И полетел он вверх тормашками, повалившись в грязь, в чёрные тартарары, к свиньям собачьим…

Так, невзначай, вёртким комаром взлетит крылатое присловье, да вдруг тяпнет за язык. Потом долгонько чешешь его, разбирая, зачем нелепо и не к месту пришпилилось оно, и пытаешься отпустить самому себе невольный грех словоблудия.

Впрямь, где же найдется собачья свинья? Они существа мало что не похожие, а даже совершенно разного класса, и находятся на противоположных сторонах древа природы. Это всё равно что сказать... Даже и сравненья нет, так далеки. Разве “штатский генерал” какой-нибудь. Исправимся:

Полетел он вверх тормашками, в черноту, и повалился в грязь, к свиньям.

Так вернее.

Огляделся наш герой и увидел, что уселся он прочно в старинной, вязкой луже, такой обширной, что большая пятнистая свинья, освещаемая луной на другом конце её, представилась ему не больше пёстрой кошки.

Свинья была рада компании. В её разжиревшем мозгу поплыла приятная мысль: “Вот и ты, человече! Всё судишь обо мне вкривь и вкось, ан сел рядом. Вникай теперь, что одного поля мы ягоды, нечего гордиться и задаваться”.

Вылетела из груди Остапа такая сильная злость, что попадись на пути небольшая гора – размозжило бы гору. Хотел тут же кликнуть Коровьева, чтоб отправил обратно, да передумал. Зачем? Лужа-то – не гибель, а добро в саквояже, столь подходящее здесь, при выходе из лужи, не пригодно ни к чему в других местах.

Всё хорошенько взвесил Остап, помянул осторожно чёрта с его семьёй, после чего поднялся и, раскорячившись как гусёнок от гадкого ощущения мокрой одежды, поглядел вокруг: поле не поле, дичь болотная! Из освещения – только луна в пол-лика сквозь тёмную тучу глядит, да крутая перловая каша из звёзд над головой, да не так далеко желтеет окно то ли избы, то ли трактира, то ли постоялого двора.

– Хорошо тебе, свинья! Ты дома, – сказал Остап, чтобы что-нибудь сказать по этому случаю.

Бережно поснимал он с себя пальцами самые аппетитные комья грязи, взошёл на невысокий пригорок и разложил на нём всё, что смогло отделиться от тела: саквояж, треуголку, шарф и позолоченную пуговицу, которая давно уже висела на нитке и болталась по сторонам, а теперь и вовсе бросила мундир и сбежала с грубым шлепком. Больше невозможно оказалось ничего отлепить.

Остап вытер руки об траву, что густо росла по бугру, и изловчился достать носовой платок. До сей поры сохранялся он в чистоте благодаря здоровой носоглотке хозяина, но наконец послужил ему сполна, так что можно было его и выбросить. Кой-как обтёрся, собрал пожитки и пошёл на огонёк.

Ветер злобно носился по пустырю и лизал холодным языком торчащий дыбом кустарник. Вихрем кинулся он на Остапа, когда тот поднялся из низины, и вцепился ледяными клыками по самые кости.

Немедленно последовал ответный стук зубов.

Вконец измученный, дотащился он до подслеповатых окошек, как и оказалось, постоялого двора. Ворота поздним часом стояли запертые, и пришлось Бендеру постучать довольно настырно под хриплый лай собак, прежде чем стукнул засов и воротина приоткрылась. Из темноты высунулся осторожный нос и грубым мужским голосом спросил:

– Кого там нечистый к себе не пущает, нас угощает?

– Открывай, открывай, свои, – Остап старался по возможности придать твёрдости голосу.

– Свои все дома, а вас узнать мудрено. Черны вы больно.

– В грязь упал. Коляска перевернулась. Да открывай ты, Ерёма неверующий, а то разнесу твою корчму...

– Ишь, сразу и разнесу. Я те разнесу, – заворчал нос, но слова подействовали, ворота заскрипели и стали медленно отворяться.

Остап вошёл и, чтобы не попасть в собачьи челюсти, при луне сверкавшие по обе стороны тропинки, нетвёрдым шагом канатоходца двинулся в дом. Он переступил порог сеней, где его встретила хозяйка в старой понёве, спешно надетой на исподнюю рубаху. В правой руке держала она подсвечник с сальным огарком, левой прижимала к груди платок, наброшенный на голову. Баба оглядела вошедшего сверху донизу и покачала головой:

– Ах-ти, батюшка, где ж тебя так перемарало?!

Остап не успел ответить: хлопнула дверь, прошёл вперёд патлатый хозяин и вперился в ночного гостя. Наконец он разобрал хоть и грязный, но генеральский мундир, и враз сбросил хмурость с волосатого лица.

– Мать, живо простыни свежие барину. Федоська! – крикнул он в избу, – подь сюда, помоги барину разоблачиться. Не угодно ли чего? Может, рюмку водки изволите для сугрева? Али покушать? – добавил он мягче.

“Что сказал бы генерал? Пить, не пить?”

Остап решил не церемониться:

– Комнату без клопов. Переодеться. Огня. И... рюмку водки тоже можно.

– Закусить?

– Тащи.

Мигом завертелось всё в доме. Федоська, которого ожидал увидеть барин, оказался шустрой босоногой девкой лет семнадцати, с упругой косой и в старом сарафане. Она усадила Остапа на скамью, стащила с него сапоги, потом помогла скинуть мундир, хотела было помочь снять портки, но барин отказался. Тогда она взяла свечу и повела его в комнату наверх. Остап шёл, накрытый кожухом, любовался крутыми икрами девки и еле удерживался, чтоб не погреть об них руки.

Пяти минут не прошло, как он лежал в постели на толстой перине, и зубы потихоньку останавливали свой бег. Стук в дверь. – “Войдите”. Вплыла приодетая хозяйка, да внесла на подносе графин с водкой, грибков, рыбы, икры и всего, что можно найти на скорую руку и угодить важному барину.

Пока новый постоялец закусывал, нимало не заботясь о череде, заедая рыбу грибами, а грибы икрою, а в трудных случаях запивая маленькой рюмкой, которая всё благословит, в комнату затесался сам хозяин, встал у косяка и молча стал глядеть, как кушает Остап. Видно, любопытство его было сильно.

– Где ж коляска-то ваша? – спросил он, – может, помочь чем надо? Послать? У меня мужики есть.

– Нет, не надо ничего, – благодушно отвечал Остап. – Уже помогли. Отправили в деревню. Завтра с утра подъедут.

– В деревню? Это какую, Войково, что ль?

– Не знаю. Может, и в Войково.

– И то хорошо. В Войкове добрый кузнец. Мигом справит.

Бендер наконец наелся, откинулся назад и зевнул. Хозяин тотчас заметил и сказал жене: – Ну-ка, сорока, убери поднос.

Баба приняла поднос, но сорока выглянула из неё и не удержалась:

– Вы, чай, в Москву теперь али из Москвы?

Остап открыл рот... и закрыл.

– Чего зря беспокоить барина? – Хозяин мотнул головой: – Пойдём отсель. Добро почивать, – поклонился он Остапу. Прижатая дверью хозяйка тоже пыталась отвесить поклон, но едва не уронила поднос.

– Но, старая, – прикрикнул муж на неё, как на лошадь. Дверь закрылась.

Только они вышли, Бендер завалился на боковую и напрочь забыл о неудачном своём прибытии.

Утром он проснулся, против обыкновения, рано. Причиной тому явилась толстая зелёная муха, которая летала по комнате как военный вертолёт, и норовила совершить посадку прямо на нос.

Остап недовольно поднял голову и собрался уже сказать несколько слов о привычках проклятых мух, однако с удивлением увидел, что как ни рано он встал, Федоська встала, видно, много раньше. Мундир его, и рейтузы, и треуголка, и даже белый шарф – всё висело чистое и глаженое на спинке крепкого стула. Рядом стояли вычищенные до невероятного блеска ботфорты.

Мысли Остапа сразу приняли другое направление.

– Вот грязь. Видно, что никакой химии. Если бы столько грязи навешалось там, где тебя сшили, – обратился он, как видно, к мундиру, – осталось бы только выбросить. А тут не грязь, а французское мыло: даром, что черна да жирна – сама сошла и унесла за собой следы веков.

Мундир, точно, выглядел лучше, чем раньше. То ли, истинно, грязь российская достойна сохранения, то ли Федоська была хороша не одними ногами.

Остап быстро умылся из стоявшего возле кровати в тазу кувшина, с удовольствием оделся и, за неимением зеркала, попытался увидеть себя в оконном стекле. Однако увидел только вчерашнюю свинью, которая теперь брела безразлично вдоль забора и показалась ещё большею в утреннем свете.

– Ну свинья! Верно уж, нанесла на своём веку больше поросят, чем съела репы.

По сказанному выходило, что, хотя Остап и не увидел себя в окне, настроение его от этого не поубавилось. Ему захотелось сей же час к людям: море восторгов, поклонения... Что делает костюм с человеком! Бендер даже ухватился за треуголку, чтобы надеть её на голову, но потом решил, что это будет чересчур.

Он спустился вниз, в большую горницу, служившую гостиной и столовой, где увидел много народу. Прежде всех самого хозяина, хозяйку, Федоську и быстрого полового, бегающего с подносом и не упускающего ввернуть пальцы девке куда-то пониже шеи, так что она только издавала высокий звук и отмахивалась. Все названные крутились вокруг обширного стола, на тёмном дереве которого стояли закуски и разные блюда. Посередине растопырил пузо своё самовар в окружении больших гранёных стаканов с подстаканниками, что сильно смахивало видом на цыплят, рассыпанных вокруг наседки.

За столом сидело человек десять. С угла, ближе к выходу, приютился молодой человек, с виду чиновник, в непривычном для Остапова глаза сюртуке воробьиного цвета, жилетке и прилизанных волосах, расчёсанных от середины. Дальше, вдоль окна, толстый купец увлечённо беседовал с жареным поросёнком. Рядом с ним сидел человек средних лет в пенсне. Определить его род занятий Бендер не смог, понял лишь, что он в паре с женой: крупной дамой, имеющей на голове вид кораллового рифа с мелкими цветными лентами. Она видимо не одобряла беседу купца и взглядывала на него не иначе, как накопив прежде достаточно укоризны. Сама дама, равно как и муж, пила чай с баранками.

Дальше по ходу ютилась какая-то девица, ещё дама – посолидней и потолще, остальные сидели спиной к Остапу, и он не мог их разглядеть. Бендер вышел к столу, где к нему подскочил хозяин. Все взгляды скрестились на нём, отчего наш герой почуял под собой горячий камень пьедестала.

– Хорошо ли почивать изволили... вашество? – спросил хозяин, таращась на звезду, которую Остап уже достал из саквояжа и пристроил на левой груди.

– Спасибо, милый, недурно. Только что-то собаки лаяли всю ночь да петух заорал с утра. У вас что, всегда так?

– Да как же-с, на то она и природа, чтобы кукарекать, – вежливо ответил хозяин и вытер свободный стул, приглашая Бендера к столу.

Лишь только он уселся, как в комнате соорудилась неимоверная тишина: даже самовар перестал дышать. Один только запоздалый комар зудел у окна. Все, вытаращив глаза, глядели на молодого генерала с пламенными бакенбардами. Это можно было принять за восторг, а можно было, наоборот, расценить как конфуз. Остап отнёс это на счёт бакенбардов, но на всякий случай решил пока помолчать.

Никто не хотел сказать первого слова. Наконец решился хозяин:

– Чайку? Закусочки не желаете-с? Свежая сёмга...

– Яйцо всмятку, стакан молока, кусок хлеба.

Гость заметил, что и комар затих. В горнице повисло напряжение. Краешком глаза он глянул по сторонам: за столом перестали пить и кушать и уставились на него. Он покосился на соседа слева, которого до этого не мог разглядеть.

Человек этот показался ему довольно приятным, невзирая на лёгкую полноту. В одежде замечалась претензия на роскошь, присущая оборотистым людям средних лет. Линия, рождённая профилем пухлого подбородка его и протянутая до чувствительно тонкого носа составляла что-то вроде изящного полумесяца.

Изысканный сей господин тоже посматривал на Бендера, но не вытаращиваясь, а покойно, даже чуть лукаво. Едва только он заметил, что Остап изучает его, он тут же с необычайной любезностью спросил:

– Не будет ли великой дерзостью, ваше сиятельство, предложить вам, с моей стороны, чашку чая?

– Чай не водка, много не выпьешь, – ответил с некоторым запозданием Остап.

Эта бородатая в наше время острота в те, видно, времена была известна лишь узкому кругу специалистов, потому что вызвала вдруг общий смешок. Негромко засмеялся и господин, задавший вопрос.

– В таком случае, позвольте, я вам налью своими руками стаканчик, – сказал он и, потянувшись к самовару добавил, не оборачиваясь: – А, хозяин? Что ж ты встал, как тетерев на току? Яйцо, молоко, хлеб его сиятельству. Да живей!

Комар опять запищал. Хозяин повелительно кивнул бабе.

Купец, уговоривший уже поросёнка, шумно вздохнул и заявил:

– Яйца с утра – нынче первая мода в Петербурге. И ещё кофей. Да к кофею подают такие французские кренделя – только понюхаешь, поцелуешь, и нет.

– Вот, пожалуйте, горячий, со взвару, – сосед привстал и деликатно поставил стакан перед Остапом.

– Стакан с ручкой, чай с живучкой, – проокал справа старик с длинной бородой и тоже улыбнулся Бендеру.

– Только куриных яиц не требуют, – продолжал купец, – а требуют всё больше перепелиных. Я как-то у свёкра...

– Какой, право, моветон! – фыркнула жена господина в пенсне. Она повела полным плечом и обратилась к господину, налившему чай Остапу. – Мы с мужем пятый год живём в Петербурге, на Фонтанке, в доме Руднева, знакомы с господами из высшего общества, но с яйцами...

Речь полной дамы оборвалась звоном разбившейся тарелки. При этом Федоська издала опять высокий звук, означающий, что половой использовал общую беседу как повод запустить пальцы куда-то много дальше шеи.

– Цыть, девка, вон поди, – прикрикнул хозяин. Та полыхнула румянцем и метнулась к сеням. В этот момент со двора донёсся шум и звон бубенцов. В раскрытые настежь ворота влетела казённая тройка с крытым верхом и стала у дверей. Хозяин бросил тряпку на лавку и проворно заковылял к выходу. Озабоченный половой, ставивший в это время на стол перед Остапом маленький поднос с молоком и яйцом, чуть не уронил его в спешке, суетливо пробормотал извинение и хотел кинуться за хозяином, но генерал удержал его за порты.

– Невежа народ, одно слово – мужик, – неодобрительно заметил господин слева.

– По-латыни – два алтына, а по-нашему – шестёрка, – смеясь, добавил седобородый старик справа.

– Форменный сексопат, – согласился Остап. Он приподнял руку так, что половой потерял равновесие и повис на штанах, скуля от избытка чувств.

Зазвенели шпоры. В горнице появился высокий офицер в крылатке и треуголке. Живо сняв перчатки, он не глядя бросил их назад, где их с большой ловкостью подхватил хозяин. Офицер расстегнул пряжку, скинул крылатку, из-под которой вынырнул палаш, и замер, увидев Бендера. Усы его пришли в большое беспокойство: они стали вдруг выписывать день и ночь: и начало девятого часа, и окончание третьего можно было прочесть в них. Наконец определившись, они приняли время, близкое к настоящему, – то бишь четверть десятого.

Остап давно не имел усов, потому замешательства не испытал. Он разжал руку, уронив скулившего полового, отодвинул поднос, скинул на него утиральник и поднялся навстречу офицеру, улыбаясь ему как старому знакомому. Не имея понятия о чине прибывшего, он решил отрекомендоваться сам:

– Генерал от инфантерии граф Бендер-Задунайский. С кем имею честь?

– Полковник Чистяков. Но, ваше превосходительство, я не вполне понимаю...

– Я теперь не по службе. Без чинов. Еду в имение к тётке.

Глядя в глаза полковнику, Остап понял, что ответ его мало обманул Чистякова. Гражданским лицам ещё удавалось подпустить пыли, но опытный глаз военного вмиг разобрал костюм самозванца.

– Вчера со мной случился казус: коляска опрокинулась, мундир мой пришёл в негодность. Эполеты вот тоже в чистке, – добавил он, заметив эту деталь на прибывшем.

– Позвольте хотя полюбопытствовать, какого вы, ваше превосходительство, полка? – не унимался полковник.

Этот вопрос Остап парировал неудачно и сразу понял свою ошибку, однако слово не воробей:

– Его величества лейб-гусарского полка имени Кутузова. Да вы присаживайтесь, не стойте, как поп у аналоя.

– Но... позвольте, мне неизвестен такой полк. Объяснитесь, мсье! – сказал офицер, повышая голос.

Остап, в чём никто не сомневается, сумел бы объяснить и это, но... (Опять это “но”. Мелкие частицы речи засорили все углы и закоулки этой книги. И всё-таки придется повторить) но... Ибо это “но” – единственное, что понял Остап, потому что всё остальное было сказано полковником по-французски. Граф Задунайский словил удар ниже пояса. Ему оставалось лишь догадаться по тону, что “мсье”, то есть ему, задали вопрос.

Показать, что он не понял, значило то же, если бы он сказал, что турок или прилетел с Луны, или ещё того хуже, так как это уже смахивало на шпионство. И если Остапа трудно было заподозрить в шпионстве для французов, сие преимущество убедительным не казалось.

– Я объясню вам это недоразумение, полковник, однако не на вашем “бонжурском” языке, а на чистом русском, которому меня учила бабушка, Арина Родионовна. – Остап возвёл глаза, обращаясь, видимо, к бабушке за советом, потом скосил их к столу: лукавый господин с интересом наблюдал сцену. Пожалуй, один он не беспокоился о случившемся, в отличие от всех присутствующих, растерявших вновь дары речи.

Впрочем, не все. Хозяин имел что-то добавить и добавил:

– Мужики мои нонче с утра были в Войково, за лошадью к кузнецу. А коляски-то вашей не видали-с, – вроде между прочим вставил он, из чего следовало, что владелец двора также засомневался в нашем герое.

– Что коляска? Вздор. Может, не готова. А может, в другую деревню отвезли.

– Оно конечно. И подорожная, должно, там же, – глубокомысленно согласился хозяин и посмотрел на полковника.

– Я сию минуту требую объяснения, сударь, – уже по-русски крикнул полковник. – В противном случае я арестую вас как самозванца!

– Что?! – закричал и Остап. – Да как вы смеете, мне! Дуэль. Сей же час. На пистолетах. В двух шагах. Пистолеты! – гаркнул он в ухо хозяину, отчего тот мигом побежал, но, конечно, не исполнять приказание, как некоторые могли бы подумать, потому что никаких пистолетов не было в помине на постоялом дворе.

По мере того, как шум в горнице всё более возрастал, присутствующие за столом всё более поднимались с мест и двигались, – одни в направлении к ссорящимся, другие в сторону и даже в направлении своих комнат.

Иначе всех повёл себя лукавый господин: он боком, бочком обошёл тихонько полковника, который и не взглянул на него, и вышел в сени, а затем во двор. Там, кликнув дворового малого, он сунул ему в руку двугривенный и, оглянувшись по сторонам, приказал:

– Ну-ка ты, армячина, сбегай до подставы. Спроси, есть ли тройка почтовая. Да хорошая чтоб! Пусть пришлют разом.

И “армячина”, поклонившись барину, радостно разглядев двугривенный, повернулся и дунул к яму, видевшемуся за четверть версты от двора.

Господин несколько проследил, туда ли побежит малый, потому как русский человек не очень предсказуем в мыслях и поступках. Приказавший, должно быть, хорошо изучил природу русского человека, но, увидевши, что, точно, малый ускакал туда, куда был направлен, а не в кабак и не в деревню, несколько успокоился. У ворот копошились двое мужиков. Господин пальцем поманил старшего:

– А что, есть куры у хозяина?

– Ась? – мужик был, видно, глуховат или туговат.

– Куры, говорю. А, ну тебя, – он обратился к другому, помоложе и попатлатей:

– Эй, шматок, подь-ка сюда. Что, есть куры у хозяина?

– Есть, – ответил “шматок” с хитрой рожей.

Господин вынул еще двугривенный. – “Слушай”, – и зашептал на ухо малому. Тот только юркал глазами и прыскал в кулак. – “Так сможешь?” – “Смогу”, – “Ну, смотри, как войдёт в дом – на лошадь”, – “Смогу”, – “Да не напутай, пугало!” – “Смогу”, – заладил “шматок”, но монету получил.

Лукавый сосед Остапа ещё раз осмотрелся и пошёл обратно в дом, чтобы не пропустить окончание сцены.

В горнице между тем начиналось что-то несусветное: вынув палаш свой из ножен, полковник Чистяков надвигался на нашего орденоносца, который, однако, не будучи оснащён подобным орудием защиты, искал её вокруг стола, продолжая кричать:

– Пистолеты! Подать пистолеты! К барьеру, милостивый государь! Вы будете секундантом, – добавлял он при этом, тыча в грудь каждому из мечущихся по комнате постояльцев, которые имели несчастье подпасть ему под руку. При этом купец, сидевший на лавке у окна, приняв указующий перст себе к носу, перекрестился со словами: “Чур меня!”; господин в пенсне, получив то же, ответил вдруг: “Помилуйте, душа моя, как же можно?”; молодой человек с пробором вовсе ничего не ответил, а припустил вон из избы. Перст, доставшийся старику, выдернул из него с усмешкой лишь: “Авоська небоське набитый брат”, – ещё одну поговорку, которых у него, видно, было больше, чем волос в бороде.

Взошедший в комнаты застал как раз тот момент, когда Бендер-Задунайский с теми же словами: “Прошу вас быть моим секундантом” обратился сгоряча к хозяйке, чуть живой стоявшей у выхода на кухню. Та с криком “Сгинь, леший” убежала, лишив нашего героя последней надежды. Тогда он воскликнул: ”Даю оспорную! Я даю оспорную!”, слова, которые и сам не мог бы объяснить при иных обстоятельствах, как, на его счастье, последняя надежда в лице лукавого господина появилась на середине комнаты и громко заявила, перебив всех:

– Я готов быть секундантом его превосходительства.

Полковник прекратил преследование и поворотил голову, вследствие чего “генерал от инфантерии” чуть было сам не налетел на остриё, однако ж вовремя остановился.

– Господа, прошу стреляться, – просто сказал странный человек, как если бы сказал: “прошу садиться”, и, подошед к полковнику, спросил: – Ведь вы в состоянии защитить честь русской славы?

После таких слов полковник не нашёлся отказаться.

– Но у меня нет пистолетов, – только и смог сказать он.

– Надеюсь, у вас они есть, – произнёс господин, приблизившись к Остапу. При этом лицо его выразило такую картину, которой позавидовал бы сам Буонаротти.

Возведя на Бендера свой изящный полумесяц он, не шевеля губами, прошептал:

– Бегите в лес, я попридержу.

– Конечно, сей же час я их доставлю. Извольте, – сказал командор и, вставши на лестницу, добавил: – В двух шагах!

В комнате у себя он спокойно взял саквояж и треуголку, затем направился к чёрному ходу, не торопясь спустился во двор, огляделся и пошёл в направлении забора, за которым виднелась берёзовая рощица. Только он пристроил руки на забор, раздался хриплый лай хозяйского пса, и тот не замедлил ухватить Остапа за сапог. Однако беглец своим ботфортом ловко отбросил навязчивый конвой и перемахнул через ограду.

В горнице меж тем происходило вот что. Чистяков сидел у стола, ожидая Бендера. Секундант ходил по комнате, что-то обдумывая. Наконец он обратился к полковнику:

– Где вы собираетесь стреляться, милостивый государь? Здесь, в горнице?

Тот, кому были сказаны эти слова, огляделся. Видно было, что он не задумывался об этом прежде.

– Нет, пожалуй здесь несподручно, – ответил он.

– Я того же мнения. Не пройти ли вам на двор, чтобы лично, так сказать, изучить диспозицию?

– Извольте. А вы?

– Я только распоряжусь и мигом нагоню вас.

Полковник вышел. Секундант прошёл к себе в комнату, где нашёл своего лакея сидевшим у окна и запустившим немытый палец в места, неведомые людям высокого звания, однако же им хорошо изученные. Обозвав слугу Петрушкой и “свиньёй”, он приказал тотчас собрать вещи и спустить их вниз как только приедет коляска. Потом господин выглянул в окно, выходящее на зады, усмехнулся, увидев что-то забавное, и пошёл искать полковника.

Бряцая палашом, суровый офицер мерил шагами небольшой участок чистой и ровной земли у ворот. Лукавый господин направился к нему и, услыхав недальний звон бубенцов, вновь тонко улыбнулся самому себе.

– Заряжают, сей час прибудут-с, – сказал он Чистякову и проводил взглядом подъехавшую тройку. Из коляски соскочил “армячина” и бросился к нему. “Геть-ма, ваше благородие”, – радостно крикнул он на бегу.

Теперь, когда, казалось, всё было готово, секундант с видом командующего встал у входа в дом и скрестил руки на груди, насколько ему позволяло круглое опрятное брюшко.

Вдруг как оборвалось!

Морозным хрустом треснула где-то невидимая доска, рассыпав дробное эхо. Из-за дома с приближающимся лаем ворвались на передний двор спущенные с цепи собаки. Впереди них показалась пёстрая курица, из которой, как из подушки, летели перья. Несчастная, махая остатками крыльев, пыталась взлететь на забор, забыв, что она и раньше летала только во сне.

Сверху бешеный лай собак покрыл крик Федоськи и истошный вопль хозяйки. “Пора”, – решил секундант и сказал громко:

– Всё! Застрелился.

– Что? Как застрелился? Не может быть! – полковник бросился в дом. Только дверь за ним закрылась, из сарая верхом, без седла, выскочил на лошади “шматок” и через открытые ворота поскакал в сторону деревни.

Прибежал хозяин, следом за ним – полковник.

– Ушёл! Утёк! Люди, – закричал хозяин, слыша удаляющийся лошадиный топот за забором.

– Как ушёл? Догнать! – взревел Чистяков, и, вынув зачем-то саблю, опрометью кинулся к конюшне.

– Нет, теперь не догнать, – спокойно сказал секундант, глядя вослед полковнику.

И точно, то ли лошади были не готовы, то ли горячий полковник невпопад суетился, а только выехал он из конюшни тоже на рассёдланной лошади спустя минуты две и с шашкой наголо поскакал за беглецом.

– Убил! Зарезал, – вопил меж тем хозяин, окружённый уже собранием постояльцев, разинувших рты и глядевших по сторонам в поисках убитых и зарезанных.

– А что, много задолжал? – так же тихо и спокойно спросил господин, не опустивший рук в протяжении всего спектакля.

– Два рубля с полтиной, – уже тише крикнул хозяин.

– Запишите на мой счёт, – удовлетворил его секундант.

Шум сразу смолк.

– Мне теперь надо ехать, – продолжал господин, опуская руки. – Эй, Петрушка!

Нагружённый чемоданом и большим ларцом явился лакей и прямиком двинулся к коляске. Господин расплатился с хозяином и тоже направился к тройке, говоря:

– Ну и дела. Непостижимы пути... Ведь каков подлец! Не случилось бы дождя, – почему-то некстати добавил он, взглянув на небо, и сел в коляску. – Трогай, – прикрикнул он на ямщика, коляска развернулась и, переваливаясь через колдобины, поехала в сторону, противоположную той, куда поскакал горячий Чистяков.

Доехав в три минуты до рощицы, карета остановилась. Из-за толстого ствола берёзы вышел молодой генерал с рыжими бакенбардами, в запачканных рейтузах и мундире, потерявшем лоск. Несмотря на плачевный вид, генерал был беззаботно весел и сиял, как звезда, всё ещё болтающаяся у него на груди. Он быстро кинул в коляску свой баул и запрыгнул сам. “Гони!” – ещё раз прикрикнул сидевший в карете господин, и тройка взяла сразу в галоп, безуспешно пытаясь поднять пыль, о ту пору уже намертво влипшую в дорожную грязь и утихомирившуюся до весны. Изредка из-под колеса вывёртывались комья и летели шрапнелью во все стороны, норовя залететь и в саму коляску, предусмотрительно завешанную кожаной занавеской.

– Ваше сиятельство, если не ошибаюсь, граф Задунайский? Весьма приятно познакомиться. Позволю себе, со своей стороны, отрекомендоваться: коллежский советник Павел Иванович Чичиков.

– Чичиков? Я вас знаю, – отозвался весёлый Остап. – Мёртвые души ещё в цене? Или сбили конкуренты? Ну, ну, шучу, – добавил он, видя, как сразу изменилось выражение лица Павла Ивановича. – Я и сам не прочь прикупить чего-нибудь такого стоящего, – и Бендер ласково похлопал по боку своего саквояжа. – Не угодно взглянуть? – он слегка раскрыл створки: взгляд Чичикова юркнул внутрь и с удовлетворением вернулся опять на лицо Остапа.

– Так вы занимаетесь ажиотажем? Или это, так сказать, некоторая акциденция?

– Ажиотажем, господин коллежский регистратор.

– Коллежский советник, с вашего позволения, – поправил Павел Иванович.

– Ну да! Полный ажиотаж, с перекупкой билетов и выходками актёров под восторженную занавесь.

– И не боитесь такие деньги с собой иметь? – спросил Чичиков любезно, с некоторым, однако, напряжением в лице.

– Волков бояться...

– Да, но... Может кто-нибудь и схватить. Ин, взямши-то, махнёт через плетень и айда, след простыл.

– Через плетень я и сам прыгать мастер, – сказал озорно Остап. – Только вот собака, будь она неладна! Ботфорты от собак очень хороши. А мундира жаль.

– Эта беда поправима, с вашими деньгами: нынче же, к обеду, Бог даст, приедем в Клин, там теперь ярмарка, купим что ничто, для дороги. Потом и сами выправите. Только... вы уж такой мундир не заказывайте, – хитро и вежливо улыбнулся Чичиков. Бендер рассмеялся:

– Взлетел петухом...

– Да расстелился лопухом, – Павел Иванович прищурился: – Орден-то ваш... Это никак Андрея Первозванного?

– Его, родимого.

– Взяли там же, где и мундир?

– Да, купил по случаю.

– Интересный вы человек. Какое же звание, позволено будет спросить, носите на самом деле?

– Я? Чистокровный дворянин*1. В своём роде аристократ. Благородный отец рубля и друг закона вроде вас.

– Отец рубля? Не понял, простите, – Чичиков выразил на лице усиленное внимание и придвинул его ближе к Бендеру: – Объясните-с.

– Да в том смысле, что деньги – как дети, и я не жалею сил для появления их на свет и приумножения, берегу, пестую можно сказать, а затем потихоньку пристраиваю их, чтобы занимались делом, работали, а не лежали байбаками. Дети, – их учить надо.

– Истинно, истинно говорите, сударь, именно как отец деток неразумных. Куда же пристраивать хотите этих сорванцов? – Павел Иванович изящно развернул руку в сторону баула.

– Здесь у нас с вами разные интересы, господин коллежский асессор.

– Коллежский советник, господин Бендер. Это разные чины, – суховато заметил слегка обидевшийся советник.

– Простите, Павел Иванович. Да, так вот, – разные интересы: вы на мёртвых, простите, душах специализируетесь, а я думаю заняться более оживлёнными предметами: иконы, драгоценности, червонцы. Не поспособствуете ли, господин тайный советник? В накладе не останетесь.

– С превеликой радостью. – Павел Иванович изобразил на лице своём умиление необычайное, и ещё подчеркнул его, наклонив слегка голову набок. – Восторг вызывает возможность учиться построению жизни мудрым человеком и отцом столь многочисленного семейства.

Они весело рассмеялись, однако вынуждены были умолкнуть, так как коляска внезапно прыгнула в сторону, а потом сразу провалилась в яму. Приятели подождали, когда коляска выедет на ровное место.

– Далеко ли путь держите? – спросил, наконец, Чичиков.

– Всё равно. А вы?

– К Артемию Владимировичу Колошеву. Здешний тверской помещик, я у него в гостях. В Москву ездил по делам, теперь еду назад. Дня через три собираюсь в Петербург. Коли составите компанию – почту за честь, если...

– Если не отягощу, извольте. Я человек свободный, забот не имею.

– И славно! Завтра до захода явимся в Травяное.

Коляску опять тряхнуло так, что господа сочли за благо прикрыть надолго рты, чтобы не прикусить языков. Дорога, хотя и хорошо накатанная, пошла лесом, и корни дерев, как огромные черви, кой-где вылезали из земли, заставляя рессоры напрягаться в полную силу. Остап глядел по сторонам, разглядывая вековые стволы сосен и елей, кустарник, местами перемежающийся с березняком, чувствовал свежий воздух, пожалуй даже чересчур свежий по осеннему времени, так что он подумал купить помимо сюртука и шинель, на манер чичиковской, на медведях, в которой Павел Иванович убаюканно сопел, сидя напротив. Далеко, на сто вёрст и сто лет, улетел из головы Остапа постоялый двор с дотошным полковником. Он уже и думать о нём забыл, представляя себя на Невском, в собственной коляске с ливрейными лакеями. Виделось ему высокое старинное здание, всё в огнях, бальная зала, дамы, музыка, Пушкин с Гоголем в углу, четвёрка генералов за зелёным сукном, шампанское и всё такое... Всё было захватывающе ново, захотелось ему вписаться в эту жизнь, чтобы никто вдруг не спрашивал: “Ваш билет, гражданин!” Здесь, здесь состоится подлинная история остепенившегося, наконец, комбинатора, здесь заржавеет якорь его поистрёпанного бурями корабля. Эй, присяжный, или как там тебя – пристяжной, – гони!

– Чудно гуторит барин, – говорил Селифан Петрушке, снимая с коляски барский чемодан, чтобы нести его в дом. – Чай, нездешний?

– Чево нездешний! Наш-от не станет якшаться абы с кем. Вона, вишь, и бричку ему скуковали самостоятельную, – важно отвечал Петрушка.

– Ипоксит! Эй, Ипоксит! Где ты, бревно опоясанное? – раздался голос Бендера из-за “самостоятельной” брички.

Чернявый толстяк в новой красной рубахе из александрейки, подпоясанной грязным обрывком толстой верёвки, в портах и онучах, доставшихся ему, верно, от прадеда, вынырнул из-под лошади, нежно похлопал её по круглому лоснящемуся заду и определил: “Побегает ишо”.

– Что ты там нашёл, раззява? Тащи вещи в дом!

– Ужо, – вздохнул толстяк и лениво понёс барский баул.

Рубаху эту купил Остап в ярмарке, там же, где и самого слугу, поначалу назвавшегося Мордальоном, но немедля перекрещённого Остапом в Ипоксита. Ипоксит явился на свет по предложению Чичикова, объяснившего коротко, что барин без слуги, всё одно что без сапог. Вымазанная дёгтем физиономия и куцый бараний тулупчик на голое тело не произвели на Остапа впечатления:

– Экий ты, братец, беспризорник. Мыть тебя надо.

“Мордальон” Ипоксита был тут же помыт и на него была надета обнова, по причине чего новый слуга ходил весь день без тулупа: уже через полчаса он посинел от холода, что, правда, придало ткани нежный оттенок.

Бричку с лошадьми “скуковал” Бендеру тоже Чичиков, сначала подобравший одежду, лучшую из того, что можно было найти. На бричку Остап дал, по слову Павла Ивановича, три тысячи и попросил его как знатока подобрать хорошую упряжку. Тот пошёл так яростно торговаться с барышниками, что приодевшийся командор устал слушать и увлёкся ярмаркой, где...

Впрочем, об ярмарке потом. Теперь Остап изучал идущего за Павлом Ивановичем хозяина – саженного, сухопарого, в охотничьем казакине и с ружьём на плече.

Верно, сосновые да еловые лапы Травяного сильно продрали шевелюру охотника. Остались лишь длинные, тонкие пряди чёрных волос, поминутно свисающие на невысокий лоб. Лицо пониже лба надёжно укрыла густая заросль: борода, вздымающаяся букетом от кадыка, усы, бакенбарды, между которых цвела бугристая картофелина носа. Впрочем в носу, как и в костистых ушах, тоже наросло порядочно сапожной щетины. И хотя в сумерках его можно было принять за лешего, это был милый, добрый человек.

Хозяин растопырил руки, держа на весу невидимую бочку:

– Этакой молодец вы, Павел Иванович! Какого гостя привезли! Медовик-целкóвик, право дело.

Остап и впрямь смотрелся превосходно в новом синем кунтуше на енотовом меху, с ярко синими шнурами, в синих же шерстяных брюках и ботфортах, которые он ни за что не хотел снимать. На голове вместо треуголки лихо сидел тёплый картуз, отороченный седой мерлушкой.

Тяжёлая бочка опустилась на плечи гостя:

– Колошев, Артемий Владимирович, смею представиться, здешний помещик. Милости просим в Травяное. Экой вы казистый, право дело! Проходите, проходите в дом.

Восторженно взглядывая на Бендера, охотник ухватил приятелей под руки и потянул к крыльцу:

– Я ужо распоряжусь. Днесь клянчил по болотам, устал. На возверток полесовал, пошарил по еланям: будет дичь к ужину.

Он проводил их до гостиной и выходя добавил: – Вы, Павел Иванович, почитай, здесь свой. Побудьте гостю за хозяина.

– Что значит казистый, Павел Иванович? – спросил Остап у Чичикова.

– Я полагаю это слово, как авантажный, – склонив голову и хитро сощурившись ответил тот, – а вы сейчас таковы-с.

Остап задрал правую бровь и начал снимать кунтуш.

Только успели разоблачиться, в соседних с гостиной комнатах послышался лёгкий шум. Открылась правая боковая дверь, в гостиную быстро вошла девушка в светлом клетчатом платье. “Авантажная дочка Колошева”, – решил Бендер. Чичиков слегка расшаркался:

– Добрый вечер, сударыня. Позвольте рекомендовать вам необычайного приятеля моего: господин Бендер, в некотором роде граф Задунайский. Не так ли, господин граф? – он глянул на Остапа.

Командор с достоинством перенёс рекомендацию.

– Очень приятно. Глаша, – представилась девушка, улыбнувшись лицом и глазами одновременно.

– Рад знакомству, Глафира Артемьевна.

– Не Глафира, а Аглая. И не Артемьевна, а Сергеевна, – она засмеялась. – Артемий Владимирович мне дядей приходится. Я живу у него шесть лет, с тех пор, как...

– Да-с, шесть лет тому сиротой осталась Глашенька, – закончил за неё дядя, подошедши неслышно сзади в гостиную.

Бендер внимательно поглядел на девушку, слегка, кажется, её смутив.

Аглае шёл уже двадцатый год. Ловко сложённая, хотя и слегка худощавая, из тех натур, что не растекаются в старости квашнёй, а держат дом, внуков и хозяйство с улыбкой да приговоркой, она одухотворена была трогательной простотой. Ни одна из мягко отточенных черт её лица не отвлекала на себя взгляд, как отвлекают неправильности, а устремляла его сразу на удивительные карие глаза, прикрытые, словно полочкой, тёмными бровями.

– Очень интересно. Пардон, очень приятно, – поправился он.

Глаша, будто в ней вспыхнул огонёк, ответила коротким реверансом, затем села на диван, жестом указала Бендеру место рядом и напустила на себя забавную чинность:

– Сава бьен?

– Что сова?

– Вы, граф, не говорите по-французски?

– Я говорю на четырёх языках, включая литературный, однако предпочитаю русский, – парировал Остап.

– Верно, граф, истинно! Русский язык богаче, право дело. Звучен, красив! – горячо поддержал Колошев. – Полагаю, и Павел Иванович такого мнения.

– Несомненно, Артемий Владимирович, – сказал Чичиков. – Мы, русичи да кривичи, по берлогам сидючи, то и ценим, что не понимаем. Русский язык мужику отдали – подавись. А сами всё на французском, или как изволил выразиться граф, на “бонжурском” о жизни рассуждаем.

– Впрочем, я не против иностранного, – пошёл на выручку Глаше Остап. – Просто я долго жил за границей, в Болгарии, и мне надоел турецкий язык.

– Вы и по-турецки говорите? – распахнула глаза девушка.

– Да, – уверенно соврал Бендер, не без оснований полагая, что на этом языке к нему никто не обратится. – Мой папа был турецко-подданым.

– Как интересно!

– Так вы турок? – удивился Артемий Владимирович.

– Нет, я уроженец России, и мама русская.

– И няня у графа была, Арина Родионовна, – добавил Чичиков, хорошо разобравшийся в графской родословной.

– Расскажите о себе, господин граф. У вас, как мне думается, интересная жизнь, не что у нас, затворников, – попросила Глаша. Она села удобнее, достала из-за спины каштановую косу и начала её теребить, зорко глядя на Остапа.

Командор выпрямил плечи и понёс околесицу. Цветасто и живо описал он своё детство на юге Малороссии, следя за своими выражениями и не позволяя появиться в речи более поздним понятиям. Время от времени он поглядывал на Чичикова, то ли в поисках поддержки, то ли в надежде на помощь, коль скоро он далеко заедет. Но Павел Иванович во весь рассказ Остапа умильно щурился и повесил на лице такую сладкую ватрушку, за которой решительно ничего нельзя было разглядеть. Когда же Бендер рассказал, как он во главе отряда болгарских повстанцев взошёл на неприступную турецкую крепость и разбрасывал янычар под звуки марсельезы, Чичиков и вовсе склонил голову на бок от восторга, вспоминая, видимо, подробности несостоявшейся дуэли графа с полковником.

– А этот, простите, шрам... тоже оттуда? – смущённо спросил охотник и указал на свой кадык.

– Оттуда, – махнул рукой Остап. Он и забыл про шрам, так к месту упомянутый. – Кривая сабля янычара меня во мраке догнала.

– Право дело, вы настоящий герой, граф, – выразил свои чувства Колошев. – Я тоже состоял в ополчении против француза, знаю, каково идти на редут под ядрами.

– Дядичка был пехотный капитан, – добавила поражённая рассказом не менее других Глаша. – У него медаль имеется за геройство.

– Да что, – смутился Артемий Владимирович, – мальчишка был бесшабашный. За Россию хотел воевать, дело прошлое. Расскажите-ка вы лучше, как с благодетелем нашим, Павлом Ивановичем, знакомство свели. Он-то, светоч наш, ни словом об этом не обмолвился.

Остап лихо съехал на другую колею и в тех же живописных подробностях начал расписывать, как он, выехав из Москвы, оказался у постоялого двора, как из брички выпал в грязь и кучер укатил без него, не заметив пропажи.

– Так и не вернулся? – ахнула Глаша.

– Нет, не вернулся.

– Да как же? Вы, чай, кричали?

– Нет, – засмеялся Остап. – Я как спал, так и не проснулся сразу, больно мягко упал, грязь-то у нас как перина. Проснулся от сырости – нет брички. Улетела бричка. Смотрю: лужища, Чёрное море в миниатюре, болотное королевство, и я в этом королевстве сижу по самые эполеты, как бегемот.

– Бегемот? – переспросила Глаша.

– Ну да, болотная корова по-нашему так называется. Водится в прудах Африки.

– Как интересно! Какая же она из себя, эта болотная корова?

– Серая. Ростом с небольшой сарай и формой тела похожа на корову, только пошире. Голова другая тоже – морда лягушачья да два зуба, как пни, торчат из пасти.

– Страх какой! Не приведи Бог, приснится эдакое. Так вы и в Африке бывали?

– Нет, это из области натуральных знаний.

– С’эс манифик... Простите, я... это удивительно.

– Да-с, чудеса в мире непреходящи, – изрёк наконец Павел Иванович. – Вы, граф, интересный собеседник, кладезь науки и знаний о жизни. Так и представляешь себе турецких янычар, вздетых прямо на вашу шпагу аки, пардон, на шомпол, – он сделал лёгкую паузу, – перепелов да цапель.

– Что же это! – вскричал Артемий Владимирович и вскочил с места. – Хорош хозяин, морит голодом. Да вы уж должны простить меня, – извиняющимся тоном прибавил он, покидая гостиную, – больно рассказывать вы мастер, заслушался, право дело.

Павел Иванович поднялся тоже и начал ходить вдоль стен, разглядывая рога, во множестве висевшие под потолком. Остап перевёл взгляд на Глашу и заметил, как она отвела быстро глаза и задумалась.

– Обратите внимание, Остап Бертович, каков наш хозяин охотник: до десяти косуль да оленей в год добывает, – сказал Чичиков.

– Остап Бертович? – удивилась Глаша. – Как же вы, говорили, русский?

– И повторю, Аглая Сергеевна. Имя Остап – малороссийское, откуда я родом, а все остальное – от батюшки в качестве наследства.

– Велико ль наследство? – как бы между прочим спросил Чичиков.

– Да, длинновато, – понял по-своему Бендер. – Полное имя: Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей.

– Граф Задунайский, – закончил Павел Иванович. – Только я позволил себе спросить в другом смысле: есть ли имения, людишки?

– Экой вы право, Павел Иванович, – нарочно возмутилась вдруг Глаша, – разве это важно в человеке!

– Увы, и это тоже, драгоценная Аглая Сергеевна, – сказал Чичиков. – Пути праведных устланы каменьями. Хорошо как бирюзой да сердоликом, а чаще-то всё булыгой да битым кирпичом.

– Нет, нету именья у меня пока, – сказал Остап. – А людишки? Вчера появился первый.

– Мордальон? – уточнил лукавый приятель.

– Да, Мордальон Первый. И то: не одно имя, а и повадки все королевские. Во-первых, ленив страшно. Во-вторых, полено поленом – туп да занозист. Что вы смеётесь, Павел Иванович? Вы же мне его и присватали.

– Каюсь, каюсь, – замахал руками Чичиков, – Да может он и ничего, пообобьётся – пообтешется?

Тут раскрылась дверь в столовую, и появившийся Колошев пригласил к столу.

За ужином Бендер совершенно уморил всех рассказом об ярмарке. Его взгляд был остёр, ухо немало наловило слов, которые он поворачивал теперь под новыми углами, отчего знакомая картина ярмарки казалась им с другой, забавной стороны. Окончил рассказ он так:

– Иду, обвешанный уж медвежьей шубою, и встречаю тоже медведя, но живого. С кольцом в носу, от кольца – верёвка к мужику тянется: чтоб не потерялся.

– Мужик? – смеясь, спросил Чичиков. Остап пожал плечами:

– Кто их разберёт. Неважно. Медведь этот учёный, пляшет, ревёт, когда надо, ложится, лапами аплодирует – словом, кандидат наук. Мужик им командует и деньги собирает. Подходит навстречу другой...

– Медведь? – опять спросил Чичиков.

– Мужик. Пьяный в стельку. Идёт к медведю и лезет целоваться. Хозяин зверя смекнул, приказывает ему: “Ну-ка, Михайло, покажи нам, как пьяный ходит”. Мишка пошёл по кругу вразвалку, пьяный за ним, кто кого передразнит. Народ собрался, хохот стоит. Мишка пошатался малость, и бух! – вроде как пьяный упал. Мужик к нему и давай поднимать: вставай, мол. Тут хозяин и скажи: “А теперь ты, дурень, покажи, как медведь пляшет”. И что вы думаете?

– Показал? – хохоча, спросил Колошев.

– С песнями. “Ходи хата, ходи печь”. Талантливый мужик пошёл. Не хуже медведя.

– Предлагаю тост – за талант, – сказал Чичиков.

– За талант мужика и графа, – воскликнул Колошев.

– За ваши таланты, граф, – добавила Глаша.

• • •

• • •