- Ура! - завопил Звягин. - Двести почти! Почти двести!

Сашка неуверенно заулыбался. Урод, глядя на Сашку, тоже заулыбался.

- Вкусно, - сказал он. - Еще...

- Ну? - спросил критик, который нажимал на кнопки. - Все? Валите отсюда.

- Погоди, - сказал второй критик, - а они деньги отдали?

Урод рыгнул.

- Отдали, отдали! - закивал Звягин и попятился.

- Отдали, отдали, - насмешливо повторил за ним первый критик. У него было узкое лицо с прямым крупным носом. - Пускай идут, а то начинается уже.

Урод опять рыгнул и встряхнулся.

- Еще, - просипел он.

- Вот, - сказал носатый, - я же говорил.

- Еще! - заревел урод, сошел с весов и заковылял к мольберту. - Еще-е-е!

Второй критик - седой толстый старик - с отвращением на лице шагнул к уроду и заломил ему руку за спину. Урод закряхтел от боли и согнулся; старик повел его вглубь сцены, в темноту. Сашка вытянул шею, стараясь рассмотреть, куда они направляются, но увидел только неясные очертания складчатых портьер. Потом где-то хлопнула дверь, урод взвыл, и наступила тишина.

- Всё, пошли вон, - устало сказал носатый Звягину и Сашке.

- Погодите! - встрепенулся Звягин. - А распечатку!

Критик поджал губы, надавил еще несколько кнопок на весах. Зажужжало; из-под табло выполз белый листок. Звягин схватил его, затиснул в ладони.

- До свидания, - сказал он, искательно заглядывая в лицо критику.

- Чао, - сказал тот. Сашка поспешил за Звягиным. Они долго спускались по лестнице, и Сашка глядел Звягину в затылок, слушая его мощное дыхание, стараясь зачем-то попасть в такт его шагам. Лампочки на лестнице не горели. Пахло тухлятиной, древней сыростью питерского дома, который пережил блокаду, две войны, три революции и теперь тихо ожидал своей очереди на слом. Перед выходом, уже в подъезде, Звягин вдруг остановился. Сашка едва не сшиб его, налетев с разгону, а Звягин вынул из кармана листок и стал разглядывать цифры.

- Погоди-ка, - сказал он, - а разве шестьсот пятьдесят один минус четыреста пятьдесят шесть это сто девяносто пять? Сто девяносто шесть должно быть, нет? Один минус шесть - откуда же пять...

Здесь было немного светлее: сквозь щелястую дверь пробивались солнечные лучи. Сашка непонимающе вгляделся в листок и начал было считать в уме, но Звягин шумно выдохнул:

- А, ну да, ну да. Все правильно. Ну, и ладно. И так хорошо. Сто девяносто пять! У Сереги-дурика шедевр, х-ха, на сотню - и то не потянул. Во.

Сашка улыбнулся как можно вежливей. Ему захотелось побыть одному. Слишком много всего он увидел за день - страшных грубых критиков, страшного полуголого урода, который уничтожил картину Звягина, превратил в пищу для своего тела. Страшны чем-то были даже весы, диковинный прибор для взвешивания урода; впрочем, Сашка знал причину своих страхов.

Ведь его ждало то же самое.

Настю ждало то же самое.

- Спасибо тебе, - сказал он. - Я пойду, пожалуй.

- Ага, - сказал Звягин. - Домой?

- Домой, - ответил Сашка. - Поработать хотел. Они меня видели сегодня, значит, в следующий раз пропустят, да? Когда... ну...

- Когда соберешься, - закончил за него Звягин, хлопнул по плечу и ухмыльнулся: - Да не бойся, вон, видишь как оно! Двести грамм почти! Не зря, значит, небо сорок лет коптил. А?!

Сашка кивнул в ответ, тоже хлопнул Звягина по плечу, развернулся и пошел к метро. За спиной он слышал удаляющиеся шаги друга, чуть шаркающие, словно у того заплетались ноги от счастья и пережитого волнения. Долетело бормотание: "Двести, двести", но тут Сашка завернул за угол и окунулся в городской шум.

Вокруг был Невский. Люди шли, огибая Сашку, как речная вода огибает маленький островок. Они все куда-то спешили, и у всех были свои трудности, которые, если смотреть изнутри, наверняка могли казаться большими и серьезными, но снаружи (со стороны Сашки) казались маленькими, детскими, а то и вовсе глупыми. У самого Сашки трудности были совсем другого масштаба. У него была Настя. Эх вы, обыватели. Что такое ваши невыплаченные кредиты, ваше злое начальство, ваши мечты о шмотках и машинах - что они по сравнению с Настей? Сашка даже закрыл на секунду глаза, когда подумал о ней. Настя - единственная, такая, какой еще не было. Настя - надежда, путевка в жизнь. Настя... Впрочем, нельзя так себя изводить. Сашка встряхнулся, изо всех сил ударил в тугую дверь метро, сбежал, дробно топоча, по эскалатору. Работать! Работать! Ты - художник. Художник не имеет права на выходные. И ты еще должен быть благодарен за то, что есть на свете уроды. Несчастные, скорбные умом, потерявшие человеческий облик существа; волшебные существа. Вечно голодные. Идеальные потребители искусства. Сашка попытался на миг представить, что он - урод, и не смог. Интересно, как попался этот бедолага? Верно, ходил по маленьким выставкам, жрал украдкой картины, когда оставался в зале один, перебивался авангардом. Уроды почему-то плохо переносят авангард. Тошнит их после авангарда... Да, голодал он, голодал, терпел он, терпел, а потом не выдержал и побрел куда-нибудь в Эрмитаж, за классикой. Ну, а там, понятное дело, скрутила его охрана.

Сашка ехал в метро, подпирал стенку, думал. Вот ведь какая история получается: идеальные потребители искусства - слабоумные. Стало быть, вовсе ничего в искусстве не понимают. Не должны понимать. А, с другой стороны, никто не в состоянии оценить картину так, как урод, дать окончательный диагноз ее создателю. Тварь я дрожащая или талант имею? Все, что нужно - точные весы. Очень точные. С Левитана-то урод на килограмм сразу жиреет, а с меня, кто знает, может, и на сто грамм не поправится. Хотя как знать, как знать... Все-таки любопытно, что сделал вот именно этот? Сожрал коллекционного Лотрека? Подавился Глазуновым? И как его звать? Их вообще как-нибудь зовут? Раньше, разумеется, звали: не с детства же он был таким. Рос себе, рос, в школе учился, может, и в институт пошел, а то и в художественное, как Сашка. А потом заболел. И стал уродом. Без имени, без памяти. Зато идеальный потребитель... Сашка вздохнул. Ему было жаль урода. Этому-то еще повезло, что его выкупили критики; если бы не они - помер бы бедолага в кутузке, помер бы с голоду. Не нужны обществу уроды. Общество и так знает цену искусству - стоит только телевизор включить или в книжный магазин зайти, сразу поймешь, что почём. Уроды нужны только нам, художникам. Ну, и критикам, ясное дело.

Хорошо быть молодым, здоровым и талантливым, подумал Сашка невпопад.

Надо только работать.

И тогда рано или поздно все выяснится.

Сашка вышел из вагона: приехал.

Он жил недалеко от метро. Поднявшись на восьмой этаж и отперев дверь в маленькую, пропахшую красками и дымом квартиру, он первым делом открыл окно. Сашка не терпел духоты, работал всегда с открытой форточкой. Квартира досталась ему от отца - члена Союза, признанного мастера, лауреата премий, и тэ дэ, и тэ пэ. Очень известного в очень узком кругу. Идеалиста. Нет, идеолога. Или все-таки идеалиста? Ничего больше Сашке не осталось после отцовской смерти, только вот эта каморка и несколько картин. Бессребреником отец был, да и пил к тому же. И, похоже, до последней минуты сомневался в собственном таланте. Не было тогда уродов, что поделаешь. Отец ведь умер как раз в двухтысячном, а уроды стали появляться лет десять спустя - спасибо экологии. А может, и не экология виновата в появлении уродов. Скорее, вовсе не экология: Сашка не очень-то верил общему мнению, предпочитая думать, что уроды - жертвы каких-нибудь засекреченных катастроф, произошедших давным-давно, еще до развала СССР. Впрочем, какая теперь разница. Уродам точно никакой разницы нет.

Сашка закурил; он хотел немного передохнуть с дороги и посмотреть на Настю перед работой. Настя была прекрасна. Каждый сантиметр жемчужной кожи, каждый волосок в прическе, каждый блик и рефлекс на обнаженных плечах - все это было прекрасно, и Настя ждала Сашку, двумерная, неосязаемая. У нее были русые волосы ниже плеч, высокие скулы и тонкая фигура. Она носила простое платье с длинным подолом, который оставлял взгляду лишь босые маленькие ступни. В волосах у Насти блестел драгоценный гребень. Все было в ней совершенным, но больше всего Сашка гордился ее глазами. Это были, конечно, нарисованные глаза - не проглядывалась узорчатая сетка на радужке, блики на роговице оставались просто белыми пятнами - и вместе с тем глаза дивным образом были живыми. Зрачки Насти притягивали, как вода; так же звали нырнуть, так же обещали на дне своем туманные сокровища и хранили то же спокойное выражение, что и поверхность глубокого озера. Год назад на дружеской пьянке Сашку познакомили с девушкой, тоже художницей. "Это вот Лола, - сказал Звягин, подводя девушку к Сашке, - такая же ненормальная, как и ты. Подружитесь наверняка". Лола любила арт-нуво и джаз, любила гулять по ночам, любила курить травку и пить "джонни уокер" с кока-колой. Еще она любила девушек, поэтому, так сказать, подружиться у них с Сашкой не получилось. Зато она согласилась позировать для него, и Сашка успел написать три этюда, в которых главной, самой проработанной и облюбованной деталью были глаза Лолы - волшебные глаза, похожие на темную, глубокую воду, из-за которых Сашка и попросил Лолу позировать. Впрочем, после третьего этюда она посчитала нужным исчезнуть из его жизни и просто не пришла на очередную встречу. Сашка позвонил ей раз-другой, послушал длинные гудки, пожал плечами и забыл. Но у него остались три этюда, из которых возникла картина.

Настя.

Она лежала на низкой кровати, откинувшись на подушки, и строго смотрела куда-то мимо зрителя. Комната, в которой она находилась, была темной и казалась бесконечной - Сашка так сделал нарочно, чтобы добавить загадочности в образ. Вернее, сперва он и сам не знал, зачем рисует такую темную комнату, но, когда Звягин впервые увидел Настю, он сказал: "О! Круто! Халупа-то в космос уходит! Молоток, сечешь". Сашка доверял Звягину: как-никак, тот был старше и опытней. Так что все пространство холста, не занятое кроватью и Настей, оставалось черным-черно. Картина была небольшого размера, шестьдесят на восемьдесят - словно зритель заглядывал в комнату Насти через маленькое подвальное окошко. Насте только-только исполнилось шестнадцать: считай, невеста на выданье (так любил думать Сашка). И она ждала в этой комнате своего жениха - тайно, потому что строгие родители не позволяли ей видеться с мужчинами наедине (так тоже любил думать Сашка). Почему она ждала суженого в темной комнате, почему была босой, и почему при этом лицо у Насти оставалось таким строгим и отрешенным - это зритель должен был понять самостоятельно. Так Сашка любил думать больше всего. Если честно, он и сам не знал ответов на эти вопросы, но где-то слышал, что искусство, продуманное до мелочей - это уже не искусство, а коммерческий продукт.

Настя была готова.

Почти.

И она была совершенна.

Тоже почти.

Но Сашка никак не мог понять, что это за "почти". Каждый день он подправлял картину, наносил крошечные штрихи, здесь добавлял тени, там делал размытым блик. И длилось это уже месяца три. Нет. Четыре. Нет. Сашка не мог сказать, когда он закончил работу и начал вносить исправления; и точно так же не мог сказать, когда исправления закончатся. Настя была его экзаменом. Именно по ней слабоумный потребитель искусства должен был определить меру Сашкиного таланта. Предсказать результат было трудно: одни картины становились для уродов лакомством, другие оказывались вовсе несъедобными, но так выходило, что наибольший прирост массы получался от классиков, а студентов художественных училищ уроды ели плохо. Ну, Сашка-то уже не студент. Но еще и не классик. Ох, не классик...

Так что Сашка вносил исправления. Вот и вчера: два часа стоял за мольбертом, в результате чего изменил линию подбородка Насти. Сегодня он видел, что сделал это не зря. Сашка присматривался к картине, смолил сигарету, жмурился от дыма. Ему было немного стыдно, потому что решение править Настин подбородок пришло не вполне самостоятельно: Сашка накануне, что называется, закинулся и под кайфом решил, что подбородок стоит изменить. Что и сделал. Сегодня он видел, что вышло отлично. Но радость за картину была испорчена стыдом за себя самого, вчерашнего.

Стыдом? Не только стыдом. Сашка скорее дал бы уроду съесть собственную ногу, чем отдал бы Настю. Но так было заведено. Даже Звягин, бунтарь, хулиган, пьяница Звягин - и тот отнес свою Джоконду на заклание. Все художники, кого знал Сашка, вернее, все, кто хоть немного мнил себя художником - все принесли когда-то жертву уродам. Мало того: порой уроды отказывались жрать то, что им давали, и приходилось писать новую картину, причем иногда - не одну...

Однако работать пора.

Сашка подошел к мольберту.

Он взял кисть, напоследок взглянул на Настю-почти-совершенную, Настю-почти-готовую, Настю-вот-вот-и-взойдет. Решил еще раз закурить. Долго выковыривал пачку из нагрудного кармана, потом сосредоточился на кусочке пламени, растущем из зажигалки. Наконец, прикурив и сделав первую вкусную затяжку, Сашка по-ковбойски зажал сигарету в уголке губ. Он любил делать вот так - улыбаться чуть криво, немного щуриться, ходить небритым и поднимать воротник рубашки; он знал, что это никак не сделает его похожим на ковбоя, потому что ничто не сделает ковбоя из долговязого, сутулого юноши с мягкими чертами лица. Но он все равно любил вести себя по-ковбойски и любил воображать, что это ему идет.

Изобразив на лице усталость и презрение к миру, Сашка сделал глубокую затяжку в стиле Клинта Иствуда и выпустил дым сквозь сжатые губы.

Затем он взглянул на картину.

Настя улыбалась.

Это было так неожиданно и странно, что Сашка вначале не поверил. Он специально перевел взгляд обратно на кончик сигареты, а потом снова посмотрел на картину. Дела обстояли не лучше: теперь Настя не только улыбалась. Оставив прежнюю позу, развратно-невинную и, чего уж там, растиражированную миллионами Сашкиных предшественников, она свернулась калачиком на своей нарисованной кровати, удобно оперлась на руку и смотрела лукавыми глазами прямо на Сашку.

Сашка попятился и сел на вовремя подвернувшийся стул.

Настя подмигнула.

Сашка вынул изо рта сигарету и, не глядя, затушил ее о подошву.

Настя заулыбалась совсем уж откровенно, кивнула и сказала:

- Поздно ты сегодня.

Сашка затряс головой.

- А? - спросил он.

- Обычно в полдень приходишь, если по будням, - продолжала Настя. - А сейчас к двум дело. Что-то случилось?

Сашка дернул подбородком.

- Часы, - объяснила Настя. - На стенке - часы. Мне отсюда видно.

И она указала куда-то Сашке за спину. Он послушно повернулся, хотя знал, что увидит всего лишь старинные ходики, оставшиеся со времен отца. Безбожно врущие ходики, равнодушные к любым попыткам их отрегулировать. Сейчас они показывали без четверти два, что было довольно близко к правде.

Сашка снова поглядел на Настю. Настя смотрела на Сашку и улыбалась.

- Ты извини, что раньше молчала, - сказала она виновато. - Я давно хотела с тобой поговорить. Но почему-то не получалось. Зато вчера, когда ты вот здесь доделал, - Настя коснулась щеки ладонью, - то сразу поняла, что смогу. Я ведь сначала и шевелиться-то не могла! А теперь - вон как.

Она встала с кровати и, пританцовывая, обернулась вокруг себя, так что ее легкое платье сначала превратилось в подобие большого теннисного волана, а потом захлестнуло ноги Насти, обозначив на мгновение линию бедер. Настя, довольная эффектом, помахала рукой.

- Ау! - весело сказала она. - Ты живой?

Сашка бросился вон из комнаты. В прихожей он схватил куртку и, натягивая её на плечи, выскочил на лестницу. "Доигрался, - думал он в ужасе. - Доигрался". Ссыпавшись по ступенькам во двор, Сашка по инерции пробежал еще десяток метров, спугнул бомжа, рывшегося в мусорном баке, и остановился только тогда, когда уперся в низенький забор, ограждавший чахлый дворовый садик. Здесь у Сашки подогнулись ноги. Он сел прямо на асфальт и, привалившись к забору спиной, стал молиться. "Боже, Боже, Боже, - молился он. - Если ты только есть, если ты где-нибудь есть и можешь меня простить, Боже, то прости меня, пожалуйста. Я больше никогда-никогда-никогда не буду грешить, я даже брошу курить, Боже, и уж точно никакой дряни принимать не буду, до самой смерти. Только пожалуйста, я просто умоляю, я на колени даже встать могу (Сашка с натугой перевалился на колени), только не дай сойти с ума. Не хочу. Не оставь. Во имя отца, и сына, и святого духа. Аминь". Он сложил ладони перед лицом и зажмурился. Так он провел несколько минут - на коленях, не двигаясь, шепча одними губами беспорядочную самодельную молитву. Потом он услышал чьи-то шаги, открыл глаза и увидел над собой давнишнего бомжа. Бомж глядел на Сашку с испугом и сочувствием.

- Что, братуха, совсем хреново, да? - спросил он сипло.

Сашка моргнул.

- Давай, давай, - забормотал бомж, хватая Сашку за плечо и обдавая волнами крысиного запаха, - ты давай, не сиди здесь, тут ментов полно, ты вставай, вставай, братуха...

- Уйдите, - сказал Сашка, поднялся с колен и, освободившись от бомжовых рук, зашагал обратно к дому. Джинсы на коленях промокли: видно, стоял прямо в луже. Руки тряслись.

- Ну и... пожалуйста! - с неожиданной обидой крикнул сзади бомж. Сашка вздрогнул, ссутулился и юркнул в подъезд. Здесь он еще немного постоял, привыкая к темноте и глубоко дыша. Потом стал подниматься по лестнице. Когда он дошел до своей двери, то нагнулся, приставил ухо к замочной скважине и прислушался. В квартире было тихо, если не считать антикварного постукивания ходиков. Сашка ждал, согнувшись в три погибели, и терпеливо слушал неровное "тик-так". Потом за спиной ожил лифт: взревел, загудел мотором. Сашка вздрогнул, потерял равновесие и схватился за дверную ручку. Дверь он, убегая, конечно же, не запер, и она отворилась, издав печальный скрип. Сашка замер, стоя на одной ноге перед входом. Лифт гудел целую вечность. Затем снова наступила тишина.

Сашка вздохнул, перешагнул через порог и сделал четыре шага вперед. Это были самые трудные шаги в его жизни, но их нужно было пройти, потому что картина стояла в мастерской, и ее не было видно из прихожей. Наконец, последний шаг закончился, Сашка задержал дыхание и заглянул в мастерскую.

С первого взгляда было ясно, что с картиной все в порядке. Настя лежала на кровати - неподвижная, прекрасная, двумерная. Она глядела куда-то вдаль со строгим выражением, которое придумал для нее Сашка, и складки ее платья спадали на пол в кажущемся беспорядке, который тоже придумал Сашка, и даже локон выбился из прически точно под тем самым углом, который выбрал Сашка. Словом, картина была тем, чем ей полагалось быть - "живописным изображением, выполненным красками на холсте". Обычным изображением, которое не пытается разговаривать, гримасничать и танцевать.

"Отпустило", - подумал Сашка.

- Слава тебе, Господи, - сказал он и перекрестился.

- Шутка! - закричала Настя, вскочила и захлопала в ладоши. - Шутка-шутка-шутка! Обманули дурака на четыре кулака! Хи-хи-хи... - и она принялась прыгать на кровати, очень довольная собой. Сашка стоял, неподвижный, как манекен. Когда Настя подпрыгивала, голова ее уходила за пределы картины, и казалось, что она вот-вот появится в воздухе над мольбертом. Пересилив себя, Сашка развернулся, вышел из комнаты и аккуратно закрыл за собой дверь.

- Эй! - донеслось из-за двери. - Ты куда? Саш! Ты что, обиделся? Саш, ну прости!

Сашка закрылся на кухне и набрал номер Звягина. Тот долго не брал трубку.

- Алле! - сказал он, наконец. Голос у него был довольно пьяный: видно, уже принялся отмечать успех.

- Дрон, - сказал Сашка торопливо, - приезжай как можно скорее.

- Зачем? - удивился Звягин.

- Потом объясню, - сказал Сашка. - Жду.

  Он быстро повесил трубку, чтобы Звягин не успел отказаться. Было слышно, как из мастерской зовет Настя: "Саша! Ну куда ты подевался? Вернись!" Сашка пошел в санузел и пустил воду из крана, чтобы не слышать Настю. Потом он сел на край ванны, достал сигарету и стал шарить по карманам в поисках зажигалки. Вспомнив, что двадцать минут назад обещал бросить курить, Сашка немного поколебался. Всем известно, что обещания брать назад нехорошо, особенно такие. С другой стороны, вопящая и прыгающая Настя давала понять, что все обещания пропали впустую. Думать об этом у Сашки сил не оставалось, поэтому он махнул на все рукой и закурил. Прислушался. Настя по-прежнему выкрикивала его имя. "А, может, это всё чудо? - с сумасшедшей надеждой подумал Сашка. - Пигмалион... Галатея..." Впрочем, он понимал, что такие чудеса - обычное дело, когда несколько недель подряд закидываешься всякой химией, пьешь энергетики и спишь по четыре часа в сутки. "Урод, - мрачно подумал Сашка. - Вот что меня сломало. Черт дернул увязаться со Звягиным. Насмотрелся ужасов, вот и поехала крыша". Он поежился, вспоминая урода. Что же теперь делать... Страх постепенно слабел, уступая место тоскливому стыду. Сашка курил и представлял. Вот он идет к психиатру; вот его спрашивают, не было ли в роду душевно неустойчивых людей, и приходится рассказать про отца, который дважды лечился в "желтом доме". Вот спрашивают, не принимал ли наркотиков, и остается только признать, что принимал, а его спрашивают, какие именно. Вот предлагают лечь в диспансер - вежливо, по доброй воле... "Ладно, - думал Сашка. - Сейчас Дрон приедет, поможет. Решим вместе..." Но, чем дольше Сашка сидел в санузле, тем ясней становилось, что ни в чём признаться Звягину он не в силах.

Когда Сашка окончательно решил, что позвонил Звягину напрасно, тот позвонил сам. В дверь.

Сашка выключил воду (Настя тем временем успела затихнуть) и пошел в прихожую - открывать. За дверью обнаружился Звягин: изрядно навеселе, с красным довольным лицом и слегка взлохмаченной прической. "Зря позвал, - решил Сашка. - А может, не зря?"

- Ну и видок у тебя, - сообщил Звягин. Сашка глянул на джинсы и устыдился.

- Это я упал, - соврал он. - На коленки. Сволочь какая-то толкнула на улице.

- Ладно, ты зайти вроде приглашал, или как? - нетерпеливо спросил Звягин. Сашка спохватился, отступил в прихожую.

- Там... картина, - промямлил он. Ему очень хотелось все рассказать, но рассказывать было страшно. От напряжения даже голова пошла кругом. Звягин прошел в комнату, как был, в обуви; остановился перед Настей. Та сделала кокетливый реверанс и сказала:

- Здравствуйте. Меня Настей зовут, а вас?

Звягин потер подбородок, немного откинулся назад, прищурился и стал разглядывать Настю. Та смутилась. Звягин приблизил лицо к ее лицу, так, что она отшатнулась. Он потрогал зачем-то пальцем драпировку на постели.

- Эй! - возмущенно воскликнула Настя.

Звягин сделал шаг назад и в сторону, чтобы рассмотреть картину под углом. Потом обошел вокруг мольберта, щелкнул по нему пальцем и сказал:

- Хороша!

Сашка выдохнул.

- Спасибо, - сказала Настя смущенно. - Саша, что ж ты нас не знакомишь?

- Нормально все с ней? - спросил Сашка отрывисто.

Звягин пожал плечами.

- По-моему, лучше не сделаешь, етитская сила.

- Вау, - восхитилась Настя.

- Ничего странного не замечаешь? - спросил Сашка слабым голосом. Все-таки у него до последней минуты оставалась надежда на... ну, не на чудо, конечно, а так, что всё как-нибудь объяснится и разрешится само собой. Но Звягин покачал головой:

- Ничего странного, отличная вещь. На килограмм потянет. А что?

- Кто это - вещь? - возмутилась Настя. - Это я - вещь?

- Неважно, - сказал Сашка, отводя глаза. - Забудь, проехали.

- Вы про что вообще? - посерьезнев, спросила Настя. - А? Ребята? Какой килограмм? Килограмм чего?

Звягин поморгал, потом оскалился, несильно ткнул пальцем Сашку в живот и сказал:

- Да понял я, куда ты клонишь. Я с самого, понимаешь, начала понял. Как услышал твой голос, так сразу понял. Готов?

- А?! - в ужасе спросил Сашка.

- Гото-ов, - прогудел Звягин и притиснул Сашку к широкой груди. - Готов, старик! Давай, заворачивай свою красотку, и пошли.

- Куда это? - удивилась Настя.

- Э, - начал было Сашка, но Звягин перебил:

- Давай, давай, я же вижу, как ты извелся. Сам худой, глаза дикие. Спать-то не спишь совсем, небось?

Сашка беспомощно кивнул.

- Да, - продолжал Звягин тоном умудренного жизнью бродяги, - всё знакомо, всё по себе знаю. Не спишь, ночами вкалываешь, света божьего не видишь... Ты ее сколько писать будешь? Еще год? Потом еще два? А потом чего, переписывать станешь? Пойдем, перед смертью не надышишься.

- Что, сегодня? - спросил Сашка. "Не хочу, - подумал он. - К уроду... не хочу".

- А, денег нет? - по-своему понял Звягин. - Не страшно, у меня есть, потом отдашь. Давай, выпьем на дорожку, и двинем.

- Дрон, - сказал Сашка, - послушай...

- Забей, - сказал Звягин и достал из кармана плоскую бутылку, уже изрядно початую. Сашка покорно принял бутылку и отвернул крышку.

- Алкоголики, - с отвращением сказала Настя. - Не хотите разговаривать - и не надо.

"Хуже точно уже не будет", - подумал Сашка и приложился к горлышку.

- Во! - одобрительно сказал Звягин. Настя промолчала. Сашка, обжигаясь, сделал глоток и вернул бутылку. Сквозь слезы он увидел, что Настя приняла прежнее положение: она снова лежала на кровати, устремив подчеркнуто безразличный взгляд в пустоту. Звягин булькнул, заперхал и долго не мог отдышаться.

- Ну? - спросил он наконец, наливаясь киноварью. - Что х'тел сказать-то... старшему... кхе.. товарищу...

Сашка еще раз посмотрел на Настю. "А что, - пронеслось у него в голове, - одним махом все проблемы решу. Может, это я и впрямь переработал. А так... и от картины избавлюсь, и на самый главный вопрос ответ узнаю. Может, она и не весит ни черта. Может, мне вообще не надо этим всем заниматься. Брошу писать, стану нормальным человеком".

- Так, - сказал он. - Ерунда. Спасибо, что приехал.

- Мелочи, - сказал довольный Звягин и снова присосался к бутылке.

"Пить ни капли не буду, - подумал Сашка, внимательно глядя на Настю. - И колеса... глюки сами собой пройдут... авось..."

- Пакуйся, Сандро, - сказал Звягин - Пойду гляну пока, может, у тебя закусь найдется.

И он затопал в кухню. Сашка достал из шкафа чехол, в котором носил картины на выставки, и с опаской приблизился к Насте. Та по-прежнему не двигалась. Сашка шумно прочистил горло, снял картину с мольберта и запихнул ее в чехол. Настя при этом не произнесла ни звука. "Может, отпустило, наконец", - боязливо подумал Сашка. Он вынес чехол в прихожую, аккуратно поставил к стене и стал напяливать куртку. Из кухни появился веселый жующий Звягин.

- Ну как? - спросил он. - Вперед, сыны отчизны?

 Сашка кивнул и нагнулся за картиной. Когда он взялся за ручки чехла, Настя внутри отчетливо вздохнула.

- Погоди-ка, - сказал Звягин. Сашка замер.

- Что? - спросил он, шалея.

- Так и пойдешь? - спросил Звягин, указывая на Сашкины грязные джинсы. - Падший ангел, блин, - добавил он и пьяно засмеялся. Сашка сказал: "Хе-хе", поставил картину на пол (Настя вздохнула опять) и пошел в комнату переодеваться.

На улице было так же людно, как и час назад. Сашке всё неудобней становилось нести большой чехол, Звягин шагал скоро и широко, и приходилось почти бежать, чтобы поспевать следом. В метро не разговаривали: стояли у закрытых дверей, отгородив картину телами от пассажирской массы. Сашку мелко трясло. "Лучше бы не видел всего этого, - думал он про урода. - Только бояться стал больше". Звягин играл желваками на покрасневших скулах, хмурился - должно быть, ему тоже несладко было возвращаться в логово критиков. "Хороший он друг, все-таки, - подумал Сашка. - Если б не я, сидеть бы ему сейчас где-нибудь в кабаке, праздновать. А поди ж ты - пришел, по первому звонку прибежал. Эх, Дрон, Дрон. Даже если писать брошу сегодня, все равно друзьями будем". Вагон качнуло, чехол ударил Сашку по ноге.

- Ой! - довольно громко пискнула Настя.

"И если в психушку не лягу", - мрачно додумал Сашка, поправляя картину. Поезд влетел на станцию, Звягин зашаркал, прокладывая дорогу в толпе: приехали.

Им пришлось долго ждать у двери. Звягин давил кнопку звонка, приговаривая: "Да что они, уснули там вдвоем, мужеложцы". Сашка нервно переминался с ноги на ногу, держа обеими руками чехол. Из чехла не доносилось ни звука, и это вселяло некоторый оптимизм. Впрочем, обстановка вокруг лишала оптимизма напрочь: солнце ушло на другую сторону дома, отчего полумрак на лестнице сменился могильной темнотой. Ни одна лампочка так и не зажглась, а запах гнили и сырости, казалось, стал еще сильней, чем днем. Этажом ниже кто-то пьяно ругался матом. Сашке было плохо.

Наконец, за дверью послышались шаркающие шаги, замок издал звук, похожий на выстрел игрушечного пистолета, и на площадку вышел критик. Тот самый старик, который днем так ловко увел разбушевавшегося урода. Из-за двери лился желтый домашний свет, но лицо критика оставалось в тени. Было, однако, видно, что он сменил коричневую сутану на тренировочный костюм

- Ну? - спросил раздраженно старик. - Чего надо?

Сашка почувствовал сквозь страх невольное уважение к этому человеку: не каждый рискнет вечером открыть двум незнакомцам, да еще будет разговаривать с ними не через дверь, а лицом к лицу. Впрочем, критик, пожалуй, был привычен к поздним визитам. Художники - народ импульсивный.

Звягин как-то сразу утратил запал.

- Это ж я, - сказал он просительно. - Утром приходил. Пацана вот... привел.

Сашка не успел обидеться на "пацана". Критик проворно втянул в квартиру сначала Звягина, а потом и самого Сашку. Захлопнув дверь, он потребовал:

- Деньги.

Звягин стал хлопать по карманам, приговаривая: "Деньги, деньги..." Сашка озирался, не выпуская из рук чехла. Они очутились в длинном коридоре, уходившем вглубь квартиры. Метрах в десяти коридор перегораживала дверь, из-за нее как раз и проникал в коридор тот самый свет, что увидел на лестнице Сашка. Дверь открылась шире, мяукнув печальной кошкой, и показался второй критик - носатый. Как и его товарищ, он был в потрепанной спортивной куртке и вялых трениках. В руках у критика был надкусанный пирожок.

- Это кто там? - спросил он.

- Утрешние, - откликнулся старик. Звягин, наконец, отыскал бумажник. Старик взял у него пачку купюр и, не считая, засунул в карман, а носатый проглотил огрызок пирожка и двинулся на Сашку. Тот испуганно отступил, держа перед собой картину, как щит.

- Давай, - произнес критик и взялся за чехол, - давай сюда мазню свою...

Сашка разжал пальцы, и картина перекочевала к носатому. Тот небрежно подхватил чехол под мышку и направился вглубь коридора.

- Эй! - сказала Настя. - Поаккуратнее! Дышать нечем, так прижал! Слышишь? Я тебе говорю!

Сашка двинулся следом; у него вдруг бешено забилось сердце. Критик шел не спеша, чуть вразвалку. Слышно было, как идут следом Звягин со стариком; их шаги сплетались в диковинный узор - шаркающие звуковые следы от ботинок Звягина и неожиданно крепкое, пружинистое топанье критика. Они миновали сначала одну дверь, потом впереди замаячила другая, после нее - еще одна. Вокруг становилось все темнее. Сашка диву давался: откуда такие пространства в обычной питерской квартире? Впрочем, критики брали за свои сеансы так дорого, что вполне могли купить несколько соседних квартир, а потом объединить их.

- Где это мы? - вдруг спросила Настя из чехла. - Сашка! Ты куда подевался? Это что, выставка такая...

Договорить он не успела: носатый остановился и выронил картину из-под мышки, ловко подхватив у самого пола носком тапочка.

- Ай! - сказал Настя. - Больно же! Вы что там, с ума посходили? Сашка!

Сашка сглотнул. Тем временем критик, гремя ключами, отпер в темноте очередную дверь - повеяло запахом пыли и старых тряпок - прошуршал по стене рукавом и включил свет. Щелкнув, зажглись софиты; Сашка заморгал и увидел, что стоит у входа в маленький театр, где несколько часов назад урод сожрал картину Звягина. Ничего не изменилось: по-прежнему обвисшая портьера скрывала угол сцены, где стояли весы, по-прежнему в полутьме оставались несколько рядов бархатных кресел, и по-прежнему стоял на сцене мольберт. Впрочем, на нем уже не было подрамника с загрунтованным холстом - видимо, критики убрали остатки пиршества урода. Зато остался стул напротив мольберта.

- Замки у вас везде, - сказал Звягин негромко и с уважением.

- Всякие приходят, - равнодушно бросил в ответ критик.

- А-а, - протянул Звягин. - С обыском если...

Критики ничего не ответили, но Сашка понял: столько замков - чтобы выиграть время, если придется впустить полицию. Десятки уродов числились в розыске: как-никак, для государства они были не идеальными потребителями искусства, а самыми обычными преступниками, вандалами, грозой музеев и ужасом выставочных залов. Так что полиция вполне могла нагрянуть в этот странный театр с ордером на обыск. Сашка почему-то очень живо представил, как носатый, суетясь, путаясь в ключах, болтает всякий вздор ("...сейчас открою, мигом, уже открываю, да где же этот ключ, куда подевался, только что видел, ах вот он, а, нет, не он, а тогда какой, вот этот, что ли, да, точно, вот этот, сейчас-сейчас, минуточку..."), отпирает перед стражами порядка сначала первую дверь, потом вторую, потом еще и еще... а старик уводит сопротивляющегося урода через какой-нибудь черный ход... нашлось же в этой чудовищной квартире место коридору длиной полсотни метров, найдется и черный ход... и, когда полицейские добираются до этого черного хода, то никого там, конечно, не находят. "Проходите, товарищ сержант, не стесняйтесь, у нас тут, хе-хе, театр любительский, для любителей, стало быть, играем, но для вас всегда открыто, хе-хе..."

Носатый критик, посвистывая сквозь зубы, прошел на сцену, одним движением расстегнул на чехле молнию и достал картину. Настя коротко взвизгнула. Натянув на себя простыню, она забилась в угол кровати. Критик, держа картину в вытянутых руках, мельком оглядел ее и со стуком поставил на мольберт.

- Веди урода, - сказал он.

Старик забрался на сцену и исчез в темноте за портьерами.

- Ну, садитесь, что ли, гости дорогие, - сказал носатый Сашке и Звягину. Сашка на ватных ногах прошел в первый ряд и рухнул на сиденье. Настя, глядя на него огромными глазами, комкала на груди простыню.

- Саша, - сказала она, - я тебя серьезно прошу. Давай поговорим. Ты один меня слышишь. Саша, что это за место? Отвечай!

Сашка украдкой посмотрел на Звягина. Тот заметил его взгляд, сочувственно цыкнул зубом и толкнул Сашку локтем в бок.

- Держись, - шепнул он. - Не зря старался. Сейчас всё и узнаешь.

За кулисами что-то обрушилось, зашуршало, в зале потянуло сквозняком, и на сцене, шатаясь, появился урод.

- Спать! - заворчал он, щурясь на софиты. - Спать! Душно, спать...

Тут он увидел картину и заулыбался.

- А-а, - сказал он. Подбородок у него тут же заблестел от слюны.

- Сидеть! - крикнул старик, появляясь из темноты.

- М-м, - промычал урод, опускаясь на стул. - Еще...

- Саша! - закричала Настя. - Я боюсь! Убери его!

Носатый встал за спиной у Сашки, положил руку на плечо, сжал пальцы. Сказал:

- Ты тоже сиди.

- Дев-ка, - отчетливо сказал урод. - Девка.

Старик подошел к картине, протянул руки - поправить, видимо - и Настя, отпрыгнув вглубь своей темной комнаты, оглушительно завизжала. Критик поставил холст ровнее и отошел на два шага, разглядывая картину. Настя визжала. Сашка поднял руки, чтобы зажать уши, и в этот момент урод сказал:

- Девка! Не бойся.

Настя тут же замолчала, только смотрела на урода и прижимала к груди простыню: она так ее и не выпустила.

- Девка, - повторил урод и засмеялся. Так мог бы смеяться филин.

- Ишь ты, - заметил вполголоса носатый, - понравилась.

- Саша, - сказала Настя, - он видит! Теперь-то веришь, что я настоящая? А?

Сашка облизал губы.

"Ох блин", - подумал он.

"Надо все это прекратить", - подумал он.

"Ну и глупо же я сейчас буду выглядеть", - подумал он и набрал в грудь воздуху, но тут урод перестал смеяться и, улыбаясь, сказал:

- Не бойся. Прыгунья. Прыгунья-то, а! Во как прыгает! Не будешь бояться?

- Не буду, - сказала тихо Настя, глядя уроду в глаза. Тот кивнул и добавил:

- Кричать не будешь? Крикунья... крикунья-прыгунья, - и он снова заухал, как филин.

- Нет, - сказала Настя и опустила руки, - не буду.

- Сла-авно, - сказал урод, и Настя улыбнулась, робко и немного криво.

- Видишь, - прибавила она, покосившись на Сашку, - я все-таки настоящая.

- Сла-авно, - сказал урод снова. Он весь искривился, вгляделся в картину, и, не размыкая рта, издал странный звук - не то чавканье, не то стон. Кровать, за которой стояла Настя, стала прозрачной, и выцвела простыня, которую Настя все еще держала в руках.

- Не надо! - вскрикнула Настя: голос прозвучал глухо, как сквозь тряпку. Урод рыгнул. Кровать пропала, нарисованная комната посветлела; сразу видно стало, что никакого космоса там нет, а есть только голые стены без единого окна.

Без единой двери.

Насте было некуда бежать.

Урод еще раз издал свое жуткое чмоканье: Настя закрыла лицо и застонала. Сашка прыгнул с места. Споткнулся, взмахнул руками, ударился локтем о близкую сцену. Дрыгая ногами, вскарабкался наверх, к мольберту. Схватил картину, повалил мольберт.

- Стой! - заревел урод. - Верни!

Он встал и по-медвежьи пошел на Сашку, растопырив лапы - оказывается, он был огромным, этот урод, выше на голову всех, кто собрался в зале. Сашка испытал мгновенный приступ ужаса. Он вспомнил, почему критики никогда не мешают уроду, если он начал есть - голод делает его зверем. Перед Сашкой выдвинулся из тени старик, бросился наперерез. Гигант махнул ручищей: старик, вереща, упал и покатился по сцене. Урод потянулся к Сашке, тот рванулся вбок, сцена неожиданно кончилась. Сашка шагнул прямо в пустоту, отведя картину в сторону, чтобы не упасть на Настю, и приготовился встретить далекий жесткий пол, но упал он почему-то на мягкое. Кто-то завопил от боли - под Сашкой оказался носатый, он, наверное, хотел его схватить, но вместо этого смягчил падение, подставился под удар. Сашка, безжалостно топча критика, встал, чуть не упал опять, шатнулся в сторону от Звягина - тот стоял, как вкопанный, глядя выпученными глазами, мешал пройти - и побежал к выходу. Пнул распахнувшуюся со стуком дверь, захлопнул ее за собой.

И услышал, как щелкнул хитрый замок.

Тут же сзади ударили - тяжело, всем телом. Потом еще раз, потом опять: урод, оставшийся без добычи, выл и бился о дверь. Но замок был автоматический ("...вот и наш маленький театр, милости прошу входить, ах, пардон, совсем забыл, дверь же сама закрывается...."). Сашка перевел дух и пошел вперед, вытянув руку: вокруг было темно - хоть глаз выколи. Оставшиеся до выхода двери носатый критик оставил незапертыми, и Сашка аккуратно захлопывал их за собой.

Последняя дверь.

Тусклая лампочка под потолком.

Сашка поднял картину к свету, вгляделся. Настя сидела на корточках, забившись в угол, кутаясь в остатки простыни. Простыня, несмотря на такое обращение, оставалась совершенно гладкой, будто пластиковый пузырь: урод безвозвратно сожрал складки, их нужно было рисовать заново. Взгляд Насти был устремлен в сторону, она не двигалась, и Сашка испугался. Впервые.

- Эй, - позвал он шепотом, - ты как? Эй...

Настя вздрогнула и повернула к Сашке голову. Глаз у нее не было. Только черные провалы.

У Сашки зазвенело в ушах.

Опоздал.

- Я ничего не вижу, - глухо сказала Настя.

- Сейчас, сейчас, - забормотал Сашка, торопясь к выходу, - потерпи, уже все, уже домой идем, все хорошо будет, ты потерпи только...

На улице шел дождь. Сашка снял куртку и завернул в нее картину. Так и в метро ехали - Настя в куртке и Сашка в промокшем свитере.

Дома он сразу поставил Настю на мольберт и начал смешивать краски. Несколько раз принимался звонить телефон, но Сашка не брал трубку. Настя сидела в углу пустой нарисованной комнаты и молчала.

- Иди сюда, - позвал Сашка севшим голосом, когда все было готово. Настя встала - простыня прошелестела и опала на пол, как парашют. Неуверенными, ломкими шагами Настя подошла к краю картины: дойдя до невидимой границы между нарисованным миром и настоящим, она подняла руку и ощупала невидимую стену. Сашка все ждал, когда Настя закричит "Шутка!", или сделает еще что-нибудь, но, теперь, когда она приблизилась, Сашка понял, что глаза придется полностью рисовать заново. "Что лучше всего получилось - то первым и слопал", - подумал Сашка с тоской. Злиться на урода было глупо: сам ведь отдал ему картину. Сашка откашлялся.

- Теперь не двигайся, - сказал он и, уперев мизинец в холст чуть правее Настиного уха, стал мелкими движениями намечать контур глаза. Настя стояла, не шевелясь, как изваяние. Сашка закончил с левым глазом, перешел к правому. Закончил с правым, принялся снова за левый. Настя молчала. Близился вечер, света было совсем мало, но включить лампу Сашка боялся: желтое сияние исказило бы цвета, и тогда уж точно ничего бы не вышло.

- Ну как? - спросил Сашка через полчаса.

Настя не отвечала долго, минуту или две, и он успел испугаться, что теперь она никогда не будет разговаривать. В тот момент, когда он решил повторить вопрос, Настя заговорила.

- Никак, - просто сказала она, - не вижу.

Сашка ждал такого ответа, поэтому только сжал губы и снова принялся за работу. Палитра была уже вся в разноцветных потеках. Сашка некоторое время трудился молча, затем тишина стала его угнетать и, чтобы нарушить эту тишину, он спросил:

- Ты Настя, да?

- Да, - сказала Настя, глядя широко раскрытыми глазами поверх Сашкиного плеча.

- Я Сашка, - сказал Сашка.

- Знаю, - сказала Настя. Сашка ближе подступил к холсту; пальцы свело внезапной судорогой, он затряс рукой, и кисть упала на пол.

- Откуда знаешь? - спросил Сашка. Настя пожала плечами - едва уловимо, будто вздохнула.

- Я твои мысли слышу иногда, - сказала она. - Только не все. К сожалению.

Взгляд ее был неподвижен: взгляд нарисованных, мертвых глаз. Сашка тихонько застонал сквозь зубы. Он не мог воссоздать то, что сожрал урод. Никак не мог. Сашка принялся сжимать и разжимать пальцы, чтобы восстановить ток крови, но это помогало плохо. Тогда он спросил:

- И что ты слышишь?

Настя опять долго молчала; Сашкина рука уже начала отходить, под кожей зашевелились раскаленные иголочки, и только тогда Настя заговорила опять.

- Много чего, - сказала она. - Первое, что помню - как ты на меня смотришь, а я ни пошевелиться не могу, ни вздохнуть. И только слышу, как ты думаешь: "Настя, Настя. Хорошо". Что-то вроде того, в общем. Эскиз ты тогда делал. Пришлось терпеть. Ну, натерпелась, само собой.

Сашка моргнул. Потряс рукой, уже машинально: он снова чувствовал пальцы. Он вспомнил, как писал Настины ресницы. Если сейчас повторить... то есть, если, конечно, получится повторить...

- Потом подслушала, что я - картина, что ты меня написал, - продолжала Настя. - Ты много думал тогда про себя; как большим художником станешь, как экзамен какой-то будешь держать. Про меня думал: мол, самая лучшая, самая главная. Ну, я загордилась, само собой. Уже не так тоскливо было.

У нее в голосе появились странные нотки. Сашка почувствовал, что краснеет и сделал вид, что полностью поглощен работой. От напряжения начала болеть спина, рука с палитрой дрожала, но он раз за разом клевал холст тонкой кисточкой, выводя даже не ресницы - тени ресниц, сумрачные ореолы вокруг глаз.

- А вот что это за экзамен, я не понимала, - сказала Настя. - Ты, когда про него думал, боялся очень. Страх - он как шум: когда боишься, мыслей не слышно.

Сашка отступил от мольберта. Получилось. Точно, получилось.

Настя не двигалась.

- Так я решила, - сказала она, глядя все тем же невидящим взглядом, - что первым делом надо с тобой контакт наладить. Поговорить, успокоить. Как только говорить смогла, сразу налаживать принялась. Контакт. Да.

Настя протянула руку и снова коснулась невидимой стены.

- Ты когда закончишь-то? - спросила она. - Все равно не вижу ничего.

Сашка стиснул зубы. Что-то надо придумать, как-то переписать... Дурак, дурак. Он шагнул к мольберту. Потея от бессилия, поднес кисточку к глазам Насти - совсем живым на вид, но на самом деле нарисованным.

И замер, не коснувшись холста.

Он увидел, как у Насти расширились зрачки.

- Ты... - начал Сашка. Настя едва заметно улыбнулась. Сашка выдохнул.

- Обманула, - сказал он. Настя кивнула, и Сашка понял, что улыбается сам - глупой, ничего не значащей улыбкой.

- Отыграться хотела, - сказала Настя. - Эх, Сашка, Сашка.

Сашка присел на корточки и, потеряв равновесие, опустился на пол. Во рту пересохло, ныл желудок, в ушах шумела кровь. Сашка был измочален, выжат до нитки, он чувствовал себя севшей батарейкой. Но он был счастлив. Настя смотрела на него сверху вниз, как королева. Её губы складывались в улыбку, снисходительную и насмешливую, а в глазах еще оставался страх, и желание жить, и еще много чего было в этих глазах, которые он только что написал - заново.

- Сашка, - сказала Настя. Он, кряхтя, поднялся на ноги и отыскал стул.

- А все-таки, откуда ты знаешь, как меня зовут? - спросил он, садясь. - Что-то не помню, чтоб себя по имени называл.

- Дурень, - беззлобно сказала Настя. - Как же мне не знать, как тебя зовут. Я, считай, часть тебя самого. Ты меня придумал, ты написал. У меня вся жизнь - от одного твоего взгляда до другого.

Сашка принялся вытирать кисти. Он совершенно не знал, что ему теперь делать. Настя уселась на пол посреди своей комнатки.

- Мне бы кровать обратно, - попросила она. - И платье измялось. Подрисуешь?

Сашка несколько раз медленно кивнул. Настя подтянула к груди колени, обхватила руками лодыжки и замерла. В этой позе она была похожа на васнецовскую Аленушку. Сашка покачал головой.

Это ведь живая девушка.

Вот как выходит: живая. Все видит, все слышит, все понимает. Думает что-то свое. Платье просит подрисовать.

- И гребень куда-то делся, - сказала Настя. - Красивый гребень был.

Сашка медленно кивнул. Гребень, конечно же, гребень... Ну ничего, тоже нарисуем... Он попытался вообразить, каково это: сидеть в маленькой темной каморке, терпеть взгляды зрителей, вечно улыбаться и вечно глядеть в никуда. Всю жизнь. Долгая ли жизнь у картины? Если повезет, и попадешь в хороший музей, то долгая, потому что в музеях картины реставрируют. Интересно, если Настю будет реставрировать другой художник - подрисовывать румянец на побледневших щеках, добавлять блеску глазам, возвращать гладкость увядшей коже - сколько мазков понадобится, чтобы Настя потеряла способность двигаться? Или это не важно? Может быть, Сашке удалось создать вечно живое существо, и теперь любой реставратор через сотню лет сможет вернуть Насте молодость, чтобы она провела в своей маленькой темной каморке еще одну вечность, улыбаясь и глядя в никуда. Впрочем, вряд ли Настю возьмут в музей. Для этого Сашке нужно стать классиком, признанным мастером, а он и первого-то экзамена сдать не смог. Так что Настю ждет другое будущее: сумрак мастерской, одиночество. Разговоры с Сашкой, в то время, пока он будет писать очередной пейзаж (почему-то Сашка был уверен, что портретов больше писать не станет). А потом когда-нибудь Сашка умрет, его картины разберут друзья, Настя достанется, например, Звягину и будет украшать собой его прокуренную комнату с пожелтелыми обоями - долго-долго, пока не умрет и Звягин. Звягина похоронят, его квартира достанется сыну или дочке, энергичным молодым ребятам, которые снимут со стены древнюю картину в дешевой раме и повесят на ее место что-нибудь полезное. Скажем, телевизор. А картину отвезут на дачу, спрячут на чердак, и ее съедят мыши.

Настя никогда не сойдет с холста. Ее мир - тесная комната, которая, по Сашкиному замыслу, должна была стать таинственной и загадочной, а вышла просто темной и маленькой.

Ее мир.

Сашка подобрал палитру и взял кисти.

- Я тут подумал… - произнес он. - Тебе не помешает окошко.

- Окошко? - переспросила Настя, словно впервые услышала это слово.

Сашка кивнул.

- И дверь, - добавил он. - Дверь... наружу, знаешь.

- Куда это - наружу? - спросила Настя.

Сашка наморщил лоб.

- А куда ты хочешь попасть? - спросил он.

Настя задумчиво уткнулась подбородком в колени.

- На берег, - сказала она спустя минуту. - На берег океана.

Сашка кивнул и с решительным видом обмакнул кисть в краску.

- Хорошо, - сказал он. - Значит, рисуем открытую дверь, а за ней - берег.

Настя поправила волосы.

- Сначала - платье, - напомнила она.