Виктория - Вера
Они отступали. Отступали уже вторые сутки, понимая, что оставляют позади себя свою землю, свои дома, своих матерей, сестёр, своих жён и своих детей… Оставляют на поругание, разграбление, муки и смерть…
Но они ничего не могли сделать. Приказ. Приказ оставить позиции…
Они шагали, стараясь не смотреть в сторону стоявших у обочин скорбных женщин и жавшихся к их ногам ребятишек. Грязные, потные, пыльные и усталые они шли и шли, поднимая сапогами дорожную пыль, и никто из стоявших у обочины, не предложил им еды или просто воды.
И только на самой окраине деревни стояла одинокая девочка лет тринадцати, возле которой были два ведра с водой и кружка…
Солдаты выходили из рядов, подбегали к девочке, пили из кружки, просто из горсти, проливая драгоценные капли на пропотевшие гимнастёрки.
Иван шёл одним из последних в строю. И подошёл к девочке тоже одним из последних. Воды уже почти не было.
- Пейте прямо из ведра, - негромко сказала девочка.
Он жадными глотками допил воду, оставшийся глоток плеснул на ладонь, провёл по лицу, только грязь размазал…
- Спасибо, сестрёнка…
- Не на чем, - тихо ответила она и подняла на него глаза: грустные, безнадёжно печальные, глаза…
- Отец… воюет? – спросил он негромко.
- И отец… И братья ушли. Мы с маманей и сестрой остались…
- Мы вернемся! Мы обязательно вернемся, слышишь, сестрёнка?.. Как зовут-то тебя?
- Вика, - просто сказала она.
- Вика?.. Виктория… Виктория – победа! Мы вернемся с победой, обязательно вернёмся! Слышишь, Виктория, - крикнул он уже на бегу, догоняя колонну. – Ты жди! Ты только жди!
Всю войну Иван прошёл, всю. И ранен был, и к медалям не раз представлен. И всё время, пока воевал, да по госпиталям валялся, помнил глаза девочки той, случайной, незнакомой. «Вот за девочек этих, за матерей наших, за детишек малых и жизни своей не жалко… Хотя лучше, конечно, гадов этих не жалеть!» - думал Иван.
И так случилось, что когда уже в наступление шли, когда разорённые наши города и сожжённые деревни увидели, когда сердце уже и не сердцем, а камнем стало, вошли в ту деревеньку, на околице которой девчушка с вёдрами стояла.
Не было деревни - одни обгоревшие трубы печные… Но люди где-то жили, встречали своих чем могли – картошкой в мундире, водицей в вёдрах…
И дрогнуло закаменевшее сердце!
На том самом месте стояла девочка с вёдрами. Возле неё весело толпились солдаты – кто пил, приговаривая: «Ну, до чего же ваша водица вкусна!», – кто умывался, щедро плеща водой в лицо…
- Вика!.. – крикнул было Иван, но тут же смолк. – Четыре года прошло. Вика уж выросла, а эта девчушка такая же невеличка, что и Вика тогда…
- Вики нет… - взглянула на него викиными глазами девчушка. – А вы… Иван? Вы – Иван? Она вас ждала… Всё время говорила: «Скоро наши придут… Иван обещал…».
- А…
- Её... немцы повесили... Вика связной была у партизан. Немного вас не дождалась... Самую чуточку…
- А … папка? Братья пишут?
Девочка опустила голову и отрицательно качнула головой:
- Не знаем ничего…
- А зовут-то как тебя? – неловко спросил Иван.
- Вера.
- Мы скоро вернёмся, Вера. Вот добьём гадов и вернёмся. Обязательно! И деревню отстроим, ещё лучше будет! Ты жди нас, Вера!
- Я буду… Буду ждать, - улыбнулась девочка.
- И – верь! Имя у тебя какое… хорошее… Верь, Вера!
…Иван не вернулся. И некому было сказать Вере, что Иван погиб в самый последний день войны, за несколько часов до объявления нашей Победы…
Ленинградский интернат
1.
- Ну, пойдём уже, Юр… - умоляюще сказала Наташка, шмыгая носом и пряча замёрзшие руки в рукава серенького пальтишка. – Я замёрзла…
- Щас… Вот ещё попаду в ту большую льдину и пойдём.
Он поднял с берега льдинку и попытался попасть «в ту льдину». Не получилось. Льдинка просто хлюпнулась в серую свинцовую воду, не задев ничего.
- Ладно… Пошли уже, - разочарованно сказал Юрка, согревая дыханием красные, озябшие руки.
Они поднялись на пригорок и ещё раз посмотрели на реку, по которой неторопливо плыли серые льдины – и огромные, и совсем небольшие…
- Красиво… - пробормотал Юрка.
- Ага… - согласилась Наташка.
- Только ты Татьяне Иванне ни говори, что на реку ходили, - сказал Юрка. – Привыкла всё выбалтывать… А она ругать будет…
- Не скажу… - послушно ответила Наташка.
Они уже почти подошли к большому деревянному дому, на котором висела табличка «Ленинградский интернат». Табличка была старая, самодельная, но менять её почему-то не торопились.
- Скоро совсем будет весна… Настоящая. Девятое мая скоро, – сказал Юрка
- Нужно флажки сделать, цветы бумажные… Сцену украсить. И номера нужно новые приготовить. Танцы, песни, стихи ещё можно… Помнишь, как в прошлом году? – ответила Наташка.
-Угу…
Они поднялись на крыльцо и вошли в свой дом. Другого дома у них не было…
Когда их вывезли на Большую землю, почти половину детей пришлось оставить в больницах, иначе было не довезти. Остальных посадили в эшелон и привезли сюда, на Урал. Местные жители плакали, глядя на вялые, полуживые скелетики, но разобрать детей по домам им не разрешили.
- Вы их кормить будете… - устало говорила женщина в военной форме. – А для них это смерть, понимаете? Ваша жалость может их погубить…
Так в далёком от Ленинграда небольшом уральском городке узнали страшное слово «дистрофия».
Конечно, местные жители всё равно приносили в интернат, кто что мог. Баночку козьего молока, пяток яиц…
Многие были совсем малышами и ничего о себе не помнили. Редко у кого были документы, зашитые в подкладку пальтишек.
У Юры Лучникова просто везде были белые нашивки, на которых было написано химическим карандашом: Юрий Лучников. А больше ничего… Может, и были документы, но потерялись…
А у Наташи не было даже нашивок. О себе она только знала, что она - Наташа. Ни фамилии, ни адреса…
Примерную дату рождения им поставили в интернате. Дали отчества и фамилии. Пол-интерната были Ладожские, Ладогины, Невские, Ленинградские…
После войны многих из интерната забрали . Родные искали своих детей и нашли их здесь. Некоторых нашли по особым приметам, у кого были они , эти приметы, а фамилия новая, другая... А у Наташи и Юрки никаких особых примет не было, ни родинок там, ни шрамов… Их родных тоже искали. Долго искали. Но ни у кого из многочисленных Лучниковых в Ленинграде не пропадал в войну мальчик Юра примерно четырёх-пяти лет...
- Наташенька, ну, что-нибудь помнишь до войны? Где гуляла, что видела? - спрашивали её какие-то женщины, может быть из РОНО или ещё откуда-то…
Ничего. Ничего она не помнила, только одуряющий запах сирени из раскрытого окна. Видимо, жили на первом этаже, и под окном росла сирень…
А Юра помнил только звон трамваев.
…После войны прошло уже пять лет и оставшиеся в интернате очень хорошо понимали, почему их не ищут… Значит, некому искать. И этот дом – теперь их единственный дом. И скоро общий праздник – Девятое мая.
2.
- Баб, деда… Ну пойдёмте уже! Я замёрзла, - крикнула с пригорка Танюшка Лучникова, пряча руки в карманы новой красной курточки.
- Пойдём, Юра, правда… Холодно. Ольга с Алёшкой уже, наверное, волнуются…
- Сейчас, Наташ… Вот только попаду в ту большую льдину… Смотри, попал!
- Ну, наконец-то, - улыбнулась немолодая женщина.
Они поднялись на пригорок и, не торопясь, втроём пошли вдоль набережной.
- Ты помнишь?.. Тут стоял наш дом,- негромко сказала Наталья Павловна.
- Помню… Скоро придёт настоящая весна… Совсем будет тепло.
- Скоро праздник, День Победы, Девятое мая! – радостно сказала Танюшка. – Мы уже в Доме Культуры готовимся вовсю… Только я ничего рассказывать не буду, а то вам потом неинтересно будет!
- Все наши придут… А кое-кто приедет… - задумчиво сказала Наталья Павловна.
- Баб, деда, а мы поедем летом в Ленинград? Вы обещали!
- Поедем, Танюшик, обязательно поедем. Раз обещали, да, дед? – обняла внучку Наталья Павловна.
Они подошли к своему небольшому уютному дому с палисадником. Почки на кустах сирени уже почти набухли.
Значит, скоро снова будет одуряющее пахнуть сиренью… А звон трамваев здесь хорошо слышен всегда...
Находка
1.
Егоров приехал вечерним автобусом. Прошёл по знакомой неширокой тихой улочке, свернул к третьему дому справа. Забор оказался непривычно низким - весь двор как на ладони.
«А раньше вроде, высокий был… Забор-то…», - подумал Егоров, открывая калитку, закрытую изнутри только на вертушку.
Чёрный пёс, лежавший посередине двора, лениво гавкнул два раза, повернул голову в сторону дома, но не сделал никакой попытки подняться. Мол, хозяева, слышите? Гости к вам…
Дверь дома отворилась, на крыльцо вышел крепкий ещё старик, в наброшенной на плечи кацавейке.
- Что, Жук? А-а, гость у нас! Да, дорогой гость-то, - сказал с усмешкою. – Калачом этого гостя не заманишь, а то сам… Ну, здорово, Бориска! – обнял он Егорова.
- Здорово, дед Матвей! – ответил Егоров.
- Сколько ж ты не был? А? Ну-ка, давай считать…
- Да что там считать, дед… - досадливо ответил Борис. – Ну, года полтора не был, последний курс, диплом, то, сё…
- Дак ты теперь журналистом заделался… Об чём пишешь?
- О разном, - усмехнулся Егоров. – Всё больше о перевыполнении плана, да об удоях…
- И как они? Удои-то?
- Нормально, - буркнул Егоров. – В хату-то пустишь или тут разговоры разговаривать станем?
- В хату? – усмехнулся дед Матвей. – Пущу-пущу, а то как же… Комары, чай, заели городского…
Бросив рюкзак на лавку у порога горницы, Егоров огляделся.
- А баба Нюра где?
- Нюрка-то? К девкам в город подалась… Ты вот, почитай, из столицы, а она – наоборот в Питер… В Ленинград, стало быть…Вы ж теперича все городские… Ну, а мы, как есть – поселковые, - проговорил дед Матвей, доставая на стол нехитрую снедь.
- Жалко, не застал… А бабуля ей тут подарков прислала – платок, кофточку какую-то…
- Как она там? – спросил дед. – Сестрица-то моя? Скрипит помаленьку?
- Скрипит, - хмыкнул Егоров. – Работает ещё… На вахте в общежитии. Там мимо неё мышь не проскочит, муха не пролетит, - засмеялся он.
- Ишь, ты… Работает… Значит, силёнки есть ещё, - усмехнулся Матвей. – А родители? Всё ли ладно?
- Да всё, дед, всё! Вы-то тут как? А то писать-то мы все «любители». На Новый год открыточку, да в день рождения…
- Дак как… Садися вот. Самогоночку будешь?
Борис посмотрел на мутную жидкость в бутылке и отрицательно помотал головой.
- Я тут водку привёз, - сказал он, доставая из рюкзака бутылку. «Столичная». Пойдёт?
- Пойти-то пойдёт, как не пойти, - хмыкнул старик. – А что до жизни, так я тоже работаю, - похвастал он. – Сторожем, на «Трикотажке». Сутки через трое, вот как. А Нюрка в школе убирает. Только сейчас лето, вот и в отпуску она. Ну, давай за приезд, что ли?
Выпили за приезд. Потом за родных. Когда дед потянулся к бутылке в третий раз, Егоров решительно отставил рюмку.
- Не, дед. Не обижайся… У меня завтра тут дел много, голова ясной должна быть.
- Ну, нет, так нет… Я сам-то не шибко любитель. А всё ж хороша водочка! Как стёклышко! Не то что наша-то самодельная…
- Я тебе две привёз, - сказал Егоров. – Мало ли праздник какой…
- Дак тут в магазине тоже бывает… Правда, другая какая-то. Твоя-то дорогая… Ну, спасибо, Бориска! А что за дела у тебя тут у нас? – спросил уже по-деловому.
- Поисковики, дед, у вас работают? Давно приехали? Где разместили? По домам или в школе?
- В школе… Им там удобнее. Все ж вместе. А поваром у них Наталья Севостьянова, помнишь? Ты, вроде, с её Петькой учился. Ай, вопросов–то у тебя! Так и засыпал…Ты тута забудь, что журналист. Ты тут, Борька, внук мой, хоть и двоюродный.
- Нашли что? – спросил Егоров, вяло ковыряя вилкой квашеную капусту.
- А нашли! Не много, но какие-то фляжки, ложки, гранату даже нащли…. Тут с ними сапёр от военкомата. А то, неровен час… Тут же война прокатила. Посёлка ещё не было, село большое. А немец попёр – все в леса ушли. Партизанили… Да что я тебе говорю, сам тут вырос, знаешь не хуже …
- Дед, - помолчав, спросил Егоров. – Ты же тоже партизанил… Помнишь что?
- Ха! Партизана нашёл! Мне ить тогда только четыре исполнилось. Что я помню… Страх помню… Это хорошо помню. Тревогу какую-то общую… Ребятишки это чувствуют не знаю чем… Говорят, подсознанием, - козырнул Дед Матвей умным словом. – А ты бы ещё бабку-то свою спросил, сестрицу мою… Она и вовсе ещё титьку сосала, месяца три ей было, что ль… Батя на фронт, а мамка в лес… Да-а… Трудно было. Всем трудно…
Ну, что, будем спать ложиться, что ли?
Пока дед прибирал со стола, Егоров вышел на крыльцо. Присел на ступеньку, закурил… Подошёл Жук, внимательно посмотрел на Егорова и сел рядом.
- Борька! – выглянул дед. – На-ка вон, Жуку миску поставь. А то я забыл совсем. А он у меня, вишь, деликатный… Сам ни за что не спросит. Тебя, глянь, признал. А на чужих, дак… Лай аж на весь посёлок стоит…
Егоров улыбнулся, погладил Жука и они вместе пошли к его будке.
- На-ка, ешь вот, - сказал Егоров. – Ишь ты – деликатный…
2.
Егоров уже наверное с час ворочался на стареньком, знакомом ещё с детства топчане. Сон отчего-то не шёл.
Дед, по всему, тоже не спал. Тихонько охал, кряхтел, сопел, потом спросил негромко:
- Борька, ты это… Чего не спишь? Я-то уж по-стариковски…
- Дед, - помолчав, сказал Егоров. – Ты помнишь, я в лесу одну штучку нашёл… Мальчишкой ещё был. Я показывал тебе… Помнишь?..
- Штучку твою не помню… А вот как мать тебя отцовским ремнём выдрать хотела, это помню. По всему двору за тобой гонялась, - рассмеялся дед Матвей. – Вам же, пацанам, запрещено было в лес ходить. Ещё много в лесу чего оставалось. И мины, и гранаты. Не всё сразу успели проверить-то… А вы в самую глубь лезли, куда и фашист боялся. Через трясину… А случись что? И случалось ведь. Как братья Медведковы подорвались, небось помнишь… Витька ведь с тобой и учился, кажись?
Егоров молча кивнул, словно дед мог увидеть в темноте его кивок. Мишка с Витькой тогда и его с собой звали, но мать какую-то работу по дому дала, не пошёл он, не смог… А они пошли… Нашли гранаты ржавые, стали вертеть, раскручивать… Вот и не стало ни того, ни другого… Помнил он, как голосила мать Медведковых, как падала в ещё раскрытую яму к сыновьям своим, как её удерживали…
Егоров вздохнул. Он потом сам пошёл туда. Один. Через болото. Где его друг Витька погиб. Ничего он не собирался искать, просто хотел место увидеть, словно попрощаться… Случайно нашёл и поднял эту штучку потемневшую. На кулон женский похожую. Самодельный кулон, вроде как из черенка ложки сделан. На одной стороне цветок, вроде колокольчик, процарапан чем-то острым. А другая сторона чистая, только три царапинки на ней, словно специально прочерченные.
- Дед… А женщин много в отряде было?
- Были… Как не быть…Только кто уехал, кто поумирал уж. Вот Валентина Зотова, та живая ещё. Старше меня будет, ей уж тогда лет восемь было, аль девять… Тут живёт. У неё в отряде сестрица была, та постарше, лет пятнадцати. Мать коммунисткой была, парторгом в школьной ячейке. Расстреляли её. А батька с первых дней на фронте. Тоже не рядовым… Вот соседка и отвела их в лес, от греха… да только… Пропала сестра-то. Как , что - никто не ведает… Говорили, что в разведку она ходила, или связной была. А что? Идёт замурзанная девчонка, побирается…. Кто ж догадается… А всё же пропала. Погибла, видать. Валентина с той поры и замкнулась, нелюдимая стала. Как ещё замуж вышла, да девку родила…
Егоров помнил. Они приходили к Зотовым, звали на пионерские сборы, на встречи, но Зотова не приходила. Никогда. А вот муж её, Николай, тот охотно. И слушали его, ох, слушали… Ведь у многих отцы, деды с войны так и не вернулись…
3.
А кулон тот не давал ему покоя. Ещё тогда, мальчишкой, спрятавшись от разгневанной матери у деда Матвея на чердаке, он внимательно рассмотрел его, оттер прилипшую грязь, травинки… Внезапно голова у него закружилась, и он впал, сам не зная, во что. В полусон, полуявь… И в этом полусне видел Егоров пустое село, дорогу, немецких мотоциклистов, фашистов, плещущихся у колонки и радостно гогочущих, старуху, которую фашист ударил пинком… Старуха упала, а они загоготали ещё радостней, горланя что-то на своём тарабарском языке… Потом, как это бывает во сне, он очутился в лесу. Там было много людей. Женщины, старики, но больше молодых мужчин с оружием. Ходили неслышно, переговаривались вполголоса. И девчонки были. Одна постарше, вторая моложе. Та, что старше, надела на голову младшей венок из колокольчиков, улыбалась, говорила что-то, прижала к себе…
…Очнулся он тоже внезапно. Всё пропало: и лес, и село с немцами… Только чердак полутёмный. Домой пришёл, когда отец уж спал. А мать ждала, и таки огрела его полотенцем, чтоб не шлялся где ни попадя, горя ещё от него не видели….
С тех самых пор и началось. Стоило взять кулон в руки, подержать, посмотреть – голова кружилась, и он оказывался то в селе, занятом фашистами, то в лесу… Однажды достал кулон в метро. Очнулся от того, что сидящая рядом девушка трясла его за плечо и спрашивала:
- Вам плохо?.. Плохо Вам? Вы так стонали…
С тех пор Егоров старался доставать кулон реже. Но что это? Что? Кто-то хочет передать ему информацию, но какую? Пока он ничего не понимал. «Тарабарский» язык он теперь понимал, изучал в школе, потом в институте. Но вот странно – в видениях этих пропал звук. Словно кто-то хотел, чтобы он сам догадался о чём-то…
Вот и поехал в свой первый отпуск сюда, в родные места. Может быть, здесь станет ясно? Может быть, есть ещё кто-то, кто видел этот кулончик…
4.
Поднялся Егоров засветло. Чтобы не будить деда, тихонько бросил в рюкзак свёрток – приготовленные для него с вечера дедом бутерброды. Обулся в сенях, прикрыл дверь. Жук высунул сонную голову из будки, и, увидев, что все свои, снова положил голову на лапы. Рано…
У школы уже собралась группа экипированных для похода в лес, ребят. Разными они были по возрасту. От четырнадцати до восемнадцати – определил Егоров. На него и не посмотрели – кто проверял рюкзак, кто заталкивал за ремень сапёрную лопатку… На крыльцо школы вышли двое. В одном из них Егоров как-то сразу признал командира этого разношёрстного отряда, второй, видимо, и был сапёр.
Егоров подошёл, поздоровался, представился. Сапёра звали Геннадием, и он сразу отошёл к группе ребят, что-то рассматривал, проверял. Командир, стриженый под бобрик мужчина лет сорока, пожал Егорову руку. Пожатие был жёстким, сильным.
- Журналист? О нас писать будете? Я – Сергей Иванович. Скажем так, работник военкомата…. Для ребят просто – командир.
- Да, - сказал Егоров. – Работа нужная, важная. Нужно писать об этом, обязательно нужно…
- Дорога здесь трудная, - сказал Сергей Иванович, разглядывая его экипировку.
- Я знаю… Я здесь ходил. Не один раз. Ну, мальчишкой ещё…Жил в посёлке, - пояснил он, видя удивлённый взгляд командира.
- Вот как… Теперь болото заросло прилично. Легче пройти. Я тут уже лет десять отряды вожу… Пойдёмте. По пути поговорим.
- Десять… - задумчиво сказал Егоров. – А я здесь уже больше десяти лет не живу. А первый раз как прошли? Тут всё знать нужно… Каждую кочку.
- Первый раз у меня проводник был. Жил тут старикан один, партизан. Тогда ещё несколько человек живы были… Да только он один помоложе был. Еле уговорил. Не хотел ни в какую!
- Не Зотов его фамилия?
- Зотов, точно! Вы его знали?
- Он к нам на сборы приходил пионерские, рассказывал…
- А идти отказывался почему-то… Говорил, воспоминания тяжёлые… В лес показал как зайти, где лагерь был партизанский привёл и… замолчал. Только «да» и «нет». Может, друзей погибших вспомнил…
На месте ребята сразу определились, кто-куда. Кто-то аккуратно, слой за слоем снимал слои земли, кто-то копал совком, сметая снятый слой метёлкой. Геннадий не отходил от ребят. Егоров бродил от группы к группе, но ничего интересного так и не увидел.
- Иногда и за всю экспедицию – ничего, - подошёл к нему Сергей Иванович. – Ребят взял самых крепких. И духом тоже… Мы ведь останки партизан ищем. Находим мелочи – фляжки, пряжки от ремней, ложки. Не военные пряжки-то… Как-то нашли заколку женскую…
- Заколку?.. – встрепенулся Егоров.
- Ну, да… Тут женщин много было. Все ушли, кто мог. Немцы лютовали очень. Не удалось с первого захода Ленинград взять… Блиц-криг, мать их… - выругался Сергей Иванович.
- У меня тут дед двоюродный был… Малышом ещё. И бабушка, та вообще грудная. Прадед на войну, а прабабка в лес с детьми.
- Вот как… - с любопытством посмотрел на него командир. – Значит, не только журналистский интерес вас сюда привёл.
- Не только… Одну вещь хочу разгадать.
- Тайна?
- Да, нет… Просто рано ещё об этом. Пока просто загадка. Для меня загадка…
- В отряде «крот» был, - помолчав, сказал Сергей Иванович. – Предатель, короче. Кто – так и не выяснили. Многие акции сорвались, разведчики в ловушки попадали. А однажды прибежал сторожевой. В лес каратели шли. Разведчица пропала. Без следа. В посёлке её кто-то видел, а назад не вернулась. Проводник её ждал двое суток, вернулся ни с чем… Думал, может, она другой какой дорогой пошла. Да, только не было другой дороги-то…
Зато каратели пришли. Собирались впопыхах, почти всё побросали… Остался отряд вроде человек десять, чтобы карателей сдержать. Все погибли. Потом, позже уже, вернулись несколько партизан, своих похоронить. Похоронили наспех. Уже когда наши освободили посёлок, их перезахоронили. На площади. Да, ты знаешь, если местный….
- Знаю… Там обелиск…
- Да… А разведчицу, девочку эту пятнадцатилетнюю, посчитали врагом. Что она, мол, сдала отряд…
- Это… Сестра Зотовой?
- Говорят… Потому она и молчит. И ему, Зотову, видимо, тяжко было. Ведь это он провожал девочку эту, Нину, в последнюю её разведку… Ему тогда самому лет семнадцать было. Отчаянный был, говорили. А Нина… Рассказывали, она нравилась ему… Всё колокольчики ей дарил. Первая любовь, детская ещё… А вот как война распорядилась… Потом, спустя годы уже, он на её сестре женился, на Валентине.
- Он же старше её?
- Ну, на сколько там… Вале тогда девять было, значит, лет на восемь … Ладно. Пора собираться. Им ведь только четыре часа работать можно, - кивнул он в сторону ребят - Подростки. А готовы до ночи, вот как…
5.
Распрощавшись с ребятами и их командиром, Егоров медленно пошёл к дому деда Матвея. Почему-то устал так, как никогда… Просто ноги еле шли.
- Что это ты? Не заболел? – Встретил его дед Матвей.- Есть-то будешь? А то мне на смену…
Есть Егоров не стал. Лёг на топчан, забылся зыбким сном. Опять снился лес, партизаны, парнишка, протягивающий девочке колокольчики…
Очнулся, деда уже не было. Встал, с жадностью напился воды прямо из ковша.
« А где же кулон?» Он проверил все карманы и вздохнул с облегчением, в нагрудном кармане рубашки, завёрнутый в целлофан, лежал этот кулончик…
Егоров присел на топчан, развернул целлофан и ещё раз внимательно рассмотрел его. Процарапанный колокольчик, обратная сторона исчерчена тремя полосками… Всё… Голова поплыла, в глазах потемнело…
…Лес, люди, подросток, робко протягивающий девочке лет пятнадцати колокольчики… Девочка без улыбки берёт их, что-то говорит. Подбегает девочка помладше, так же закутанная в платок, в длинном платье, босая… Та, что старше, обнимает её, оглядывается… Её окликнули?
Вот она идёт к одной из землянок, покрытой еловыми ветвями, скрывается за плащ-палаткой, служащей дверью. Выходит серьёзная, сосредоточенная. К ней опять подбегает младшая. Старшая что-то говорит ей, снимает с шеи … Что? Крестик? Нет, ведь она , наверное, уже комсомолка… Тогда что? Егоров мучительно вглядывается, и полусон-полуявь милостиво приближает его к девочкам. Кулон! Она сняла и отдаёт младшей кулон! Надевает ей на тонкую шейку, обнимает…
Снова провал, словно меняется кадр… Девочка, теперь понятно, это Нина, уходит по тропинке из лесу. За ней следует тот паренёк, видимо, и есть Зотов… Проводник. Через трясину идут осторожно, по тропе. Теперь впереди парень, пробует каждый шаг слегой, такой длинной толстой веткой. Нина идёт след в след за ним. У неё тоже слега в руках. Вот она передаёт свою слегу Зотову. Он что-то говорит, Нина отрицательно качает головой. Зашла за кусты, кусты сомкнулись. Зотов вытирает пот со лба, присаживается там, где стоял. Видимо, здесь ему и предстоит ждать Нину…
Опять провал…
Кусты зашевелились, Зотов вскочил. Оружие не достал, значит, свой идёт. Видимо, знак какой-то подан. Появилась Нина. Не улыбнулась. Взяла слегу, пошла впереди. Почему впереди? Ведь Зотов должен идти впереди….
Теперь Егоров видит их сбоку, словно кадр в кино. Он не понимает, не слышит, что они говорят. Нина, видимо, что-то говорит, потому что Зотов всё больше мрачнеет. Егоров видит, как Зотов достаёт из голенища нож, Нина оборачивается…
Ножом Зотов полоснул её по шее… Стоит. Нина что-то пытается сказать… Что? Что, Нина? « А ведь это ты «крот», Зотов, ты… я зна…» Нина хрипит, кровь залила ей лицо, одежду… Ноги подламываются, она падает с тропинки в трясину… Зотов стоит. Ждёт, когда уже не будет пузырей на поверхности трясины. Бросает нож в трясину, вытирает руки о траву. Стоит. Потом медленно бросает слегу Нины в трясину и не спеша идёт по тропинке в лес. Кажется, он плачет… Или только кажется?
6.
…Егоров очнулся и долго лежал, перебирая всё увиденное. Что? Он слышал, что сказала Нина? Слышал! Это единственное, что он слышал! И куда она смотрела? Не на Зотова… Куда-то вбок, словно знала, что там её слышат… услышат через годы… Больше шестидесяти лет прошло…
Егоров обулся, накинул куртку и пошёл к Зотовой. Он знал, где она жила. Собаки во дворе не было, калитка открыта. Он вошёл в дверь, она тоже была не закрыта. В сенях стукнул в дверь, ведущую в комнату. Дверь распахнулась, он увидел высокую, седую старуху, аккуратно одетую и причёсанную.
- Вы ко мне? – спросила без удивления.
Егоров кивнул.
- Входите, присаживайтесь.
Она села за стол, покрытый вышитой скатертью, и Егоров отметил, что у его бабушки тоже была похожая. Она её долго вышивала, делала мережки, и скатерть считалась праздничной…
- Я… Я принёс Вам Вашу вещь. Вот.
Егоров долго разворачивал хрустящую бумагу, потом положил кулон на стол.
Старуха молча смотрела на кулон, словно окаменев.
- Вы… Всё знаете, - не спросила, а утверждающе сказала она, не притрагиваясь к кулону.
- Да… Возможно, это мои домыслы…
- Нет, - резко сказала Зотова, - нет не домыслы. Этот кулон… Вернее, раньше это была серебряная ложечка. Это была маленькая кофейная ложечка. Родители наши были коммунистами, а бабушка всё-таки тайком крестила нас. И меня, и Нину… Эту ложечку «на зубок», подарила Нине её крёстная. Ну, её уже нет давно… Это она отвела нас в лес…
Мать казнили, отец был на фронте. Сама она осталась в селе. Работала в комендатуре. Это от неё Нина получала сведения. Ведь она прекрасно знала немецкий язык, в школе преподавала… Как и где они с Ниной встречались, знаю только я. Нина приходила к ней мыть полы, убирать. Каждую неделю. А, если что-то срочное, был другой канал связи, с другим связником, этого я не знаю. Не могла знать… Нина не была разведчицей, она была связной. Когда она уходила, она оставляла мне кулон. Я брала его в руки и… видимо, это же чувствовали и вы. Она возвращалась, и я царапала гвоздём на обратной стороне чёрточку…
У меня больше никого не было, только Нина… Когда она пошла в последний раз, мне… мне нехорошо было. А когда не вернулась, я взяла кулон в руки… И всё поняла. Странно. Ложечка сломалась, и именно Коля Зотов сделал этот кулон. Подарил Нине. Нравилась она ему. Но о чём-то она стала догадываться. Как, почему, я не знаю. Я ещё была мала. А в отряде ему верили – сирота, матери не стало ещё до войны, отец на фронте. И его отец тоже не вернулся потом, как и наш. Я стала бояться его, Николая... Когда прибежал сторожевой, было уже поздно. Уходили поспешно, бросив всё. Осталось десяток бойцов, остальные разделились на три группы, и ушли в другие отряды. Я ушла с одной женщиной. А когда хватилась кулончика, его не было…
Потом, после войны, я стала жить у неё, у этой женщины. Она всех потеряла, я была ей вместо дочери. А через несколько лет встретилась с Николаем. Он уезжал из посёлка, потом вернулся… Зачем? Не знаю. Может быть, тянуло на место… Вы понимаете? Он стал ухаживать за мной. Женщина, у которой я жила, тётя Вера, посоветовала выйти за него. Женихов было мало, а годы своё брали… Но я вышла не поэтому. Меня и тянуло к нему, и я его… ненавидела. Он не знал, что я догадываюсь, вернее, не догадываюсь... Знаю. Я никогда не давала ему это понять… Он ходил в школу, на митинги, везде рассказывал, как он партизанил… А мне… Мне было стыдно. Дочь родилась. Не дай Бог, если она узнает… У меня уже и внуки взрослые и правнучка есть.. Хотите, я покажу Вам фотографию Нины? Случайно сохранилась…. Только её я и нашла на пепелище. Ведь и наш дом сожгли.
Она поднялась, порылась в шкафу, достала тоненькую стопку фотографий.
- Вот. Это Нина. Это перед самой войной, она только в комсомол вступила. Карточка сохранилась, их делали штук шесть, а нужно было только две. Ну, остальные она подругам раздарила, а эта осталась… Только чуть обгорела.
С маленькой фотографии на Егорова смотрела серьёзная красивая девушка с косой через плечо. Да, это она… Та, которую он видел в своих странных снах.
- А это.. Можно не смотреть. Это Николай. Уже после нашей свадьбы.
Егоров увидел молодого парня, самого обычного Другого он и не ожидал, ведь он его уже видел… Только во снах он был чуточку моложе…
- Это дочь, внучка… Фотографии правнучки ещё нет, пока не прислали. Ей только полгодика исполнилось. Вот этим я и живу. Кончился мой вечный страх…
7.
Дома Егоров первым делом накормил Жука, что-то перекусил сам и завалился спать. Ему было легко. Мучающие его сновидения исчезли…
Дед пришёл только к вечеру, Егоров уже собирался к автобусу.
- Что же, не поживешь нисколь? – с обидой спросил дед Матвей.
- Я ещё приеду, дед. Обязательно приеду. Вот только материал сдам про поисковиков, и на целое лето к тебе!
«Отряд поисковиков будет всё лето. Я знаю, где искать останки Нины. Возможно, это глубоко, ну, что ж… И обелиск надо поставить. "Здесь погибла юная партизанка Нина…"
- Дед, а как фамилия Зотовой была до замужества?
- Козаченко. А зачем тебе? – с недоумением спросил дед Матвей.
"... Нина Козаченко".
- Да, так… Ну, давай прощаться, дед.
- Смотри, - обнимая Егорова, сказал Матвей. – Обещался…
- Непременно приеду, дед!
Теперь он и сам знал, что так и будет.
Ненависть
«Я убью его… Теперь я, наконец, убью Его…»
Михальчук повернулся на узком, продавленном хозяйкином диване, и мгновенно погрузился в тяжёлый, вязкий сон, в котором реальность путалась с вымыслом и сонной фантазией.
…У Михальчука не было ни семьи, ни дома. Так он решил. Ни одна женщина не вынесла бы его постоянных переездов, бесконечной смены мест работы, поисков и неустроенности. Ни одна, кроме… Анны. Но об Анне он старался не думать. Нельзя думать ни об Анне, ни о сыне, которого она воспитывает. Его сыне. Она всё знала, Анна. Знала и понимала его. И не тревожила. Иногда Михальчук посылал ей деньги. Сына она вырастит. А он должен сделать то, в чём поклялся себе много лет назад…
Как он будет убивать, Михальчук не задумывался. Ему никогда не приходилось убивать. «Главное – найти Его… А там…», - решил Михальчук раз и навсегда. «Главное – найти!»
Он искал. Ради этих поисков он переезжал из города в город, из села в село. У него выработалось звериное чутьё. Или интуиция… Через месяц поисков, Михальчук уже знал, что нужно уезжать, Его здесь нет.
В этом городе он оказался почти случайно. Найти Его здесь Михальчук не рассчитывал. Слишком большой город, слишком мала вероятность… Но ведь что-то задержало его здесь, в этом городе. Интуиция? Чутьё?
Он увидел Его случайно.
Старуха-хозяйка попросила Михальчука купить хлеба. По пути, после работы.
Михальчук зашёл в ближайшую к дому булочную и вот тут… Он увидел Его.
Михальчук узнал Его сразу. Конечно, Он стал другим. Сгорбившийся старик с палочкой, трясущимися руками… Мало что осталось от Него прежнего, самоуверенного, бравого… Вот разве что родинка над левой бровью, большая родинка в виде перевернутой запятой.
Эту родинку, эту ненавистную родинку Михальчук помнил хорошо. Слишком хорошо…
Он осторожно пошёл за стариком, тяжело спустившимся с крылечка магазина, и поплетшимся неторопливо шаркающим шагами. Скорее всего, он жил где-то неподалёку. Михальчук шёл за ним. Больше всего он боялся, что ненависть, его ненависть будет жечь старику спину и тот обернётся. Обернётся и узнает его, Михальчука. Хотя нелегко узнать в высоком, жилистом, стареющем Михальчуке маленького хрупкого парнишку…
Старик привёл Михальчука в старый двор-колодец. Во дворе ещё лежал снег, пахло кошками, и решительно негде было спрятаться. Чуть приотстав, Михальчук направился к парадной напротив. Парадная была закрыта, видимо, жильцы пользовались каким-то другим входом. Прислонившись к дверям парадной, Михальчук закурил, разглядывая двор и старика, шаркающего к своей парадной. Стемнело, во многих окнах уже горел свет. Через несколько минут слабый свет появился и в квартире на первом этаже, осветив старенькие занавески и давно немытые окна.
«Экономный, - зло усмехнулся Михальчук, отбрасывая окурок, - пенсионер…» Во дворе делать больше было нечего. Михальчук теперь знал квартиру, в которой живёт его враг.
…Хлеба он так и не купил.
На следующий день Михальчук расплатился с хозяйкой. Сюда он больше не вернётся. Незачем. Видавший виды чемоданишко сдал в камеру хранения на вокзале. Отстояв очередь, купил билет. Куда? К Анне… К Анне и сыну, ведь главное дело его жизни завершится сегодня…
Сыну он ничего не скажет. Трудно. И невыносимо будет жить подростку с сознанием, что его отец – убийца… Пусть судья и палач в одном лице - все равно… Ничего это не меняет.
А он сам… Как-нибудь доживёт. Как-нибудь…
Почти весь день Михальчук слонялся по городу. Трудовую книжку, разбухшую от записей, ему выдали сразу. Кому нужен такой работник… Да и сколько он там проработал… Михальчук ждал определённого часа. Когда у всех окончится обед и в доме почти никого не будет.
К дому старика он подошёл решительным шагом. И, уже когда Михальчук поднял было руку к звонку, мысль, которая была где-то рядом, но пока никак не проявляла себя, потому что он гнал её прочь, вдруг громко заявила о себе.
«Ты не сможешь! Не сможешь! Ты никогда не убивал! Остановись... Остановись!»
Но было уже поздно. Палец нажал на кнопку звонка, за дверью послышались шаркающие щаги, и старик спросил негромко:
- Кто? Кто там?
- Счётчик проверить надо, папаша, - ответил Михальчук каким-то чужим, ломанным, не своим голосом, - счётчик у вас барахлит…
Раздался звон цепочки, поворот ключа…
- Счётчик? Недавно женщина от вас была, сказала, что всё в поря… Что?.. Что вы… Что вы делаете, отпустите меня, - тонким заячьим голосом закричал старик.
Михальчук горстью захватил ворот Его старенькой, застиранной рубашки, так, что та затрещала… Старик начал задыхаться.
- Отпустить? Отпустить тебя, старая гнида?
Он ногой захлопнул входную дверь и рывком потащил старика в комнату.
- Что вы… хотите?.. Вот…пенсия.. В ящике, в комоде… Берите всё… - хрипел старик.
- Пенсия? Мне твоя пенсия…
Михальчук рывком швырнул старика на старый диван, пружины которого жалобно скрипнули.
- Пенсия… в комоде… Берите, всё берите…
- Пенсия… Жить хочешь? А имеешь право жить, ты, старый подлец? – глядя прямо в слезящиеся глаза старика, прошипел Михальчук.
- Ты ходил в разведку с моим отцом… Узнаёшь меня? Отец не вернулся, а ты… Ты вернулся, целый и невредимый… И ничего не мог объяснить… Ничего! Что ты сделал с моим отцом? Как ты его предал, гнида?
- Я… я не знаю вашего отца, - едва прошелестел старик, прижимая руку к левой стороны груди и слегка поглаживая её, эту сторону…
- Не знаешь? – загремел Михальчук. – Вы же были друзьями, с детства дружили… И ты всегда завидовал ему. Ты завидовал… Его, а не тебя, отправил колхоз учиться на агронома… Его, а не тебя, выбрала моя мать, хотя ты тоже любил её… После войны ты вернулся. Вернулся. А отец – нет… И тебя выбрали председателем колхоза. И это ты отправил мою мать с другими женщинами пахать на старых, едва стоящих клячах, на то поле… Разминированное… Ты кружился возле моей матери, думая, что теперь-то она обратит на тебя внимание. А она… Она отвергла тебя. И тогда ты послал её на то поле… Одну мину сапёры всё-таки пропустили, там, в низине… Ты не пришёл на похороны, ты исчез, уехал, растворился… Я всю жизнь ищу тебя, слышишь, ты, гадина?
- Я… не знаю, о чём вы… Я воевал. Я никогда не был разведчиком! Я воевал в стрелковом взводе, под Ленинградом… В болотах… У меня есть награды… - почти прошептал старик. – Там в ящике, есть коробка… Там всё… Возьмите, всё возьмите…
Дрожащей правой рукой он указал на стоящий рядом старый комод.
Михальчук рывком выдвинул ящик и тот, вывалившись из пазов, оказался в руках Михальчука. Тоненькой пачкой в ящике лежали деньги – рубли, пятёрки, трёшки… Отдельно стояла потёртая бархатная коробка.
- Вот… тут всё… - слабо сказал старик. Михальчук открыл коробку. Два ордена Славы, бесчисленные медали, орденские книжки, удостоверения… Михальчук наугад открыл одну их них и…
Там значилась совсем другая фамилия. И имя. Имя тоже было другое, не то, ненавистное ему … Несколько секунд Михальчук тупо смотрел в удостоверение, потом медленно перевёл глаза на старика.
Родинка… У старика она сползла к левому виску, а у того… У того она была точно посередине, над бровью…
Михальчук заскрипел зубами. Столько лет… Всё напрасно, все. Руки похолодели и ослабли, он даже, кажется, застонал…
Или… это старик стонет?
Михальчук резко повернулся и увидел, что старик полулежит, держась рукой за сердце, и тяжело, с надрывом дышит…
- Дед! Ты что, дед? Тебе плохо?.. Сейчас я «Скорую», сейчас… Чёрт, где здесь телефон? – рыкнул на себя самого Михальчук.
- Не… Не надо «Скорую»… Там, на тумбочке… таблетки маленькие…
Михальчук метнулся к тумбочке, сгрёб в охапку все лежавшие там таблетки.
- Которые? Эти? Сейчас, я воды…
По длинному коридору, мимо закрытой двери, ведущей в ещё одну комнату, рванулся в кухню, схватил первый попавшийся стакан…
- Вот… Вода.
Старик мелкими глотками запил таблетку и откинулся на спинку дивана. Минут через пять лицо его порозовело. Всё это время Михальчук топтался рядом, держа стакан с недопитой стариком водой, и впервые в жизни не знал, что ему делать…
«Это я… Я хотел убить его и… чуть не убил. Это счастье, что я не убил…»
Дрожащей рукой он поставил стакан на тумбочку и осторожно присел рядом со стариком.
- Получше, дед? Ты, это… Прости меня... За другого тебя принял…
- Получше… Сейчас... Сейчас будет нормально… Ты не уходи, сынок. Не уходи пока…
- Я не уйду, - ответил Михальчук. Да и некуда ему было пока идти.
- Может, чайник поставишь? Попьём чайку… Я пряников купил мятных с пенсии…- слабо сказал старик.
- Поставлю. Ты что, совсем один живёшь?
- Один… Никого не осталось…
Михальчук поставил чайник на газовую плиту и вернулся в комнату.
- Чашки в буфете…
Михальчук подвинул ближе к старику хлипкий журнальный столик, достал чашки, сахарницу, пряники в широкой вазочке.
- Как же ты… один?
- Привык уже… Раз в неделю женщина приходит, убирает. Когда тяжело идти, приносит продукты. Сам справляюсь покуда…
- А… была семья?
- Была … До войны женился. Жена, дочка… Бомбили их сильно. Все погибли… И её маманя, и сестра… и мои все. Вернулся в сорок пятом, а вместо дома - воронка глубокая , водой наполненная… Теперь там сквер, памятник… Всем мирным жителям, погибшим в войну…
Дали вот эту комнату. По соседству женщина жила. Хорошая женщина, Полина. Тоже мужа в войну потеряла. Сынок у неё, подросток. Постарше меня была чуток… Стали вместе жить, хозяйство вести. Только сынок её меня не признавал… Он папку помнил, папка у него герой… Чуть подрос – уехал. Уехал учиться, так больше и не вернулся… Женился там. Приезжал редко…
- А теперь? Бывает?
- Нет… На похороны матери приезжал. Со мной – как с чужим. Да я и есть ему чужой…
- А рядом комната? Кто-то живёт?
- Живёт. Хороший парень, только всегда в разъездах. Геолог он. По экспедициям больше, да всё по долгим экспедициям-то…
Михальчук поставил чашку, поднялся и, засунув руки в карманы брюк, задумчиво подошел к темнеющему окну…
Во дворе-колодце было сумрачно, лампочка у парадного едва освещала небольшой круг, в котором поблескивали весенние лужи.
Ненависть ушла, словно и не было её никогда, ненависти…
Думай, Михальчук, думай… Пора думать...
- Слушай, дед… Иван Сергеич… А поехали со мной! Там тепло, домик небольшой, но места всем хватит. Анна моя, сын, рады будут. Поехали! Что тебе здесь… одному. Билет сейчас схожу куплю, касса круглосуточная… А, дед?
Он повернулся и посмотрел в тревожные глаза старика, в которых отражались растерянность, сомнение и робкая пока надежда не на совсем горькую одинокую старость…
А Анне.. Анне он всё объяснит. Она всегда всё понимала, его Анна…
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/