- Слыш, командир, - к рукаву моей куртки притронулась, и тут же отдёрнулась рука бомжа, - не пялься ты в свою эту штуку. Тока глаза спортишь. Я тебе лучше заместо этого одну историю расскажу. Лучше всякого твоего кина будет.

     - Слушайте, уважаемый, –  я впервые за время знакомства с ним подал голос, – ну, что Вам от меня ещё надо? Дайте хотя бы немного отдохнуть!

     - Да ничё-ничё, отдыхайте! Я просто хотел Вам про одного человека рассказать. Вижу, вы кино про войну смотрите. А ведь он тоже на войне был-то. Не на той, про которую в этом Вашем кине, на настоящей.

     - На какой – настоящей, по Вашему?

     - На Отечественной, где с фашистом воевали. У Лукича и медали были, и орден. Вначале. А потом… Эх!.. Ладно, смотрите дальше свою кинушку!

     Бомж отвернулся вбок и преувеличенно внимательно стал вглядываться в темень за окном.

     Настроения смотреть новодел про Бресткую крепость у меня пропало. Я закрыл планшетник и убрал его в сумку.

     Молча так мы просидели минут пять.

     Я понимал, что чем-то обидел этого незнакомого, не очень-то приятного мне пожилого человека.

     А почему, собственно, неприятного? Из-за рваного, но, пусть и неумело, подлатанного осеннего пальто, которое, видно, пытаются содержать хоть в каком-то порядке? Из-за непричёсанных полуседых колтунов на голове? А как без шапки в такие холода? Из-за не показного, а самого что ни на есть настоящего, и поэтому – страшного, нищенства? А сам-то я мог на буханке хлеба, пакете молока и банке консервов прожить три-четыре дня?

     Мне стало стыдно.

     - Простите, не знаю вашего имени-отчества, что вы хотели мне рассказать?

     - Да меня все Фёдорычем зовут, – Бомж повернулся ко мне и улыбнулся. – А так я – Николай Фёдорович. Будем знакомы.

     - А меня – Сергей.

     - А по батюшке как?

     - Васильевич.

     - Ну, вот и ладно.

     Николай Фёдорович поёрзал на сидении.

     - Вот ведь, чертяки, печку как включили! Весь зад прожарить можно! – Он снял с рук огрызки перчаток и подсунул их под себя. – Тепло, оно конечно, в такую погоду хорошо. Но так уж – совсем перебор. У нас в коллекторе хоть на изоляции сидели тогда – не так припекало.

     Ты не думай, Васильич,  в нашем коллекторе завсегда порядок был. Лукичу за то спасибо. Напоминал нам постоянно, раз по сто на дню, что не свиньи мы, а человеки. И выше этих, как их, обстоятельствов, должны быть. Вот так вот…

     Фёдорыч задумался.

     - Он ведь меня, ну, и таких, как я – нас тогда человек шесть было – нельзя бомжевать поодиночке – и от водки и от курева враз отучил! Не в таком, говорит, мы положении, чтоб на отраву деньги тратить, когда их и на жисть-то еле хватает. И такой закон ввёл в нашем, так сказать, общежитии: кто пьяным придёт, или на курево потратится, тому три дня без еды быть.

     И слушались мы ведь как-то его. Сразу чуялось – командиром был. И командовать умел. Именно – умел, а не любил. Эт щас все командывать любют, а никто, почитай, и не умеет. Зато командиров развелось – хоть жопой жуй! Тьфу!

     Федорыч в сердцах чуть не сплюнул. Но спохватился. Утёр губы рукавом пальто и виновато посмотрел на меня.

     - Извиняюсь… Вот я и хотел про Лукича рассказать.

     Звали его, как и меня, Николаем. Старый он был совсем. Лет на двадцать меня старше. А ведь я уже пацаном был, когда Сталина-то хоронили… Так вот, старый-то он старый, а прямой был, никогда согнувшись не ходил. И когда разговаривал, всегда в глаза смотрел – как бы оценивал: гнилая у тебя душонка, иль стержень в ней ещё остался, не проржавел совсем в труху.

     Ну, в общем, за пару месяцев навёл он у нас в тепловом коллекторе порядок. Пить и курить все перестали. Приучились из спускника по утрам умываться – а я и Лукич и брились ещё постоянно. Раза три в неделю мылись – Петька Хромой где-то старую ванну надыбал. Чугунную. Тяжеленная, зараза – еле в люк спустили. В той ванне и стирали даже. Во как.

     Как-то раз, начало осени уже было, Лукич наш куда-то запропал. День нету. Два нету. На пятый под вечер приходит. Весь в синяках. Нос на бок свёрнут, опух. Вместо старенького, но чистого пиджачка – одни лохмотья на голое тело. И в трусах. Но – такой же прямой – как жердь проглотил.

     Мы его аккуратненько в нашу «общагу» спустили. Он на лавку присел – были у нас там три лавки, да ещё пяток топчанов и стол старый, круглый такой, - обвёл нас своим взглядом. И сказал странно:

     - Не добил я, видать, ещё фашистов. Рано меня списали. Ладно, повоюем… - и завалился боком на лавку.

     Петька Хромой за своей мадамой сбегал – Надюхой. Она подъезды мыла в ближних многоэтажках. И у дворничихи в подвале жила на птичьих правах.

     Раньше она на скорой работала – да её выгнали. Повесили на нее хищение дорогущих каких-то лекарств – и пинка под зад. Да ещё чуть не засудили… А потом оказалось – эти лекарства их начальник кому-то за бешенные деньги перепродавал. Но – уже всё. Поезд ушёл. У Надюхи в голове от пережитого чёй-то сдвинулось. И людей в белых халатах она боиться теперь, как чёрт ладана…

     Надюха Лукича осмотрела всего, потом сходила в аптеку, на свои снадобий всяческих накупила, бинтов, йоду… Каждый день к нам приходила, всё Лукича выхаживала…

     Когда Лукич поправился – уже как раз снег первый выпа – то как-то попросил он меня раздобыть какую-нить железину, арматурину там, или трубы обрезок… Когда я принёс ему, то он мне и рассказал, что с ним было-то. И до нас, и потом.

     Федорыч замолчал. Я поднял голову.

     На лавке рядом с нами сидели люди. Уставшие, со своими заботами и проблемами, едущие домой после трудового дня, люди. И слушали, что рассказывал мне Николай Федорович.

      А он вроде бы и не замечал их.