзал, только бы уехать домой в Москву, когда, проходивший мимо худой взрослый парень, в кепке и мятом пиджаке, схватил ее за руку и, пахнув в лицо перегаром и табаком, крикнул:

— Давай со мной. Что будешь пить?

— Что вы себе позволяете? — закричала Лиза. — Отпустите! — И стала вырывать из его цепких пальцев свою руку.

— Ты чего выделываешься… сучка! — выругался парень и, еще крепче сжав Лизину руку, дернул. Лизе стало очень больно, слезы сами собой потекли из ее глаз. Она совсем растерялась, испугалась, перестала вырывать руку, когда за ее спиной раздалось:

— Отпусти девчонку, — и впереди Лизы протиснулся человек в кожаной куртке — Лиза видела только эту спину в куртке. — Отпусти, тебе сказали, или ты глухой? — вновь прозвучал спокойный молодой голос, и Лиза почувствовала, как пальцы, сжимавшие ее руку, разжались, — она пошатнулась и чуть не упала.

— Тебе что — больше всех надо? Это же не твоя девка. Вали отсюда пока я добрый, — зло крикнул парень в кепке. Он был на голову ниже защитника Лизы и узок в плечах.

— А может, ты сам отвалишь?

— Ого, хреново тебе сейчас будет. Ребра посчитаю.

— Ты сам-то давно у стоматолога был? Хочешь, помогу.

— Ну, ты и сука, — вдруг засмеялся парень и, сдвинув кепку на затылок, совсем уж миролюбиво произнес: — Черт, повезло тебе, что я сегодня перо дома забыл.

— С пером-то тебя быстренько заберут и надолго, туда, где стоматологов нет. Так что, иди-ка ты к своим друзьям. Заждались они тебя, — голос Лизиного защитника стал насмешливым.

— А-а, черт с тобой. На нас этих сучек всегда хватит, — раздались еще несколько ругательств, смех и парень, только что обещавший драку, свистнул и отошел в толпу. Никто на перепалку внимания не обратил. Лиза растирала ушибленную руку, думая, будет или нет синяк, когда ее защитник повернулся и спросил:

— Почему девушка плачет?

Лиза подняла голову и задохнулась от удивления, сердце забилось часто-часто, — перед ней стоял молодой человек, такой, какой бывает в девичьих снах: высокий, стройный, черноволосый, голубоглазый и улыбчивый. В голове у девушки стукнуло: «Ален Делон!» И одет юноша был модно: красивая рубашка, кожаная куртка, джинсы и кроссовки — все не из магазина. Лиза разбиралась в моде.

— Я… я… — всхлипнула она, — Я хотела увидеть паруса… А их, оказывается, нет… А этот… меня схватил… за руку… больно так…

— Дурак он. А с парусами… Так их давно нет, но каждый год слух пускают, что будут. Жалко, конечно, что нет кораблика — я сам, когда школу окончил, их не видел, — юноша внимательно посмотрел на Лизу. — Откуда ты, прекрасное создание?

— Из Москвы.

— О, как! Из Москвы сюда — это смело! Тогда москвичка взгляни-ка на это ночное небо. Красиво? Да?

— Да, — тихо произнесла Лиза. Ей понравилось, что ее назвали смелой. Слезы перестали капать, она зашмыгала носом.

— «Одна заря сменить другую, спешит, дав ночи полчаса», — продекламировал юноша. — Пушкин именно об этом июньском небе сказал. Вот чему удивляться и радоваться надо. А кораблик… кораблик вернется… Нельзя Грина запретить… Давай знакомиться. Меня зовут Александр.

— Лиза, — прошептала девушка и испуганно подумала: «Нахал… А может этот… о которых рассказывали… Насильник».

— Знаю, о чем ты подумала. Нахал, мол, или еще чего похлеще, — засмеялся юноша. Смех у него был задорный, улыбка широкая, открывающая ровные белые зубы. — Вурдалак, мол, Дракула. Сейчас вцепится в бедную девушку и укусит, — Лиза испуганно отшатнулась. — Черт, ляпнул глупость. Выпендриться захотелось перед красивой девушкой… Извини, пожалуйста… Раз кораблика не будет, можно я тебя приглашу погулять по городу? Ты надолго приехала в Питер? Где остановилась?

— Я… Это… Мне надо домой.

— Так я тебя провожу. Город у нас, конечно, не Москва, но все же большой.

— Мне надо на вокзал… Московский.

— А-а, я понял — ты приехала посмотреть на Алые паруса, а парусов-то нет, — юноша опять весело улыбнулся — улыбка была доброй. — Тебе домой надо, в Москву?

— Да.

— Тогда, давай, я тебя провожу на вокзал, чтобы уже больше никто не пристал.

— Хорошо, пойдем… те, — тихо сказала девушка и сама испугалась сказанным словам. Лиза вообще-то была трусихой. Школа-дом — это про таких, как она. И эта поездка в Ленинград — доказать себе, что она другая, смелая, отчаянная, как в книжках, как жены декабристов, как комсомольцы на войне, что она тоже может принимать решения самостоятельно. Она даже думала после школы убежать на строительство какой-нибудь комсомольской стройки. Но строек в стране уже не было, ни великих, ни просто строек. И сейчас она понимала, что совершила большую глупость, поехав в Ленинград, и никакой это не подвиг, и еще подумала, что же она будет говорить в свое оправдание родителям? То, что объясняться придется, она уже понимала и боялась этого. И все же, она видела перед собой такого симпатичного, улыбчивого юношу, совсем взрослого, не школьника. Сердце-то ёкало: ах какой…

— Ты почему ко мне на «вы»? — спросил юноша. — Пойдем. А по дороге я покажу тебе город. Немного, некоторые малоизвестные места.

— Малоизвестные? — удивилась она и спросила: — А кто ты? Экскурсовод?

— Нет, я человек. Это звучит гордо. А может глупо, — вновь засмеялся юноша.

— Ты работаешь или учишься? — спросила Лиза.

— Я врач.

— Врач? — удивилась девушка.

— Да. Моя группа уехала за город, обмывать дипломы, а я, сам не знаю почему, остался, — юноша посмотрел на девушку, он уже про себя радовался, что не поехал за город на дачу, пить вино, веселиться и целоваться с девчонками. Он даже хотел сказать, что не поехал, потому что знал, что встретит ее, но вовремя остановился, побоялся, что, услышав такое, она обидится. «Глупо, как в кино. Девчонка же совсем. Но, какая красивая!» — подумал он.

— А какой ты врач? — спросила она.

— Хирург.

— У-у, — восхитилась он, — хирург! Страшно, наверное, людей резать?

— Да нет, обычно, — произнес юноша, и видно было, как он покраснел. Лиза поняла — соврал, — и вдруг рассмеялась. И он рассмеялся, потом посмотрел на нее и сказал:

— Да ты вся дрожишь, — снял красивую кожаную куртку. — Надень.

Лиза обрадовалась, — ей и правда, было холодно. Куртка оказалась очень легкой, с гладкой, шелковой подкладкой и Лизе стало в ней тепло и уютно. «Какая хорошая куртка, — почему-то подумала она. — Такую и в Москве-то редко увидишь. Дорогая, наверно?»

Они пошли вдоль Зимнего дворца, но когда Александр свернул в полумрак Зимней канавки, Лиза остановилась.

— А куда мы идем? — испугалась она. — Мне же надо на Невский проспект, к Московскому вокзалу.

— Мы и идем к Московскому вокзалу, только другим путем, наискосок. Я же тебе обещал город показать. Вот и покажу. Немного… Э, да ты боишься. Я, что, такой страшный?

— Нет, — пролепетала Лиза, — но… так страшно идти.

— Но я же с тобой, — юноша посмотрел на Лизу. — И никому не позволю тебя обидеть.

— Хорошо, — сдалась Лиза. Ей очень хотелось верить словам молодого человека.

Они пошли вдоль канавки и, пересекая улицу Халтурина, она увидела справа Атлантов и между домами Дворцовую площадь, заполненную огромной людской толпой; волны криков, песен и гула неслись с площади, и Лиза опять испугалась, но уже от мысли, что могла бы, как в водоворот, попасть в эту толпу и представила, как ее опять хватают чужие липкие руки, а пьяные голоса требуют с ними выпить. Лиза схватила Александра за руку, прижалась, видение прошло и она, покраснев, отстранилась.

— Не бойся Лиза, я никому не позволю тебя обидеть, — тихо произнес Александр.

Вдоль Зимней канавки они дошли до набережной Мойки, где тоже пела и радовалась молодежь, но ее уже было меньше и не было так шумно. Александр показал на дом с большой цифрой 12 на стене.

— Это дом княгини Софьи Волконской, сестры декабриста Сергея Волконского. Отсюда его жена Мария уехала к мужу в Сибирь.

— Как отсюда? А в кино она уехала из маленького домика отца.

— Так, это в кино, а в действительности отсюда.

— И в этом же доме жил Пушкин?

— Да, Пушкин был хорошим знакомым Софьи Волконской и снимал с семьей в ее доме квартиру. А когда он умер от ранения, полученного на дуэли с Дантесом, император Николай Первый распорядился заплатить все долги поэта — огромные, миллионы рублей, а его сыновей произвел в пажи. А у нас всё говорят, что император ненавидел поэта. Странная, однако, была ненависть.

— Конечно, ненавидел, за стихи к декабристам. И радовался, что Пушкина убили.

— Нам в школе говорили тоже самое, — засмеялся Александр.

Они шли по набережной Мойки и с каждого дома свисали флаги иностранных государств.

— Здесь, да еще на Петра Лаврова все иностранные консульства, — сказал Александр.

— Красиво и, наверное, тихо.

— Да, хорошее место для жизни.

Они перешли по мостику через Мойку к длинному, овальному, старому, непонятного цвета обветшалому зданию.

— Это Конюшенные дворы, — сказал Александр. — В них была Спаса-Конюшенная церковь, в которой Пушкина отпевали, а сейчас там туалет.

— Как, туалет? — ужаснулась Лиза. — Это же Пушкин!

— Здесь какой-то институт и там, где был алтарь, институтский туалет.

— Ужасно-то как — Пушкин и туалет! — воскликнула Лиза и повторила: — Это же Пушкин.

— Говорят, его должны были отпевать в Исаакиевском соборе, а император Николай запретил.

— Вот видишь, как царь его даже мертвого боялся.

— А мы его так любим, что туалеты устраиваем в церкви, где его отпевали.

— Нельзя так говорить, — строго сказала Лиза. — Так плохо говорить о своей стране нельзя.

— Хорошо, не буду… — Александр засмеялся. — Пойдем, я тебе еще кое-что покажу.

Они прошли по площади с неподвижно стоящими трамваями, и Александр показал на закрытое серо-черными от времени строительными лесами здание, с темными луковицами куполов.

— А это храм Воскресения Христова или Спаса на крови. На этом месте смертельно ранили императора Александра Второго. Сейчас здесь склад, а внутри такая невероятная красота и даже кусок брусчатки есть, где ему бомбой ноги оторвало.

— А откуда ты знаешь, что внутри, если там склад? — спросила Лиза.

— Друг у меня есть — он все может. Договорился и мы прошли внутрь.

— Хорошо иметь такого друга. Вот, доски уберут и все видно будет.

— Эти леса, наверное, с революции стоят, — сказал Александр. — Но одно хорошо — здесь нет туалета…

— Хорошо, — согласилась Лиза, потом показала на уходящий вдаль канал: — А там Невский проспект? Нам туда?

— Да. Это канал Грибоедова. Но я хотел бы показать тебе еще кое-что. Это все рядом и по пути к вокзалу.

Лиза помолчала, а потом махнула рукой:

— А, пошли. Когда еще увидишь такое.

— Сюда туристов стараются не приводить. Они же будут вопросы задавать, почему все такое? Хотя и так задают, с Невского проспекта собор-то хорошо видно. Вот, все и спрашивают: «Это что? Собор Василия Блаженного?»

Они пошли по ночному, освещенному серовато-розовым небом городу к Марсовому полю, где веселились сотни молодых людей, громко и сильно бренчали гитары, с хрипотцой пели песни Высоцкого и Новикова, и невероятно популярного в Ленинграде Александра Розенбаума, и вдруг для Лизы все как-то изменилось: она перестала бояться и эти ее ровесники, ленинградские мальчишки и девчонки стали для нее как-то ближе и песни, которые они пели, нравились ей, и идти стало легче… да еще рядом с таким, как ей казалось, уже взрослым молодым человеком, — она видела, как на него скашивали глаза встречные девушки и ей было приятно, что этот симпатичный юноша — уже хирург, шел только с ней, а когда он взял ее ладонь в свою, сильную, с тонкими длинными пальцами руку, краска бросилась ей в лицо — ее еще никто так не брал за руку, — многие в классе и в школе этого хотели, но она слыла недотрогой, «дурой», — как говорили о таких как она. Руку свою она не отдернула. Зачем?

В Лебяжьей канавке, выгнув шеи, плавали лебеди — белые и один черный. Лиза обрадовалась и громко захлопала в ладоши — птицы в ответ помахали крыльями, — девушка весело засмеялась.

— Был еще один черный, — сказал Александр, — но какой-то пьяный мужик его поймал и свернул шею. А чего не поймать, если они совсем ручные. Мужика того жители еще до приезда милиции так отлупили…

— И правильно сделали, — настроение у Лизы испортилось.

Александр показал на большое, плотное, квадратное, угрюмое, серое здание.

— Это дворец императора Павла или Михайловским замок. Он его построил и прожил в нем всего-то сорок дней. Его здесь убили — задушили офицерскими шарфами. После, императорская семья так боялась заходить в этот дом, что двадцать лет он простоял пустой. Из него тащили все: посуду, мебель, даже выламывали мрамор, пока его не отдали Инженерному училищу, отсюда и второе название: Инженерный замок.

— Ужас-то какой, — воскликнула Лиза. — Как хорошо, что мы живем в Советском Союзе.

— Конечно, — засмеялся Александр.

— А откуда ты все это знаешь?

— Так я же ленинградец. А чтобы лучше знать, в Публичную библиотеку ходил. Кстати, сам Крылов в ней был библиотекарем.

— Это, который басни сочинял?

— Он самый. Жаль, Летний сад закрыт, там памятник ему стоит. Необыкновенный, со всеми его зверями вокруг постамента. А еще Иван Андреевич был невероятный обжора и обожал смотреть на пожары. Как где в городе пожар, так он в коляску и мчится туда.

— То, что он поесть любил, по нему видно, — засмеялась Лиза, — а насчет пожаров, это неправда… — помолчала и добавила: — Наверное.

— Честно-честно, я это не придумал. Прочитал, — сказал Александр.

— Раз ты все знаешь, то скажи, почему Романовы не любили Москву?

— Что ты! Они ее обожали! Она для них была первопрестольной дачей. Да и после смерти Петра Великого все сразу же побежали обратно в Москву. Если бы малолетний Петр Второй не умер, так бы и произошло, но новая императрица Анна Иоановна в Москву ехать отказалась. Пришлось всем вернуться.

— У которой был муж Бирон?

— Мужем Анны был герцог Курляндский, умерший через два месяца после их свадьбы. А Бирон был ее любовником, — Лиза от этих слов покраснела и Александр поправился: — Фаворитом.

— Вот-вот, загнивающее царское время. Жили, как пауки в банке, — с жесткостью в голосе произнесла Лиза.

Александр в ответ рассмеялся:

— А я как-то не подумал. Но то, что семейка Романовых была еще та — это правда. За власть насмерть дрались.

Они, болтая, прошли по Фонтанке до Аничкова моста.

— Это кони Клодта, — обрадовалась Лиза.

— Да, кстати, и памятник Крылову тоже создал Клодт. И кони эти не первые. Их дважды дарили другим государствам.

— Я не знала, — Лиза расстроилась от того, что не знает всего даже об этих конях.

— Так этого многие не знают.

«Конечно, — подумала Лиза, — это ты так говоришь, чтобы не показывать, что я полная дура». Александр же, посмотрев на нее, сказал:

— Ты, наверное, думаешь, что я хвастаюсь? Просто, я его очень люблю свой город. Вот, про Москву я ничего не знаю. Если приеду, покажешь?

— Покажу, — обрадовалась Лиза и тут же подумала: «Как это покажу?»

Так, разговаривая, они прошли по Невскому проспекту до Московского вокзала, где Лизе невероятно повезло: отстояв длинную очередь, она купила билет. Плацкарт. Поезд отходил через два часа.

— Лиза, у меня тут, недалеко, друг живет — давай сходим к нему, я хочу попросить у него одну вещь. Для тебя, — сказал Александр.

Лизин взгляд стал испуганным.

— А-а, — произнес Александр, — Неужели, я все-таки похож на… этих?

— Нет… Не знаю…

— Тогда подожди меня здесь, на вокзале, а я сбегаю.

Мимо них прошли грязные, с опухшими лицами мужчины, от них неприятно воняло.

— Кто это? — тихо спросила Лиза.

— Бомжы, — спокойно ответил Александр. — Их на любом вокзале полно. Они здесь живут, побираются, пьют… — и уже удивленно добавил: — Неужели в Москве их нет?

— Далеко живет твой друг? — осторожно спросила Лиза.

— Минут десять пешком по Невскому.

— Тогда я пойду с тобой, — сказала Лиза, увидев еще одного бомжа, что-то старательно ищущего в мусорной урне.

— Думаю, так будет лучше… — улыбнулся Александр.

Они вновь пошли по Невскому проспекту, но это была совсем другая улица: узкая, с давно некрашеными старыми домами и тусклыми от пыли стеклами.

— А почему он такой? — удивилась девушка.

— Ах, Лиза, Лиза — ты, как все туристы, думаешь, что столица бывшей империи состоит из одних дворцов и музеев. Это все там, в центре, куда все идут, а здесь уже не центр, хотя и Невский проспект. В старом городе все дома — коммуналки и люди ходят в баню. Для ленинградцев баня — святое место.

— Ты тоже ходишь в баню?

— Конечно, я же живу в коммуналке, на Петроградской стороне. А у тебя отдельная квартира? — спросил Александр.

— Да. Я… живу… в высотке на Котельнической набережной.

— Это, которую в кино показывают? — удивился Александр.

— Да, — тихо, стеснительно, ответила девушка.

— М-м, да-а, — промычал юноша, — тогда, боюсь, тебе сейчас не очень-то понравиться.

Они прошли через две подворотни — одна за другой, через два дома-колодца и подошли к криво висевшей на одной петле, скрипящей двери с табличкой «Парадная № 5»; за дверью, слева, в боковой стене, был большой, забросанный мусором камин, вверх вела широкая, со стертыми ступеньками лестница, горели тусклые лампочки, стены были шершавыми от облупившейся краски, воняло кошками, едой и еще чем-то неприятным.

— Ах! — не удержалась Лиза.

— Я же говорил, — вздохнул Александр. — Держись за меня. — Лиза уцепилась за его руку. На третьем этаже, у высокой, обитой дырявым от времени дерматином, с множеством звонков и маленьких табличек с обеих сторон двери, Александр, посчитав шепотом до пяти, нажал на звонок, потом еще раз и еще. Казалось, прошла вечность, пока тяжело звякнули запоры и дверь приоткрылась. В проеме стоял, в пузырящихся на коленях спортивных штанах и майке, худой, с длинными волосами молодой человек. Лицо его было сонным, он хрипловато спросил:

— Сашка, ты знаешь который час?

— Для тебя самый обычный. Ты же никогда в это время не спишь.

— Да ты с девчонкой? — разглядывая Лизу, удивленно произнес молодой человек. — Черт, да еще с такой симпатичной.

— Надо же, разглядел в такой-то темноте, — хохотнул Александр. — Ты нас пустишь или в дверях будешь держать?

— Это для тебя темно, а я, как кошка вижу в ночи… Проходи… те, чего встали, — юноша распахнул дверь. — Только тише идите, не запнитесь. Я впереди, вы сзади, след в след, как в разведке, — и вдруг громко захохотал. Они пошли по узкому, длинному коридору, подсвеченному одной, горевшей где-то наверху маленькой лампочкой, с висящими на стенах большими тазами, велосипедами, вешалками с одеждой. Виктор, открыв скрипнувшую дверь, произнес: «Прошу, мадемуазель, в мою берлогу. А этого, — кивнул на Александра, — я бы с удовольствием не пустил. Разбудил, сукин сын… Пардон, мадемуазель», — и опять громко засмеялся.

Комната куда они вошли, была очень высокой и потому казалась узкой, хотя в ней стоял старинный, широкий, кожаный, со смятой постелью  диван, — по-видимому, на нем хозяин комнаты спал, когда его разбудили; на большом, массивном, с изогнутыми толстыми ножками столе стояла открытая бутылка вина и один пузатый, хрустальный, разноцветный бокал, два деревянных стула с высокими резными спинками были похожи на кресла королей в средневековых замках — такие показывают в кино; большущий шкаф с закругленными углами и изогнутыми ножками — вся эта мебель была темно-вишневого цвета; горел торшер на витиеватой бронзовой ножке, а с потолка на длинной тонкой цепи свисала большая, широкая хрустальная люстра. «Музей какой-то», — подумала, оглядывая комнату, Лиза. Штор на единственном высоком окне не было, на широченном подоконнике стоял проигрыватель с алюминиевой надписью «SONY» на черном, блестящем боку, две большие высокие колонки и много-много пластинок, в плотных, разноцветных конвертах.

— Виктор меломан, — сказал Александр. — Он помешан на музыке. Конечно, не нашей. Советскую он не переносит. Как услышит, так ему становится дурно.

— Прошу, не при даме, — хохотнул Виктор. — Она может этого и не понять.

— Ее зовут Лиза. Она из Москвы.

— Да ты что?! — громко удивился Виктор. — Прямо из самой Москвы? Хотя бы предупредил — я бы прибрался.

— Ты и прибрался? — засмеялся Александр. — Не переживай, мы на минутку. У Лизы скоро поезд, — посмотрел на часы, — Нам уже пора идти на вокзал.

— Жаль. В следующий раз предупреди, я чай поставлю, да и портвейн куплю получше… Будешь, Лиза, портвейн?

— Нет, что вы, я не пью, — взмахнула руками Лиза.

— Ну, тогда в следующий раз будет шампанское. Хорошее шампанское. Французское… — и Виктор, уставившись на Александра, удивленно спросил: — Но коли не пьете, тогда зачем же пришли? Неужели на меня посмотреть? Браво. Я так рад… А, догадываюсь…

— Правильно. За подарком, — сказал Александр.

— Пластинку хочешь? Какую?

— Ту, мою любимую…

— Понятно. Нино Рота?

— Да.

— Тебе бы не дал, но красивой москвичке подарю. Да еще в таком шикарном платье, да в таких-то туфельках. Принцесса. Не представляю, как она в таких туфельках по нашему городу ходила? Ты ж ее по всяким грязным закоулкам водил. С тебя станется… Шмотки-то  у Лизы явно не с рынка. Где оторвала? — спросил Виктор Лизу. На красоту и красивые вещи у него глаз был явно наметан.

— Чего оторвала? — удивилась Лиза.

— Купила, значит. Ты, девушка, с другой планеты? Марсианка? — засмеялся Виктор.

— Нет, я москвичка. А платье и туфли мне папа подарил.

— Хороший у тебя папа, коли такие вещи может достать. Я бы с ним познакомился. Вот бы мы с ним капусты нарубили… А пластинку я тебе дарю… от себя.

— А кто это — Нина Рота? — спросила Лиза.

— Даа-с, — произнес Виктор, — на первый раз прощаю. Молодость. Москва. Столица. ВИА всякие, «Цветы», «Самоцветы» и прочая муть. А еще, говорят, у вас в городе имеется коммунизм, — хохотнул Виктор, порылся в стопке пластинок, вытащил одну, положил в красивый целлофановый пакет и протянул Лизе: — Держи, прекрасная незнакомка, подарок от питерского парня по имени Виктор.

— Спасибо, Виктор, — произнесла Лиза. Ей раньше дарили подарки родители, подружки, но, чтобы взрослый юноша и пластинку с какой-то Ниной.

— Нина, она оперная певица? — спросила Лиза и молодые люди засмеялись.

— Ты не смотрела фильм «Ромео и Джульета» с Оливией Хасси? — спросил Виктор. — А еще так похожа на нее… Сашка, а сколько ей лет?

— Мне семнадцать. Я школу окончила, — ответила Лиза.

— Она приехала, чтобы увидеть Алые паруса, — сказал Александр, — которых, как известно, давным-давно нет.

— Так в Москве же об этом не знают. Гришка Романов уехал и тайну увез с собой, — засмеялся Виктор. — Фи, нашла, на что смотреть. Алые паруса… Сашка Грин, блин… Чушь собачья… Я когда школу кончил, тоже не видел этих парусов, и что? Ну, плывет кораблик по Неве, а все орут от радости… — Виктор показал на стопки пластинок. — Вот она, красота. Вот где счастье. А всякие там оперы, музыкальные комедии, ВИА — полная хрень.

— Мы пошли, — сказал, вставая, Александр.

— Так и не выпьете? — грустно произнес Виктор.

— Нет. Я потом зайду. Провожу Лизу и приду.

— Тогда другое дело, — обрадовался Виктор, — а то разбудил и ушел. А ты, Лиза, еще приедешь к нам, в Питер?

— Не знаю… Может быть…

— Приезжай, и сразу иди ко мне. Как дойти знаешь? Зовут Витька. Фамилия… Проще — пятый звонок сверху. Слева. Запомнила?

— Да, — сказала девушка и покраснела.

— Ну, ты и гад, — я с девушкой пришел, а ты уже свидание назначаешь? — засмеялся Александр.

— Пока ты будешь мямлить, да ходить вокруг да около, она от тебя сбежит. Правда, Лиза? Сбежишь?

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем, Виктор, вы так говорите?

Тот внимательно посмотрел на девушку и улыбнулся:

— Идите-ка ребята, а то, и правда, на поезд опоздаете. Еще же прощаться надо, целоваться и все такое.

Лиза еще больше покраснела.

Тем же путем, по темному коридору они прошли до входных дверей, открыв их, Виктор сказал:

— Пока, Лиза. Приезжай, как чуть постарше станешь. А тебя, Сашка, я жду и сегодня же… иначе, напьюсь в одиночестве, — громко захохотал и закрыл дверь. Лиза опять вцепилась в руку Александра.

— Боюсь, — прошептала.

— Не бойся, — весело прошептал он.

По стертым ступенькам они осторожно спустились вниз.

Шли к вокзалу, Лиза молчала, а потом, не выдержав, спросила:

— А кто он, Виктор?

— Кочегар, — ответил Александр.

— Кто? — остановилась от удивления Лиза. — Кочегары так не живут.

— А ты знаешь, как живут кочегары?

— Нет… но такая мебель… Я такую видела в кино и дома у одной одноклассницы. Но ее папа не кочегар.

— У Витьки деньги есть. Он фарцует. Но это между нами.

— Фарцует? Это что?

— Лиза, ты точно с Луны свалилась.

— А Виктор сказал, что я с Марса, — засмеялась девушка.

— Точно, с Марса. Витька достает иностранные вещи и продает. Вот эту куртку и джинсы он достал. Ты, Лиза, в магазинах-то бываешь?

— Бываю… Правда, там ничего нет.

— Где же твои родители все покупают?

— На рынке и… еще папа приносит… с работы.

— Понятно… Паек.

— А что, нельзя? — обиделась Лиза.

— Почему, можно… но не всем.

— Я в этом не виновата.

— Конечно, не виновата…

— Это с ним ты ходил в тот собор? — спросила Лиза.

— Да, Витька провел.

— Надо же, а еще кочегар, — засмеялась Лиза.

Они прошли через переполненный людьми, огромный, высоченный, широкий вокзал, с мраморным бюстом лобастого лысого Ленина на высоком гранитном постаменте и надписью на стене, что когда-то, давно, он со своим правительством убежал из Петрограда в Москву. По-видимому, это было величайшим историческим событием для правящей в стране власти.

Они подошли к нужному вагону и Лиза тихо произнесла:

— Спасибо.

— Что ты, Лиза, это тебе спасибо, — сказал Александр.

— За что? — удивилась она.

— За то, что приехала. А еще лучше, если снова приедешь. Приедешь, Лиза?

— Не знаю… но хочу.

— Я тебе свой телефон скажу. Как соберешься, позвони.

Лиза порылась в сумочке, достала небольшой блокнотик в красивом кожаном переплете и тоненькую шариковую ручку.

— Говори, — сказала она и записала продиктованные Александром цифры.

— А свой дашь? — спросил Александр. Лиза замялась, а потом быстро написала номер, вырвала листок и протянула Александру. Сняла куртку, поежилась.

— Так бы и  уехала. Такая легкая и теплая.

— Можно Витьку попросить, он достанет.

— Нет, не надо, — сказала Лиза. — У меня и денег-то таких нет.

— Разберемся, — засмеялся Александр.

— Спасибо… — еще раз сказала она и протянула руку. — До свидания… Саша…

— До свидания, Лиза, — ответил он, а когда девушка поднялась в вагон, крикнул: — Приезжай, Лиза! Я тебя буду ждать.

Она повернулась, глаза блеснули.

— Я хочу сходить в тот собор, не помню названия… где царя убили, — тихо сказала она и ушла. К окну она не подходила. Александр стоял, ждал, но поезд ушел. Он вздохнул и пошел к другу Витьке, пить портвейн. Повод был.

«Ночи полчаса» закончились, наступила заря нового дня.