Елена Колчак
Заставь дурака Богу молиться…
— Да чтоб она сдохла, эта стерва! Все отлично складывалось, так нет, тут эта фря мешается. Ну погоди, я тебе покажу небо в алмазах!
Почти одновременно этот монолог — с точностью до выбора выражений — произносили три совершенно разных человека. И даже… Впрочем, так все еще больше запутается, лучше по порядку.
«Это май-баловник, это май-чародей веет легким своим опахалом…»
Точно-точно! Парилка такая, что век бы из душа не вылезать. У градусника за окном мания величия проснулась. Решил, что раз у него внутри спирт, значит, и градусы должны соответствовать. Еще и десяти утра нет, а он уже почти добрался до цели. Если в Фаренгейта перевести, как раз девяносто с копейками и получится.
Как же, дадут тебе под душем безвылазно сидеть, размечталась! Не слышишь, что ли? Телефон!
А может, это те, что вчера с собой на шашлыки зазывали? Там у них речка, песочек, листики-цветочки, птички поют… комарики звенят… Ага, и народ оторвался от простых радостей специально, чтобы мне позвонить? А почему бы и нет? Пива, как всегда, мало оказалось, надумали еще привезти, холодненького, с пивзавода, почему бы попутно не захватить с собой упрямую журналистку Риту Волкову, которая замечательно поднимает настроение любой компании? Решили, что вчера она — то есть я, а не компания — работой отговорилась, а сегодня мало ли как повернется.
Хотя работа, по правде сказать, была ни при чем. Ездила я уже раз с этой компанией — четыре взрослых мужика начали натягивать палатку сверху и вообще ухитрились поставить ее мордой к костру, аккурат напротив воды. Комары из палатки, ясен перец, все сгинули, дымом выдуло, но и людям было не житье. И за угольками в мангале мне же пришлось следить. Так что дудки!
Хотя… Водичка, ветерок… Шашлыки наверняка еще остались. А по нынешним погодным катаклизмам и песочек должен быть тепленький…
Эй, родимые, вы там отключаться не торопитесь, я тута, только полотенцем обернусь, чтоб не капать, и сразу отвечу…
— Слушаю…
— Рит, не разбудила?
Это не шашлыки. Это Ланка. Да уж, хорошее мнение я создаю о себе. Время почти десять — не разбудила? Я, конечно, сова, но не до такой же степени.
— Слушаю тебя внимательно.
— Рит, ты можешь сейчас подъехать?
О-ля-ля, вот это называется сразу к делу.
— Куда?
— Я в студии. Съемку одиннадцатичасовую отменила, а что дальше делать? И… — Ланка замялась на мгновение, — возьми мотор, ладно? Если ты на мели, скажи, я встречу, заплачу. Только быстрее… Пожалуйста… — это прозвучало почти жалобно. О господи! Ланка — и жалобно?
— Не напрягайся, перебьюсь. Все, скоро буду, — я отсоединилась.
Ланка Великанова — фотограф. Как по-моему, так просто гениальный. Снедаемая жаждой самостоятельности, она ушла из всех редакций года два-три назад, занялась исключительно портретной съемкой: дети — которых у нас в Городе, кроме нее, по-моему, вообще никто снимать не умеет — плюс девицы, рвущиеся в модельный бизнес, плюс невесты. Сняла студию в бывшем Дворце Культуры имени Выдающегося государственного Деятеля.
И вот на тебе! Чего у нее там сгорело? Девицы с утра пораньше передрались? Потолок рухнул? Аренду подняли до небес? Так это все не ко мне. Ладно, Маргарита Львовна, сказали — бегом, значит, бегом.
ДК торчал над пыльной листвой — и это в мае, ужас — такой же, как и все ДК: мрачные серые колонны, неизбежный осыпающийся фронтон, в целом — убогая имитация Большого Театра. Выдающийся Государственный Деятель нечеловеческих размеров (сколько свиданий было назначено «под Его левым каблуком»!) простирал над пространством указующую в светлые дали длань. Светлые дали явственно отдавали пылью и гарью.
Двери тут, точно в склепе, дубовые, блистающие «золотой» (латунной, конечно) фурнитурой — Шварценеггером надо быть, чтобы их открыть. И, как и во всех ДК, вокруг главных дверей, ограждающих исполинские центральные залы и холлы — еще десяток боковых, ведущих в лабиринты лестниц, комнат, коридоров и закоулков. Я, как обычно, все перепутала — вместо того, чтобы сразу свернуть вправо, рванулась вперед, мимо гардероба. Хорошо, вовремя спохватилась, однако вахтерша на правой лестнице успела окинуть меня подозрительным взором. И чего она тут сидит — все равно никогда никого ни о чем не спрашивает, да не больно-то и спросишь: четыре этажа, миллион комнат, где иногда располагаются фирмы… чьи посетители лишних вопросов не любят.
Ланкина дверь — в самом конце очередного коридора — распахнулась, не успела я до нее дотронуться. На первый взгляд студия выглядела вполне обычно. Слева мини-офис, легкая раздвижная перегородка, появившаяся со времени моего последнего, еще осенью, визита, отделяет его от собственно студии, где лампы, зонтики-отражатели на штативах, вагон всякой реквизитной белиберды, два мешка с сеном, которые Ланка использует в пасторальных снимках — ну не в деревню же за «колоритом» тащиться — оба мешка почему-то торчат посреди «офиса»…
— Ну, где труп?
Я же пошутила! Ланка буквально побелела, что ей, при ее крайне здоровом цвете лица, проделать крайне затруднительно. Я, во всяком случае, ни разу не видела. Сподобилась, называется.
— Вот… — она мотнула головой, показывая вправо.
Справа от двери вдоль стены висели и стояли задники — это такие цветные полотнища, на фоне которых обычно и делают снимки. Между задниками и стеной образовался треугольничек пустого пространства, что-то вроде шалашика…
Сколько я эту студию видела, «пасторальные» мешки всегда справа были, закрывая «вход» в «шалашик», а теперь, значит, посередине… Ага, вот и тело… Хорошо лежит, уютно…
— Ланочка, ты по стеночке аккуратненько куда-нибудь просочись, сядь, а я подумаю.
Застывшая уже. Значит вчера вечером упокоилась, если окоченеть успела, а «отмякнуть» еще нет. Но это при нормальных условиях — жара нынче редкостная, прямо эксклюзивная жара.
Плюс где-то я читала, что после борьбы окоченение наступает почти сразу. Хотя какая тут борьба… Крови не видно, слева, справа, нет, не вижу, и кстати, никаких кинжалов не торчит. Душить ее тоже не душили, у тех личики совсем другие. Мне, правда, с удавленником всего однажды «встретиться» пришлось, и то в темноте, однако, фотографии видела. Цветные. Совсем не похоже. Да и запаха не чувствуется. При удушении все сфинктеры расслабляются, аромат незабываемый.
Отравление, вероятно? А высокая она была, метр семьдесят пять, должно быть, не меньше, хотя в этой позиции и не поймешь. Свернулась клубочком, только правая рука очень неудобно лежит. Коленочки поджала… А ножки длинные, только ступни великоваты, тридцать девятый, надо полагать. Хотя на такой шпильке — сантиметров десять, а то и двенадцать, — при таком каблуке и сорок первый Золушкиной туфелькой выглядит. И волосы хороши: пышные, блестящие, хоть в рекламе снимай.
Итак, что мы имеем? Труп некоей девицы: рост, макияж, маникюр, каблуки… Кто-то из Ланкиных моделей?
— Ну, теперь исповедуйся, солнышко. Ты ее знаешь?
Пока я торчала над телом, Ланка, конечно, задумалась. Но пауза все же была длинновата. По-человечески понятно — Ланка в шоке, но времени на переживания у нас нет.
— Давай-давай, подруга, колись, пока нет никого. Сейчас ментов вызывать придется.
— А я думала, ты можешь этого вызвать, своего, ну, майора… — В ее голосе мне явственно послышалась надежда — они что, меня за Господа Бога держат?
Майор Никита Игоревич Ильин — старший опер нашего главного в городе (а может, в области) убойного отдела — или что-то в этом роде, никогда я в чинах и должностях не разбиралась, как до сих пор в журналистах держат?
Когда нас судьба с Игоревичем свела, он вроде бы вылавливал расхитителей социалистической собственности. Впрочем, тогда уже не социалистической. Не мужик — сокровище. Внешность обманчивая: росточком не гигант, немного меня повыше, до ста восьмидесяти только в ботинках дотягивает, сухой, как скорпион и, кстати, такой же ядовитый. И незаметный, второй раз не взглянешь, одно слово — опер. Только глаза редкостные — глубокая синева в зелень, как море у Херсонеса.
Я который уже год мечтаю завести с майором основательный роман. Но, во-первых, Ильин и сам основательный, с таким безнаказанно роман не покрутишь, непременно свадьбой закончится (тьфу-тьфу-тьфу, кабы не сглазить). А главное — чувства господин Ильин ко мне питает самые что ни на есть жаркие. Поскольку считает, что количество трупов, рядом с которыми я оказываюсь (хотя, по-моему, это они рядом оказываются), явно больше, нежели позволено нормальному законопослушному гражданину. Ну что ж делать, если судьба у меня такая! И кстати, два трупа мне Никитушка сам «подбросил», то есть, «познакомил», то есть… В общем, понятно, да?
Как бы там ни было, а страсть Ильина к моей персоне просто беспредельна — вот только оттенок у этой страсти несколько не тот, что потребен для романа.
— Да хоть трех майоров! — почему-то разозлилась я. — Труп-то наверняка криминальный!
— Ты думаешь? — растерянно и совершенно бессмысленно спросила Ланка.
— Ага, она пришла отдохнуть, пока никого нет, просочилась в замочную скважину, заползла к стеночке, чтоб уютнее лежалось, тут ее ни с того ни с сего кондратий и обнял. У тебя вон там подстилки лежат, что ж она тогда на них не легла? Кстати, у нее ключ был?
Ланка помотала головой. Ох, избави меня, боже, от друзей, а с врагами я и сама справлюсь.
Ну да, люблю я эту тетку, классная она, но нельзя же так! Конечно, нельзя, — проснулся внутренний голос, — а ты сама, обнаружив в своей квартире труп, тем более знакомый, лучше бы себя вела, соображала бы? А для Ланки студия — примерно как для тебя квартира, времени она тут проводит едва ли не больше, чем дома.
— Ланочка, радость моя, очнись. Сколько-то времени у нас есть, ты могла и в одиннадцать до меня дозвониться, и в студии позже появиться. Но все едино, скоро здесь толпа народу будет, давай пользоваться моментом. Я в любом случае на твоей стороне. Даже если ты эту девицу сама пристукнула, значит, у тебя были веские основания. Но это я так, к слову пришлось. Я совсем не думаю, что это ты сделала.
— Да? — с непонятной надеждой переспросила Ланка.
— Да. Но это потом, успеем. Ладно, к лешему! Времени у нас чуть. Девицу ты, ясное дело, знаешь, но это тоже потом. Ты вечером вчера здесь была?
Ланка только помотала головой.
— А где?
— Дома.
— Отлично, — искренне обрадовалась я. — У тебя полон дом народу, значит, все в порядке. Ты чего? — удивилась я, увидев, что «гениальный фотограф» как-то переменился в лице.
— Мама в санатории, а мужчин своих я в поход отправила.
— Весело, — констатировала я. — Может, гости какие-нибудь были? Чтобы ты, да вечером дома одна — ни в жисть не поверю!
Ланка опять помотала головой.
— Чем же ты занималась? — пустой вопрос, но спросить надо было.
Она пожала плечами:
— Отдыхала, отсыпалась, в баньке попарилась. То есть сперва попарилась, потом отсыпалась.
— Сама топила? — удивилась я.
— Сама, а что? — зеркально «удивилась» Ланка.
Ох, врет подруга, и не краснеет. Знаю я ее баньку — там только воды наносить, и то заранее сдохнешь. Может, Генка ее с сыночком только вчера-позавчера в поход отправились, и котел заранее приготовили? Но все одно врет, нюхом чую. Ну ладно, для такого мелкого вранья миллион причин может быть.
— Лучше бы не сама. А то — отсыпалась, баньку топила. Соседи тебя хоть видели?
— С нашими заборами? — она грустно усмехнулась.
— В самом деле… Значит, алиби у тебя нет, — подытожила я.
— Алиби?! Ритка! Ко мне американцы через две недели приезжают, только все наладили…
Про американцев я слышала уже давно, так что не очень удивилась. Но вот уж воистину некстати.
— Да уж, только американцев нам тут и не хватает. Через десять дней, говоришь? Ну тем более. Давай пока вернемся ближе к телу. О Господи! Сто раз эту шутку повторяла, а теперь звучит, как… Все, хватит. Кто она, где ты была вчера и так далее?
Через десять минут нарисовалась следующая картинка. Ланка вчера отпустила секретаршу, у которой случился очередной «пожар» — какой, Ланка не знает, все, как обычно, «Лана Витальевна, мне очень надо», давно уволить пора, тоже мне — офис-менеджер! Отпустила барышню, часа в три все закрыла и умотала домой — есть, отсыпаться, баньку топить. Баньку… Ключ у секретарши, конечно, был, еще один имелся у бухгалтерши, но той вчера не было.
— Теперь давай о жертве. И не сочиняй, будет у тебя еще такая возможность, а уж друзьям лгать и вовсе грешно. Кто она, когда последний раз виделись, как зовут?
— Стелла Грей, — продекламировала Лана Витальевна, усмехнувшись.
Я аж подпрыгнула:
— Как?! Ты издеваешься? Или она из этих твоих американцев?
— Да нет, Света она, Серова, — успокоила меня Ланка. — Уперлась — у супер-модели имя тоже должно быть супер. Хотя модель из нее — как из меня китайский падишах.
— В Китае никогда не было падишахов, — растерялась я.
— Вот именно, — подтвердила Ланка.
— Стелла Грей, значит? Потрясающе. Светлана Серова — скромненько и со вкусом, очень прилично, по-моему.
— Это на твой вкус. А она, — Ланка поморщилась, — вбила себе в башку, что надо что-нибудь аристократическое. Скажи спасибо, что не Галадриэль.
— Она что, до такой степени дура была?
Ланка обреченно махнула рукой:
— Даже хуже! Из тех, кто сам себе на ноги наступает. Когда я ее последний раз видела — где-то после Нового Года — она явилась сюда мне скандал закатывать. Мол, портфолио, что я ей делала, никуда не годится, а я испортила ей карьеру. Хотя там той карьеры…
— И потребовала все исправить?
Ланка на секунду задумалась и ответила как-то удивленно:
— Ты знаешь, нет. Она вообще ничего не требовала — по-моему, у нее больше одной мысли в голове не помещалось. Просто заявилась, закатила истерику, пообещала мне веселое будущее — и все.
— Давно ты ей портфолио делала?
— Да еще за год перед этим, где-то так, надо документы посмотреть. Она, видать, со снимками потыкалась по агентствам, миллионных контрактов ей никто не предложил, ну и решила, что это я виновата. На зеркало, сама понимаешь, пенять легче.
— А к другому фотографу она обратиться не пробовала?
— Надо поспрашивать. Может, и обращалась, только зачем бы тогда мне скандал устраивать?
— Да просто так, для самоутверждения. Но вообще, конечно, глупость. Хотя, если она действительно была такая идиотка, как ты рассказываешь, почему бы и нет? Кстати, тебе не кажется странным, что сумочки нет? И одежда без карманов. Хотя бы деньги человек должен где-то держать? И косметику, а?
После минутного размышления Ланка предположила:
— Может, она на машине была?
— Замечательная идея. И тогда машина до сих пор стоит где-то у Дворца. Правда, ключей тоже нет — ни от этой мифической машины, ни от студии. Разве что подвез кто… Ладно, пора уже звонить. Лишнего врать не следует, так что вчерашний день оставим, как есть: ушла отсюда трех, была дома, отдыхала, — я сделала паузу, давая Ланке возможность подкорректировать свою версию вчерашнего времяпрепровождения. Но мой щедрый дар остался невостребованным. Что ж, врет она наверняка, чем хочешь поклянусь — но будем надеяться, что к трупу все это отношения не имеет, мало ли почему люди врут, после разберемся. — Если тебя никто не видел, значит, не видел, алиби бывают только у преступников. Вот у меня на вчерашний вечер тоже пусто.
— А тебе-то зачем? — удивилась Ланка.
— А затем, дорогая моя, что труп мы обнаружили вместе.
— Как это?
— Глазами, радость моя, глазами. Ты во сколько пришла? Сегодня, то есть.
— Ну… Полдесятого, плюс-минус несколько минут.
— О кей. Это оставим как есть, вахтерша тебя знает, могла время заметить. Черт! Не получается, чтобы мы вместе пришли. Она и на меня ведь внимание обратила. Хотя… В джинсах и футболках миллион человек ходит…
Лана покачала головой:
— Не пойдет. Она бывший парикмахер, в глаза профессионала твоя грива бросается, как… как я не знаю что.
— Преувеличиваешь, — усомнилась я.
— К зеркалу повернись, да посмотри: длина, объем, густота, плюс цвет натуральный, да еще и нетипичный: не рыжий, не русый, не каштановый, в общем, не разбери поймешь, очень впечатляет. Так что могу поручиться, что тебя она тоже заметила.
— Ладно, пусть. Я приехала в десять. Зачем?
Ланка просекла идею влет и с места в карьер начала сочинять:
— Я хотела — кстати, это даже не вранье, только думала дня через три этим заняться, ты же быстро работаешь — хотела, чтобы ты сочинила концепцию для американцев. Юридические документы практически готовы, а остальное все пока на словах. Какой-то рекламный текст всегда нужен?
— Подходяще, — согласилась я и уточнила: — А почему не попросила по телефону?
— Пф! Аудитория неясная, акценты тоже, обговорить надо много…
— И вообще давно не виделись, так хоть по делу друг на друга поглядеть, годится? Ты мне звонила неделю назад, мы договорились на сегодня на полдесятого, хорошо? Кстати же, я на днях как раз собиралась по книжным в этом районе прошвырнуться, вот заодно и к тебе решила заглянуть. Так, деньги какие-то у меня с собой есть. А то Ильин ни за что не поверит, чтобы я по книжным просто на погляд отправилась, с него станется и карманы проверить. Значит, договорились мы на полдесятого, полдесятого меня нет, ты мне звонишь, я лечу со всей мыслимой скоростью — для меня схема совершенно типичная, проспала, например. Чем ты занималась до моего появления?
— Не подозревая о том, что… — Ланка кивнула в сторону «сюрприза».
— Абсолютно не подозревая. Зачем тебе студию осматривать, ты ее миллион раз видела, наизусть знаешь. Если мешки с сеном на месте, тела не видно, так? Значит, чем ты занималась эти полчаса?
Она пожала плечами:
— Обдумывала эту самую рекламную концепцию.
— Полчаса? — усомнилась я.
— А хоть бы и три часа! — Ланка вперила вдохновенный взор в стену и вцепилась зубами в карандаш — живая иллюстрация к заданной теме «Муки творчества» или, в современном духе, «Креативные судороги». — Я ведь и сама-то толком не представляю, чем этих американцев грузить. Так что искала плодотворную дебютную идею.
— Отлично. Значит, сидела, грызла ручку, ждала опаздывающую Маргариту Львовну… Стоп. Что ты там говорила насчет одиннадцатичасовой съемки?
— Я ее отменила.
— Во сколько?
— Ёлкин корень! Минут за десять, может, за пятнадцать до твоего появления.
— Ай-яй-яй! Даже идиот удивится — с чего бы это? А Никита свет Игоревич — далеко не идиот. Думай, Ланка! Нужна железная причина.
— Рит… Ты думаешь, что это я?
Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас!
— Нет. Я уже сказала, кажется?
— Почему? — не унималась она.
— Тебе это так важно? Ну, например, потому что в таком случае ты эту чертову съемку отменила бы еще вчера. Уж в чем, в чем, а в идиотизме тебя подозревать не приходится. Ланочка, солнышко, некогда сейчас все мои резоны разъяснять. Успеем. Тебе самая срочная задача — придумать, почему вдруг ты съемку отменила? Если мы сейчас быстро все не придумаем, то поплывем до самой Антарктиды, честное слово!
— А там не жарко… — мечтательно молвила Ланка. — Вообще-то я эту тетку с ее жирным и наглым отпрыском терпеть ненавижу. Может, я просто поддалась настроению? А? Тем более и формальный повод для самооправдания неубиваемый — посидела, поразмыслила, поняла, что в час мы с тобой, то есть, с концепцией никак не уложимся, а договор с американцами мне в сто раз важнее этой бабищи. Вот и ухватилась за возможность послать ее — хотя бы на время — подальше. Дала себе поблажку. Годится?
— А что? По-человечески вполне понятно, пожалуй, сойдет. Такие недокументальные объяснения, в общем, выглядят наиболее убедительно. Все мы люди, у всех нас есть слабости. Так, с этим ясно. Значит, ты сидишь вся в размышлениях — почеркай там чего-нибудь на листочках для наглядности — тут, наконец, Маргарита Львовна вся в мыле влетает. Так, влетела, сразу быка за рога, в рассуждения я быстро включаюсь. И натурально, начинаю по студии расхаживать, — я прошлась по офису туда-сюда, — грешно, конечно, наверняка следы затаптываю, но черт с ними, пусть эксперты немного помучаются, не моя головная боль. Походила, осмотрела перегородку — я ее действительно впервые вижу. У Маргариты Львовны любопытства четыре мешка и три коробки, а ручонки шаловливые и вовсе привязывать надо. Увидела перегородку, надо попробовать, как она ездит, так? Потянула туда-сюда… — я осторожно взяла один из мешков, переставила его «на место», подтянула к нему перегородку, — вот видишь, мешок зацепился… и упал, стало видно ножку, Маргарита Львовна — ах!
— Рит, а зачем надо, чтобы тело мы вдвоем обнаружили?
Ох, самое сложное — объяснять самые простые вещи. По-моему, Ланочка до сих пор не понимает, насколько она влипла. Для меня-то ее непричастность — по многим причинам — абсолютно очевидна, но поди докажи это хотя бы тому же Ильину.
— Да не то чтобы надо… Однако тонуть в компании завсегда приятнее, нежели в одиночку. А двое подозреваемых — в десять раз веселее, чем один. Не дрейфь, будем перестукиваться.
— Прямо так сразу и подозреваемых?
— А ты как думала? Ланочка, этот труп до такой степени воняет, что бросить все просто так они не смогут. Не бытовуха, не несчастный случай, в сверхъестественные силы они тоже не верят. Труп — штука сугубо материальная, не колдовством же он здесь оказался, так? С кого-то надо начинать? Естественно, начнут с хозяйки и ее гостьи.
— Ну всегда вроде спрашивают, нет ли у вас каких подозрений. А ты, кстати, меня не спросила.
— А смысл? Если бы они у тебя были, уже сказала бы. Или есть?
Ланка думала не больше двадцати секунд:
— Пожалуй, нет. Разве что абстрактные — любовник, ревнивая баба, какая-нибудь мафия.
— И еще половина населения земного шарика. Вот только почему здесь? Слушай, может ты дорогу кому перешла? Ну там, конкуренты, завистники, а?
Ланка пожала плечами.
— Да естественно, конкуренты, не без этого. Но до такой степени? Бред.
— Ну вот, — усмехнулась я, — собрались две максималистки. За полчаса давай все разгрызем, да? Бог с ними, с мотивами, это потом. Главное — с последовательностью собственных действий разобрались. Так? А, да. Сколько я расхаживала, пока перегородку дергать не начала? Минут пятнадцать, наверное? Или двадцать? Ну где-то так, на часы мы не смотрели. Потом обнаружили подарочек, минут сколько-то побыли в обалдевшем состоянии… Шок, ступор, попытка понять, что произошло, бессвязная болтовня. Потом до двух девиц доходит, что надо бы и милицию вызвать — не сразу доходит, такие уж мы, творческие личности, безо всяких рамок. Кстати, о рамках. Вряд ли возможно незаметно пронести тело по вашим переходам и лестницам, значит, живая пришла, так?
— Ну… Черный ход есть.
— Где?
— Да вот, как выйдешь от меня, соседняя дверь прямо в конце коридора. Пожарный запасной выход. Только там всегда закрыто. У меня даже ключа нет, будем гореть, придется на главную лестницу бежать.
— Это радует. А еще больше радует, что способности шутить ты не потеряла.
Я выглянула в коридор. «Всегда закрытый» запасной выход был не то что не заперт — даже немного приоткрыт. По крайней мере на первый взгляд. Или тут дверь такая хитрая, неплотно закрывается? Я огляделась: в коридоре пусто. Осторожненько дотянувшись до двери запасного выхода, я подцепила ее край ногтями — благо, они у меня почти железные, шурупы отворачивать можно — дверь послушно подалась. Не заперта. Ногтями же я вернула ее в первоначальное положение и вернулась в студию. Мамма мия! Без двадцати одиннадцать! Немедленно звонить — и пусть Никитушка будет на месте, иначе от всех странных обстоятельств мы с Ланкой не то что до приезда американцев — до второго пришествия не отмоемся.
Майор Ильин мог быть где угодно: в отпуске, в командировке, в погоне за кем-нибудь особо опасным, на тех же шашлыках. Это я существо тихое и домашнее, а Никита Игоревич — личность, как правило, абсолютно неуловимая.
Но — судьба хранит идиотов, а в особенности идиоток — ненаглядного удалось поймать с одного звонка. О да, не исключено, что это был вовсе не подарок судьбы, а напротив — ехидная ее ухмылка. Однако из соображений самосохранения разумнее считать, что подарок, все равно проверить «что было бы, если бы майор был в отсутствии» — как это проверишь?
Сказать, что мой звонок Ильина осчастливил, — это ничего не сказать. Не поручусь, что он там у себя на радостях сплясал джигу, — не видела, врать не стану. Но трубку телефонную он в порыве восторга точно повредил. Во всяком случае, что-то там у него хрустнуло. И предпочитаю думать, что в порыве именно восторга, а не иных чувств. Все-таки майор — удивительно темпераментный мужчина!
Но — сдержанный. В соседние камеры нас с Ланкой не посадили. Собственно, не только в соседние — совсем не посадили. Даже обидно несколько. И совершенно неинтересно. Много народу, много скучных вопросов.
Ильин, видимо, уже настолько привык к моей способности натыкаться на трупы (и иногда — буквально), что мое неправдоподобно своевременное появление в студии его, кажется, ничуть не насторожило. Зато — мало ему Ланкиной информации — всю душу из меня своими вопросами вытряс. По-моему, он был уверен, что я если и не убила эту девицу собственноручно, то как минимум отлично знаю и убийцу, и жертву. Или хотя бы жертву.
В конце концов я уже и обиделась:
— Знаешь, дорогой, вначале я еще была в себе уверена и могла присягнуть, что вижу эту особу впервые в жизни. Но, честное слово, чем дольше на что-нибудь или кого-нибудь смотришь — тем больше сомнений возникает. Я ее уже наизусть выучила, она мне месяц сниться будет. Ты меня еще полчаса поспрашивай, так я поклянусь, что знала жертву сто лет. Надо только придумать, откуда она мне известна.
Выраженье лица господина майора было спокойным — «как пульс покойника», по меткому выражению классика — вот это выдержка у мужика! Только глаза сузились. Романист девятнадцатого века написал бы: «Он прилагал немыслимые усилия, чтобы справиться с обуревавшими его чувствами». Я не романист и уж тем более не девятнадцатого века. Думаю, Ильина обуревало неодолимое желание плюнуть на нормы джентльменского поведения и тихо меня придушить…
Победили нормы.
— Проваливай! Понадобишься — найду.
Возмущению моему не было предела:
— Я Ланку не брошу!
— Вот и дожидайся ее где-нибудь там, — майор махнул куда-то в сторону Таймыра.
— Вот еще! Я все-таки главный свидетель или кто?
Вот вам. У него опыт, а у меня вся мировая энергия в одном отдельно взятом теле. Никита устало поинтересовался:
— И почему же ты главный свидетель?
— Здрассьте! — возопила я, надеюсь, достаточно искренне. — Кто тело обнаружил?
Взор Никиты Игоревича засветился смутным подозрением. Массаракш! Он-то всю жизнь считает, что я умная, а я тут дуру фирменную изображаю. И почему я всегда переигрываю?
Но нет худа без добра. Из ДК мы с Ланкой вышли вместе. Разыскали открытое кафе, хряпнули по коньячку и тупо уставились друг на друга.
— Ну, какие соображения?
Ланка помотала головой и махнула вторую рюмку, как воду, буркнув:
— Только матерные.
— Тебя хоть не подозревают? — я отхлебнула кофе. Великанова у нас — девушка крупная, а мне, тем более в жару, и пятидесяти граммов за глаза хватит.
— Да вроде нет, — протянула она. — Можно было тебе на амбразуру не бросаться, хотя все равно спасибо.
— Маргарита Львовна, тебе не объясняли в детстве, что врать грешно, а врать официальным представителям официальных же органов так и просто недопустимо? Это какую же амбразуру ты, радость моя, на этот раз закрывала?
Пластиковый стульчик подо мной явственно закачался. Ильин, точно как в старой пошлой поговорке, подкрался незаметно. Хотя, скорее всего, он и не подкрадывался, это мы, умные, ничего вокруг не видим. Вот он-то, ручаюсь, в один взгляд оценил все: и серые физиономии, и коньяк посреди белого дня — вообще-то Ланка предпочитает мартини, о чем Никита, правда, не знает, а я токайское с минералкой, о чем ему прекрасно известно. Поманил официантку, окинул нас синим взором и заказал три коньяка, апельсиновый сок и кофе.
— А ты не лезь в бабскую болтовню! — вскинулась я. Хотя чего уж там запирать конюшню, когда лошадей уже увели.
Стрела моя пролетела мимо. Майор, усмехнувшись, брякнул на стол перед Ланкой связку ключей:
— Там закончили. Кстати, Риточка, не кидайся на поиски профессионального взломщика, знаю я тебя. Замок там простенький, однако открывали, вероятнее всего, родным ключом. Вот первый, второй у секретарши, третий у Ларисы Михайловны, бухгалтера. Так?
— А у коменданта — или как они теперь называются? На случай пожара, наводнения и прочих эксцессов? — вмешалась я.
— Само собой, — устало согласился Никита. — Ящик размером вот с этот стол, и в нем куча железа. Нужный ключик мы нашли. Технические подробности можно опустить, но, похоже, комендантский ключ как в ящик попал, так там и лежал. Если тебя именно он интересует.
Никита Игоревич лениво вытянул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и расслабленно раскинулся в легком креслице, явно наслаждаясь отдыхом. Коньяк делал свое дело — отключал тормоза и пробуждал здоровые природные инстинкты. Глядя в прекрасные сине-зеленые очи, хотелось думать, что несокрушимый Ильин не устоял против моих колдовских чар — плюс жара, не забывайте — подтаял и начал, забыв о тайне следствия и служебном долге, подтекать информацией.
М-да, приятно, конечно, так думать, вот только откуда бы взяться колдовским чарам? На внешность не жалуюсь, но уж чего-чего, а неземной красоты за мной отродясь не водилось. Не кривая, не косая, не рябая — и все, из выдающегося только та самая «невероятная» шевелюра (что да, то да, люблю, горжусь и лелею, хотя она, кажется, сама существует, несмотря на все мои усилия) да ноги, «самые длинные в редакции». Все прочее вполне на уровне, однако отнюдь не потрясает. А главное — Никитушка ведь не сообщил ничего такого, чего я и сама не узнала бы в самом скором будущем. Информация-то — лишь руку протянуть да уши пошире открыть.
Причем желательно совсем пошире, чтобы ими еще и обмахиваться можно было. Ласковый май, черт бы его побрал!
На пыльном газоне дрых тощий серый котяра, чуть подальше, метрах в трех-четырех стайка воробьев сосредоточенно и шумно обследовала асфальтовые трещины в поисках съестного. Котяра на полмиллиметра приоткрыл левый глаз, терпеливо дожидаясь, когда пернатые окончательно привыкнут воспринимать его как элемент пейзажа и приблизятся на расстояние, позволяющее превратить едоков в еду.
Ильин пускал колечки, сосредоточившись на этом занятии, как на самом главном в жизни деле. Станиславский явно отдыхал и, возможно, даже вместе с Немировичем-Данченко.
Никогда не стоит недооценивать противника.
Ильин погасил сигарету и улыбнулся дружелюбнее миссионера посреди людоедского племени:
— Лана, у кого еще могло появиться желание сорвать ваш контракт с американцами?
— Вы меня уже спрашивали! — огрызнулась верная подруга.
Никита кивнул и сообщил воробью на нижней ветке:
— Вы рядом здорово смотритесь. Дама червонная и дама крестовая.
Наблюдательный, черт! Ланка темно-рыжая с золотыми прядями, я темно-русая, в каштан или в бронзу. Глаза у нее тоже темно-рыжие, у меня — непонятно, не то серые, не то голубые. В сочетании получается нечто жовто-блакитное. Или серебристо-золотое, кому что ближе.
— Никита Игоревич, я же не только вам, я и следователю все уже рассказала. Фотографов в городе много, бывает, что и завидуют друг другу. Модельных агентств тоже хватает, а это в большинстве случаев чистый эвфемизм — те же массажные салоны, только рангом чуть выше. Эскорт-услуги и далее по прейскуранту. Ну и за границу девчонок тащат — тоже якобы «модельный бизнес»! Так что без криминала точно не обходится — да вы лучше меня это знаете.
— А к вам или к вашим девочкам, не обращаются по поводу… м-м… эскорт-услуг?
Ланка поморщилась:
— Бывает, конечно. Но это уж они там сами решают. Я сразу сказала — это без меня.
— А сейчас? — уточнил майор.
— И сейчас то же говорю.
— И что, так прямо и соглашаются? — усмехнулся
— Всяко бывает, — она пожала плечами. — Но вряд ли кто-то таким образом мстит за то, что я не стала девочек для бани предоставлять. Слишком сложно, те, кому нужны девочки для бани, действуют куда проще. Ну, может, пригрозили бы, чтоб не выпендривалась, ну пришли бы угрюмые ребята, сказали бы, мол, Лана Витальевна, вы не правы, народ обижается — так ведь ничего подобного не было! Если коллеги… О контракте с американцами знали немногие, афиш на каждом столбе мы по этому поводу не вешали — рано. Но это отнюдь не государственная тайна. И потом… Ну что — фотографы? У американцев этих ведь не модельный бизнес, а брачное агентство. Хоть режьте, эту публику я практически не знаю. Да и все равно глупо.
— Ильин, ты Ланку не трожь! — встряла я со своим замечанием. — Ее все любят! Она детишек лучше всех в городе фотографирует! Ты сам грамотный? Видишь, что у нее на лбу написано? Аршинными буквами!
Никита опять усмехнулся:
— Не слепой. Написано, что это человек, у которого всё получится. Однако, Маргарита Львовна, — он закурил следующую сигарету, — тебе не приходило в твою светлую голову, что таким людям часто завидуют?
— Ага!— радостно согласилась я. — Так завидуют, что трупы подбрасывают! Другого способа насолить никак не нашли. Как ее, кстати? В смысле — каким способом?
— Устал я от тебя, Маргарита Львовна, — проникновенно признался ненаглядный. — Хорошо нашим прадедам было — запер в тереме и вся недолга. А тут терпи… — со вкусом затянувшись, он откинулся на спинку пластикового стульчика, стульчик выразил явное недовольство и собрался опрокинуться, но Ильин его быстренько победил и назидательно погрозил мне пальцем.
Вот еще! Я-то тут при чем? Сам на стульях качается, а я виновата!
— Эксперт не исключает, — утомленно сообщил майор, — что ее двинули по башке, хотя и сомневается. Вскрытие покажет. Не душили. Не стреляли. Ножиком не резали. Видимо, отравление, вероятнее всего, банальный клофелин с водкой.
— Фу, какая пошлость! И ты можешь думать, что это — серьезные люди?
— Да ничего я не думаю. Вероятнее что-то личное, но почему в студии? Лана, она точно с вашим бухгалтером и секретаршей не была знакома?
— Виделись, — повела плечом Ланка, — она же в студию приходила. А знакомы… Мне кажется, нет.
— И ключей ни у кого больше не было?
— Ни у кого, — подтвердила она.
Врет! Разрази меня гром, врет! А у Никиты чутье куда сильнее моего, сейчас засечет! Одна надежда, что Ланку он так, как я, не знает.
Нет, не засек. Или виду не показал. Поднялся из-за столика, кивнул вежливо:
— Девушки! Я, конечно, не рассчитываю, что вы мне в ответ на мою откровенность про свою амбразуру расскажете. Хотя могли бы и поделиться, а не разводить ля-ля про рояль в кустах. Тоже мне, тайны мадридского двора! Ты, Риточка, часто оказываешься не в тех местах и не в то время — но только потому что сама туда лезешь. Так я тебя очень прошу — пожалуйста, без лишней самодеятельности, хорошо?
Отойдя на пару шагов, он бросил через плечо «я позвоню» и бодро удалился в сторону памятника Выдающемуся Государственному Деятелю.
Сфотографировать выражение наших лиц в этот момент Ланка не сообразила. А увидеть, что было написано на моей физиономии, я, увы, не могла. Наверняка что-то непечатное.
— Он всегда такой? — слишком резко отодвинутая рюмка обиженно звякнула.
— Временами. Обычно хуже. Сегодня ему не то жарко, не то по моей скромной персоне соскучился. Еще заявится на ночь глядя, жахнет стакан, потом заявит, что за рулем, а это полный ай-яй-яй. Спиртное его, правда, не берет, но запах-то остается… — попыталась я в двух словах объяснить расклад, которого хватило бы на «Войну и Мiр», кстати, и название подходящее.
— Любишь? — она вздернула соболиную бровь.
— Ланочка! — взмолилась я. — Нашла время моей личной жизнью интересоваться! Нету у меня никакой личной жизни. Не-ту. Сплошная деятельность на благо общества. А наши взаимоотношения с господином Ильиным вообще суть тайна сугубая, мраком покрытая. Для всех. Для меня в первую очередь. Классный мужик, штучный. Герой. Хотя и совершенно не моего романа, но ничего поделать не могу, они сами все решили. Однако, душа моя, нам с тобой это сейчас до тумбочки, у нас и без моей личной жизни забот хватает. Слушай! Мне мысль пришла. Ильин-то, конечно, об этом в первую голову подумал, а я вот только что. Любовник, а? После Нового года она ж к тебе не одна приезжала?
— С мужиком, — сообщила Ланка и замолкла минуты на три.
— Ну, не томи, — поторопила я.
— Чего — не томи? Мужик, одно слово. Крепкий, высокий, плечи и шея накачанные, ноги тонковаты малость. Шатен, стрижен коротко, скулы высокие, губы тонкие, нос, по-моему, ломанный…
— Узнаешь, ежели что?
— Шутить изволите? Я все-таки фотограф, у меня с визуальным восприятием и зрительной памятью все в порядке. И знаешь, Ритка, мне кажется, что эта морда мне знакома…
Мне описание тоже кого-то напоминало, вот только — кого?
— Ну?!!
— Чего — ну?!! — она дернула плечом. — Мужик и мужик. Это же сто лет назад было! Думаешь, сейчас это важно?
— Очень хотелось бы знать.
Ланка помотала головой:
— Не могу сообразить.
— Ну, Ланочка, ты же гений, помнишь мужика, вспомни, какой интерьер вокруг него должен быть, пейзаж там, не знаю, погода… Природа или помещение? Зима? Лето? Холодно? Жарко? Официоз? Выпивка?
— Ускользает…
Ланкино лицо выразило столь явное огорчение, что мне стало ее жаль.
— Ладно, оставь, не напрягайся, потом всплывет.
— Нет, погоди-ка…
Ланка зачем-то переставила стаканы, пепельницу, не понравилось, переставила еще раз, провела пальцем по краю круглого белого столика…
— Знаешь, боюсь соврать…
— Ну хоть предположи! Знаешь ведь, докладывать не побегу!
— Мне кажется, что это был золотухинский муж. Я его, правда, видела всего раза три, и то…
— Три раза — и она еще сомневается! Ты же профессионал! Ладно, принимаем, как вариант. Лидусин муж, говоришь? Витька? Почему бы и нет? По-моему, он иногда за Лидусей в редакцию заезжал.
— Погоди, дай подумать. В редакции я его не помню, а вот дома…
— У кого дома? — довольно тупо уточнила я, пытаясь представить, каким образом Лидусин муж мог оказаться в гостях у Ланки.
— У него! — рассердилась Ланка (еще бы! она тут проявила чудеса догадливости, а я, должно быть, для равновесия, кочан капусты изображаю). — У Лидуси! Что ты, в самом деле?! Точно. Она купила новый стол и потащила всех, кто рядом случился, эту драгоценность обмывать.
— Драгоценность? — изумилась я.
— А… Жаль, ты не видела. Такой монстр под девизом «красиво жить не запретишь» — большой, круглый, стеклянный и на колесиках, как рояльная табуретка. И даже крутится, шик-блеск! Ты у них дома была?
— Давно.
— Значит, обстановку представляешь. Стол на самом-то деле очень даже элегантный. Где-нибудь в полупустом зале, перед камином, в окружении кожаных кресел смотрелся бы супер. А в восемнадцатиметровой клетке, между квадратной тахтой и забитой всяким барахлом стенкой…
— Действительно, жуть. А Витька?
— А Виктор явился посередине общего веселья, устроил жене скандал — на кого-то там она опять не так посмотрела или деньги не те потратила — в общем, чуть не расколотил это стеклянное сокровище. Однако быстро утих, махнул пару рюмок и влился в компанию. Тут я уже решила, что с меня хватит, и по-английски этак испарилась. Да, теперь я, пожалуй, вспомнила.
— Вот видишь! И он, значит, сопровождал полгода назад девушку Свету? А? — я воздела к небу палец.
— Рит, но это же было черт знает когда — неужели сейчас оно имеет значение?
— Откуда я знаю, имеет или не имеет. Поглядим. Хоть есть, с чего начинать.
Я уже открыла было рот, чтобы задать следующий, по моему скромному разумению куда более важный вопрос, но почла за благо оглядеться — кто знает, что этому Ильину может в голову взбрести. День выглядел пасторально. Мамаши гуляли с разновозрастными потомками, некий отрок осваивал ролики, целеустремленная публика с авоськами направлялась к ближайшему рынку, деревья не шелестели — жарко, птички не чирикали, цветочки не пахли. Ну не тюльпаном же он, в самом деле, прикинулся — габариты не те!
— У кого еще был ключ?
Ланка не ответила, только едва заметно качнула головой — «нет».
— Ланочка, я не Ильин, и вообще ни в каких органах не служу. Кто там тебе баньку топил и у кого еще один ключ от студии — сам этот персонаж меня не сильно занимает. И тебя понять нетрудно — может, у тебя роман с вице-губернатором, — Ланка вздрогнула, чего я предпочла не заметить, — и ты его подставлять не желаешь. И не надо. Но подумай сама! Пусть ты точно знаешь, что у владельца лишнего ключа алиби, да хоть бы пять алиби — но ключ-то железный, с него дубликат сделать можно…
Но Ланка молчала намертво.
Нет, господа, мне решительно противопоказано делать какие-то предположения — сбываются, черт бы их побрал! Ильин в самом деле заявился на ночь глядя — весь такой усталый, в расстроенных чувствах: надо быть последней мегерой, чтобы не налить, не накормить и — автоматически — не оставить ночевать.
Кстати, не подумайте дурного. В моем доме «ночевать», как правило, означает именно «ночевать». Лесная привычка. Там двое спят в одном спальнике просто потому, что одному в спальнике холодновато, а без оного так и совсем замерзнуть легко.
В моем доме лежбищ хватает — я всю жизнь живу по принципу: стоять лучше, чем идти, сидеть лучше, чем стоять, а лежать лучше, чем сидеть. Ты почему дрова сидя рубишь? — Лежа пробовал, неудобно. И если два (три, четыре) хороших приятеля засиделись заполночь в разговорах «об интэрэсном», погонит ли хозяин — или хозяйка — гостя во тьму? А смысл? И два разнополых персонажа благополучно засыпают в разных углах квартиры, памятуя о том, что «роман портит отношения».
Не то из нежелания оставаться в долгу за сытный ужин, не то по каким-то иным резонам в этот раз Ильин начал вдруг действительно делиться информацией. Причем подробно. И — лениво этак, точно ничего особенно в том нет. Умерла Стелла Грей сиречь Света Серова вечером предыдущего дня, часиков в семь-восемь, плюс-минус квадратный километр. При жизни была девушкой общительной, с широким кругом знакомств. Работала кассиршей в элитном сувенирном салоне — «только для серьезных мужчин», ручки Паркер, бумажники из страусиной кожи и вересковые трубки. Частенько прогуливала, получала регулярно выговоры, однако довольно мягкие, об увольнении речь не заходила ни разу.
И когда это Ильин успел столько нарыть? И почему все это мне выкладывает? Неужели впрямь чувства какие-то проявлять собирается?..
Но «жахнуть стакан», чтобы иметь железобетонный повод для ночевки, гость не успел. Помешал телефон:
— Рит, приезжай, а? — Ланкин голос тянул на тыщу вольт, не меньше.
Господи! У нее там что, еще один труп? А у Никиты ушки на макушке. Напустив в голос столько лени, что даже идиот заподозрил бы неладное, я зевнула и изобразила легкое недовольство:
— Ну, радость моя, что за срочность? Я… ну… давай лучше на днях, а?
Уф! Ланка поняла меня мгновенно:
— У тебя майор, да? Тебе говорить неудобно?
— Да ну, лениво, — несколько невпопад ответила я, делая вид, что ничего более серьезного, чем дамская истерика, звонок не содержит, — у тебя что там, жилеток не хватает, носовые платки кончились? Ну, поцапались — помиритесь, в первый раз, что ли? Давай хотя бы завтра?
Мои выкрутасы Ланка пропустила мимо ушей — умница!
— Рит, тебе обязательно надо ее послушать. А завтра черт его знает, как сложится — успокоится, настроение поднимется и слова не вытянешь.
Ага, значит, не труп, если «послушать» надо.
— И где? — так же лениво поинтересовалась я.
— Домой ко мне явилась, полчаса я ее подержу, пока рыдает… А?
— Ну, если назад прямо к подъезду доставишь… Ладно, договорились, — я повесила трубку и на секунду задумалась. Главное — не давать противнику опомниться. Ильин, в общем-то, не враг, но длительное раздумье наверняка породило бы в его сыщицкой душе всякие подозрения. Маргарита Львовна, которой вдруг «лениво» работать жилеткой — это вроде как стоматолог, которому «неохота» сверлить, «давайте лучше завтра».
— Никитушка, пока ты в норме — не подбросишь меня к Молодежному центру? — все так же лениво протянула я. Что сделал бы в этой ситуации среднестатистический мужик? Правильно, заподозрил бы страстное свидание (уж больно у меня голос был томный) и устроил бы сцену ревности. А вот дудки!
— Подброшу, конечно, не сажать же тебя в левую машину, ночь на дворе. Помощь нужна?
За что люблю этого типа — лишних вопросов не задает, исключительно по делу.
— Да нет, сама справлюсь.
По дороге Никитушка все же от «лишнего» вопроса не удержался:
— У тебя там, часом, не еще один труп нарисовался?
Пошутил, называется! Ну да, шутить мы тоже умеем:
— А как ты догадался? Сразу три, представляешь? Мужик жену удавил и двух ее приятельниц за компанию. Теперь солить, наверное, придется. Жарко, завоняются…
— А… Ну-ну, — только и молвил ненаглядный. Сразу всплыло вечное «А что это там за шаги на лестнице? — А это нас арестовывать идут. — А… Ну-ну». Однако, расслабляться рядом с таким собеседником явно не след, того и гляди, чего-нибудь пропустишь. — Тебе прямо к Молодежному Центру?
Ой-ей-ей! Центр-то я сдуру назвала, до Ланкиного дома от него не боле четверти часа пехом, так ведь майор-то адрес ее домашний наверняка запомнил. Выйду, понимаете ли, на пустую площадь — а площадь там не меньше, чем перед Мавзолеем. И чего дальше? Двигаться на глазах у заинтересованного зрителя в известном ему направлении? Или встать березонькой во чистом поле и ждать, покуда у него, заинтересованного, терпение лопнет? А это вряд ли… Вот еще беды!
Ну-ка, соображай, Львовна, и побыстрее!
— Не доезжая два дома, направо, во двор, там второй дом по левую руку, третий не то четвертый подъезд, никак не могу запомнить.
Кто подумал, что я собралась уходить от майора «огородами, огородами и к Котовскому» — так это зря. Во-первых, глупо, во-вторых, просто безнадежно. Не до такой уж степени я самонадеянна, чтобы с профессионалом на его же поле соперничать. Сбежать от Ильина — такая же утопия, как догнать Савранского из «Покровских ворот».
Нетушки! Можно обойтись и без игры в казаки-разбойники. Знакомых у Маргариты Львовны много, один проживает как раз там, куда я свернуть велела. Серьезный субъект. Филолог, Рильке переводит и прочими столь же умными вещами занимается. Классический библиотечный червь. Умный! Как три древнекитайских энциклопедии. Только чем мальчики от девочек отличаются, по-моему, до сих пор не выяснил. Мы с ним когда-то совпали на почве любви к симфонической музыке. Кажется, что-то там Белы Бартока впервые у нас в Городе исполняли — со мной временами случаются посещения таких мероприятий. Правда, реже, чем хотелось бы. Должно быть, поэтому персонажей типа «библиотечного» Шурика среди моих знакомых раз-два и обчелся. Не совсем та кандидатура, чтобы вваливаться на ночь глядя, но уж сказала — к Молодежному Центру — теперь выбирать не из чего.
Да еще исхитриться, чтобы Ильин не пошел меня до квартиры провожать — сразу ведь ясно будет, что я без приглашения и вообще полный мешок туфты нагнала. Так, подъезжаем…
— Спасибо, солнышко, что бы я без тебя делала! — чмокнуть Никиту в щечку, ему сколько-то секунд на обалдение, на то, чтоб в себя прийти, вылезти из машины, закрыть ее, мне — чтобы до подъезда долететь, нажать «семь-три», дверь открыть, проскользнуть, захлопнуть и — наверх, пулей.
Есть, конечно, вариант просто подождать минут пятнадцать в подъезде, однако слишком опасно. Кодовую подъездную дверь даже мне открыть — не вопрос, а уж Никите — тем более. Но даже если он решит быть законопослушным и в подъезд решит не входить… Выжидаю это я четверть часика, выползаю наружу, а там свет Игоревич дожидается — проверяет. Жестокий романс в исполнении ансамбля пьяных вивисекторов. И я в качестве подопытного кролика.
Нет, визита к Шурику не избежать. К счастью, за дверью слышно какое-то движение, и даже, кажется, свет пробивается — глазок «умный мальчик», наверное, никогда не поставит. Звоню. Голос не то удивленный, не то настороженный:
— Кто там?
— Шурик, это Рита, извини, что в такое время, очень надо. Я буквально на десять минут.
Должно быть, Шурик решил, что у меня понос — если ему вообще знакомы такие события в человеческом организме. Ну и не будем брать на себя роль великого Просветителя. С ходу я сочинила, что мне позарез надобно избавиться от… м-м… назойливого поклонника — хотя сомневаюсь, что этому человеку вообще известно, что такое «поклонник», тем более «назойливый».
С Маргаритой Львовной спорить трудно — у большинства людей со мной просто скорости не совпадают. А если на тебя смотрят умоляющими глазами и очень быстро и внятно выдают абсолютно точные инструкции — какие уж тут споры! А инструкции были весьма кратки: я подойду к окну, помашу, крикну туда пару слов, после чего надо появиться рядом, взять меня за руку и от окна увести.
Изверг ты, Львовна, как есть изверг! Мало того, что ворвалась к человеку, так еще и требуешь от него совершенно немыслимых поступков. Ему же до другой человеческой особи дотронуться — все равно, какого пола — да легче ежа проглотить. Против шерсти. Но надо было, чтобы Никита увидел меня, затем мужика рядом, у которого явно ко мне какие-то… м-м… надобности. Будет ревновать — его проблемы. Главное, чтоб убедился: у Маргариты Львовны возникли срочные дела, каковыми она и принялась со свойственной ей энергией заниматься.
Я высунулась в окно — благо, Шурик обитает всего-то на третьем этаже — помахала стоявшему столбом Ильину, крикнула, что все в порядке… Шурик не подкачал, исполнил все в точности. И не только не выставил меня, оскорбленный, за дверь — даже чаем напоил. Надо бы ему чайник новый подарить, что ли: то, что красуется у него на плите — это же страшный сон, а не предмет кухонной утвари.
В ответ на мои несколько бурные изъявления благодарности Шурик почему-то начал говорить о каком-то грядущем концерте, и почему бы не сходить на него вместе. В самом деле, почему бы и нет? Тем более, что все мероприятия, на которые он меня звал раньше, оказывались весьма интересными.
Пока закипал «страшный сон», я позвонила Ланке, в двух словах объяснила ситуацию, обещала быть через двадцать минут. Перед тем, как выходить, еще раз выглянула в окно — чисто. Ни Ильина, ни машины.
Самое неприятное время для передвижения по городу — с девяти до одиннадцати вечера. Знакомятся, затаскивают в какие-то компании, на отказы обижаются, ибо компании все к этому моменту уже изрядно подогретые… Времени это вынужденное общение отнимает массу. После одиннадцати становится куда тише. Кто гуляет — догуливает по квартирам, кто добирается домой — сосредоточен на процессе. Самая благодать наступает после двух, но и после одиннадцати — тоже ничего.
Мне повезло. Дорога до Ланкиного дома оказалась практически безлюдной. Только обиженный жизнью субъект общался с кирпичным забором, да весьма теплая компания дожидалась на остановке загулявшего автобуса, пытаясь скрасить ожидание исполнением бессмертной «Мурки». А капелла. Хватало певцов на две строки, затем срочно требовалось обсудить погоду, мелодию, личные отношения, затем развернувшаяся душа вновь начинала требовать песен и возвращалась на очередные две строки к «Мурке»… Девицы в компании наличествовали, так что мне удалось проскользнуть, не привлекая ничьего «теплого» внимания.
Засада ждала у самой цели путешествия, уже в Ланкиных курмышах. Перед тем, как свернуть в предпоследний переулок, я остановилась. Почему? Не знаю! Легче всего сослаться на интуицию, но что интуиция — тогда уж прямо телепатия. Остановилась, выглянула осторожно — почему осторожно? — из-за угла…
Стоит, родимый! Из машины, конечно, не выходит, но стоит так, что Ланкина калитка и все окрестности перед ним, как на ладони. А меня за сиренью как раз не видно, не зря я ее всегда любила. Зная Ильина, можно предположить, что простоит он так не меньше часа — для проверки, а не сюда ли, грешным делом намылилась Маргарита Львовна. Шурикова дома он не знает, может, там какой хитрый «черный» ход есть. А предположительный конечный пункт — вот он.
Ну ладно же! Мы пойдем другим путем. Огородами. Причем буквально. Частный сектор все-таки. С улицы поглядеть — сплошные заборы, однако, если знать, куда шагать, просочиться можно. Подберемся к дому не с улицы, а с тыла, где та самая банька. Нюх у меня отнюдь не как у собаки, однако баньку, похоже, топили и в самом деле недавно. Очень может быть, что и вчера.
И зачем мне Ланка голову морочит?
Догадливая подруга поджидала меня «на задах», возле баньки. И как она ухитрилась ильинскую тачку за углом разглядеть — уму непостижимо.
— Так слышно же! — беспечно отмахнулась она. — Прошлась до магазина для проверки — стоит. Чужой. Ну я и решила, что майор твой тебя отслеживает. Купила демонстративно бутылку — пусть думает, что я с расстройства надираюсь.
— Как же ты меня дожидаешься, а гостью бросила?
— Так бутылку я ей оставила, — подмигнула Ланка, — ей же нервы поправить необходимо.
Секретаршу звали простым русским именем Ольга. Оля. Олечка. Она всхлипывала, шмыгала уже распухшим носом и беспрестанно повторяла:
— Ну, Лана Витальевна, ну, я правда, не виновата, ну, откуда же я могла знать?
— Чего стряслось-то? — спросила я Ланку. Она пожала плечами.
— Попробуй ты. Я уже пыталась, хотя особо не напирала. Одно и то же — ах, я не виновата, она и вправду звонила, а ее нет, а что я могла сделать, если Димочка опять с этой дурой, а он не виноват, они сами на него падают… — Ланка развела руками, — и далее в том же духе. Что-то она себе насочиняла.
— Ну я же правду говорю, ничего не сочиняю! Она позвонила, конечно, я побежала, а ее там не было, а я дожидалась, и меня не было, и ее убили. А она не звонила… — совершенно убитым голосом закончила Оленька.
— Стоп, — скомандовала я сама себе и обалдело уставилась на Ланку, — ты на работе в этих местоимениях не путаешься?
— На работе все нормально, — сообщила подруга. — Кавардак начинается, только когда дело касается ее несравненного Димочки.
— Понятно. То есть, ничего не понятно. Оленька, кто звонил и куда?
— Ну, в студию же! И я отпросилась, а она не звонила, и ее там не было, а ее убили, — Оленька выпаливала сто слов в минуту, да еще ухитрялась всхлипывать и шмыгать носом, что отнюдь не улучшало дикцию.
— Кого убили?
— Ну, эту, как ее?
— Свету Серову, — подсказала я. — А перед этим она звонила в студию?
— Почему она звонила? — удивилась Оленька. — Когда?
— Ты же сама сказала, что она позвонила, и ты отпросилась.
— Я отпросилась, потому что Машка звонила, — абсолютно спокойно объяснила Оленька, глядя на меня, как на трехлетнего ребенка, который не понимает очевидных вещей. Может, я и в самом деле идиотка? В мою голову начало закрадываться смутное подозрение — эти бесчисленные «она» должны быть разными.
— Так, уже что-то. Машка — это кто?
— Ну, есть одна… Она, ну…
Три дня мы бились, и луна над полем трижды подымалась… Три не три, дня не дня, однако часа два на распутывание клубка местоимений мы потратили. Пожалуй, страниц десять этого фантастического диалога стоит пропустить. Из высокогуманных соображений. Мои-то знания об особенностях мозговой деятельности у некоторых представительниц прекрасной половины в результате умножились, однако читателя жалко. Лично мне уже к началу второго часа этого Безумного Чаепития начал грезиться скромный необитаемый остров, где нет никого, кого можно было бы называть «он, она, оно, они…»
Впрочем, последовательность событий, хотя и без полной уверенности, реконструировать таки удалось.
Вчера (если считать, что «сегодня» еще продолжается, несмотря на то, что перевалило за полночь), примерно в половине второго — это, напоминаю для тех, кто уже успел запутаться, была еще пятница — Оленьке позвонила «одна такая» Машка. По неясным для меня причинам ее Оленька в посягательствах на умопомрачительного Димочку не подозревала. Собственно, на самом деле Машка не звонила, просто…
Стоп. Скачка ассоциаций — штука заразная. Итак, «Машка» сообщила, что ненаглядный Оленькин Димочка намылился сводить пообедать некую рыжую девицу, при одном воспоминании о которой Оленька начинала трястись в истерике, поскольку грудь у девицы была, как у Памелы Андерсон силиконового периода — причем безо всякого силикона — и против такого богатства, конечно, ни один мужик устоять не способен.
Оно, конечно, инстинкты сильны. Но, по-моему скромному разумению, если мужик теряет голову в погоне за чьей-то грудью — либо там, кроме груди, что-то еще есть (например, мозги), либо у мужика головы изначально не было. Но это лишь мое, никого ни к чему не обязывающее, мнение.
Услыхав об очередной угрозе тихому личному счастью, Оленька, естественно — а кто бы поступил иначе? Вы? Так у вас просто отсутствуют здоровые женские рефлексы — отпросилась у доброй Ланы Витальевны и на всех парах ринулась к месту работы несравненного. Несравненный, натурально, дымился от трудового энтузиазма, то есть, попросту говоря, находился в запарке и ни о каких обедах ни с какими посторонними девицами и помыслить не мог — за полным отсутствием свободного времени. Оленька, однако, решила, что это все есть игра на публику, то бишь, на начальство, и устроилась в ближайшем скверике дожидаться, когда же ее сокровище прекратит притворяться, сбежит с рабочего места и… тут-то она его и выловит. Ход не самый умный, но распространенный.
Сокровище «горело на работе» часа три. Догорев, оно появилось на улице в сопровождении еще троих таких же героев труда, и не остывшая еще компания дружно двинулась к неведомым целям. Оленька двинулась за ними. Через полчаса неведомая цель приняла вполне материальные очертания. Ну помилуйте, куда могут отправиться четыре мужика по окончании рабочего дня, при таких-то погодных условиях? Конечно, на набережную, пить пиво.
Когда четыре мушкетера взяли по третьей кружке, Оленька поняла, что «агентство ОБС — одна баба сказала» — чего-то напутало. И растерялась. После попытки позвонить верной Машке растерянность переросла в полное недоумение: Машка уже четвертый день как отбыла в командировку, и появления ее не ожидалось раньше середины следующей недели.
— Получается, что я сама ушла, — совершенно убитым голосом закончила Оленька и с надеждой посмотрела почему-то на меня.
— Ну и что?
— Если бы в студии кто-то был, как бы ее убили? — любительница местоимений зашмыгала носом чаще, похоже, намечался очередной этап слезотерапии.
— Постой-постой, — удивилась я, — а откуда ты вообще знаешь, что кого-то убили?
— Катька сказала, — сообщила Оленька.
— Что за Катька? — шепотом спросила я Ланку.
— Менеджер из «Тирса», я им часто съемки делаю, — так же шепотом ответила Ланка.
О неизвестной мне Катьке Оленька рассказывала почти спокойно:
— Она пришла насчет съемки договориться, бабка ей и доложила.
Я вздохнула. Образ необитаемого острова вновь поманил своей тишиной и пустынностью.
— Какая бабка?
— Ну, эта, внизу…
— Вахтерша?
— Ну да, — подтвердила Оленька. — Катька мне звонит, чего у вас там такое, а я же не знаю ничего, меня же не было… Но меня ведь не просто так не было, я ничего не придумала!
Да уж, придумать можно и поумнее…
— Машка взаправду звонила! Только я не знаю, как…
Мы с Ланкой опять переглянулись, Ланка пожала плечами:
— В офисе телефон с памятью, утром поглядим.
— Думаешь, кто шляпу спер, тот и тетку пришил?
— Какую еще шляпу! — вновь воспряла Оленька. — Я не брала никакой шляпы, все были на месте!
Объяснять мы не стали. Великого Шоу Оленька явно не читала. По крайней мере, Бернарда. Хотя, думаю, что и Ирвинга тоже вряд ли. А шляп в Ланкиной студии десятка полтора, и действительно, все были на месте.
Тем временем Оленька успела тихонько приговорить последний стакан мартини, еще немного повсхлипывала и засопела окончательно сонно. Мы отвели ее в комнатушку, которую Ланка именовала «гостевым чуланом», уложили и вернулись на кухню. Почему в России все мало-мальски важные разговоры ведутся на кухне?
— По-моему, все это странно, — подытожила Ланка. — Только что мы с этим «странно» делать будем?
— А я знаю? Который час?
Ланка потянулась к буфету за часами.
— Половина третьего, — печально доложила она. — Спать хочешь? Замучила я тебя? Постелить?
— Да постелить-то можно, а спать, наверное, еще нет… Интересно, Ильин там еще стоит?
Я спросила из чистого сочувствия, а Ланка подумала о другом:
— Ты думаешь, он меня подозревает?
— Всерьез, наверное, нет, скорее так, по ходу дела. Просто интересно, уехал или нет?
— В таком случае ассоциации у тебя, знаешь ли…
— Чем тебя мои ассоциации не устраивают? — я зевнула. — Чистое человеколюбие. Мы спать ляжем, а он там, бедный, мучается, следит… Мужиков и вообще беречь надо, а таких — тем более.
— Да кто бы спорил! — впервые за этот длинный-предлинный день Ланка рассмеялась. Лучше бы она этого не делала. В безмолвном доме смех прозвучал жутковато, мы даже вздрогнули, но сделали вид, что все в порядке. — Классный мужик, теперь таких почти что и не делают. А глаза — так и вообще обалдеть!
— Эй, подруга, но-но! Руки прочь от братской Кубы! — я погрозила Ланке пальцем.
— Да я чего? Я исключительно в профессиональном смысле! — она подмигнула.
— Ну разве что в профессиональном… Хотя… Даже если и не только, вполне могу понять. Никита — редкостная… м-м… прелесть.
— Ага, а кто три часа назад эту самую «прелесть» хитроумнейшими способами с хвоста сбрасывал? Ты случайно не помнишь, кто это был?
— Одно другому не мешает, — отмахнулась я. — И кстати…
Зная меня, Ланка не преминула съязвить:
— Которое, конечно, совсем некстати.
— Не, не совсем. Я все думаю, как теперь из Ильина информацию вытаскивать. Сегодня-то он почти что был готов к употреблению, да ты меня выдернула, — я потерла слипающиеся глаза, в голове немного прояснело. — А что, если с ним взаимовыгодный обмен устроить?
— Что на что? — в Ланкиных ореховых очах блеснул живейший интерес.
— А Оленьку ему отдать. Пусть мучается, а?
— Да ты что, он же застрелится! — Ланке, как и мне, ни на секунду не пришло в голову, что еще неизвестно, кто кого замучает. Чего ж тут неизвестного — все ясно, как майское утро. Тьфу ты, опять «майское утро»! Пора менять список любимых поговорок.
— От меня же не стреляется, — я опять зевнула. — То есть, ты не возражаешь?
— Если ты считаешь, что это может быть полезным, — она дернула плечом.
«Полезным» я, собственно, считала совсем другое, о чем и не преминула сообщить:
— Вообще-то мне хотелось бы, чтобы твоя скрытная милость перестала лапшу мне на уши вешать.
Ланкина физиономия выражала явственные сомнения — и хочется, и колется, и мамка не велит. Наконец чаша весов куда-то все же склонилась:
— Почему это я скрытная?
Вот уж воистину — нарочно не придумаешь! И я не я, и хата не моя.
— Ну здрассьте! Почему ты скрытная — вопрос к тебе, а не ко мне. А почему я так считаю… Ты что, думаешь, я такая же идиотка, как твоя Оленька? И вечер ты провела в гордом одиночестве, и ключей от студии ни у кого не было. Не морочь мне голову! Не хочешь говорить — так и скажи: фиг тебе, Маргарита Львовна, это не мой секрет.
— Фиг тебе, Маргарита Львовна, это не мой секрет, — усмехнувшись, повторила Ланка.
— А теперь подумай. Очевидно, что ежели вдруг ты мне что-нибудь все-таки надумаешь рассказать, Ильину я докладывать не побегу, это понятно?
— Понятно, ну и что?
Я потянулась за очередной сигаретой, хотя курить уже совсем надоело. И разговаривать надоело. Но выбора-то нет. Вот как втолковать Великановой, что я на ее стороне?
— Пока ничего, едем дальше. Ежели ты бережешь самую главную любовь, коя наконец-то случилась в твоей жизни, — вопросов нет, причем в буквальном смысле слова. Однако ты относишься к тому редкому типу женщин, которым вполне подойдет гарем наоборот, то бишь мужской — так что, рискну предположить, что любовь просто большая, а вовсе не самая-самая. В высших кругах я не слишком хорошо ориентируюсь, так что даже не стану пытаться вычислить, кого именно ты заарканила на этот раз. Твоя лояльность в духе «никому ничего не скажу» — дело благородное. Однако вникни. Никто не живет в безвоздушном пространстве. Не можешь же ты думать, что роман Большого Человека пройдет незамеченным мимо его окружения? Не можешь, не можешь, и не делай безразличное лицо. Возле каждого Большого Человека крутится масса публики, которая — скрывай не скрывай — всегда в курсе происходящего. И у каждого представителя этой публики — свои желания, стремления и прочая, и прочая.
Ланка, обхватив свой бокал ладонями и прижав его к подбородку, глядела на меня почти жалобно:
— Рит, может, мы спать пойдем, а?
— Ага, сейчас пойдем, — я начала сердиться. — Ильин тебя не знает, потому запросто поверил, что ты вчерашний вечер посвятила — как ты там выразилась? — отдыху, да? Я, кстати, тоже вполне допускаю, что твое вчерашнее вечернее времяпрепровождение не имеет отношения к этой девице. Однако случаи бывают разные, поэтому я сказала бы — вероятно, почти не имеет.
— То есть? — она нахмурилась.
— А ты представь гипотетическую ситуацию. В окружении персонажа, с которым тебе приятно проводить свободное время и которого ты столь благородно прикрываешь, — в этом окружении, предположим, есть некто. Просто Некто. Света Серова работала — если ты не в курсе — в крутом сувенирном магазине, таких у нас один-два, там половина важных функционеров покупает презенты своим начальникам и сослуживцам. По этой самой причине наш Некто вполне может знать симпатичную девочку Свету — которая к тому же охотится на крупную дичь. А раз охотится, значит, какие-то отношения с разными персонами у нее складываются. Можно предположить, что кому-то из персон — пусть даже третьего ранга — она вдруг начинает мешать?
— Ну, можно.
— А дальше два плюс два. У нашего Некто есть возможность получить дубликаты ключей от студии — раз. Заманить в студию Свету с ее модельными амбициями — не вопрос. Это два. Кроме того, наш Некто в курсе, что Ланы Витальевны в этот вечер в студии не будет, поскольку занята она будет совсем в другом месте. Остается лишь обеспечить отсутствие сдвинутой на своем приятеле секретарши — и готово. Место и время обеспечены, и связать нашего Некто с непонятно откуда взявшимся трупом никому не удастся. Ни-ког-да. Очень удобно. А что у Ланы свет Витальевны в результате сорвется контракт из серии «единственный шанс в жизни» — так это нашего Некто ни на грамм не беспокоит.
Лана прикусила костяшки пальцев:
— Рит, хватит из меня душу вынимать. Чего ты хочешь?
— Вторую версию, всего-навсего. Честно говоря, схема, по которой труп тебе подбрасывают завистники, мечтающие сорвать твое сотрудничество с американцами, — хоть режь, мне кажется, это за уши притянуто.
— Да мне вообще-то тоже. Но почему непременно…
— А потому, что студия — это не центральная площадь, то есть, не общедоступное место. Туда, во-первых, надо попасть — то есть иметь ключи — во-вторых, надо знать, что там никого не будет — а такое бывает крайне редко, обычно ты там торчишь до девяти-десяти вечера. Так что, хочешь — не хочешь, а злодея придется искать где поблизости. Конечно, ежели у тебя вдруг нарисовалась самая большая в жизни любовь — ну, дело ваше, я и приставать не стану.
— Ну, как — большая… — задумчиво протянула Ланка, — обычная.
— Однако мы такие благородные, что будем защищать своего избранника от всех и вся, до последнего патрона. Я от тебя умру, честное слово! Хочешь, я поклянусь, что никому не скажу, пока ты сама не разрешишь?
— Да ладно, я и так не думаю, что ты кому-нибудь скажешь. Просто у него жена мегера жуткая — да ты ее знаешь — и если не дай бог что, он и вылетит отовсюду, и детей больше не увидит.
— Не дай бог — что? Про баньки — прости, дорогая — куда Большие Люди ходят с девочками, мегера не знает?
— Баньки — одно, а вот что-то продолжительное…
— Любопытная точка зрения. Грубо говоря, проститутки допускаются, но порядочные дамы — абсолютное табу, так? Забавно. А с этой Светой у него ничего не могло быть?
Ланка задумалась. Все-таки я ее достала. Спать пора, ей-богу, грешно над людьми измываться.
— Не думаю. Так, что-то разовое, вроде «баньки», как ты выражаешься, — еще может быть. Но не больше. Слушай, а может, она сама?
Мне захотелось плюнуть на все и отправиться домой. Или хотя бы что-нибудь разбить.
— Ты вообще-то веришь в то, что говоришь? Никто кассиршу не убивал, она сама грибами отравилась, да? Чего это у тебя в студии такого ядовитого?
— Ну… — протянула Ланка.
— Не нукай, сказали же — почти наверняка клофелин с водкой. Надеюсь, клофелин ты на полочке не держишь?
— Нет, конечно.
— А говоришь — сама. Всю жизнь девочка Света жила по принципу «мне-мне-мне», а тут вдруг решила, что жизнь не удалась, и надобно себя этой самой жизни собственной рученькой лишить? С какого перепугу, ты подумай! Разве что для демонстрации, чтоб всех напугать и тебе насолить — с истеричками бывает — тогда где прощальное письмо, обвиняющее злую Лану Витальевну в гибели юного существа? Это раз. Как она в студию попала — это два. Кто-то впустил, посмотрел, как она померла, испугался и сбежал? И прощальное письмецо с собой прихватил, так? Но прости, дорогая, кто? Это ж, повторяю, студия, а не проходной двор.
Ланка задумалась, но вряд ли над мотивами возможного самоубийства столь мало подходящей для подобного поступка личности. О своем задумалась, о девичьем…
— Черт с тобой, уговорила. Но — никому, иначе я вовсе свинья получаюсь.
— Нет, завтра же напишу полтора десятка статей на тему «личная жизнь монархов» и разошлю во все крупнейшие газеты!
Я сходила посмотреть, как там Оленька — Оленька спала, как спят только люди с чистой совестью или вовсе бессовестные — и на всякий случай прикрыла двери «гостевого чулана» и кухни. Ланка смотрела на мои передвижения довольно безразлично:
— Да ладно тебе, ее теперь пушками не разбудишь, — она еще раз вздохнула и сообщила: — Максим Ильич.
— Ох и ни фига себе!
Фамилию Ланка все-таки не назвала, да это и не требовалось. Максим Ильич у нас в Городе — ну, по крайней мере на «высшем» уровне — один. Фамилия его — Казанцев, и он действительно Большой Человек, немногим ниже мэра, а для почти полуторамиллионного города это немало. Положением своим Максим Ильич во многом обязан супруге (о чем все знают), а она у него в самом деле — редкостная мегера, да и вся ее семейка — тоже те еще фрукты. Да, угораздило Ланку.
Перед тем, как укладываться спать, я все-таки прокралась в переулок посмотреть — Ильина не было.
Проснулась я с ощущением фантастического дежавю — это уже было. Честное слово! Зелень американского клена, пробитая солнцем, и на ее фоне — две лохматые ноги.
Конечно, ноги были самые обычные, косматились джинсы, из которых они торчали.
Кешка! Несовершеннолетний компьютерный гений, живущий в соседнем, угол в угол к моему, доме. По теплому времени этот балбес признает только один способ ходить в гости: репшнур из своего окна к моему балкону, то бишь, лоджии.
Кстати, а как это я оказалась на своей лоджии? Помнится, мы с Ланкой доболтались чуть ли не до четырех утра — небо уже начинало светлеть. Ах, да! Перед тем, как бухнуться в койку, я решила проверить, не торчит ли там еще бдительный Никита Игоревич. Обнаружив, что майоры тоже не железные и иногда бросают безнадежный пост, я тут же нашла у себя в голове очень здравое соображение: спать мне, в общем, все равно где, а вот просыпаться я люблю дома: зимой — на диване, летом — на лоджии. Так какая разница, добираться домой в восемь утра или в четыре? Такси ездят круглосуточно.
Обладатель лохматых ног тем временем соскользнул ниже и уселся на барьер лоджии.
— Привет! А я все знаю! Твоей приятельнице — кстати, передай ей мои поздравления, сайт у нее очень симпатичный, и девочки вполне ничего — ей подбросили в студию труп, а ты морочишь голову Ильину и вводишь в заблуждение следствие.
— Стоп, давай помедленнее, я не успеваю, — взмолилась я сквозь остатки сонного тумана.
— Может, тебе кофе сделать? — согласился заботливый отрок.
— Кофе потом. Когда ты с Никитой успел пообщаться?
— А ты спи дольше! — фыркнуло юное дарование.
— Так воскресенье же!
— Ага, а в воскресенье время на месте стоит, да? Знаешь, который час?
— Ну, судя по солнцу… — я задумалась. Правда, больше над тем, как повежливее заставить незваного гостя отправиться восвояси и немножечко — ну честное слово, ну совсем немножечко! — еще подремать.
— Когда это ты выучилась время по солнцу определять? — съехидничал незваный гость.
— А я, может, талант! — меня все еще не оставляла надежда на продолжение сна.
— Даже целый гений, не возражаю, — не унимался Кешка. — Только тут одного таланта маловато будет.
— Глебов, ты просто свин, на том свете черти твоей головой в колокол бить станут.
— Ага, — согласился покладистый отрок. — Именно черти, и именно в колокол. Которого они, по всем данным, боятся как…
— Как черт ладана, изверг! Дай поспать!
— Маргарита Львовна, половина одиннадцатого, между прочим. Хватит дрыхнуть, — изверг задумчиво поболтал ногами. Балконная фальш-стенка загудела под ударами кроссовок не хуже африканского тамтама.
— Злой ты, Иннокентий, — с самым искренним чувством сообщила я, — и негуманный.
— А что, злые бывают гуманными?
— Еще как бывают, — фыркнула я, почти смирившись с тем, что поспать больше не удастся. — Игнатия Лойолу вспомни, вот уж великий был гуманист.
— Так не злой же!
— А что, добрый?
Бессмысленная перепалка привела к желаемому результату: сонный туман из мозгов почти улетучился. После довольно формальной зарядки, водных процедур, во время которых я со злости стала вспоминать известных людей аж на букву Х — и между прочим, чуть не полсотни навспоминала, чем тут же загордилась — и кофе, сваренного заботливым оболтусом по прозванью Иннокентий — мозги проснулись уже окончательно, и гневная Маргарита Львовна начала смотреть на упомянутого Иннокентия почти дружелюбно. Здоровое желание придавить подушку еще хотя бы на пару часиков тихо скончалось в неравной борьбе с нездоровым любопытством.
Во-первых, с какого это перепугу всегда тактичный Глебов вздумал столь по-хамски прерывать мой безмятежный сон? Ну, положим, насчет безмятежного — это я напрасно, снилось мне, что Ланка с Оленькой держат жертву за руки, а она вопит: «Пустите! Я сама пойду!» — такой сон трудно назвать безмятежным, но все-таки…
Во-вторых, откуда он знает про труп? То есть, откуда — ясно — Ильин насвистел. Но тогда самое главное — когда это они успели пообщаться и чего друг другу наговорили?
Может, я вас спрашиваю, нормальный человек спать, будучи терзаем столь острыми вопросами? Не знаю, как нормальный, я — не могу. Це дило трэба розжуваты — это раз. Два: лапочка Иннокентий — личность хотя и почти совсем безбашенная, но при том весьма и весьма толковая. А потому в моей не совсем проснувшейся голове начала шевелиться любопытная идея: а не заслать ли Глебова — который, кажется, так и рвется совершить очередную порцию подвигов — не отправить ли его, хитроумного, шпионом? Но сначала — вопросы.
— И когда ты нашего свет Игоревича видел? — поинтересовалась я, доцеживая из джезвы последнюю порцию. Глебов поглядел на меня укоризненно — действительно, нельзя же кофе хлестать в таких количествах — забрал посуду и начал готовить опасный для сердца и нервов напиток заново, бросив через плечо:
— А я его не видел.
— Глебов! — возмутилась я. — Прекрати морочить мне голову! Прекрасно ведь понимаешь, о чем я.
— Ну ладно, ладно, — примирительно буркнул Иннокентий, сосредоточившись на кофе. — Докладываю. Ильин позвонил часа полтора назад, мол, сильно надо узнать, дома ли твоя милость, а то телефон не отвечает. Мне нетрудно, спустился, вижу — ты спишь, так и сказал.
Я обалдела:
— И ты три этажа вверх по шнуру возвращался?
— В девять утра? — он покрутил пальцем у виска. — На глазах восхищенных дачников, отправляющихся на любимые участки? Я чего, псих что ли? Через твою квартиру и вышел, подумаешь, сложность — дверь открыть-закрыть. Кстати, Никита, по-моему, удивился, что ты дома, чем-то ты вчера ему не потрафила.
— Глебов, ты прелесть! Никитушка всего-навсего хотел выяснить, дома ли я ночевала — а ты взамен ухитрился вынуть из него такое количество информации. Феноменально! С каких веников он вообще стал тебе про труп докладывать, и про мое к этому отношение?
— Ну… — весьма содержательно ответило гениальное дитя, задумчиво разглядывая кактус на подоконнике. Тьфу, опять нет времени растению жилье поменять, ему ж давно горшок в три раза больше нужен. А Кешка — уникум, я, честное слово, не понимаю, как он из Ильина — тем более по телефону — столько информации выдоил. Кстати, о гениях. Ужасно любопытно: тяга к талантливым людям — признак собственной незаурядности или, наоборот, знак личной бездарности?
— Ладно, оставь свои секреты при себе. Чего он тебе еще — кроме наличия трупа — успел рассказать?
Рассказать Ильин успел массу любопытного. Труп, судя по следам, пришел в студию своими ногами — от ее шпилек даже на Ланкиных плитках царапинки остались. За полотнища, однако, труп сам не заползал — вначале сидел, еще в живом виде, на одном из стульев, потом свалился, и кто-то его в уголок оттащил. Волоком, скорее всего в одиночку. Померла девушка часиков так в семь-восемь вечера, от банального клофелина с водкой, точно скажут после более детального исследования, но неожиданностей вроде не предвидится. Следов борьбы нет, так что никто ее не душил, за руки не держал и отраву в прелестный ротик не вливал, сама употребила. Кстати, и по голове девушку тоже не били. Доза принята изрядная, смерть, по идее, должна была наступить через полчаса-час после «употребления». Хотя со временем возможны варианты. В сумочке девушки Светы имело место быть некое противоаллергическое средство с труднопроизносимым названием. Если она его принимала — а судя по содержимому желудка, фу, какая гадость, но скорее всего да, и практически одновременно с выпивкой — должен был случиться эффект отсрочки. Скажем, на час-полтора-два. Сумочка лежала под правым плечом, я ее со своего места просто не могла увидеть. Сумочка летняя, плетеная, вроде циновки, естественно, никаких отпечатков на таком материале нет. В сумочке, кроме упомянутого средства от аллергии, — обычное дамское барахло: косметичка, кошелек, сотовый телефон, ключи — не от студии, сигареты, зажигалка, какие-то бумажки и прочее в этом духе. Ничего подозрительного. Следы взлома на двери студии также отсутствуют, родным ключом открыли. Оч-чень содержательный рассказ получился.
И тут в светлую мою голову закралась крамольная мысль: Глебов-то, само собой, гений, да? Но ведь и Ильин не абы кто? И вот так, сдуру, вываливает полный мешок фактов?
Должно быть, сомнения отразились на моей физиономии вполне явственно, ибо Кешка влет прочитал не только их наличие, но и содержание.
— Ты что, думаешь, он специально?
Да уж. Телепаторы телепают на расстоянии чего надо и чего не надо. Гений, одно слово. Ответа не требовалось, я лишь кивнула. Обманутый тишиной таракан Бенедикт, что живет у меня в подставке электрического чайника, осторожно высунул вначале один ус, затем второй, затем и голову — видимо, в рассуждении поискать чего-нибудь съестного.
— Ну и наглец, — удивился Глебов, — прям среди бела дня.
Испуганный Бенедикт мгновенно спрятался в свое убежище.
— Может, тебе от Вадима какой отравы для них принести?
— С ума сошел? — возмутилась я. — Это мой домашний зверь, а ты его отравой.
— Да уж, всякое видел, крыс, удавов, даже пауков, но чтобы таракан…
— Кто-то же должен меня встречать?
— Давай, я тебе котенка принесу? — предложил отрок.
Я задумалась лишь на секунду.
— Не, никак. Я личность безответственная, вышла за сигаретами и пропала на три дня, а котенка кормить надо, играть с ним, он же помрет тут с тоски.
— Вот и станешь ответственная.
Мне как-то сразу вспомнились популярные брошюрки по воспитанию, утверждающие, что домашние животные — отличное средство для привития ребенку социальных навыков. Может, мне и не помешали бы лишние социальные навыки, но считать животных средством…
— Не, не хочу.
— Ну и живи с тараканами.
— Не с тараканами, а с тараканом, — педантично уточнила я. — Видишь, он тут один! Не живут они у меня, жрать-то обычно нечего. А этого я подкармливаю. Вон, видишь, ждет.
Бенедикт высунул из убежища нос — если только у тараканов есть нос, конечно.
— Тьфу, гангрена, совсем из головы вон! — Иннокентий извлек из внутреннего кармана джинсовки сверточек размером с первый том «Войны и мiра». В сверточке оказался пакетик, в пакетике — плоская запотевшая пластиковая коробочка с куском еще теплого мясного рулета и пригоршней салатных листьев и укропа плюс две веточки петрушки. Ах, Амалия Карловна, Амалия Карловна! Даже помнит, что я укроп предпочитаю петрушке. А уж ее версия мясного рулета способна соблазнить даже ярого вегетарианца.
— Глебов, мне стыдно, — подытожила я, обозрев все это великолепие. — Как будто я совсем никчемная, сама себя прокормить не могу.
— Вот и корми, — скомандовал гость. — Амалия как увидела, что я с утра пораньше по шнуру ныряю, сразу догадалась, что у тебя опять «сложные обстоятельства». Значит, говорит, опять будет забывать поесть. Вот.
— Сущее неприличие, — фыркнула я, — она же твоя тетушка, а не моя. И вообще, ты же знаешь, с утра не ем, желудок еще не включился.
— Ничего, ты начни, а он включится. Ну вот, опять без хлеба трескаешь…
Под бдительным кешкиным оком я слопала все, что было в коробочке. И ничего страшного со мной не случилось — все-таки человеческий организм обладает невероятными резервами! Глебов в награду налил мне свежего кофе, но потребовал компенсации в виде встречного доклада.
Про Ланкин роман я умолчала — не мой секрет, и вообще, в этом направлении гениальный Глебов все равно ничего сделать не сможет, тут мне придется. Прочее вывалила от и до. Правда, на мою версию обнаружения трупа Кешка фыркнул:
— Ладно-ладно, это ты Ильину рассказывай, а то я тебя не знаю. Да не прыгай ты, это неважно. Если ты убеждена, что твоя подруга ни при чем, так тому и быть. Хотя ты у нас девушка доверчивая…
Но по-настоящему Иннокентия заинтересовало лишь сообщение о Лидусином муже, давным-давно сопровождавшем жертву при известном визите. Кешка тут же пожелал подробностей.
— Да где ж я тебе их возьму? Витьку я и видела-то в общей сложности раз пять в жизни, когда он за женой в редакцию заезжал. Кажется, у него свой автосервис, или гараж, или еще что-то в этом духе. Вроде бы он не то шофер, не то автослесарь, но выбился в люди. Да ты меня не слушай, я сама толком не знаю.
— А Лидуся, значит, у вас в «Городской Газете» работает?
— Работала. По-моему, Витька ее ревновал ко всяким посетителям и заставил уволиться — сиди дома, воспитывай детишек. Как же! Накормить-обстирать — это да, тут Лидуся мастер, а вот чтобы воспитывать — это вряд ли.
— Детишки? Их что, много?
— Три оболтуса, от шести до четырнадцати лет, все мужеска пола, и все очень даже самостоятельные — впрочем, с такой мамой не диво.
Кешка потребовал уточнений:
— С такой — это с какой?
Я погрузилась в размышления, но через пару минут махнула рукой:
— Это безнадежно. Она неописуема.
— В каком смысле?
— В прямом. Ее описать невозможно, надо лично общаться, и то трудно поверить, что такое бывает, — Глебов явно ждал продолжения, а я лихорадочно искала формулировку поприличнее, — знаешь, она такое дитя природы. Хоть дурное, но дитя, — своих слов мне не хватило, пришлось цитировать Филатова.
— Ничего не понимаю, — честно признался Иннокентий.
— Не ты один. Только не усложняй, тут лучше упрощать. На самом деле Лидуся — прелесть. Пуп земли. Вот ты можешь себе представить, чтобы меня в ком-то не раздражал ярко выраженный хватательный рефлекс? А в ней не раздражает. Она по-другому не умеет, природой не заложено. Это не от жадности, отнюдь, она скорее щедрая, случайных гостей принимает, как самых желанных людей, но если где-то можно чем-то поживиться, ручки к добыче тянутся автоматически. Мозгов, по-моему, у нее в принципе нет, зато инстинкты развиты сверх всякого вероятия. Рядом с таким чутьем интеллект отдыхает. Лидуся плывет по течению, вечно во что-то влипает, но всегда выходит сухой из любой лужи, потому что абсолютно точно знает, когда и как себя вести, чтобы все получилось по ее хотению. Нормальный человек линию поведения обдумывает — и нередко ошибается, выбирает не лучший вариант. А Лидуся просто знает — ну вот, как дыхание — и все, безо всяких размышлений. Никаких комплексов и еще меньше моральных принципов. За полной ненадобностью. Ну знаешь, Эверест ведь никому не доказывает, что он Эверест, просто возвышается, и все. Кстати, с ней очень приятно общаться, очень. Даже скандалы какие-то натуральные и потому не раздражают. Налетела гроза, потом снова солнышко засияло. Невероятно легкий человек. Да, ты не поверишь, читать очень любит и кроссворды отгадывать.
— И кем это сокровище в редакции трудилось? Ведь на ваши заработки троих детей содержать… — Глебов с сомнением покачал головой.
— Трудилось оно завхозом, а что касаемо заработков — так это неважно. Их Витька кормит, и судя по всему, очень неплохо кормит, а Лидуся работала только чтобы дома не киснуть.
— Интересно…
Ход глебовской мысли был абсолютно ясен: при таком раскладе какая-нибудь «модельная штучка» могла представлять серьезную угрозу семейному очагу и материальному благосостоянию. А от угроз Лидуся избавлялась виртуозно, ускользая от них, как мокрый обмылок из пальцев. Если бы у Витьки появилась вдруг пассия, а Лидусе пришло в голову нахалку ликвидировать — никакие моральные угрызения ее бы не остановили. И проделала бы она все просто и без затей: зазвала бы в гости, накормила крысиным ядом или еще чем столь же полезным, да еще и ужасалась бы потом — ах, такая молодая, и вдруг померла!
И ведь сошло бы с рук, как дважды два, сошло бы, списали бы на несчастный случай или на самоубийство, но Лидусе бы поверили, как всем святым пророкам вместе взятым.
А что у нас? Закрытая студия, от которой ключей раз-два и обчелся, непонятно как попавший туда труп. И это — Лидуся? Накормила соперницу отравой и через полгорода — ну пусть не через полгорода, от ее дома до Дворца минут сорок, но все-таки не ближний свет — отвезла к Ланке в студию? Да не морочьте мне голову! Не говоря уж о том, что откуда бы у Лидуси ключу взяться, — да ей мысль о какой-то студии просто в голову бы не пришла. Максимум, чего от Лидуси можно ожидать — что она жертву из квартиры выведет. Да и то поленилась бы, у нее основной жизненный принцип — не напрягаться.
Но это, знаете ли, мои личные соображения, Глебов Лидусю в глаза никогда не видел, а представить такой персонаж, тем более его поведение в экстремальной ситуации, никакой фантазии не хватит. И объяснять бессмысленно. Да и зачем? Пусть дитя поразвлекается. Глазки вон заблестели, наверняка решил самостийно в сыщика поиграть. Дабы после преподнести Маргарите Львовне драгоценную информацию на блюдечке с голубой каемочкой.
Опасно, говорите? Грешно позволять ребенку такой риск? Ну-ну. Не знаете вы этого ребеночка. Ежели он станет действовать даже против целой команды вредоносных злоумышленников — я-то знаю, на кого в такой ситуации ставить. А злоумышленникам лучше уж сразу поднять белы рученьки и строем маршировать в ближайшее отделение милиции — сдаваться. Оно дешевле обойдется. Право слово.
Пусть действует. Нехорошей Маргарите Львовне — если честно признаться — почти того и надо было. Ведь одно дело, если нездоровый интерес к неудобным обстоятельствам буду проявлять я, и совсем другое — если несерьезного вида подросток. А осторожности у этого младенца на трех меня хватит.
— И что ты собираешься делать? — поинтересовался младенец.
— Тебе честно или вежливо? Если честно, то намереваюсь засесть за ваяние очередной нетленки. У меня, Кешенька, знаешь ли, еще и работа есть, не забыл? Тексты надобно сдавать вовремя, иначе в зеркало на свою физиономию смотреть противно.
На самом деле материалы были вовсе не такие уж срочные, сдаваться надо было не позднее утра среды, я планировала сделать это во вторник после обеда. Казалось бы, времени для писанины — вагон и маленькая тележка. Но кто же знал, что у меня под боком убийство случится? И уж тем более никто не знает, как ситуация будет дальше развиваться: вдруг — стремительно? Кто тогда за меня работу вовремя сделает? Надо пользоваться временем, пока оно есть.
Тексты не шли. Ни один. Я собирала их не то что по строчке — по словечку. Я выдавливала из себя идеи, как Чехов — раба. У Чехова получилось, у меня — нет. То есть, на недостаток собственно идей грех было жаловаться. Они не сочились по капельке, они брызгали не хуже теплого шампанского из неаккуратно открытой бутылки. Беда лишь в том, что ни к жилищно-коммунальному хозяйству, ни к системе профессионального образования, ни к проблемам дорожного строительства эти идеи не имели ни малейшего отношения. Мысли текли исключительно в сторону «особых обстоятельств».
Более всего меня смущал выбор средства. Клофелин? Легкодоступный гипотензивный препарат, в сочетании с алкоголем хорошо усыпляет, благодаря чему употребляется девушками определенного сорта для исполнения дивертисментов в жанре динамо. Говорят, ненадежный: то уснет клиент, то сразу помрет. Видимо, снотворная доза близка к летальной, хочешь кого-то усыпить, а получается труп. В общем, клофелин, да еще с водкой — это как-то неинтеллигентно, фу. В смысле — умный человек для убийства другое средство выберет, понадежнее.
Вот если бы сама девушка Света кого-то с помощью популярного препарата на свидание с Карлом Марксом отправила — в этом не было бы ничего удивительного. Ибо она-то как раз к определенному сорту явно относилась, пусть даже продавалась оптом, а не в розницу.
Или искать надо среди Светиных подружек? Но тогда при чем тут Ланкина студия?
Мотив — ладно, мотив можно пока не придумывать, мы их и так уже миллион накидали. И все равновероятны. Например, отличное средство для отпугивания перспективных партнеров.
Первая группа — «гамбиты»: личность жертвы роли не играет, труп в студии — способ создать проблемы Ланке.
Вторая — «кого хотел, того и убил»: Света мешает — Свету ликвидировали. С Ланкиными делами это никак не связано.
Третья группа — «двух зайцев одним выстрелом» — пересекается и с первой, и со второй.
Кто мог использовать труп, чтобы насолить самой Ланке? Да кто угодно! Оленька, бухгалтерша, кто-то из конкурентов, кто-то из покинутых поклонников, кто-то из ревнивых баб, да муж, в конце концов! Хотя последняя версия — самая невероятная. Зачем бы Генке плевать в Ланкин компот? Ведь в случае успеха с заокеанскими коллегами деньги, слава и прочие блага жизни шли бы на пользу семье, так? Значит, в Генкиных интересах — чтобы у супруги все получилось. Насолить ей, если бы уж захотелось, он мог бы и другими способами.
Бухгалтерша? Как бишь ее? Ах да, Лариса Михайловна! Могла иметь на Ланку зуб? Запросто. Но как объект подозрений — неубедительна. Логика людей, занятых финансовыми манипуляциями, для меня темный лес. Но это — логика. По моему скромному разумению, бухгалтерские мозги полны холода и здравомыслия. А вот использовать труп дабы насолить кому-то — такое изобрести может лишь… Лишь кто? Свой брат-фотохудожник? Ревнивая баба? Отвергнутый поклонник? Ага, точно, и непременно из чиновников — они мастера на интригу. Но — клофелин, клофелин.
Оленька вполне могла бы не любить свою работодательницу, например, по причине той же ревности. Существо она достаточно безмозглое, нормальной человеческой логике ее поведение не поддается.
Личные мотивы (то есть, стремление избавиться от самой Светы, персонально) могли быть у миллиона человек. Но этими пусть Ильин занимается, мне известны только Лидуся с мужем.
И все-таки — отравили девушку Свету из-за Ланкиных или из-за собственных дел? Внутренний голос отвечать не пожелал, дрых, должно быть, или обиделся на что. Только буркнул невнятно: да плюнь ты, Маргарита Львовна, на эти мотивы, слишком мало — или, наоборот, слишком много информации, чтобы отвечать на вопрос «почему».
За окном виднелся кусочек мирного майского неба, оживляемый одиноко летящим гусем. То есть, конечно, облаком, но оч-чень похожим на гуся. Очень. Только раз в сто крупнее и, кроме того, настоящие гуси обычно летают головой вперед. У этого же движение возглавлял хвост. Такой вот бешеный гусь. Может, это мне небеса подсказывают, что надо развернуться и думать в другом направлении? Но откуда куда? Хоть монетку бросай: если решка, девушку Свету убили по ее собственным личным обстоятельствам, если орел — убили, чтобы Ланке нагадить. Чем не метод? Бросила.
Когда-то давным-давно один из моих приятелей затеял приготовить некий кулинарный шедевр — не то молочного поросенка, не то фаршированную утку, теперь уже и не вспомнить. От большого ума или от излишней крутизны он вытаскивал жаровню из духовки не прихватками, а обычным кухонным полотенцем. А поскольку в общество огнепоклонников никогда не входил, до подставки ее, жаровню, конечно, не донес, плюхнул на пол. Плюхнул, к счастью, с небольшой высоты, содержимое не пострадало, зато линолеум от жара повело, стык между двумя листами чуть-чуть разошелся, образовав небольшую щелочку — я в нее иногда втыкаю веточки, цветочки и прочие неподходящие предметы. Очень забавно: входишь на кухню, а из пола кустик растет.
В этот раз кустика на полу не было. Брошенная монетка докатилась до отверстия и остановилась. Встала, то есть. На ребро. Заклинило.
Я с минуту обалдело таращилась на это зрелище, монетку трогать, конечно, не стала — буду гостям демонстрировать: эвона я какая необыкновенная, даже монеты у меня на ребро встают. Бешеный гусь к этому времени превратился в скорпиона с крыльями. Я отвесила небесам вежливый поклон — не хотите подсказывать, не надо, займусь обстоятельствами места и времени действия. Особенно места.
Труп в студии мог оказаться по трем причинам: для запутывания следствия — если виновный практически не имеет отношения к студии, по удобству использования — в таком случае ставка на изоляцию и недоступность, и наконец — чисто случайно, потому что так сложилось.
Отточенные миллионом прочитанных детективов мозги отказывались верить, что студия оказалась местом нахождения трупа совершенно случайно. Не бывает таких случайностей. Связь есть, только я ее не вижу. Собственно, вариантов всего два: либо девушка Света пришла туда с кем-то, у кого был ключ, либо пришла сама по себе, а «кто-то» там уже находился — либо договорившись со Светой заранее, что идентично первому варианту, либо по причинам, к Светиному визиту совершенно не относящимся.
Начнем с последнего варианта — пришла «сама по себе». Зачем? Да так же, как под Новый Год, скандальчик устроить. И кто же тогда ее убил? Тот, кто занимался там своими делами? А клофелин с водкой откуда? На всякий случай принес? Потому как у девушки Светы ничего такого в сумочке не было.
А если никакого «кто-то» не было? Могла ли девушка Света как-то завладеть ключом от студии? Ну, если бы поставила себе цель, наверное, могла бы. Однако, сомнительно. Значит, хочешь — не хочешь, придется искать таинственного «кого-то», искать среди тех, у кого был или мог быть ключ. Ланка, ее нынешний приятель, Оленька, Лариса Михайловна и… и все. Еще, конечно, комендант, но с тем ключом вроде все ясно. Итак, четыре человека, у которых были свои ключи, плюс какое-то количество неизвестных людей, у которых была возможность сделать с упомянутых четырех ключей дубликаты.
Еще вариант — Ланка, убегая, могла попросту забыть запереть дверь. Тоже сомнительно, но надо спросить:
Ну вот, четыре человека — я показала язык стоящей на ребре монетке, скорпиону, правда, поостереглась — уже не двадцать пять, все-таки попроще будет.
Теперь что у нас со временем? Чтобы заявиться в студию — ради убийства или по своим личным делам — мало иметь ключ. Надобна еще уверенность в том, что будешь один, никто не помешает. Хотя это уже менее принципиально, зависит от того, что за дела человека в это место привели. Предположим, кто-то пришел к Ланке, ключ есть, а Ланки нет. Ждем, мало ли куда она отлучилась. Тут случайно выясняется, что Ланки и не будет, и никого не будет — очень удобно. Стоп, Маргарита Львовна, ты же решила, что таких случайностей не бывает. В кои-то веки студия осталась пустая, и именно в это время… Оленьку ведь кто-то из студии удалил? Тоже случайность?
Вообще-то оленькина история может и не относиться к делу. Например, это злая шутка одной из ее подружек.
Нет, что-то много совпадений получается. Да, говорят, что идеальное убийство — это спонтанное использование сложившихся обстоятельств. Но, если все случайно сложилось, мы не выясним, в чем дело, если не никогда, то по крайней мере до приезда американцев точно. Времени мало. Придется исходить из того, что в событиях есть логика.
А не могла ли Оленька все придумать? Никто ей ничего не сообщал, все вранье. Ага, а она сама — не Оленька, а Сара Бернар и Фаина Раневская в одном флаконе. Так, значит, еще один вопрос для Ланки — был ли звонок непосредственно перед тем, как Оленька кинулась отпрашиваться. Но что бы там ни было, а Оленька как минимум
Или нет? Про отсутствие бухгалтерши, конечно, знала, а про Ланкины планы? Вот еще один вопрос: говорила ли Ланка Оленьке о том, что собирается уходить «до завтра»?
Как ни крути, Оленька — подозреваемый номер один. Кроме нее о том, что в студии пусто, железно знала только сама Ланка. Ее приятель, скорее всего, в такие мелочи не вникает. Лариса Михайловна? Могла бы знать, но вряд ли Ланка докладывала ей о своих личных планах, а уж об оленькином «побеге» и вовсе.
Ну и, конечно, есть некоторое количество людей, которые могли, во-первых, знать график работы Ларисы Михайловны, во-вторых, догадываться — а то и знать — о Ланкиных планах на этот вечер, в-третьих, позвонить и удалить из студии Оленьку. Но у этих «некоторых» должны быть ключи. И конечно, одним из этих некоторых — при наличии соответствующих причин — вполне могли бы оказаться и Лариса Михайловна, и Ланкин приятель, и кто-то из его окружения, и кто-то из Ланкиных заказчиков или конкурентов.
Правда, Лариса Михайловна в нужное время была на своей основной работе — интересно, а далеко ли ее «основная работа» от студии, рабочий-то день у нас до шести бывает или даже до пяти. А Максим Ильич был с Ланкой от обеда и далее, что обеспечивает ему железобетонное алиби. Правда, в детективах убийцей всегда оказывается именно обладатель железобетонного алиби…
А вот лично у меня никакого алиби на вечер пятницы как раз нет!
Список опять начал расползаться. Дабы поставить в размышлениях хоть какую-то точку, я позвонила Ланке. Результаты, увы, не ошеломляли. О своем намерении отдохнуть Ланка сообщила Оленьке еще в четверг — а вдруг кто пожелает съемку заказать, так чтобы сразу на выходные или на следующую неделю записывались. Причем сообщила в присутствии Ларисы Михайловны.
Звонок, после которого Оленька кинулась спасать личное счастье, действительно был, номер, к сожалению, не определился. Оленька сразу переменилась в лице и, едва положив трубку, кинулась отпрашиваться. А поскольку она все же не Сара Бернар, видимо, все было именно так, как она рассказывает.
Значит, звонок был либо чьей-то шуточкой, либо и в самом деле инструментом. Воспользоваться «инструментом» мог кто угодно, Оленька жаловалась на свои беды всем подряд, о ее личных делах могло знать полгорода — только не ленись слушать.
Максиму Ильичу бухгалтерский график работы был по некоторым причинам отлично известен, а про очередной оленькин взбрык Ланка рассказала ему непосредственно при встрече.
Ключей она никогда не теряла, и вообще нынешняя ситуация — это единственный раз, когда ключи от студии выдавались посторонним (и то — официальным лицам). Дверь запирала — абсолютно наверняка, да это и не имеет принципиального значения, поскольку с утра дверь была заперта. А замок старый, не английский, без ключа не закроешь и, что еще важнее, не откроешь. То есть, наверное, при наличии определенных навыков, наверное, и откроешь, и закроешь — но эксперты ясно сказали, что пользовались не отмычками, а родным ключом.
Уже собираясь положить трубку, я вспомнила, что хотела поинтересоваться основным местом работы Ларисы Михайловны. Место оказалось неподалеку от ДК, но…
— Зачем тебе? — тут же спросила Ланка. — Ее все равно там в пятницу не было.
— А где же она была? — тупо удивилась я. Воистину тупо — мало ли где может быть хотя и не слишком юная, но и не старая привлекательная дама в конце теплого майского дня да еще и в пятницу.
— Она меня в четверг предупредила, что если вдруг что понадобится, то до понедельника. С утра она собиралась к зубному, потом на дачу.
— На свою?
— Привет, — хмыкнула Ланка, — откуда я знаю, не настолько мы с ней близки, чтобы о личных делах докладывать. Обсуждаем только то, что имеет отношение к работе.
— А ее стоматолог имеет отношение к работе? — это я так попыталась съязвить, но неудачно.
— Более-менее. Мне могла потребоваться очередная консультация по проекту. Кстати, я действительно собиралась поработать с документами, а когда Лариса сказала, что ее не будет, подумала — вот и повод устроить себе небольшой праздник, плюнуть на все дела и отдохнуть. Как раз Максим Ильич из командировки возвращался.
— Ну, значит, спасибо ее стоматологу за твою веселую жизнь, — констатировала я. — Ты, случайно, не знаешь, где она лечится?
— Случайно знаю, в «Улыбке».
«Улыбка» мне была известна. Еще бы — классная клиника, если и не «самая» в городе, то уж как минимум «одна из». Я делала для них кое-какие рекламные тексты и даже рисовала эскизы для логотипа, а Ланка, кажется, в то же время фотографировала директорских детишек и еще кого-то — для плакатов «Улыбайтесь с нами!»
Вообще-то при таком раскладе добавляются еще и знакомые, даже дальние, Ларисы Михайловны, особенно если они вместе работали. Если Лариса Михайловна собиралась к зубному и даже отпросилась с работы, злодею оставалось лишь выяснить планы Ланки — что нетрудно было узнать, например, у Оленьки — и удалить с места будущих событий саму Оленьку.
Господи, как все это сложно! Лучше уж проблемы дорожного строительства, честное слово!
По прошествии трех дней ситуация продолжала «висеть» — ни туды, ни сюды. То есть, события, конечно, происходили, но все какие-то не те — пользуясь шахматной терминологией, возле доски, а не на ней.
Столбик термометра понял, что ему наверху хорошо, и опускаться не собирался. Кактус согласился, что подоконник ничем не хуже родной пустыни, и родил бутончик, хотя и не рекордных размеров, но зато абсолютно потрясающего оранжево-алого цвета. Таракан Бенедикт на жару реагировал исключительным повышением жизненного тонуса. Он, кажется, решил, что нехватка у меня конечностей и антенн не есть препятствие для контакта, и повадился сидеть на краю стола, поворачивая туда-сюда голову — наверное, чтобы лучше меня рассмотреть — и поводя усами — не иначе, подавал сигналы. Сигналы я принять не могла из-за отсутствия нужных органов, но Бенедикт не отчаивался. Даже кофе начал употреблять. А ведь раньше терпеть его не мог. Лужицу пролитого кофе огибал по широкой кривой, чтобы даже толика мерзкого запаха не коснулась… интересно, чего? Ноздрей-то у тараканов нет. По-моему.
У Санечки, двуногого редакционного справочника «Кто есть Кто в Городе», по случаю жары обнаружился сдвиг крыши: информацию об окружении Большого Ланкиного приятеля Саня выдал мне совершенно бесплатно. Безвозмездно, то есть даром, как говорила Сова. Явление настолько невероятное, что один из наших репортеров даже прошелся на тему теплых чувств, якобы питаемых Санечкой к моей скромной персоне. Шутка звучала не слишком аппетитно, юношу оправдывало лишь то, что был он молод и восторжен, работал в «Городской Газете» недавно и не успел еще осознать, насколько несовместимы Санечка и теплые чувства. Ненаглядный наш паучок, скорее всего, учуял в моих расспросах намек на возможность скандала, вот и расщедрился.
Особого толку из информации, правда, не вышло. Я ее, конечно, использовала, потыкала палкой в муравейник, но сколько-нибудь ощутимых результатов не наблюдалось. Во всех детективах пишут, что если палкой в муравейник потыкать, злодей, что там сидит, непременно начнет совершать какие-нибудь действия, тут-то мы его и обнаруживаем. Увы. Либо детективы преувеличивают хрупкость злодейской нервной системы, либо я тыкала не в тот муравейник.
Глебов объявился лишь однажды, потребовал фотографию девушки Светы и вновь исчез. Только по телефону ежедневно сообщал, что «жив-здоров, ситуация под контролем, ждите». Приходилось ждать.
Ланка перестала паниковать, сообразив, что вожделенному контракту практически ничего не угрожает — если только кто-нибудь сдуру не брякнет про этот чертов труп, а это вряд ли. Зато роман с Большим Человеком у нее наконец завершился — прямо как иллюстрация к пословице про друзей в беде. На первом же свидании, случившемся после известных событий, Ланка об этих самых событиях доложила. Нежный возлюбленный отреагировал неожиданно и, на мой скромный взгляд, не слишком адекватно: засуетился и засобирался по делам, о которых «совсем, черт побери, забыл». Ланку странное поведение героя почему-то смертельно обидело. Вряд ли она так уж нуждалась в этот момент в «крепком мужском плече», и конечно, в таких обстоятельствах разумно вести себя поосторожнее…
Все правильно. Однако, воистину — больше всего значит не
Образ сильного заботливого мужчины в одно мгновение разлетелся на миллион невидимых глазу осколков. Ланка подытожила ситуацию бессмертным коржавинским «а кони все скачут и скачут, а избы горят и горят»: как бы там ни было, ни присутствия духа, ни чувства юмора она не потеряла. А я, грешным делом, подумала, что оно и к лучшему — Генка, Ланкин муж, мне нравился. Вроде бы приключения жены его ни на волос не задевали, но все-таки…
Нашлись в этой драме и иные плюсы. Ланка не только с удвоенной энергией набросилась на работу, но и потратила часа полтора на общение с вахтершей. С которой Ильин, кстати, побеседовал без малейшего успеха: ничего не знаю, никого не видела, да вы представляете, сколько тут в день народу проходит, я вам не компьютер и даже не фотоаппарат. Ланке же удалось извлечь из цербера довольно ценную информацию: видела она девушку Свету, а как же, полседьмого она явилась, может, в семь, одна, никого с ней не было, нет, не похоже, чтобы плохо себя чувствовала, наоборот, выглядела очень довольной, ну прямо сияла, как кошка после миски сметаны.
С первого взгляда казалось: фактики — пальчики оближешь. Но уже со второго стало ясно, что «ценную» информацию совершенно некуда приложить. Ну, одна, ну, очень чем-то довольная, значит, нужно выяснить, где она была перед тем, как заявиться в студию. Очень просто, да? А вот где угодно! В салоне красоты, на свидании, у портнихи… Даже картинную галерею — сколь бы сомнительной такая идея не выглядела — и то нельзя было с уверенностью исключить.
Попытки вызвонить Лидусю продолжались с нудной безуспешностью: ломкий юношеский голос отвечал, что «мама в Пензе, нет, не знаю, когда вернется». Ну ладно хоть не в Тимбукту, зная Лидусю, можно предположить что угодно. Однако, пусть Пенза и недалеко, хорошего настроения эти сообщения не добавляли.
Даже бесконечно терпеливый Ильин в один прекрасный вечер утомился моими беспрестанными домогательствами (не подумайте дурного, информационными) и вежливо объяснил, что, кроме великолепной, без всякого сомнения, Ланы свет Витальевны, у него есть и другие дела. А следователи тоже не семижильные, и вообще, чего мы, собственно, дергаемся — никто же не собирается вызывать на допрос наших возлюбленных американцев, просто не болтайте лишнего и все.
Впрочем, грех жаловаться. Результатов всяких там обследований он от меня не скрывал. Результаты озадачивали. Про труп, пришедший в студию своим ходом и упавший там со стула я уже знала. С этими передвижениями удалось разобраться без особых проблем, поскольку искомая обувь не только присутствовала, но и имела весьма характерные каблуки. Иные же «посторонние» следы оказалось практически невозможно выявить — слишком много народу проходит ежедневно через студию, так что чего-чего, а следов там в изобилии. Основное внимание, естественно, уделили посуде. Стаканов, рюмок и чашек в студии не густо, отпечатки на них достаточно старые — так что вряд ли их мыли недавно, разве что так, споласкивали. Ни в одной емкости никакого намека на клофелин. Да и водкой даже не пахнет. Еще бы! Больше, чем через полсуток! Спирт ведь. И вода. Все, что не допито, испаряется в момент. Зато есть следы чая, кофе, сахара, пива и любимого Ланкиного мартини. Значит, более чем вероятно, что отраву в свой прекрасный — даже после смерти — организм девушка Света заполучила где-то в другом месте. Поскольку в студию она пришла сама по себе, я не стала предполагать, что убийца принес свой стакан и потом его унес. Хотя… Могли ведь и порознь прийти. Из предосторожности.
Кстати, о предосторожностях. Начал вырисовываться мотив или по меньшей мере намек на него. На вскрытии выяснилось, что девушка Света была на втором месяце. Недель так шесть-семь. А это, знаете ли, уже не просто так. Трудно поверить, чтобы девица определенного сорта залетела случайно, уж о чем, о чем, а о предохранении они знают всё и даже немного больше. Может, хотела окрутить кого-то из покровителей? Он жениться не пожелал, она пригрозила скандалом. Как заткнуть рот глупой бабе? Вот вам и труп. Правда, с чего бы она тогда шла в студию с таким довольным видом? И, кстати, чего ее вообще в студию понесло?
Оленьку я Ильину «отдала» без особых угрызений совести, вот только новая свидетельница в восторг его почему-то не привела. Но мужик он честный и «долг» вернул сообщением о ближайшей подруге покойницы — некоей Натали. Натали! Наташа для них уже слишком вульгарно. Еще и ухмыльнулся, изверг!
Натали выглядела если не ангелом, то как минимум выпускницей Смольного. Золотая коса, бледный румянец на фарфорово-прозрачной коже — неброская и, видимо, безумно дорогая косметика — тихий мелодичный голос. В общем, девятнадцатый век, тургеневская девушка, нежное, абсолютно невинное дитя, которое, правда, изъяснялось не совсем так, как учили в Смольном. За беседу невинное дитя потребовало сто баксов, а когда я восхитилась таким нахальством и пообещала крупные неприятности, дитя скромно опустило ресницы и робко сообщило:
— А у меня память плохая!
Вот прямо так, на голубом глазу. Очи у нее и впрямь были нежно-голубые. Небесные, прозрачные, бездонные. Чистые-пречистые!
Ну что тут будешь делать?
Я позвонила Ланке, объяснила ситуацию, Ланка мгновенно прониклась важностью момента и пригласила в студию, пообещав бесплатную фотосессию. Тургеневская девушка размышляла недолго. Ясно было, что сто баксов ей от меня вряд ли обломятся, а сессия у хорошего фотографа стоит куда больше ста баксов. На том и порешили.
Операцию «Лучшая подруга» пришлось проводить в три приема — дабы ни у кого не было возможности устроить «динамо». Особенно у невинного создания. Договорились так: сначала Ланка делает снимки, затем невинное дитя рассказывает нам про девушку Свету, только после этого Ланка снимки печатает и созданию вручает.
Пока они там занимались художественной фотографией, я оставалась совершенно не у дел. Конечно, если бы там был приличный диван, можно было бы предаться прекрасному безделью: в потолок посмотреть или даже книжку почитать. Но книжки, как на грех, у меня с собой не случилось, да и приличного дивана в обозримом пространстве не наблюдалось. Даже неприличного не было. Ужасное упущение со стороны администрации.
Впрочем, нет худа без добра. Для начала я обследовала дверь черного хода — очень мне в прошлый раз не понравилось, что она вдруг была открыта. В этот раз дверь стояла запертой. Совсем нехорошо, подумала я и двинулась на поиски потенциальных свидетелей.
Сперва в мою изобретательную голову явилась почти гениальная идея — прикинуться пожарным инспектором. Корочки «Городской Газеты» выглядели вполне внушительно — если не слишком присматриваться. Но после недолгого размышления мне подумалось, что нет надобности что-то усложнять, и я прикинулась сама собой — ну, почти собой — глуповатой исполнительной журналисткой, которая честно готовит репортаж о противопожарном состоянии Дворца Культуры. В свете некоторых событий, случившихся за последнее время в стране вообще и отдельно взятом конкретном Городе в частности, легенда выглядела вполне правдоподобно.
В первом же помещении обнаружилась орава крепких молодых людей, нещадно избивавших несчастную боксерскую грушу. То есть, избивал-то один, остальные производили всякие другие, столь же осмысленные физические действия. Двое, к примеру, висели вниз головой на шведской стенке. Почти такая же, только поменьше, в одну секцию, украшает мою прихожую — между прочим, это гораздо удобнее обычных вешалок, к тому же создает хозяйке славу спортивной личности. Иногда, правда, все накопившееся на перекладинах барахло летит на пол — это означает, что хозяйке вздумалось ликвидировать или хотя бы уменьшить разрыв между легендой и реальностью. У ребятишек в зале наблюдалась одна сплошная реальность. Черный ход их не интересовал: с какой стати, тут до основной лестницы два шага. Ну да, им-то, может, и два шага, а как по мне, так это не коридор, а вполне марафонская трасса.
Следующую комнату загромождали кипы каких-то брошюр и листовок. Их довольно бесцветная не то владелица, не то распорядительница согласилась со мной в ту же секунду, как только поняла, о чем речь: конечно, безобразие, что черный ход всегда закрыт, всегда-всегда, не сомневайтесь, уж и с администрацией ругались, все без толку, а если вдруг и вправду пожар, люди, может, и успеют, а это все нипочем не вытащить, и как хорошо, что вы пришли, может, хоть четвертая власть поможет решить проблему. Пролистав две-три брошюрки, посвященные возрождению национального самосознания и тому подобным великим миссиям, я обрела непоколебимую убежденность в том, что несколько тонн бумаги загублены совершенно напрасно, и на всем земном шаре не найдется человека, который захотел бы спасать эту макулатуру от пожара. Кроме «распорядительницы», разумеется.
Хозяйка следующей комнаты, оборудованной под небольшой офис, честно призналась, что дверь черного хода она открывала лично… Три месяца назад, когда привезли кое-какое конторское оборудование. И сама же ее закрыла. Мои сомнения по поводу разумности этого поступка с точки зрения противопожарной безопасности в душе хозяйки отклика не нашли. Хозяйка боялась воров, вдруг придут и все вынесут. Тем более, что дверь эта со стороны коридора еще худо-бедно закрывается, а со стороны лестницы, может, один раз из десяти. Зато изнутри отпирается плохо. Так что, пусть уж лучше всегда будет закрыта. Во избежание. Возражать не хотелось. По мне, так закрытая или открытая дверь черного хода на сохранность имущества не влияет. По внутренним лабиринтам ДК можно без проблем вынести десяток концертных роялей, а уж оборудование небольшого офиса — даже не смешно. Вот только кому бы это было надо? Есть более доступные и гораздо более привлекательные объекты.
Стены следующей комнаты украшали результаты творческой деятельности ее обитателей: рисунки, вышивки, аппликации и прочее в этом духе. Обитатели исподтишка косились на меня, но от создания новых художественных ценностей не отвлекались. Даже самый старший не разменял еще второго десятка лет. Попечительница этого детсада излучала радушие, но идея открыть черный ход привела ее в ужас — а сквозняки? дети могут простудиться! а ведь мы тут еще и танцуем, и в подвижные игры играем…
Следующие три комнаты занимали какие-то мелкие фирмы с невнятными названиями, в общем, очередные офисы. Их хозяева вообще не знали о черном ходе, то есть им просто никогда не приходило в голову, что тут имеется что-то такое.
Через полтора часа изысканий я пришла к выводу, что никто из обитателей этажа в День Х к злополучной двери не прикасался. Эх, надо было и с нее отпечатки поснимать, а сейчас-то наверняка поздно уже. И снова все стрелки сходились к Ланкиному небольшому коллективу — или по меньшей мере к кому-то, в этот коллектив вхожему. С тем я и вернулась в студию.
Процесс подходил к своему завершению. Натали изображала испуганную пейзанку, пытающуюся прикрыть обнаженное тело охапками сена. Очаровательная сцена и обворожительно-соблазнительная героиня. Художник и модель были в восторге друг от друга.
— Ой, да Светка всех ненавидела! — протараторила «выпускница Смольного», натягивая платье. — Подумаешь, герцогиня! Почему это ее на главные роли не приглашают или хотя бы на Гавайи? Нужна она кому, на Гавайях!
Страшная гибель «лучшей подруги», похоже, не явилась для Натали трагедией.
— Да как ее еще раньше кто-нибудь вгорячах не пристукнул! — она вольготно раскинулась на стуле, отхлебнула чая и поморщилась. — А покрепче ничего нет? Глотку дерет, как ежиков наглоталась.
В шкафчике нашлась бутылка настоящей «Массандры». Нежное создание махнуло стакан благородного напитка одним глотком. У Ланки только бровь слегка приподнялась. Впрочем, в студии было и впрямь суховато.
— Почему же ее должны были пристукнуть? — вернула я беседу в нужное русло.
— Да вечные претензии ко всем, вечно какие-то невозможные требования. Идиотка! Если ей чего надо, вынь да положь сию секунду, — невинное дитя захихикало. — Правда, говорят, в койке была неподражаема, — дитя фыркнуло. — Достоинство, конечно, но кто же из-за этого женится?
— А она хотела замуж?
— Как ненормальная! Все что угодно сделала бы для этого, по трупам бы пошла.
Мне подумалось, это заявление в создавшейся ситуации звучит по меньшей мере некорректно, девушка Света не только не пошла по трупам, совсем наоборот, стала трупом сама. Или уж отчаялась добиться своего — отчаялась прямо до смерти?
— И что, была уже кандидатура в супруги?
— Была! Как же! Целых десять! — Натали опять фыркнула, она часто это делала, как зверек. — Смешно, да? Сто человек вокруг, а замуж выйти не за кого. Это Светка думала, что была. Ну кандидатура.
— А на самом деле?
— А на самом деле любому нормальному мужику Светкины претензии до лампочки.
— Какие претензии?
Взор и интонации, которыми в ответ одарило меня неземное создание, заставил меня испытать серьезные сомнения в собственных интеллектуальных способностях (короче, подумалось, что я, должно быть, совсем тупая):
— Не знаете, что ли? Обрюхатил — женись! С чего она взяла, что он из-за этого женится? У него своих не то двое, не то трое.
Стало ясно, что неземное создание говорит о ком-то вполне конкретном. Ну то есть, покойница свои «претензии» предъявляла не вообще, а какому-то определенному человеку.
— А вы, Наташа, его хорошо знаете?
От обращения на «вы» она аж остолбенела и уставилась на меня, как на привидение. Сидела и тупо молчала, переваривая услышанное. Наконец в чистых глазах мелькнуло более-менее осмысленное выражение, Наташа пожала плечами.
— Мужик как мужик, солидный, все при нем: костюмчик версаче, часики лонжин, тачка нормальная.
— Какая именно?
Наташа задумалась.
— Не помню… Ясно, что не наша, но какая-то такая… Не сильно крутая. Может, «тойота»? Хотя нет, не «тойота», — возразила сама себе Натали после недолгого, но весьма сосредоточенного размышления — очаровательные бровки нахмурились, выдавая напряженную работу мыслительного аппарата.
— Цвет хотя бы какой?
— Бежевый металлик, — не задумываясь, ответило неземное создание. — Или кофе с молоком... Не помню. Да я его всего раз видела, и то случайно. Они все такие осторожные, ужас! В баньку — милости просим, а на людях показаться — это фигу.
— И давно вы этого… кандидата видели?
И вновь ответ прозвучал почти мгновенно:
— Еще снег кое-где оставался, в апреле, наверное.
— Как его звали, не знаете?
Наташа снова задумалась.
— Вообще-то она говорила… похвастаться хотела, какого крутого мужика зацепила. Еще бы не зацепить, на такой работе. Звали его… — Натали опять старательно задвигала бровями, изображая напряженную мыслительную деятельность. — Не, не помню, мне ж без разницы было. Что-то короткое. Ну не Константин, не Владислав, — она еще подумала и добавила, — не Александр.
Мы с Ланкой переглянулись.
— Может, Виктор?
— Может, и Виктор. Да не помню я, это сто лет назад было!
Я предприняла еще одну попытку:
— А замуж она именно за этого солидного собиралась, или у нее еще кто-то был на примете?
— Да откуда я знаю! — фыркнула Наташа. — У нее их миллион был. Хвасталась, что каждый вечер с другим.
— Как же так? Собиралась замуж, и каждый вечер с другим?
— Да мне-то что! Своих забот хватает. И какая разница, за кого она собиралась, все равно он ее послал.
— Как послал? — хором спросили мы.
— Вы чего, совсем?! Как посылают? Далеко. Денег на аборт дам, и прости-прощай, чтоб я тебя больше не видел и не слышал. Я ее в кегельбане встретила, злая была, как сто чертей, шары как попало швыряла, я думала, она дорожку расшибет. Посидели, она и давай вываливать. Гад, сволочь и все такое, — Натали опять фыркнула. — Был бы сволочь, сказал бы «я тебя вообще не знаю», а он еще и денег на аборт обещал. Ну, овца… — нежное создание дополнило характеристику еще одним распространенным словом. — Берет мужика за глотку и думает, что он обрадуется. После трех стаканов, правда, успокоилась, и тут уже наоборот пошло: не хочет жену с детьми бросать, не то что кто-то, если бы согласился, был бы гад, потому что потом и ее так же бросил бы, а он наоборот верный.
Чем-то все это напоминало Оленьку. Может, у двадцатилетних вообще мозги штампованные?
— Давно? — спросила я на всякий случай.
— Чего? — девушка явно не поняла моего вопроса.
— Давно это было?
— Неделю назад. Сейчас… В четверг, точно, после моего бассейна.
— В четверг?! — я аж на стуле подпрыгнула. — То есть за день до ее смерти?
— А… Ну да, в самом деле, — довольно равнодушно согласилась «лучшая подруга». — А что?
Интересно, она в самом деле такая дура или прикидывается? Света «берет мужика за глотку», а через день становится трупом. Ничего себе совпаденьице!
— И больше ты с ней не виделась? — от полного обалдения я и не заметила, как перешла на «ты».
— Нет, — после небольшой паузы ответила Наташа.
После паузы? Либо виделась, либо нет — о чем тут думать?
— Может, по телефону говорили?
— Ну… — после долгих размышлений нежное создание наконец сообщило, — мы не говорили, мне некогда было.
— То есть она тебе звонила? Что сказала? Когда? Почему некогда? — я выпалила целую обойму вопросов на одном дыхании (вообще-то говорят, что это абсолютно непрофессионально — ну и пусть, я в следователи не нанималась, так, прогуливаюсь). Что ж это такое? Клещами, что ли, из нее тащить?
Видимо, до тургеневской девушки дошло, что отвертеться не удастся, и она кратко доложила:
— У меня во вторник, пятницу и воскресенье курсы французского, с пяти до девяти. Светка позвонила как раз в пять, ну примерно. Только я собралась телефон отключить, а то могут и с занятия выгнать, тут звонок. Она довольная была, как три танкиста. По-моему, помирилась с этим, своим. А может, еще кого доломала. Опять про замуж говорила, вроде как все у нее решилось, я ей сказала, что некогда, звони после девяти и телефон отключила.
— Врет. Как пить дать, врет.
Проводив «гостью», мы попытались подвести хоть какие-то итоги.
— Конечно, врет. Знает, кто это, только говорить не хочет, — согласилась Ланка.
— Вот только почему?
— Да мало ли! Но костюмчик и часики определила, а машину — нет? «По-моему, «тойота» — фу! И сразу — «нет, не «тойота». Все она отлично помнит, а врать не умеет. Небось, на бедность попросить хочет.
— И не боится? Так ведь можно и подруге компанию составить.
— Ну… можно ведь и подстраховаться, — предположила Ланка.
Мне вспомнился миллион историй про конверты с внушительной надписью «Вскрыть после моей смерти». В детективах такие конверты обычно хранятся у никому не известных адвокатов и появляются в самый напряженный момент, обеспечивая неожиданную развязку. Может, девушка Света, невзирая на свою явную глупость, тоже такое послание оставила? Не у адвоката, конечно, а, к примеру, у Наташи. Это многое объясняло бы, в частности, наташину скрытность. Не все она нам рассказала, ох, не все. Но тогда у кого должна оставить такую же «страховку» сама Натали? Очень любопытно.
— Ну дай-то ей Бог, а то не хватало нам еще одного трупа, — подытожила я с неким подобием облегчения. — Знаешь, у меня получается, что Светик начала давить на «счастливого» будущего отца, права качать, а он придумал, как все проблемы одним махом решить. Наобещал ей сорок бочек арестантов, вот она, довольная, в мышеловку и кинулась.
— Да похоже, — кивнула Ланка, — только почему в студии?
— А где? Ты сама подумай. Дома? В кафе? Везде всегда есть масса потенциальных свидетелей. В кафе посетители и, главное, обслуга, а у них взгляд острый, профессиональный. В любом жилом доме мильён любознательных старушек, тоже все видят, все знают. А здесь хоть стадо слонов приведи, никто не заметит.
— А сам что, святым духом просочился? Видели-то только ее.
— А черный ход на что? Зря, что ли, он открыт был?
— Как — открыт? — изумилась Ланка.
— Так и открыт. Не знаю, как в тот самый вечер, а на следующее утро, когда я в студию приехала, — точно. К тому же никто из здешних его не открывал, это я уже сегодня выяснила. А одна дама к тому же сообщила любопытнейшую вещь: эта дверь с лестницы плохо запирается, а изнутри плохо отпирается. Вкупе с тем фактом, что твою дверь открывали родным ключом, наводит на нехорошие размышления.
Ланка нахмурилась:
— Мы же решили, что это должен быть лидусин муж.
— Нет, Ланочка, этого мы как раз не решили, по крайней мере я. Это было только предположение. Но, суди сама, все вокруг студии крутится. А чтобы у Виктора были от нее ключи — да еще и от черного хода — это уж такое дикое совпадение получается. Где Крым, а где Рим. Да и мозги у него по-другому устроены. И, главное, огласки он не боится. Подумаешь, скандал! Лидусю он кормит-поит-одевает, так что она никуда не денется, для бизнеса, чем бы он там не занимался, никакие беременные девицы не помеха, может на всех площадях орать, какая он скотина, ему от этого ни жарко, ни холодно. Чужая душа, конечно, потемки, совсем его сбрасывать со счета не стоит, но по моему скромному разумению это не он.
— А… кто? — с запинкой спросила Лана свет Витальевна.
По-моему, ей пришло в голову то же, что и мне: наиболее уязвим для каких бы то ни было угроз Большой Человек. Тут и политика, и дела семейные сразу. Но я только пожала плечами.
— Будем думать. Кстати, а у тебя-то в студии ключ от запасного выхода есть?
— Конечно, — она вскочила, обрадовавшись возможности сделать хоть что-то.
— Покажи-ка мне его на всякий пожарный случай.
Ланка нырнула в один из ящиков оленькиного стола, покопалась в его недрах, вытащила совсем, еще покопалась и растерянно повернулась ко мне:
— Он всегда тут лежал.
Почему-то я ничуть не удивилась:
— Очень мило. Не могли его случайно в другое место положить?
Ланка растерянно водрузила ящик себе на колени, продолжая бессмысленно «перемешивать» его содержимое.
— Да мы им не пользуемся, кому понадобилось его перекладывать.
— Может, все-таки посмотришь?
Ланка решительно сунула ящик на место и обвела взглядом студию. Да, зря я попросила, «посмотреть» тут может продолжаться неделями.
— Ладно, оставь, — остановила ее я. — Пустяк, конечно, но пустяк странный. Давай дальше думать.
Мы стали «думать дальше». Молчание продолжалось минуты две.
— А… Рит, а может, это вообще не счастливый отец? Мы же не знаем, кому еще и какие претензии она могла предъявлять?
— Это мысль и, между прочим, близкая к гениальной, — высказалась я более-менее честно. — Меня все смущало, что возле студии ни одной более-менее подходящей кандидатуры не наблюдается. Кроме этого твоего, уже бывшего.
— Ты с ума сошла!
— Пока нет. Да не пугайся ты так, мне и самой эта идея кажется весьма и весьма сомнительной. Не клюнул бы он на такую… м-м… дешевку. Хотя, конечно, черт их, мужиков, разберет. Тело-то у нее и в самом деле божественное было. Да не бледней ты, тебе не идет. Сама сказала, он тебя от Дворца забрал сразу после трех, и дальше вы вместе были. Алиби железное! Ты чего вздрагиваешь? Он у меня так, для очистки совести, просто потому что я не люблю железных алиби.
— У меня тоже такое же, — почти прошептала она.
— Ты, дорогая, исключаешься отнюдь не из-за алиби, а по совершенно иным причинам. Кстати, его окружение, скорее всего — тоже пустой номер. Я тут на свой страх и риск предприняла кое-какие провокационные действия…
— Рита! — Ланка трагически всплеснула руками, даже уронила канцелярский прибор, стоявший на оленькином столе.
— Да что ты сегодня какая нервная? — я поставила прибор на прежнее место и собрала рассыпавшиеся скрепки, карандаши и прочие конторские причиндалы. На дне стакана для карандашей что-то звякнуло. Совершенно автоматически я заглянула туда, скрепкой извлекла звякающий предмет и продемонстрировала его Ланке:
— Этот?
— Ой, а что он там делал? — ее изумление было неподдельным.
— Лежал. Ну, этот?
— Похож. Думаешь, я помню, как он точно выглядит? Смотри сама, — она извлекла из сумки свою связку ключей и положила рядом с находкой ключ от студии. Похожи они были почти как близнецы, только зубчики на бородках разные. Я одолжила у Ланки подходящую коробочку и убрала в нее драгоценный ключик. Конечно, все сегодня умные, все знают, что надо действовать в перчатках, но если ключ даже не удосужились положить на место, так может и следы какие найдутся?
Как ни странно, Ланку мои манипуляции не слишком заинтересовали: ну, ключ, ну, оказался не на месте, непонятно, но какая разница? Гораздо больше ее беспокоили мои провокации в окружении «бывшего».
— Брось, расслабься, все было медленно и печально. Аппарат у твоего Большого Человека отнюдь не гигантский. Я всего лишь аккуратно повыясняла, кто где был в нужное время, и осторожненько намекнула, что информация не совсем соответствует действительности.
— Ну?
— Ничего, — для убедительности я помотала головой. — Все убеждены, что Максим Ильич из командировки вернулся в субботу утром, про пятницу знаешь только ты. Хотя на самом деле остальным вообще наплевать. Никто не пытался меня ликвидировать, никто не пытался меня купить, никто вообще ничего не пытался сделать. Даже сказочек про плохо работающие телефоны не рассказывали. В общем, никого там не беспокоит, что их собственным времяпрепровождением в ту роковую пятницу интересуются. Более того. Никто, кажется, и не подозревает, что пятница была роковой. Так что остаешься ты, которая заведомо ни при чем, Казанцев, которому ты обеспечиваешь железное алиби, Оленька и твоя Лариса Михайловна. Или еще кто?
— Ну… заходят многие. — Ланка задвинула-выдвинула злополучный ящик, сунула в стакан откатившийся в сторону карандаш. — Но тогда получается ужасно сложно. Слишком сложно. Добыть ключи, выяснить про пустующее помещение… Мы ведь особо не докладываем, все привыкли, что в студии всегда кто-то есть. А зачем Оленьке или Ларисе Михайловне?..
— Оленькиных резонов нам с тобой не понять, даже и не пытайся. Тебе отомстить, оградить ненаглядного от посягательств очередной пиявки, да все, что угодно. Но тогда придется предположить, что она — великая актриса, переплюнувшая Сару Бернар и Комиссаржевскую, вместе взятых. Мы же обе на ее истерику любовались — невозможно так достоверно сыграть. Не верю. А вот Лариса Михайловна — это любопытно. Я тут давеча демонстрировала чудеса хитрости, врала, как целое стадо сивых меринов, и в итоге выяснила — в «Улыбку» она была записана на одиннадцать утра, я, между прочим, даже с врачом побеседовала, в кресле Лариса Михайловна сидела с одиннадцати до начала первого. Дальше — аут. Где дача, какая дача, чья дача и, главное, когда дача? У нее случайно не было возможности за твоей спиной чего-нибудь химичить, ну там, со счетами, дебет-кредит, прибыль-убыль, не знаю, я ничего не понимаю в бухгалтерии.
Ланка грустно усмехнулась:
— Я, к сожалению, тоже. Но при чем тогда эта девица? Она-то, наверное, в бухгалтерии понимала еще меньше?
— В бухгалтерии, может, и меньше, зато у нее обширные и разнообразные знакомства, в том числе, не исключено, что и среди финансовых работников. Могла случайно что-то узнать…
Ланка отреагировала на мое рассуждение бессмертным:
— Черт побери!
В общем, не хватало только гипса и бриллиантов.
Бриллианты ждали дома. Сразу два. Точнее, двое. Право, это не частная квартира, а какой-то проходной двор! Ну ладно, Кешка, свой человек, когда он не появляется, даже скучно. И ему всегда можно сказать «Глебов, брысь, а?» — исчезнет без всяких обид. Тактичный. Вот и сейчас выродил нечто, похожее на извинения:
— Рит, ты не сердись, что мы вот так, если мы не в тему, только скажи! Но… обсудить-то надо… — и добавил совсем уж жалобно. — Я тебе еды принес, вот, — он протянул мне коробочку. — Рыбка… Вкусная… Еще теплая…
Можно ли на него сердиться?!
А вот наглый Ильин даже бровью не повел. Он что, думает, раз он мне замок менял, теперь можно этот замок открывать, когда захочется?
— А я-то считал, здесь рады гостям… — задумчиво молвил Никита, слегка улыбаясь.
Но Маргариту Львовну голыми руками не возьмешь!
— Гости, дорогой мой, стучат в дверь и незваными не ходят. Иннокентий, не слушай, к тебе это не относится, ты тут не гость, а вполне полноправная личность. В крайнем случае за хлебом отправлю или компьютер чинить посажу.
Глебовская физиономия явственно отразила стремление немедленно бежать, причем сразу в двух направлениях. Победил, конечно, компьютер.
— А… что… что-то не работает?
Я вернула его на место.
— Да сиди ты, все в порядке, даже хлеб есть, это я так, чтобы некоторые немного в чувство пришли…
«Некоторый» шевельнул под столом ногой, и прямо на меня выкатился… арбуз. В мае месяце?!!
— Откуда? — глупо пискнула ошарашенная я.
Наглый гость повел плечом.
— Было трудно, но мы достали.
Если чье-то сердце способно в такой ситуации не дрогнуть, значит, его, сердца, там просто нет. Вот и весь сказ. Не устаю цитировать некоего неизвестного мне мудреца: счастье — это мягкий-мягкий диван, большой-большой арбуз и «Три мушкетера», которые никогда не кончаются. Насчет «Трех мушкетеров» — дело вкуса, а в остальном — гениальная формула. Правда, в свете последних событий я, пожалуй, добавила бы еще одно условие: никаких убийств в реальной жизни, только в книжках! Но, видно, такая уж у меня карма — на каждом шагу о трупы спотыкаться.
— И, кстати, я думал, ты новости узнать захочешь, — все так же невозмутимо протянул Ильин.
— Ну?! — вскинулась я.
— Э нет, ladies first, — дорогой гость сделал широкий приглашающий жест.
Тьфу, инфекция! Даже приготовлением кофе отговориться не удалось, заботливый Глебов уже снимал с огня джезву, увенчанную шапкой вздыбившейся пенки. Ну, раньше сядешь — раньше выйдешь. Изложив высокому собранию факты, извлеченные из Натали — про Светино стремление замуж, про злость, про радость и весь прочий идиотизм — я получила в награду почти восхищенный взгляд обожаемого майора:
— Как тебе это удалось? У нее ведь на все один ответ: да я не помню…
— Было трудно, но мы достали, — ответила я той же фразой из анекдота.
Долго наслаждаться триумфом мне не пришлось, Ильин уточнил:
— Ты думаешь, она в самом деле не помнит, что за машина у этого, у покровителя?
Хороший вопрос. На «тойотах» у нас ездит чуть не полгорода, но все больше на серебристых да еще на синих. Прочие цвета встречаются почему-то редко, а бежевых и кофейных — тем более, а чтоб еще и «металлик» — я, кажется, и вовсе не видела. Впрочем, пусть Никита сам ищет эту бежевую «тойоту». Натали знает явно больше, чем говорит, но как это из нее вытянуть? Так что свои соображения я предпочла оставить при себе, ответив формально:
— Фрейд ее разберет. Вообще-то девушка не производит впечатления гиганта мысли.
— Слушай, Маргарита Львовна, тебе не кажется, что в этой истории слишком много дурочек? Покойница, судя по всему, особым интеллектом не отличалась, Оленька, теперь еще и эта Наташа, — не унимался майор.
Мне подумалось, что Ильина можно пожалеть — дурочек ему, видите ли, многовато. А он ведь еще с Лидусей не общался. Вслух же я попыталась его успокоить. Хотя, кажется, не слишком удачно:
— Не всем же быть умными, это ж полный кошмар был бы.
— Истину глаголешь! Тогда мужикам осталось бы только повеситься, — на удивление покладисто согласился Никита.
— Вот именно. Должны же быть на свете простые нормальные девушки, рядом с которыми мужчина может чувствовать себя великаном, который все знает, все умеет, все помнит и вообще самый крутой.
Никита только вздохнул:
— Умеешь ты сказать человеку приятное. Кстати, я вчера забыл сказать: на полу в студии осколки стакана. На том самом месте, с которого тело оттащили в угол.
— Как же я не заметила?
— Да там чуть-чуть, крошки, крупные осколки, если и были, все убраны. Вот только ни Лана твоя, ни Оленька не помнят, чтобы за последнюю неделю какой-нибудь стакан разбивался.
— А раньше?
— Не думаешь же ты, что там пол никогда не моют. Скорее всего, осколки свежие.
— Клофелин? Водка? — с надеждой вопросила я. С надеждой — потому что помнила, что ни на одной студийной емкости следов клофелина не обнаружилось. Так, может, это как раз тот стакан, в котором…
— Только вода, — покачал головой майор.
— А стакан студийный?
— Похоже, что да, — он повел плечом. — Но ты же понимаешь, стакан могла разбить уборщица, кто-то из посетителей и так далее. И совсем не обязательно это имеет отношение к делу.
— Действительно. Трудно предположить, что девушка выпила из упомянутого стакана отраву и целый час сидела на стуле, дожидаясь, пока отрава подействует. Дождалась, потеряла сознание, уронила стакан, который, заметь, весь этот час продержала в руке, и упала со стула. По-моему, это не имеет никакого смысла. Но у меня есть кое-что поинтереснее. В ДК девушка Света пришла одна, без сопровождающих — это раз. Выглядела при этом невероятно довольной — это два. Дверь запасного выхода была открыта — это три.
— Ну и что, мы видели, — перебил Игоревич. — На то он и запасной выход, чтобы быть открытым, на всякий пожарный случай.
— А вот и нет! — я показала язык и, для большей убедительности, еще и глаза выпучила. — Он всегда закрыт — это раз. Никто из обитателей этажа его не открывал — это два. А самое главное — дверь изнутри плохо открывается, а со стороны лестницы плохо закрывается. А вот это, — я торжественно извлекла из рюкзака коробочку с ключом, — тот самый ключик. Удивительный предмет, между прочим, сам передвигается. Всегда лежал в дальнем углу секретарского стола, а сегодня вдруг оказался в стакане для карандашей. Можешь обследовать, для тебя принесла, руками не хватала.
— Рита! — Ильин смотрел на меня почти с ужасом. — Ты вообще соображаешь, что творишь?
— Иногда. А в чем, собственно, дело? — удивилась я.
— Когда эти чертовы американцы приезжают?
— Через неделю. При чем тут американцы?
— При том, что твоя подруга сейчас — один из основных подозреваемых, а ты еще и добавляешь. Все же сходится на студии.
— Ну и что? — я решила добавить к списку дурочек еще и свою персону. — В студии бывает миллион человек.
Кешкин взгляд источал сочувствие. Майор же тяжко вздохнул и устало прикрыл глаза:
— У этого миллиона человек, жемчужинка ты наша, во-первых, было крайне мало возможностей добыть ключи, особенно ключ от черного хода, который, как ты сама сказала, валялся в дальнем ящике оленькиного стола. Во-вторых, крайне маловероятно, чтобы кто-то из этого миллиона знал о том, что студия будет пуста, и в-третьих, этот, как ты выражаешься, миллион, в студии бывал по делам фотографическим.
Самое смешное, что на всем протяжении этого страстного монолога глаз Ильин так и не открыл.
— Ну?
— Баранки гну, — на этот раз Никита Игоревич таки соизволил одарить меня взором, однако голос его по-прежнему был безнадежно никаким, без интонации. — В основных подозреваемых — все, кто был связан и со студией, и с покойницей. Она — не пешка, которую пожертвовали, чтоб насолить твоей Ланке.
— Почему ты так решил? Ты же сам сказал, что в этой истории слишком много дурочек, так почему бы всей истории не быть глупой?
— Но не до такой же степени! Никто не сжигает курятник, чтобы отведать яичницы. А главное, я за последние три дня поговорил как раз примерно с миллионом человек из этих кругов. Ты не поверишь, но к Лане Витальевне все очень прилично относятся. Как всегда, кто-то лучше, кто-то хуже, но в целом на удивление хорошо. Если бы кто-то таил такую гигантскую злобу, это обязательно где-то проявилось бы. Это тебе не политики, которые хотят одного, думают другое, говорят третье, а делают четвертое, и кто как к кому относится, даже в рентгеновский аппарат не разглядишь. А у этих творческих личностей все «люблю» и «ненавижу» на поверхности. Кто-нибудь да знал бы. Про ненависть забудь.
— Я что, спорю? Мне тоже кажется, что вероятнее всего дело в самой девушке Свете. Но людей, которые могли бы добыть ключи или знать, что в студии пусто, наберется человек десять. Чего ты в Ланку-то уперся?
— Да я не уперся, — он поморщился. — Со следователем вам не повезло. Я-то как раз думаю, что твоя подруга ни при чем.
— Почему? То есть, не «почему ни при чем», а почему ты так считаешь?
— Теперь еще и из-за ключа. У твоей подруги была масса возможностей положить его на законное место. А в основном из-за той одиннадцатичасовой съемки.
Подумать только! Ведь я Ланке объясняла, почему убеждена в ее непричастности почти такими же словами. Он подслушивал! Он там под стулом сидел!
Я представила сидящего под стулом Никиту с оттопыренным ухом так ясно, что не вынесла и расхохоталась. Да так, что и остановиться не могла. Ильин с Глебовым сунули мне одновременно по стакану с водой, от чего я развеселилась еще пуще, так что стаканы пришлось наливать заново, а Кешка понесся в ванную за половой тряпкой.
Мужики, кажется, решили, что у меня истерика, и прыгали вокруг в полной растерянности. И напрасно. Это был самый обычный смех, хотя и близкий к гомерическому. Вся эта история вдруг показалась мне таким верхом идиотизма, поневоле расхохочешься.
— Ладно, хорошего помаленьку, — смогла я произнести минут через несколько. — У Ланки есть знакомые. В самой студии, кроме Ланки, работает еще два человека, у них тоже есть знакомые, некоторые достаточно близкие, — в этот момент майор почему-то хмыкнул. Но промолчал, и я продолжала. — Ты, кажется, хотел мне какие-то новости сообщить. Мои кончились.
— Новости не так чтобы великие, с твоими не сравнить. Но кое-что есть. Про осколки я тебе рассказал. Дальше. Ты знаешь, что Лариса Михайловна в ту пятницу отпросилась со своей основной работы?
— Знаю, — гордо доложила я. — С одиннадцати до четверти первого ей лечили зубы. Потом она собиралась на дачу. Сразу сообщаю: куда, к кому, на какую дачу — мне неизвестно. Мне даже неизвестно, отправилась ли она именно на дачу или в иное место.
— На дачу, на дачу, — подтвердил Ильин. — Но дача у Ларисы Михайловны в черте города, а видели ее там только после десяти вечера. Улавливаешь?
— Улавливаю, чего ж тут не уловить: времени у нее было достаточно, чтобы упокоить хоть десяток Свет. Только… Знаете, если бы я сама поехала куда-то на природу после визита к зубному, то для успокоения нервной системы бухнулась бы спать, а не демонстрировала бы свое присутствие соседям.
— Возможно, — вздохнул Никита. — Однако, недоказуемо. Ни то, ни другое.
— Но зачем бы ей? Ланка сказала, что Лариса могла бы за ее спиной для собственных целей оперировать со счетами и всякой прочей мутью, ибо в бухгалтерии Ланочка ни уха ни рыла. Но даже если девушка Света что-то о бухгалтерских махинациях и разузнала, проще было ее купить, чем убить. Мотивчик довольно хлипкий.
— Можно и поосновательнее найти, если постараться. У Ларисы Михайловны есть приятель, к которому она очень… — Никита сделал выразительную паузу, — тепло относится. Причем взаимно, они даже собрались сочетаться законным браком. Однако жених на двенадцать лет моложе избранницы.
— И как на грех познакомился с обворожительной Светой, — догадалась я.
— Кто ж его знает, — майор развел руками. — Может, познакомился, может, нет. В Светином магазине его, таки да, помнят, но вот насчет самой Светы — пробел. Однако любопытно, что упомянутый жених вторую неделю безвылазно торчит в деревне у родителей, помогает дом ставить.
— На чем «жених» ездит, случайно, не скажешь?
— Разве что случайно… На серебристой «тойоте». А что, есть идеи?
— Подозрительный ты, Никита, сверх всякой меры. И вообще средневековье из тебя лезет. Дикарь. Ах, баба мужика на двенадцать лет старше, какой пассаж! Лично мне знакомы три аналогичные пары, в одной разрыв даже больше, очень прочные, кстати, пары, по прошествии уже долгих лет по-прежнему нежно друг друга любят. Хотя, — я немного сбавила темп нападения, — всяко бывает. Можно было заранее сказать, что больше всего оснований не любить девушку Свету — у ревнивых баб.
Глебов как-то странно закашлялся. Никита с поклоном отодвинулся от стола:
— Прошу, сударь, ваш выход.
Иннокентий посмотрел на меня взглядом виноватого кролика.
— Рит, я ему сказал про Лидусю и ее мужа.
— Да бога ради! — воскликнула я, быть может, излишне пылко, потому что Ильин покосился на меня с явным подозрением. — Чего там? У Виктора алиби нет, что ли? Где он, кстати, был в нужный нам момент?
— Виктор в нужное нам время играл в боулинг. В «Альтаире». Что подтверждается и обслугой, и игроками с соседних дорожек. Правда, если ты себе представляешь «Альтаир», то поймешь, что алиби отнюдь не железобетонное.
«Альтаир» я представляла. При тамошнем освещении — на дорожках свет, рядом мрак кромешный — слона можно не заметить. Равно как и его отсутствия. Поэтому согласилась моментально:
— Алиби, конечно, дохлое. Только я совершенно не могу представить, откуда бы у Виктора могли появиться ключи и нужная информация. Да и мотивчик, по правде сказать, так себе. Подумаешь, у бабы амбиция случилась замуж за него выйти! Это ж не угроза для средней руки бизнесмена. С какой стати убивать? Но если это вправду Виктор — скатертью дорога. Он мне не сват, не брат, даже не приятель. Тем более за убийство, кажется, сажают без конфискации? Значит, автосервис или что у него там еще, Лидусе останется, с голоду детишки не помрут. Ладно, Глебов, ты вроде чего-то накопал? Докладывай. А то я до Лидуси дозвониться не могу, в Пензу ей вздумалось свалить.
— В пятницу она была еще здесь, — грустно сообщил Кешка.
— Ну и что? — я изумилась совершенно искренне. Ну… почти совершенно.
— Часов в пять к ней в гости заявилась Света.
— Ни фига себе! — вот тут уже «почти» было бы неуместно. — Это точно?
— Абсолютно. Правда, время плюс-минус квадратный километр, могло быть и четыре, и семь. Но сам факт железный. Детишки, конечно, не свидетели, но Ванька, средний, из нескольких фотографий ее выбрал, и даже одежду описал более-менее.
— О-ля-ля! Вот это новости! И Лидуся ее с лестницы не спустила? Долго Света у нее была?
При более благоприятных обстоятельствах из меня мог бы высыпаться еще десяток настолько же умных вопросов. Не успела. Кешка одновременно покачал головой и пожал плечами — мол, не знаю.
— Похоже, Света явилась с официальным визитом: бутылка, конфеты, все как полагается. Конфеты Ванька тем же вечером сам доедал, так что с лестницы ее, видимо, не спустили.
Назавтра пришлось с утра пораньше лететь в редакцию — срочно потребовалось добить каким-нибудь информационным мусором две рекламные полосы, которые, что хуже всего, еще и понадобилось править — это убрать, это добавить, это причесать, это заострить, фу!
Почему-то самые гениальные идеи по поводу собственной рекламы приходят в головы заказчиков в последний момент. Как правило. Ну, а я девушка терпеливая, к подобным капризам отношусь сугубо пофигистически: хотите с бантиками, будет вам с бантиками, хотите в цветочек — да пожалуйста, сколько угодно, хоть с бубенчиками. А законы хорошего вкуса могут хоть застрелиться.
Но самое главное — я правлю быстро, почти мгновенно, только скажите, чего изволите. Иногда моя дурно воспитанная персона даже начинает этим гордиться, ровно каким талантом, хотя гордиться тут особенно нечем. Если кто-то быстрее всех бегает или лучше всех играет на флейте, значит, он тренировался, как проклятый или как сумасшедший. А у меня в голове прямо от природы какая-то машинка встроена. Она неясным мне способом в нужный момент включается — а может, и вовсе никогда не выключается — щелк-щелк, и готово, нужные слова стоят в нужном порядке. Главное, чтоб задача была внятно поставлена, а дальше оно «само». Никакой личной заслуги в том нет, так уж звезды распорядились, чем тут гордиться?
Около четырех полосы ушли, наконец, в корректуру, так что появилась возможность ненадолго прервать творческое горение, и я отправилась в ближайший магазинчик, который носит нежное имя «Елочка». Никаких елочек в радиусе как минимум трех километров не наблюдается, да и торгует магазинчик отнюдь не пиломатериалами. Обычный продуктовый набор: от хлеба и молока до консервов и алкоголя. Быть может, колбаса там и из опилок, не знаю, не пробовала. А у стойки торчит кран, из которого наливают вполне приличное пиво.
Я взяла себе «кружечку» — на самом деле дурацкий пластиковый стакан — и устроилась во дворике на останках каменной лестницы, которая никуда не вела, зато была вся залита солнцем. Хотелось погреть косточки после нашего подвала. Там ни-ког-да не бывает жарко. Входишь с раскаленной улицы — хорошо, прямо кайф. А уже через час начинаешь дрожать мелкой дрожью и мечтать о какой-нибудь Сахаре.
Сахара — не Сахара, но все шесть полуобвалившихся ступенек подо мной были теплыми. Пиво, наоборот, холодным. Аврал, в основном, завершен. Хорошо…
Мозги, настроенные предыдущей деятельностью на «вылавливание блох», автоматически продолжали работать в том же режиме. Сменился только объект «обследования». Целый день я про убийство не вспоминала, имею право развлечься?
Наиболее странно выглядел «летающий» ключ. Было бы гораздо понятнее, если бы он просто пропал. Но если тот, кто его взял, имел возможность вновь оказаться в студии, почему не положить ключ на прежнее место? Итак, ключ — это Странная Вещь Номер Один.
Странная Вещь Номер Два — открытая дверь запасного выхода. Если ей воспользовался убийца, почему сама Света шла через вахту? Или они встретились в студии случайно? Как рояль в кустах?
Тогда само появление Светы в студии придется считать Странной Вещью Номер Три. Если она с кем-то договорилась там встретиться, это еще можно как-то понять. Почему именно в студии — непонятно, но не Странно, мало ли какие у людей бывают причины (например, повидаться она собиралась с Оленькой, Ларисой Михайловной или самой Ланкой). Если же Света явилась в студию сама по себе — это очень Странно. Особенно после того зимнего скандала.
Еще более фантастично выглядит ее визит к Лидусе. Хотела убедить ту отпустить супруга «в новую жизнь» (безотносительно к тому, что сам Виктор туда вовсе не стремился)? Вообще ни в какие ворота не лезет. Люди совершают массу идиотских поступков, но не до такой же степени!
Или, может, Лидуся сама ее пригласила? Зачем? Сообщить, что из соображений вселенского гуманизма и вообще благородства решила отпустить блудного мужа на все четыре стороны? Невероятно.
К тому же перед самой Светиной смертью. Как ни крути, а визит к Лидусе — это Странная Вещь Номер Четыре.
Звонок Оленьке вряд ли можно отнести к Странным Вещам. С ним все вполне понятно: либо звонок не имеет никакого отношения к делу, чистое совпадение — что крайне маловероятно, но возможно — либо он явился способом «очистить поле битвы». Не очень понятно, кто именно это сделал, но ничего странного в этом тем не менее нет.
Странная Вещь Номер Пять — стакан, который никто не разбивал. Разбили раньше и забыли? Может, и так. Но Ланка успела сообщить, что уборщица приходит по понедельникам, средам и пятницам. С утра. Значит, утром в пятницу пол был вымыт, и вряд ли после этого там могли оставаться какие-то осколки, ну разве что совсем микроскопические. Ильин прав, могла разбить и уборщица (но тогда она же их и ликвидировала бы), могла вообще осколки случайно занести из другого офиса. Могла, разумеется. Но чем-то мне этот стакан не нравился.
И, наконец, Странная Вещь Номер Шесть — невероятно довольный вид девушки Светы в тот роковой вечер. С чего бы взяться довольному виду после визита к жене своего «покровителя»? Если с Виктором Света уже рассталась, чего к Лидусе ходить? А если нет, откуда взяться «глубокому моральному удовлетворению»? Что ей такого радостного Лидуся сообщила? Единственная версия — что с Виктором разводится. Ага, а Гамсун, Бергман и авторы бразильских сериалов отдыхают. Все сразу в одном флаконе.
Обозрев еще раз получившийся список, я почувствовала себя Белой Королевой, которая ухитрялась до завтрака поверить как раз в шесть невероятных вещей. Все это собрание фактов было не просто Странно — странности категорически не сочетались друг с другом, ну вроде как мороженое с горчицей. Или — собираешь некий механизм, привинчиваешь одну детальку к другой, а получается гибрид велосипеда и швейной машинки. Мало того, что выглядит жутко, так ведь и не шьет, и не едет. Черт-те что и сбоку бантик!
Причем бантик можно было видеть воочию. Почти перед самым носом. Двумя ступеньками выше меня. Что за притча? Потрясла головой, видение не исчезло: действительно, бантик. Небольшой, черненький, аккуратненький. Рядом еще один.
Ну все, досиделась, напекло голову. И бантики чернявые в глазах…
Да уж. Не столько голову напекло, сколько переработала. Бантики шевельнулись и оказалось, что они украшают пару босоножек. Босоножки, ясное дело, были на ногах. Ноги принадлежали — я подняла глаза…
Тьфу, пропасть, Лидуся! Легка на помине. И, что характерно, тоже со стаканом пива.
— Привет! Так и знала, что ты здесь, — Лидуся устроилась рядом, отхлебнула изрядный глоток и сразу приступила к делу:
— Чего там у Великановой стряслось?
Опаньки! Я чуть не свалилась со ступеньки. Способности Лидуси узнавать новости превосходили всякое воображение. Ей были всегда известны все мало-мальски значимые сплетни, причем она виртуозно отфильтровывала достоверную информацию от шедевров «сарафанного радио». Вот, пожалуйста! Только явилась из Пензы и на тебе!
— А… что такое? — осторожно поинтересовалась я.
— Да брось, ты же там была. Какую-то девицу пристукнули.
— Ну…
— Ритка, не томи! Хочешь, я тебе еще пива куплю?
— Да не надо, я и сама в состоянии.
Я задумалась о причинах такой щедрости. Как правило, мы платили каждый сам за себя, разве что у кого появлялись совсем уж шальные деньги, провоцирующие на купеческое «я угощаю».
— Ритка, не спи! — Лидуся дернула меня за рукав.
— Чего ты от меня-то хочешь?
— Когда ее?.. это?..
Невероятно! Лидуся чего-то не знает!
— В пятницу вечером, — сообщая это, я не выдавала никакой тайны, так что совесть и не ворохнулась.
— Вот …!
Лидуся обильно пересыпала свою речь словами, которые, по выражению одного авторитетного источника, «мужчины используют для связи слов в предложениях». Лидуся использовала их для украшения. Придется, однако, хоть и жаль, обойтись без стилистических изысков — бумага, что бы там ни говорили, терпит не все.
— А в чем дело-то?
— Да я ж тебе говорю — это ж та девица, — собственно, Лидуся назвала девушку Свету немного по-другому, но это невоспроизводимо, — она же с Витькой моим весь последний год путалась. Всю плешь мне проела!
Никакой плеши на лидусиной голове не наблюдалась. Ну, не копна, конечно, но очень приличные волосы. Стрижка, по-моему, свежая.
— Так это ты, что ли, постаралась? — не очень тактично пошутила я.
Лидуся ответила на полном серьезе:
— Не. Хотела только. Сколько раз руки чесались подстеречь и по темечку приласкать. Дрянь подзаборная! Запросто можно было подстеречь. Ты чего на меня так смотришь? — вдруг спросила она без всякой паузы и даже почти с той же интонацией. — Глаз, что ли потек?
Я вспоминала старый анекдот: «Не бывает такой животной!» Ну, правда, Лидуси просто не может быть. Однако вот, сидит рядом со мной, полезла в сумочку за зеркальцем, проверила состояние макияжа… Честное слово, я не знаю как с «этим» разговаривать, не знаю, не умею, не могу!
— И чего же не подстерегла?
— Ты серьезно? — удивилась Лидуся.
— Сама говоришь — хотела.
— Я чего, совсем ненормальная? Убьешь мокрицу, — Лидуся и тут употребила другой термин, один из самых общеизвестных. — а сядешь, как за человека. Мне это надо? Витька, кобель, все равно другую найдет. Гад, да? Меня на цепи держит, не поздоровайся ни с кем, а сам… Да ладно, все мужики одинаковые, пусть он телок каждую неделю меняет, от нас все равно никуда не денется, ты не подумай, он же пацанов как ненормальный любит… Но когда целый год, мало ли что, правда?
Между прочим, кошки — милые, пушистые и вообще очаровательнейшие создания — тоже живут на уровне инстинктов и обстоятельств. Как фишка ляжет и гены скажут.
— Действительно, мало ли что, — согласилась я.
— Так я чего хотела, — продолжала Лидуся. — Она ведь у меня была как раз в пятницу.
— Да ты что?! — очень правдоподобно изумилась я.
— И… может, ты сама там как-нибудь расскажешь, ну, этому своему, майору. А то мне неудобно, если Витьке какая вожжа заскочит, он знаешь, как может разукрасить?
Я знала. Приходилось раза два видеть результаты. И нежелание афишировать контакты с милицией было очень понятно. Но само стремление что-то родной милиции непременно поведать изумляло. В некоторых отношениях Лидуся феноменально законопослушна. Прямо образцовая гражданка.
И — знаете? Иногда мне думается, что если бы мы все были похожи на Лидусю, то бытовые проблемы — ну там, преступность, рост цен, безработица — решались бы куда оперативнее. И главное — мы все были бы куда счастливее.
— Погодь, Лид. Что там рассказывать-то? Ну, была она у тебя и была. Вы вообще-то с ней знакомы были?
— Да нет же! В морду я, ее, конечно, видела, а так не знакомы. А тут заявляется. Прямо домой. Ну не могу же я человека с лестницы спустить, если он ко мне в гости пришел, правда? И дверь захлопывать нехорошо. И вообще — надо же сначала узнать, зачем приперлась.
Вот в этом — вся Лидуся. Она действительно не способна захлопнуть дверь даже перед носом злейшего врага — если бы у нее когда-нибудь были враги. Раз пришел, значит, гость. А с другой стороны — «надо же узнать, зачем».
— И зачем?
— Я, говорит, Лида, перед тобой так виновата, так виновата. И сразу на «ты», нахалка такая! Хотя, — Лидуся сморщилась, — какое «вы», если мой Витька с ней… — Лидуся фыркнула так, что из стакана веером взлетели пивные брызги.
— Да что ты говоришь?! — удивилась я согласно роли сочувствующей слушательницы.
— Ну! Так виновата, говорит, ты меня прости. Представляешь?! Я прям упала. Ты, говорит, зла на меня не держи, я замуж выхожу, не хочу, чтобы кто-то вслед плевал. Вот дура-то! — Лидуся немного помолчала и возразила сама себе. — Правда, это бывает. Иной раз так вслед проклянут, что всю жизнь посуду бить будешь. Вот и пришла мириться, значит. Бутылку принесла, конфеты. Не гнать же. Посидели, выпили.
— Как она выглядела?
— Да обыкновенно. Макияж, конечно, как из витрины. Моделька, …! — Лидуся завершила формулу популярным «русским неопределенным артиклем». — Платье, босоножки, сумочка, конфеты и бутылка в пакете, пакет, если надо, до сих пор дома валяется. Конфеты дети съели. Сперва бледная какая-то была, хоть и намазанная, после второй рюмки развеселилась, уходила совсем уже довольная.
— Много выпили?
— Да рюмки по три, что ли. Пузырь не допили, Витька вечером приговорил. Мне в парикмахерскую надо было, чё рассиживаться?
Помнится, Ильин говорил что-то про содержание алкоголя в крови. Сколько-то там промилле. В переводе на русский язык — грамм сто пятьдесят водочки Света употребила, максимум двести. Сходится.
— Ну, ты им все расскажешь, да? — она постучала меня в плечо. — Сама, ладно? И не говори про меня, чтобы не таскали, договорились? — убийство или нет, но Лидуся не потеряла ни грамма своей практичности. Интересно, как она это себе представляет — расскажи все, но «про меня» не говори. Ну что ж, оставался всего один нужный вопрос.
— Во сколько она ушла, не помнишь?
— Без пяти пять, — не задумываясь, ответила Лидуся.
— Точно? — усомнилась я. Лидуся и часы — две вещи несовместные. Ей не фокус опоздать куда-нибудь часика эдак на три или, наоборот, явиться на пару часов раньше. Иногда кажется, что она вообще не знает, для чего существуют часы, и как ими пользоваться. А тут такая точность…
— Думаешь, я вообще дура? — обиделась Лидуся. — Я ж говорю, мне в пять в парикмахерскую надо было!
Да, парикмахерская — дело святое.
— …пришлось ее дожидаться, позвонить ей приспичило!
— Кому? — довольно бессмысленно спросила я.
— Откуда я знаю? Мужику какому-то.
— Точно мужику? — вспомнила про звонок Натали, хотя тот был скорее чуть позже пяти, однако мало ли.
— Наверное, — Лидуся задумчиво повесила пустой стакан на ближайшую ветку. — С бабами так не разговаривают. Она о встрече договаривалась — ну, знаешь, что-то типа «лучше сейчас» и все такое…
И тут меня позвали из редакции:
— Рита, там все вычитали. Будешь смотреть, пока пленки выводить не начали?
И я пошла смотреть.
— Ты в гости-то заходи! — прокричала вслед Лидуся.
— А Санечка-то переживал, куда ты делась!
Шутки бывают и долгоиграющие, но это редкость. Шуточка про якобы нежные чувства Главного Редакционного Справочника Санечки Сергиенко к моей скромной персоне была из одноразовых. Второй раз уже не смешно, третий — подташнивает, в четвертый — начинает раздражать. Поэтому я состроила самую унылую из всех возможных физиономий. Шутник огорченно поднял брови и развел руками — мол, осознал, больше не буду.
Юное дарование, «сосватавшее» мне Санечку, зовут Поль. То есть, конечно, Паша, но как прикажете называть человека, способного трещать по-французски со скоростью матричного принтера? Кроме юношеской восторженности Поль обладает массой бесполезных в обыденной жизни знаний — например, о способах приготовления устриц — высокими идеалами, непременной при высоких идеалах обидчивостью и, к счастью, неистребимым чувством юмора. Обидевшись, он молчаливо, но красноречиво дуется, затем вспоминает подходящий к случаю анекдот и через полминуты уже хохочет вместе со всеми над бредовостью ситуации. Пускай капризен успех, он выбирает из тех, кто может первым посмеяться над собой. Думается, года через два-три из Поля должен вырасти крепкий профессионал.
Глаза Поля отнюдь не спорят с голубизной неба, но тем не менее сияют чистотой и наивностью. Для репортера — им, бедным, из одной производственной необходимости врать приходится почти непрерывно — свойство немаловажное.
Из неоспоримых достоинств, помимо чистых глаз и чувства юмора, у Поля наличествует великолепный экстерьер: на фоне почти йоговской худобы — ярко выраженные бицепсы, трицепсы и чего там еще положено. Для поддержания формы юное дарование прикладывает немалые усилия. Я свидетель, ибо в спортзал мы с Полем ходим в один и тот же.
Иногда нам случается покидать «храм здоровья» вместе. Случилось, как на грех, и в этот раз.
Посреди пустой в этот час стоянки красовался ильинский драндулет — нечто рыжее, непрезентабельное, абсолютно невзрачное, таких тачек в Городе на двенадцать дюжина, то, что называется «без особых примет». Внешность, впрочем, обманчива. Ездит эта штука тише мыши — не в смысле скорости, а в смысле акустических эффектов: ничто нигде не стукнет, не звякнет, не загудит, на любой дороге можно беседовать, не повышая голоса и не опасаясь за целость зубов. Только шины по асфальту — ш-ш-ш… Что же до скорости, мне доводилось кататься с Никитой по приличной трассе — как ни странно, таковые даже в нашей стране встречаются. В общем, доводилось. Помнится, многие «мерсы» или там «форды» сильно обижались. Даже пытались ралли устраивать. Глупые…
Хозяин пребывал в некотором отдалении от драндулета, удобно устроившись на отрезке цепи, изображавшем изгородь. Из чистого озорства я продефилировала мимо, даже не поздоровавшись, только рученькой легонько помахала. Да, вот такие мы, Маргариты, непредсказуемые, идем, увлеченные светской беседой, и никого вокруг не замечаем.
Вообще-то Поля его дела влекли по улице Знаменитого Медика вверх, мне же, наоборот, надо было вниз, так что через полминуты все равно пришлось бы прощаться. Однако я даже «чао» сказать не успела. Никита, только что сидевший, что твой кот ученый, на цепи, мгновенно оказался возле нас:
— Нехорошо, мадам! Карета ждет.
У Поля тренировочный азарт еще играл в мышцах шампанскими пузырьками — знаю я этот эффект, чувствуешь себя всеми тремя мушкетерами одновременно. А уж защитить даму, с которой обращаются совершенно неподобающим образом — это всегда святое. Короче, предложение незнакомца показалось благородному рыцарю совершенно несообразным. Молодость, знаете ли, склонна к некоторому преувеличению. Но Ильин-то, Ильин! Забыл, что он оперативник? Он же с каждым встречным-поперечным — от бомжа до замминистра — умеет за две минуты находить общий язык!
Мужчины вежливо обменялись мнениями по поводу сложившейся ситуации, транспорта, погоды и арабо-израильского конфликта. Меня при этом как бы и рядом не стояло.
Через пять минут, когда недоразумение разъяснилось, я обозрела результаты и пообещала Полю завтра же зашить его куртку так, что ничего не будет заметно, — победил опыт.
— У вас все сотрудники такие… энергичные? — вежливо поинтересовался Никита, когда мы, наконец, не только уселись, но даже куда-то там выехали.
— Почти, — кратко, чтобы не очень привирать, ответила я. Вообще-то большая часть наших «сотрудников» живет по принципу «я сегодня не мужчина, я сегодня журналист». Но временами так приятно почувствовать себя Прекрасной Дамой, восседающей на балконе над рыцарским поединком… Иногда, раза два-три в год. Если чаще — это начинает раздражать и вообще мешает нормальной жизнедеятельности. Хотя некоторые дамы такие зрелища предпочитают всем остальным.
Надо полагать, Ильину специфика, накладываемая профессией журналиста на взаимоотношения с противоположным полом, известна не хуже, чем мне. Однако возражать он не стал, лишь уголок рта скептически дернулся. Увидела я этот «тик» и как-то сразу раздумала спрашивать, а куда мы, собственно, направляемся. Нет уж, себе дороже.
Всю дорогу Никита веселил меня анекдотами «из жизни уголовного розыска» — особенно запомнилась история о мужике, перепутавшем спьяну этажи и набившем морду супруге, «чтоб любовников к себе не водила», где юмор заключался в том, что этаж-то был чужой, а вот супруга действительно его собственная — не скупился на комплименты, короче говоря, изображал из себя идеального кавалера.
Доехав до какой-то незнакомой мне автостоянки и поставив драндулет куда-то в VIP-угол — при этом обслуга нагло игнорировала какой-то яростно сигналящий лендровер и сыпала репликами типа «не извольте беспокоиться, Никита Игоревич, все сделаем в лучшем виде, Никита Игоревич» — мы отправились, гм, «гулять».
После получасового путешествия среди заборов и зеленых насаждений — тем временем Ильин продолжал демонстрировать извлеченную откуда-то галантность, заранее щелкал зажигалкой, угощал, точнее, пытался угощать мороженым в каждой подвернувшейся на пути палатке — мы, наконец, добрались до кафе, внешний вид которого мне показался смутно знакомым.
Интуиция не обманула. Через полчаса, после бокала токайского и изрядного куска мяса с фасолью, до меня дошло — мы в десяти минутах ходьбы от моего дома. Точно, обращала я внимание на уютную террасу этого кафе, хотя и не заходила никогда: глядя на широкую улыбку хозяина как-то сразу становилось ясно, что «белой» девушке без сопровождающего сюда появляться не стоит. Съедят.
Примерно через час луна перестала цепляться за ветки окружающих террасу деревьев и озарила, как полагается, небосклон, а интеллектуально-светская беседа начала капать у меня из ушей.
— У тебя, кстати, нет предположений, чьи пальчики могут быть на ключе? — нежно улыбаясь, поинтересовался любезный мой спутник.
Вот! Так с нами и надо: из теплой ванны да на холодные камни. Мордой. Однако Маргарита Львовна не рассердилась, столь же нежно, как и визави, улыбнулась и томно — спасибо токайскому! — молвила:
— А что, уже готовы результаты? Предположения, конечно, есть… — и прекрасным плечиком повела…
Вот, съешь это!
Майор съел. И не поперхнулся, изверг! Усмехнулся и повторил:
— Поделись, солнышко! Не под протокол говоришь…
— Да пожалуйста! — окончательно разозлилась я. Почему? Бог весть! Вообще-то я собиралась сказать «да подавись!», но спасло, должно быть, природное благородство. — По моим соображениям на ключике либо Лариса Михайловна, либо неизвестное нам лицо.
— Знаешь, за что я тебя до сих пор терплю? — еще нежнее спросил проклятый Ильин.
— Сильно любишь, надо полагать, так что деваться некуда, только терпеть! — огрызнулась я. Что он себе позволяет?
— Ну, это само собой, — согласился Никита. Любопытно, с каким из приведенных утверждений он согласился? Ведь ни за что не скажет. — А вообще-то нюх у тебя феноменальный. Призовой. Только в цирке показывать. Пошли! Тебе спать пора, а то нюх пропадет.
— Так чьи пальчики-то?
Он засмеялся:
— В который раз поражаюсь: с такой интуицией быть настолько в себе неуверенной — невероятно! Ларисины, конечно. Пойдем-пойдем.
Естественно, «читатель ждет уж рифмы розы», то бишь взрыва страстей. Честно признаться, я тоже ожидала продолжения — а вот фигушки! Довел до порога квартиры, нежно поцеловал и… распрощался. Представляете?!!
Мог бы — хоть из вежливости — на диванчике переночевать. Диванчиков-то хватает…
— Так чего опасается ваша подруга? — вздохнул «специалист».
— Да если бы мы знали! Ни она, ни я в финансовой документации ни бум-бум.
Все мои знакомые бухгалтеры — люди весьма замкнутые, на специальные вопросы отвечать категорически не любят. Может, профессия отпечаток накладывает, может, корпоративная лояльность срабатывает, а может, просто мне так «везет». Но что выросло, то выросло, совершенно некого спросить: какими манипуляциями бухгалтер может заниматься за спиной несведущего хозяина? Ответ универсальный (произносится с должной долей возмущения в голосе): да вы, девушка, с ума сошли!.. а вообще вопрос беспредметный, все зависит от обстоятельств.
И все. Тупик. Попросить Ильина? Занимался же он экономическими преступлениями. Занимался-то занимался, но, во-первых, недолго, во-вторых, он же оперативник, а не финансовый спец. И вообще… Не хочу.
А раз не хочу — значит, и не буду, обойдусь собственными ресурсами.
Прошлым летом жизнь свела меня с одним из известных в Городе адвокатов. И не просто свела — мне удалось немного помочь ему в… м-м… личных делах. Так что он остался мне «весьма признателен». Ну вот, я набралась наглости и попросила порекомендовать меня какому-нибудь бухгалтеру, аудитору, черту с рогами — любому финансовому спецу, который непрофессионала, то есть меня, с самыми идиотскими вопросами не поднял бы на смех, а попытался понять.
Было опасение, что по прошествии года господин адвокат мог «забыть» о существовании Маргариты Львовны. Какой-такой павлин-мавлин? Не видишь — мы кюшаем! Ну, может, не совсем забыть, но вежливо отправить в туман, мол, просьба не по адресу. Но попытка не пытка, да? В самом худшем случае я рисковала оказаться на том же месте, с которого начинала. Зато узнала бы кое-что новое о человеческой природе вообще и разновидностях признательности в частности.
Звали адвоката Вячеслав Платонович, и память у него оказалась на удивление приличной.
— Рита! Да конечно, помню, о чем вы говорите! Для вас — все, что в моих силах! — радостно воскликнул он, едва я успела представиться и робко заикнуться о небольшой просьбе. Даже мембрана в трубке зазвенела, так он рад был меня слышать. Выслушав просьбу, он задумался не больше чем на минуту.
— Есть такой человек. Если вы толком не знаете, о чем спрашивать, он как раз тот, что вам нужен. Редкий специалист. Про бухгалтерию знает все и немного больше.
— Наверное, дорого берет, — робко поинтересовалась я. У редких специалистов и гонорары, как правило, редкие.
— Рита, вы меня обижаете! — возмутился таким предположением Вячеслав Платонович. — Я вам на всю жизнь должен, так что даже и не думайте.
Через час я беседовала с «редким специалистом». Звали «специалиста» Игорь Глебович, лет ему было… не то тридцать, не то шестьдесят. Да, вот именно так. Почти юношески гладкая смуглая кожа и обильная седина. Уже не перец с солью, а скорее соль с перцем. Глаза, правда, заставляли думать, что ему все-таки шестьдесят, а не тридцать. Я постаралась рассказать ему нашу историю — американский контракт и все такое — исключив всякий намек на труп.
— По-моему, вы чего-то не договариваете, — прищурился Игорь Глебович. — Впрочем, вам виднее, возможно, это и не имеет значения. Так чего ваша подруга опасается? Что ее обкрадывают?
— М-м… Скорее нет, чем да. Мне трудно объяснить, не исключено, что все это наши фантазии.
— Может быть, удобнее было бы побеседовать втроем? Вместе с вашей подругой?
— Пожалуй, пока лучше так. Надеюсь даже, этого будет достаточно. У Ланки сейчас и так дел выше головы, а дама, в чьей кристальной честности мы сомневаемся — ее бухгалтер. Очень трудно работать рядом с человеком, о котором пытаешься выяснить какие-то гадости, правда? И вообще она считает, что у меня лучше получится.
Игорь Глебович рассмеялся. Чуть-чуть.
— Да, Вячеслав Платонович говорил, что у вас очень… как это?.. оригинальный ум.
— Вот-вот. Оригинальный. Но бухгалтерия мне не по зубам, я даже не знаю, как сформулировать вопрос. Можно, я попробую привести аналогию?
Мой собеседник кивнул.
— Это часто очень хороший способ понять, в чем дело. Если не увлекаться, конечно.
— Постараюсь. Мне представляется так. Вот я работаю на компьютере, к которому имеет доступ еще кто-то. Ну то есть не совсем доступ, просто бывает рядом. Паролями я пользуюсь крайне редко, то есть залезть в машину несложно. И вот я чувствую: что-то не так. Нет, этот «кто-то» не пользуется моими материалами, тем более не свинчивает с компьютера детали…
— После свинчивания деталей компьютер обыкновенно перестает работать, — развеселился «специалист».
— Точно. Даже в интернет за мой счет этот сосед не лазает. Все проще. Пока меня нет, он на моей машине работает — предположим, своей у него нет, или не такая мощная. Компьютеру, если действовать аккуратно, от этого ни жарко, ни холодно. Но… общаясь с компьютером, довольно просто определить, пользуется ли им кто-то, кроме тебя.
— Понятно, — остановил меня Игорь Глебович. — Вы подозреваете, что бухгалтер вашей подруги… Лана Витальевна, правильно?.. бухгалтер скрытно пользуется реквизитами и счетами ее фирмы, так? Для своих целей.
— Наверное, да. Потому что с доходами или там с налогами, или еще с чем у Ланки все в порядке. Но…
— Но вы опасаетесь, что там что-то нечисто, и при заключении контракта это может всплыть и нарушить все ваши грандиозные планы, да?
Он ужасно мило улыбался, неловко обманывать человека, который так улыбается.
— Ну… в общем, да.
— И все-таки вы не договариваете, — мой собеседник вздохнул, и как-то сразу стало ясно, что лет ему и впрямь достаточно много. — Ответить на ваш вопрос просто — конечно, описанная схема вполне возможна. Но, понимаете, это же совершенно ничего не значащий ответ. Вам же надо не теоретически, вам надо «прекратить и до нуля ликвидировать», так? Поэтому, как ни крути, нужны подробности. Условия контракта, насколько он затрагивает дела студии…
На первом же вопросе, уточняющем обстоятельства дела, я поплыла. Совсем. Оставалось разве что обворожительно хлопать глазками, пополняя ряды и так уже слишком обильных идиоток. Ну что тут поделать? Я дозвонилась до Ланки, представила собеседников друг другу и тактично уткнулась в блокнот.
Могла бы, впрочем, и не утыкаться, могла бы развесить уши на спинке дивана, могла бы даже расстелить их на столе — это ничего не меняло. По-моему, собеседники разговаривали на суахили. Или на гуарани. Хотя, пардон, гуарани — это, кажется, какие-то деньги. В общем, содержание беседы было явно не по моим мозгам.
Через четверть часа Игорь Глебович повесил трубку и повернулся ко мне:
— Удивительно, насколько женщины склонны себя недооценивать. По моему скромному разумению информация о том, что Лана Витальевна ничего не понимает в бухгалтерии, сильно преувеличена, — он слегка склонил свою красивую голову набок и улыбнулся. Слегка. — Говорят, скромность — главное украшение женщины, но это глупо, вам не кажется? Или по меньшей мере несправедливо.
— Зато очень удобно для половины человечества, — высказала я свое тоже давнее убеждение.
— Да. Возможно, вы правы, — согласился Игорь Глебович. — Но не думайте о мужчинах так уж безжалостно. Среди нас, знаете ли, иногда попадаются вполне приличные экземпляры, — он опять улыбнулся. — Сейчас вы проводите меня до студии, я посмотрю документацию, архив, позвоню кое-куда, ну да, это моя кухня. И завтра-послезавтра смогу уже вполне аргументированно ответить на ваши подозрения.
Господи, страшно подумать, какой гонорар заплатит ему Вячеслав Платонович! Воистину, среди мужчин и вправду встречаются удивительные экземпляры.
Игорь Глебович просидел в студии остаток пятницы и большую часть субботы. Свой вердикт он вынес спустя примерно сутки после первой нашей встречи. Я не поняла из вердикта практически ничего, Ланка, по-моему, — половину. В переводе на общеупотребимый язык все это означало примерно следующее: счетами и реквизитами студии, безусловно, пользовались, суммы, проходившие «слева», на порядок, а, возможно, и на два превышают весь студийный бюджет — тут Ланка мечтательно протянула:
— Нет бы поделиться…
Редкий специалист мрачно подытожил:
— Вот три фирмы, с которыми у вашей студии, наблюдалось… м-м… активное взаимодействие, хотя вы, Лана Витальевна, об этих фирмах даже не слышали, — Игорь Глебович вздохнул. — С достаточно высокой долей вероятности могу предположить, что изрядная часть денег перекачивалась из бюджета — районного, городского или областного, — очередной вздох был тяжелее тонн на десять. — Но все это, дорогие мои, совершенно недоказуемо. Мне очень жаль, что я не смог помочь, — он снова вздохнул. — Единственное, что может порадовать, — лично у вас ничего не украли, и, кроме того, я готов гарантировать, что «левые» операции свернуты, так что вашему американскому контракту даже теоретически ничего не угрожает.
— Да? — хором, но, в общем, довольно уныло обрадовались «дорогие». Если бы этот бухгалтерский клубок выкатился к нашим ногам недели две назад — да, неплохо. По крайней мере для Ланки. Но две недели назад никакие подозрения ни Ланкину, ни тем более мою душеньку не тревожили. И сейчас консультация нам понадобилась отнюдь не из опасений, что контракт может сорваться. Вопрос «при чем тут Лариса Михайловна» вырос из результатов идентификации пальчиков на ключике. А ответ получился совсем не тот, что ожидался. Ну да, действительно, «при чем», и что дальше? История, выглядевшая если не ясной, то по крайней мере вполне простой, запутывалась прямо на глазах у изумленной публики.
— Лан, когда ты вообще его в последний раз видела? Ну, не мог он переместиться раньше?
Ланка, конечно, сразу поняла, что я про ключ, и ответный взгляд был исполнен явного неодобрения. Ужасное хамство — разговаривать в присутствии третьего лица о вещах, этому третьему неизвестных. Впрочем, Игорь Глебович отреагировал, как полагается воспитанному человеку, — то есть никак. Не слышал он, понимаете ли, ни моего вопроса, ни ее ответа.
— Мог, наверное. Я же не проверяю каждый день, где что лежит.
Ага!
— Игорь Глебович! А можно определить, когда всю эту «левизну» свернули?
Он ответил, не раздумывая, но каждое слово тянул вдвое дольше, чем требовалось:
— Сворачивали в несколько этапов. Поэтому только на уровне предположения, хотя и довольно весомого. Сами по себе финансовые операции прекращены неделю, две, три, максимум месяц назад. Я сказал бы, недели две всего вероятнее, — «специалист» подумал и добавил, — по совокупности обстоятельств.
— Обстоятельств — это прелестно, — констатировала я без особой радости. — А скажите, насколько сложно, ну, использовать какую-нибудь фирму для… ну, для подобных манипуляций?
Игорь Глебович хмыкнул:
— Вы знаете, Рита, что о вашей способности трансформировать безнадежные тексты в нечто вполне приятное ходят почти легенды? Скажите, вам это легко? Здесь то же самое. Если знать — как, совершенно ничего сложного. Правда, — он опять хмыкнул, — чтобы знать — как, надо быть профессионалом.
Когда тебя вот так вот «случайно» обзывают профессионалом — это греет душу. Но увы, мысли мои в этот момент были заняты совсем другими материями, так что комплимент остался неоцененным.
— Не о том речь, Игорь Глебович, — я махнула рукой. — Что профессионалом — это понятно. Но любую ли фирму можно таким образом использовать? Грубо говоря, если одни ножницы сломались, легко ли им подобрать замену?
— Нет, — бросил «редкий специалист».
— То есть, если любимые ножницы ломаются — это ощутимая потеря?
— Конечно, — он пожал плечом, подчеркивая очевидность вывода. — Суммы проходили по Городским масштабам весьма приличные. Правда, я не могу судить о чужих планах, но… Если бы я проводил такие манипуляции, я очень постарался бы, чтобы ножницы остались целы, — он усмехнулся. — Кстати, а почему именно ножницы?
Я кивнула в сторону стола. Ножницы, правду сказать, просто оказались первым предметом, попавшим в поле моего зрения. Ну да, леший с ними, с ножницами. Получается, что если мы искали человека, которому сильно мешала перспектива грядущего сотрудничества с американцами — так мы его, то есть ее, считай, нашли. Лариса Михайловна, выходит, была прямо-таки кровно заинтересована в том, чтобы студийная документация оставалась в ее полном распоряжении, недоступная постороннему глазу, а значит, в том, чтобы никаких американцев тут и близко не стояло. Это вам не какая-нибудь зависть, тут деньги — стимул вечный и едва не самый сильный.
Прелестно. И пусть мне теперь скажут, каким боком сюда затесалась неудавшаяся модель, злая на весь белый свет и нацеленная на перспективное замужество. И, кстати, как бы исхитриться и выяснить у очаровательной Натали — кто же все-таки был избранником Светы? Или — хотя бы — о ком, «упакованном», она предпочла ничего не говорить?
И ужасно хочется, чтобы Кешка еще какой-нибудь информации в Лидусином дворе накопал. Погода хорошая, детишек гуляет много, да не может быть, чтобы никто так и не видел, как девушка Света покидала гостеприимный Лидусин дом. Не на автобусе же она до Дворца добиралась, не тот персонаж. Да и не царское это дело — на автобусах ездить. И… не могла ли она в промежутке с кем-то встретиться? Или все-таки уже в студии?
— Эй, Ритуля, ты где? — Ланка щелкала пальцами перед самым моим носом.
— А… Извини, задумалась.
— Задумалась она! Игорь Глебович нас приглашает поужинать.
— В качестве компенсации за скромные результаты частного расследования, — пояснил гость. — И вы отдохнете, и мне веселее. Посидим тихонечко где-нибудь на набережной…
Та-ак. По-моему, Лана Витальевна заполучила очередного поклонника. Или я ничего не понимаю в жизни вообще и в мужиках в частности. Только где это он субботним вечером да по такой погоде на набережной собрался найти тихое место? Там сейчас из репродукторов гремит по три-четыре шедевра современной «музыки» одновременно, разгоряченная толпа бродит прямо по ногам, а каждые двадцать минут очередной персонаж, теряющий ориентацию в пространстве, норовит усесться к тебе на колени.
Истина, как водится, оказалась где-то посередине. Разумеется, «тихонько» следовало считать явным преувеличением. Однако звуковое сопровождение оказалось вполне умеренным и давало возможность вести милую светскую беседу на «светском» же уровне громкости. Толпы сосредоточились где-то на главных аллеях, так что не только на колени никто не падал, но даже на ноги не наступали. Перед глазами были деревья и река, а не спины ближайших соседей. Ужин несомненно удался.
Впрочем, с экспромтами обыкновенно так и бывает.
Говорят, в Одессе, если хочешь разыскать нужного тебе человека, надо лишь пройти по пляжам. Думается, что этим свойством обладает любая набережная в любом… м-м… прибрежном городе. Чаще, конечно, попадаются на глаза те, кто вовсе без надобности, но и желаемые (требуемые, приятные и т.п., нужное подчеркнуть) встречи случаются во вполне разумной пропорции.
К чему это я? Ах, да. Ближайшим соседом оказался Пашка. В смысле — Поль. В сопровождении абсолютно очаровательного существа абсолютно неопределенного пола, с которым он «шесть лет отсидел за одной партой, что привело к необратимым последствиям для его, Поля, психики». Существо носило белесые джинсы клеш, серебряный пацифик в ухе, футболку, судя по размеру, принадлежавшую некогда Монтсеррат Кабалье, и буйную русую шевелюру. Довершали облик нос с аристократической горбинкой, невероятной длины каштановые ресницы, полное отсутствие декоративной косметики и безукоризненно ухоженные ногти. Существо говорило нежно-бархатным глубоким басом и откликалось на обращение Зяма. Насколько мне помнится, это распространенное сокращение от имени Зиновий. Впрочем, кто их, нынешних, разберет?
На мой скромный взгляд у Зямы наблюдалось только два недостатка — компетентность по части футбола и пристрастие к ментоловым сигаретам. Мята — это единственное, чего я не перевариваю. Ни в каких видах.
Мы, разумеется, сдвинули столы и сосредоточились на прожигании жизни. Процессу весьма поспособствовал невесть откуда приблудившийся дождь — Ланка и Игорь Глебович тут же в унисон обиделись на метеослужбы, обещавшие «благорастворение воздусей» на весь уикэнд. Поль с Зямой тоже хором предположили, что их транспорт наверняка смоет — однако с места не сдвинулись.
Знаю я этот «транспорт»! Наверняка ведь имелась в виду Пашкина «кисонька» — бывший «запорожец», в результате творческого каприза произведенный в генеральские чины: сам черный, да не просто черный, а «металлик», вдобавок блистает миллионом хромированных финтифлюшек (кажется, это называется «тюнинг»). Принарядившись, «кисонька», увы, не выросла. Садится в нее Пашка по частям, одаряя бесплатным цирковым представлением всех, кому повезло сей процесс наблюдать. И опасения насчет «смоет» — отнюдь не преувеличение.
За отсутствием личного транспорта и прочих оснований для беспокойства мне оставалось лишь веселиться. А что? Сидя под капитальным навесом, очень забавно наблюдать, как достопочтенная публика пытается укрыться от изрыгаемых небом потоков под хилыми кафешными зонтиками и, осознав наконец бесперспективность своих попыток, пускается в бега… Шлеп-шлеп-шлеп-плюх!
Исходя из неожиданности природного катаклизма и прочих обстоятельств, самое время было появиться deus ex machina (для тех, кто успел забыть латынь, поясняю: в очень вольном русском переводе это означает «рояль в кустах»). Например, в виде какого-нибудь дальнего знакомого — чтобы девушку Свету знал, как облупленную, и точно представлял, что именно произошло, почему и каким образом.
Тщетные упования. Дождь, как сказали бы англичане, буде они в тот момент оказались рядом, хлобыстал кошками и собаками, вдобавок пускал исполинских размеров пузыри. Однако, предложение Зямы разуться и вылезти из-под крыши, дабы присоединиться к буйству стихий, должного энтузиазма среди присутствующих почему-то не вызвало. Изнежила нас цивилизация!
Дальний знакомый, способный разрешить, наконец, загадку студийного трупа, тоже не спешил появляться. Как результат — или альтернатива? — затеялась игра в «черное и белое не брать, да и нет не говорить». Взрослые солидные люди!
В разгар веселья, когда дождь, не вынеся конкуренции, стих, запиликал Ланкин мобильник. В процессе беседы ее физиономия приобрела выражение в духе «и хочется, и колется, и мамка не велит». С сильной примесью ярко выраженного недоумением.
Игорь Глебович как истый джентльмен вызвался доставить даму к… короче говоря, туда, куда даме было надобно. Собственно, он намеревался исполнить доставку обеих дам — я ведь, помнится, тоже входила в число приглашенных — но Поль — именно он, участие Зямы свелось к одобрительному хмыканью — зачем-то уговорил меня «посидеть еще немного».
Игорь Глебович расплатился за «наш» ужин и отбыл, увозя добычу. Хотя… кто там добыча, это еще бабка надвое сказала.
Распрощавшись с честной компанией, Лана свет Витальевна отозвала меня в сторону.
— Ты завтра дома?
— Кажется, да. Если, конечно, Глебов, Ильин или еще какой метеорит на голову не свалятся.
Как в воду глядела!
Кой черт понес меня на эту галеру!
В процессе «посидим еще немного» — довольно недолгом — выяснилось, что Полю за этот уикэнд предписано соорудить «какой-нибудь репортаж из какого-нибудь села». Тематика безразлична, главное — чтобы сельская. Поди туда не знаю куда, принеси то не знаю что. Случается.
Мне же почему-то захотелось полюбоваться на жениха Ларисы Михайловны. Вместо того, чтобы, предавшись законному безделью, дожидаться Ланкиного звонка. Что было бы гораздо полезнее, нежели немотивированные прогулки по сельской местности. Но — хочу поглядеть на жениха и все тут.
Поля устраивала любая из четырех сторон света. Верхние Мячики? Да пожалуйста. Ах, совсем наоборот, Нижние Клюшки? Да сколько угодно. Почему бы не совместить производственную необходимость с приятным обществом? Вот и договорились. Вот только просыпаться пришлось ни свет ни заря, воскресенье, называется!
Невелико удовольствие — втискивать не успевшее проснуться тело в машину, чьи конструкторы просто забыли, что у людей бывают ноги. То есть разместить там, внутри, нижние конечности можно, но для этого требуется принять строго определенную позу и занять строго определенное положение в пространстве. Стоит его или ее чуть изменить — и непременно какая-то из частей тела входит в соприкосновение с какой-нибудь деталью интерьера.
Некоторым, хотя и довольно слабым утешением служит лишь то, что выглядит «кисонька» очаровательно, украшая своим присутствием каждую дорогу, по которой приходится передвигаться. Дороги, однако, не отвечают взаимностью, норовя как минимум выбить путешественникам зубы, а по возможности превратить их, путешественников, а не зубы, в хорошо перемолотый фарш. Да вы сами знаете. Во всяком случае те, кто ездил. А кто не ездил — и не надо, уверяю вас.
Нужное село ничем не отличалось от сотен других: шумные гуси, ленивые собаки, одна дорога под асфальтом, остальные — системы «автопилот» или «да куда она из колеи денется», и непременный, хотя и порядком облезлый Ильич на осыпающемся постаменте. Вольно простертая длань Вождя указывала точно на новенький магазинчик «24 часа» с завлекательной батареей разнообразных бутылок на витрине. Цивилизация, однако. Пусть содержимое большинства емкостей — по моим представлениям — мало отличалось от классического самогона — зато какое оформление!
На Зяму возложили обязанности фотографа. Вместе с кофром, содержащим необходимые средства производства. В ответ последовало возмущенное заявление, что, мол, таскать тяжести — не царское дело, и вообще где тут пляж, а то жарко и купаться хочется.
Бунт, впрочем, оказался чистой формальностью и без малейших усилий погас в самом зародыше. Как ни крути, а исторический жест Ильича, указующего на традиционные русские ценности, требовал запечатления. Не для публикации, конечно, а для личной коллекции. Тем более, что очень кстати появилось небольшое гусиное семейство. Покопавшись минуты две возле постамента и, видимо, не найдя в заросшей клумбе ничего для себя интересного, птички устремились к магазину. Строем. Кадр вышел — пальчики оближешь.
Потом мы часа полтора отлавливали неосторожных аборигенов. Я делала умное лицо и щелкала клавишей диктофона, а Пашка задавал идиотские вопросы про какие-то там изменения в законодательстве, внешнюю политику и бог знает про что еще. Аборигены желанием общаться с прессой не горели, но и в панике не разбегались, к тому же один из них оказался одним из местных начальников, так что какой-никакой материал мы таки собрали.
И заодно выяснили местонахождение интересующей меня стройки.
Искомый жених, поблескивая лаково-коричневым загаром, ползал по стенам недостроенного второго этажа и производил какие-то мелкие, но, вероятно, совершенно необходимые действия. Видеть героя бухгалтерского романа мне еще не доводилось. Но не зря все говорят, что Маргарита Львовна ужасно умная. Я догадалась, что ползающий по стенкам субъект — именно тот, кто мне нужен, после всего лишь двухминутного наблюдения — ибо внизу, в обнимку с предметом, похожим на оглоблю, стояла Лариса Михайловна собственной персоной.
Правда, узнала я ее не сразу. Городская рафинэ превратилась в абсолютно деревенскую бабу. Не подумайте, никаких обвисших трико или вылинявших ситцевых сарафанов — боже упаси, ничего столь вульгарного. Однако перемена была разительной. Вместо изысканной и тщательной, волосок к волоску, прически — по-комиссарски надвинутая на лоб косынка. Закатанные до колен парусиновые штаны с громадными карманами, поверх — почтенного возраста тельняшка, зашитая на левом плече толстыми черными нитками. И — что всего невероятнее — ни грамма косметики.
Простецкий наряд, однако, Ларису Михайловну ничуть не портил, напротив, выглядела она лет на пятнадцать моложе, чем обычно. Впрочем, счастливые люди всегда выглядят моложе. А лицо ее сияло неподдельным счастьем и абсолютной готовностью немедленно кинуться снимать с неба луну — буде драгоценному она за каким-то чертом понадобится.
У драгоценного что-то не заладилось, он кратко, но смачно, высказал свое к этому отношение и тут же ласково позвал:
— Ларочка…
Ларочка мгновенно избавилась от своей оглобли, не дожидаясь объяснений, кинулась за угол, через секунду появилась с каким-то — издали было не разобрать, каким — инструментом, взобралась на перила уже готового крыльца и, невероятно вытянувшись, подала инструмент повелителю.
— Что бы я без тебя делал? — нежно улыбнулся повелитель.
Лариса Михайловна спрыгнула на землю и ойкнула. Не успела я глазом моргнуть, как «повелитель» молнией соскользнул вниз и оказался на месте происшествия.
— Что такое, Ларочка? Ушиблась?
— Гвоздь, — поморщилась Ларочка.
— Погоди, сейчас аптечку принесу. Говорил, не ходи босиком! — это прозвучало не укоризненно, а скорее ласково. Право, я была бы не против, если бы и мне замечания делали таким тоном. — Сиди смирно!
Чуть поодаль, соперничая изяществом с нашей «кисонькой», красовался «козлик» — ну, знаете, такой, квадратный со всех сторон «газик», на каких когда-то ездила милиция или председатели колхозов? Красили их в цвет тухлого болота либо, на крайний случай, в синий с желтым. Этот же был серебряным. Прямо какая-то нездоровая мода на экзотические расцветки. Я представила, как эффектно смотрелись бы рядом пашкин черный «запорожец» и этот серебряный «козлик».
Впрочем, при ближайшем рассмотрении «газик» оказался мерседесом. Гелендвагеном. Но как издали на «козлика» похож…
Ильин сказал, что «жених» ездит на «тойоте», значит, сия машинка — Ларочкина. Да и «домик» тоже… м-м… изрядный. Не фигово живут простые бухгалтерские работники… Кучеряво…
Из задумчивости меня вывел Пашин голос:
— Ты долго собираешься на них любоваться? Тогда лучше сменить дислокацию, уж очень печет. Вон Зямочка уже спит совсем.
Зямочкино бренное тело лежало под ближайшим сиреневым кустом, демонстрируя полное безразличие к окружающему миру. Зяме было хорошо.
— Да нет, поехали, только…
Я и сама не знала, чего мне еще надо, но Паша догадался мгновенно:
— Запечатлеть для истории? Не извольте беспокоиться, мэм, уже исполнено.
Мы извлекли Зямочку из блаженной нирваны и отправились восвояси.
Город встретил нас пылью и дремотой. Воскресенье. Даже у работающих магазинов сиеста.
— Стой! — завопила я, подпрыгнув, точно меня укусили.
Крыша у «кисоньки» невысока, на макушке тотчас начала набухать шишка. Наплевать!
Витрину магазина по имени «Секунда» — только не подумайте, что они там часами торгуют, обычный гастроном — витрину украшала крупная надпись: «Нам 20 лет!» Прелестное сочетание, правда?
Но подпрыгнула я по другой причине. Рядом с «Секундой» располагалось риэлторское агентство «Ваш Дом» — и в эту дверь только что вошла одна известная мне личность…
Конечно, даже от неожиданности не следовало так орать. Центр города — неподходящее место для подобных экзерсисов. Но Поль справился виртуозно, благо, «кисоньке» для стоянки достаточно пятачка размером с носовой платок.
— Ну?! — довольно грозно поинтересовался Пашка, ювелирно вписав машину в крошечный промежуток между синим фольксвагеном и белой ГАЗелью. Я постаралась вкратце обрисовать ситуацию — сложнее всего было не вдаваться в лишние подробности.
— Поль, умоляю! Агентство «Ваш Дом» видишь? Туда только что вошла очаровательная девушка, мне позарез надо знать, зашла она по делу или просто так, к знакомым, например.
— А она тебя знает? — сразу понял мои терзания умный мальчик.
— В том-то и дело! Придумай что-нибудь, а? Ну там, не знаю — разве такие конторы работают по воскресеньям или еще чего-нибудь…
— Маргарита Львовна, вы меня обижаете! Я все-таки журналист, может, не такой супер, как некоторые, но тоже не на помойке себя нашел. Уж соображу, чего спросить. Девушку как зовут?
— Наташа.
Пока Поль вынимал себя из машины, выражение сонного блаженства на зямином лице сменилось откровенно недовольной миной. Ей-богу, что же такое этот (или эта?) Зяма? Братья Стругацкие, «Отель «У погибшего альпиниста»». А впрочем, какая мне разница?
Через двадцать минут Натали покинула агентство и прошествовала мимо нас в направлении Дома Кино. Еще через пять минут появился Поль и сообщил, что контора по воскресеньям работает в сокращенном режиме, а девушка Наташа хочет поменять свою «квартирку» в «гостинке» на что-то более приличное и интересуется, в какую сумму это встанет. Подобрали ей пока три варианта, с доплатой, конечно.
— Невероятно! — искренне восхитилась я. — Майор Пронин вместе со Штирлицем нервно курят в уголке. Ты этим риэлторам иголки под ногти загонял? Как тебе удалось?
— Элементарно, Ватсон! Не ты одна рекламой подрабатываешь. Так что этих ребят я немного знаю. Остальное — дело техники. Еще что-нибудь нужно или поехали?
Конечно, мы поехали. Поль с Зямой подвезли меня до дому. После раскаленных улиц прохладный подъезд казался настолько райским местом, что я даже не стала вызывать лифт и пошла пешком.
Телефон — свой, такого звонка больше во всем доме нет — я услышала еще на третьем этаже. Он надрывался так, что, казалось, дверь сейчас просто вылетит — и замолк, естественно, как раз в тот момент, когда я, наконец, справилась с замком. Ну, Ильин, ну, заботливый мой, понаставил мне замков, как в швейцарском банке! Домой попасть невозможно. И автоответчик я, уходя, конечно, забыла включить. Кто же это там такой упорный был?
Не успела я, однако, вызвать на табло список входящих звонков, как неугомонный аппарат вновь ожил.
— Я уж думала, тебя тоже убили! Ты где была? — Ланка даже поздороваться забыла.
— В разных местах… — довольно невнятно ответила я, недоумевая, чего это Лана свет Витальевна так разнервничалась. Даже рядом с трупом она была спокойнее.
— В разных местах… — повторила за мной Ланка.
— Ладно, чего там еще стряслось?
— Не знаю. Может, и ничего. Даже наверняка ничего. Только… Слушай, ты можешь позвонить Казанцеву? Ну там о каком-нибудь интервью договориться, а? Я тебе номер продиктую…
— В воскресенье? — изумилась я. — Об интервью договариваются по служебным телефонам. Я, конечно, могу, но это будет ненатурально, как фиолетовый апельсин. Сама не можешь позвонить?
— Не стоит, — прозвучало после паузы.
Что там у них стряслось? Ланка что-то узнала о бывшем ненаглядном? Или ненаглядный себя «не так» повел? Или что? Или вчерашний звонок к нему вообще не имеет отношения?
— Но это он вчера звонил? Когда ты сорвалась и умчалась.
— Да, — кратко и невыразительно подтвердила Ланка после небольшой паузы.
Интересно… Откуда бы тут паузе взяться? Либо «да», либо «нет», чего думать-то?
— Ну и? Вы поссорились, что ли?
— Нет, — на этот раз пауза была подлиннее.
Не узнаю великого фотографа. Названивает мне сама, а информацию клещами приходится вытягивать.
— Ничего не понимаю. Ужасное нахальство с моей стороны, но не скажешь ли, зачем ты ему так срочно понадобилась?
— Не знаю.
— То есть как — не знаю? О чем вы говорили?
— Мы не говорили.
— Ага, молчали и глядели друг на друга. Давай по порядку. Он позвонил, попросил о встрече, так? Ты приехала домой — и…
— И все. Он так и не появился. Мобильный отключен, на домашний мне лучше не звонить… Рит, я боюсь…
— Понятно. Только, по-моему, напрасно. Он все-таки не я, не ты и не дядя Вася слесарь. Если бы что случилось, уже в новостях сообщили бы. Смотрела наши новости?
Она мотнула головой:
— Нет.
Я щелкнула телевизионным пультом, пробежалась по программам… Вот. «Воскресная студия».
— Включи телевизор и хватит психовать. Сидит твой голубчик за круглым столом и с умным видом разговаривает об умных вещах. Сама убедись.
Вообще-то «Воскресная студия» снимается где-то в четверг-пятницу. Но этого я Ланке говорить не стала — если бы с «голубчиком» что-то случилось, передачу наверняка заменили бы.
В трубке послышался вздох, хотелось думать, что облегченный.
— А теперь скажи, чего он звонил?
— Не знаю, — голос звучал уже поспокойнее. — Надо поговорить, и все. Я и поехала, — после небольшой паузы она добавила: — Неловко как-то все сразу рубить.
Это я очень хорошо понимала. Чувство вины перед человеком, с которым только что рассталась, причем «та» сторона искренне не понимает — почему — и убеждена в полном отсутствии каких бы то ни было причин для разрыва… «Не понимает», потому что некоторые вещи мужчины и женщины воспринимают с диаметрально противоположных сторон. Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись.
В общем, дополнительных разъяснений тут не требовалось. Лично мне под руководством немотивированного комплекса вины доводилось совершать куда большие глупости, чем отклик на «надо поговорить». И уж заведомо более серьезные, нежели те, что делаются… м-м… как это называется? в любовном угаре.
— Ланочка, я вообще не понимаю, чего ты паникуешь. Если девицу достал кто-то из его команды, так ты тут никаким боком. Тебя может касаться только, если он сам… А он с тобой был с трех часов дня.
В трубке опять послышался вздох и, подождав с минуту, я почувствовала, как в душе моей зашевелились смутные, но крайне неприятные подозрения.
— Или не с трех? Эй, Ланочка, ау!
— Да с трех точно, ты не думай, — успокоила не то меня, не то себя Ланка, в результате чего подозрения поднялись и заколосились. — Я сама не знаю, что на меня нашло. Максим исчез, тебя тоже где-то носит, ну, и вот… Ты что-нибудь еще узнала?
Я подумала, что, конечно, узнала, остается самая малость — понять, что именно. Но, раз уж Ланка на связи, не вредно заткнуть еще одну дыру.
— Сколько у тебя Лариса Михайловна получает? И сколько на основной работе?
Ланку неожиданный перескок из Европы в Австралию не удивил, ответила моментально, а зачем мне это нужно, даже не поинтересовалась. Похоже, финансовые манипуляции собственного бухгалтера ее интересовать почти перестали.
Положив трубку, я задумалась. Сто лет Ланку знаю, но первый раз вижу, чтобы она так себя вела. Боюсь, говорит… Чего боюсь, почему боюсь? Бред. Или не бред?
Я снова схватилась за телефон:
— Лан, опять я. С одним-единственным вопросом. Можешь меня, конечно, послать, но все-таки…
— Какой вопрос? — обреченно согласилась Ланка.
— После трех вы непрерывно вдвоем были?
В трубке повисло глухое и плотное — хоть ножом режь — молчание.
— Але, Лана свет Витальевна! Я же сказала, что ты можешь меня послать. Сейчас это уже не принципиально: американцам твоим, по-моему ничего — или почти ничего — не угрожает. Но мне для себя хотелось бы прояснить кое-что. Только скажи — я забуду. Все и навсегда.
Трубка наконец ожила. Хотя «ожила» — это я зря. В Ланкином голосе жизни было не больше, чем в останках гейдельбергского человека:
— Нет. Я хочу знать. Что бы там ни было. Только… Я могу на тебя рассчитывать?
Дурацкий вопрос, но, похоже, Ланка сейчас в такой растерянности, что сомневается во всем. Поэтому я постаралась, чтобы мой ответ прозвучал и максимально убедительно, и предельно обыденно:
— Так же, как и раньше. Если я что-то выясню, ты об этом узнаешь первая.
— А потом?
— Как разрешишь, — я пожала плечами, как-то забыв, что она меня не видит. — Только, солнце мое, может, хватит уже ходить вокруг да около? Я так понимаю, что в непрошибаемом алиби твоего ненаглядного имеется некоторая брешь, да? Так расскажи уже, вместе подумаем…
— Ладно. Только этого не может быть… — Ланка помолчала, а я ее, разумеется, не торопила. — Понимаешь, часов в пять нам захотелось моченых арбузов…
— Нам? — уточнила я, подумав, что размер «дыры» в алиби зависит в первую очередь от того, кому именно пришла в голову эта идея. Если Большому Человеку — то это, возможно, повод отлучиться…
— Ну, вообще-то мне, — сообщила Ланка, — хотя Максим их тоже любит. В общем, захотелось. Правда, по стаканчику мы принять уже успели, но от меня до Крытого рынка можно доехать дворами, решили, что обойдется.
— Ну и?
— Ну и, — передразнила меня Ланка. — Он привез четыре арбузика, мы их с удовольствием съели. Все.
— Долго ездил?
— Минут двадцать. Не больше получаса.
— И как раз в пять часов… — печально констатировала я. — Хотя по времени только-только до Крытого доехать и вернуться. Эх!.. Слушай, ему перед этим никто не звонил? На трубу, а?
— Не знаю, Рит. Не знаю! Ты же мой дом представляешь. Я и на кухню выходила, и во двор за зеленью.
— А когда вернулся — ничего… м-м… такого, ну, необычного не заметила?
— Да то-то и оно, что нет.
— Ну и не паникуй. Похоже, это вообще ничего не означает. Время-то тик-в-тик. Не с куста же он эти арбузы сорвал, правда? И… Вот что, подруга, раз уж так пошло, скажи мне еще одну вещь, облегчи душеньку — знал он Свету?
— Знал, даже мне рассказывал, — призналась «подруга» с тяжким, как три слона, вздохом. — Есть, мол, кассирша в «Элеганте» — невероятный экстерьер и столь же невероятный идиотизм. Из одного совместного ужина ухитряется самые далеко идущие выводы сделать. Как видишь, не только знал, но и ужинать водил. Хотя бы однажды. Только… Ты будешь смеяться, но мне в тот момент и в голову не приходило, что дура-кассирша из «Элеганта» — это та самая идиотка, которая у меня фотографировалась и скандалы закатывала.
В моих скромных апартаментах гости мужского пола случаются раз эдак в пять чаще, нежели оные же пола противоположного. Причем большинство представителей сильного пола считает своим долгом оставить в упомянутых апартаментах какой-нибудь материальный след — пусть феминистки меня распнут. Я, собственно, и сама в состоянии починить проводку, передвинуть шкаф или даже прочистить канализацию — но, когда подобная операция производится кем-то «противоположным», это гораздо приятнее. И остается приятным еще на протяжении длительного времени — ощущаешь себя хрупкой беспомощной женщиной, о которой позаботились. Позаботились, подчеркиваю. Проявили заботу. Точка.
Материальные следы, оставленные гостями, не менее разнообразны, чем сами гости. Майор Ильин укрепил мне дверь и установил новые замки взамен тех, что открывались, по его словам, «любым гвоздем». Другой, не менее очаровательный персонаж подарил Кактуса (да, вот так, с заглавной буквы, потому что он не просто растение, а равноправный сосед) и «хрустальный» шар — очень помогает сосредоточиться в интеллектуально сложных ситуациях. Благодаря участию еще одного гостя вся моя сантехника работает идеально — и это в доме времен «решения жилищной проблемы»! Он, дом, хотя и не «хрущовка», попискивает, поскрипывает и постанывает просто непрерывно. А сантехника работает, хотите верьте, хотите — нет.
А мой любимый диван на кухне? На первый взгляд — обычный кухонный «уголок». А вот отнюдь. Во-первых, сиденья пошире — со стандартного «уголка», ежели посиделки затягиваются заполночь, гости начинают попросту соскальзывать. Во-вторых, он куда мягче типового. А главное — отодвигаем стол, и «легким движением руки» стандартный «уголок» превращается во вполне комфортное — двуспальное! — ложе. Подушки я изготовила самостоятельно, но сам объект…
По-моему, мастер вложил в свое произведение изрядную часть собственной энергии. Когда мозги не желают додумываться до чего-то, до чего додуматься обязаны, — достаточно бывает четверть часа посидеть в любимом уголке — и решение является «ниоткуда».
Иногда, впрочем, даже «умственный угол» не спасает. После Ланкиного звонка я просидела в нем не меньше двадцати минут, но сделала один-единственный вывод: нужен независимый эксперт. И позвонила Полю.
— Поленька, радость моя, тебе по городу больше, чем мне, ездить приходится. Скажи как репортер — где сейчас можно купить моченые арбузы?
Вечный анекдот про «где ж я тебе в три часа ночи мужика найду» Поль не вспомнил. Просто ответил. Не задумываясь и не интересуясь, за каким дьяволом Маргарите Львовне вдруг потребовались моченые арбузы.
— Сейчас? Боюсь, что нигде. Посмотри на часы — около семи, рынки уже закрываются. Разве что у бабулек каких по районам, но это вряд ли. Рядом с моим домом, например, таких нет.
Я тут же уточнила задачу:
— Ох, извини, это я балда, некорректно спрашиваю. Сейчас — это не сию минуту, а в текущем сезоне, ну, в смысле вчера, сегодня, завтра.
— Тогда на рынке, — моментально сообщил «независимый эксперт» и пояснил. — Только их сейчас — арбузов, то есть, не рынков — мало, не сезон, поэтому точно не скажу. Надо на всех посмотреть, на тех, что покрупнее. Городской, Губернский, Крытый, да сама, наверное, знаешь.
— Угу, — я начала переваривать информацию. — А больше нигде? В каком-нибудь супермаркете, а?
— Да ты что? — фыркнул он. — В супермаркете ты купишь оливки, маринованные огурчики — но и то не наши, а венгерские или болгарские — корейскую морковку и, может, что-нибудь аргентинское. А наши родные моченые арбузы… Откуда? Да у тебя же под боком один из крупнейших универсамов, зайди да проверь.
— Значит, только на рынке? — подытожила я.
— Ну… — Поль сосредоточенно чем-то там запыхтел, должно быть, трубкой. — Можно еще у знакомых. Но это искать надо.
— Понятно. Еще вопрос можно?
— Да хоть десять, — радостно отозвался добрый мальчик.
Мне показалось, что в трубке слышны отголоски очередного праздника жизни. Когда же это юное дарование свой сельский материал отписывать собирается? Впрочем, сдается он всегда вовремя, так что это не мои проблемы.
— Нет, десять пока не нужно, только один и отстану. Представь, что ты находишься на задворках кинотеатра «Старт».
— Представил, — бодро сообщил Поль.
— На машине.
— Тоже представил.
— Сколько тебе потребуется времени, чтобы добраться — лучше дворами — до Крытого рынка?
Он — знала я, кого в независимые эксперты приглашать! — не задумался ни на мгновение:
— Смотря какое время суток. В шесть утра или ночью — минут пять. Днем, возможно, и все пятнадцать.
— Около пяти часов дня, а?
— Плохое время. Самое плохое, — повторил Поль. — Пробки. Минут десять, а то и двадцать. До Городского, Губернского или Большого Оптового — дольше, соответственно, раза в три, в пять. Это, конечно, если тебя никто не запер, ну, поперек дороги не встал.
— Класс! Спасибо, солнышко, ты мне очень помог!
— Да всегда пожалуйста! — жизнерадостно сообщил «независимый эксперт». — Может, в гости зайдешь? У нас весело.
Я поблагодарила за приглашение и отключилась.
Не меньше десяти минут в одну сторону, говорите? Значит, недолгое отсутствие Ланкиного возлюбленного к девушке Свете отношения не имеет. Времени у возлюбленного было только-только, чтобы добраться до рынка, купить арбузы и вернуться. А Ланка, небось, психует именно из-за этого «пробела в биографии» — а вдруг?..
Но какие уж тут «вдруг» с нашими дорогами. В чем, в чем, а в этом Полю можно довериться. И, кстати, на «тойоте» будет еще дольше, чем на пашкиной «кисоньке». «Кисонька» в любую дырку проскочит, а «тойота» не в любую.
Плохо, что медики так расплывчато срок обозначают. Умерла в семь-восемь, а отраву могла выпить и в четыре, и непосредственно перед смертью. Э-эх!
Идеальный подозреваемый — Лидуся. Правда, непонятно, за каким дьяволом Света от нее в студию потащилась. Зато все остальное сходится: и мотив, и возможность.
Лишь одно смущает — да способен ли человек на такой идиотизм? Вот так, запросто, отравить гостью за собственным столом и считать, что никто ничего не заподозрит.
Хотя… Если ты вдруг кого-то убил, надо вести себя именно так: тупо, глупо, топорно. Беспроигрышный вариант. Все, естественно, решат, что не бывает таких идиотов, и ты весь в шоколаде. А у Лидуси — инстинкт, черт бы ее побрал. По моему впечатлению она говорила правду, только правду и ничего, кроме правды. Но это
Бенедикт внимательно выслушал мои рассуждения и одобрительно повел усами. Лидусина кандидатура его явно устраивала. Возможно, по той причине, что когда Лидуся единственный раз за все время нашего знакомства посетила мои пенаты, а Бенедикт выглянул, дабы оценить гостью — она завопила, как три пожарные сирены сразу. Бенедикт тогда очень обиделся и весь вечер даже усика не высовывал.
Разобравшись с Лидусей, я вцепилась в ее мужа. Мысленно, конечно. Виктор — мужик простой, как грабли. Зачем ему убивать? Ну пусть любовница, пусть даже беременная — и что? Будь он, к примеру, губернатором, тогда страх перед отрицательным паблисити мог бы и на убийство сподвигнуть. А ему-то что? И в студию ему было не попасть.
Нет, это не аргумент. В студию Света могла отправиться по совершенно посторонней причине. А накормить ее отравой мог кто угодно
Ни Виктор, ни Натали у Бенедикта восторга не вызвали. Он с некоторым сомнением фыркнул — если, конечно, тараканы вообще фыркают, хотя выглядело это именно так — и уткнулся в кофейную лужицу.
Ланкин ненаглядный Казанцев? Был со Светой знаком, даже жаловался на липучесть. Мотив — пальчики оближешь. Семейка его жены — семейка та еще. Однако, денежная и со связями. Малейшая тень подозрения на что-то неприличное — и лети, Максим Ильич, и из бизнеса, и из политики. И студию «очистить» от посторонних он мог, и ключики добыть. Вот только воспользоваться этим — ежели Ланка не врет — у него времени не было. За полчаса невозможно доехать от Ланкиного дома до Дворца и вернуться. А в промежутке еще надо успеть убить… Нет, в студию он не успевал. Правда, мог встретиться со Светой по дороге на рынок, выпить по стопочке, и — гуд бай, май лав, гуд бай. Нельзя Казанцева со счетов скидывать.
Бенедикт согласился. Хотя и несколько лениво. Может, ему просто жарко?
Лариса Михайловна. Ну, тут просто праздник души, именины сердца. И возможности, и мотивы — только выбирай. Даже если «жених» и не посматривал налево — моему неискушенному взгляду показалось, что он на свою избранницу только что не молится, влюблен и доволен — тем не менее, остается шикарный мотив «сокрытие порочащих сведений». Что, если Лариса свет Михайловна сидела в студии, подчищая следы своих — не очень-то законных — манипуляций, а девушка Света явилась права качать и увидела то, чего видеть был никто не должен? Конечно, Лариса Михайловна не очень-то похожа на убийцу. Но, с другой стороны, кто бывает похож? Тут все зависит от того, что ей, как бухгалтеру, грозило в случае выведения на чистую воду. Если уголовное, ОБЭП, да «в особо крупных» — тут и убьешь, пожалуй.
Мои рассуждения о бухгалтерских возможностях вызвали у Бенедикта приступ буйной активности: он потыкался по углам, сделал по столу три круга с видом призового скакуна, нашел какую-то крошку и яростно поволок ее к себе домой.
Секретарша Оленька…
Должно быть, я сказала это вслух. Бенедикт, как ошпаренный, выскочил из своего убежища — не то доел уворованную крошку, не то спрятал ее в закрома — и начал карабкаться вверх с явным намерением «покорить» чайник. Никогда он этого раньше не делал, и не пытался даже, зная, что безнадежно — чайник слишком гладкий. И сейчас его броски достигали максимум пяти сантиметров от уровня стола, затем он или соскальзывал или прямо шлепался вниз. Тут уж мне пришлось с Бенедиктом согласиться: действительно, Оленька — это абсолютная глупость. Но, с другой стороны, все обстоятельства — не что иное, как верх кретинизма. Значит, и объяснения должны быть столь же идиотскими. Так?
Например, причина смерти Светы — убеждение Натали в том, что ей идет черное. Ведь оно ей таки действительно идет. А где можно наиболее эффектно покрасоваться в черном, как не на похоронах ближайшей подруги? О-ля-ля!
Может, я вообще не с той стороны подхожу к этому трупу? И надо чем глупее, тем лучше?
Бенедикт как-то сразу прекратил свои упражнения в альпинизме, остановился на краю стола и стал внимательно прислушиваться к моим рассуждениям, устало поводя усами. Увы, ничего более бессмысленного, чем убийство по причине пристрастия к черному цвету, я так и не придумала. Хотя могла бы.
Вот уже год, как мой главный редактор почему-то вбил себе в голову, что Рита Волкова — Главный Специалист по вопросам потребительского рынка — если не в масштабах всего нашего почти полуторамиллионного города, то по меньшей мере в рамках нашей, отдельно взятой «Городской Газеты». Ох, знал бы он, сколько раз мне, прямо «сапожнику без сапог», доводилось покупать гнилую картошку — если продавец или продавщица казались мне достаточно симпатичными. Но о таких проколах я предпочитаю помалкивать. Вообще-то, когда тебя считают Главным Специалистом — это приятно.
Для поддержания репутации — тем более незаслуженной — требуется прикладывать определенные усилия. Как говорила одна литературная героиня, по профессии военный курьер — «если я скажу Шефу, что не могла добраться вовремя из-за того, что был закрыт двадцатикилометровый участок границы, он мне просто не поверит». Или, попроще, noblesse oblige — положение обязывает. Меня, в частности, обязывает поддерживать хорошие отношения с некоторыми организациями — потенциальными источниками информации.
С точки зрения «любимого» рынка таковых три — основных, разумеется — местное подразделение Госстандарта, торгинспекция и контора по защите прав потребителей. Не скажу, что акты проверок — это самое увлекательное чтение в моей жизни, однако и среди этой канцелярщины попадаются любопытные, а то и прямо полезные факты. Поэтому с «источниками» я, как могу, дружу и всячески их ублажаю — только что сказки на ночь не рассказываю.
Поскольку свой, черт бы его взял, рыночный раздел я сдаю обыкновенно по вторникам, в понедельник приходится посещать упомянутые организации — когда одну, когда две, когда и все три — на предмет «согласования» готовых текстов. Строго говоря, действие абсолютно бесполезное, ибо вот уже лет десять, а то и двадцать никто свои материалы у «соответствующих лиц» не визирует, но — «Святой отец, это стоит мне так мало труда, а ему столько удовольствия!»
Чиновники почему-то любят подобную необязательную «вежливость». Быть может, именно потому, что никто теперь не обязан приходить за «согласованием», а каждому, даже если он чиновник, хочется чувствовать себя незаменимым. Мне же пресловутая «вежливость» (ах, посмотрите, пожалуйста, все ли правильно изложено!) приносит хорошее отношение официальных лиц, а обходится всего-навсего в некоторое количество потерянного времени. Довольно большое, к сожалению: все три конторы расположены достаточно далеко как друг от друга, так и от моего дома. Да и от редакции тоже, иначе я посещала бы их по вторникам, перед сдачей.
И разумеется, show must go on — матч состоится при любой погоде. Не могу же я, в самом деле, сказать, что очередной визит вежливости отменяется по причине наличия у меня «на руках» трупа неясного происхождения. Дурдом. Нет уж. Трупы трупами, а работа работой.
К счастью, в понедельник, следующий за судьбоносной — а может, и не очень — экскурсией по сельской местности и столь же судьбоносным сообщением Ланы свет Витальевны о провале в биографии, моего драгоценного присутствия требовали лишь две точки из трех.
Выйдя из подъезда торгинспекции, я остановилась у края тротуара, задумчиво обозревая улицу в рассуждении попасть на другую сторону. Законопослушность требовала дойти до светофора, лень, непомерно разросшаяся по причине непрекращающейся жары — от тепла все объекты расширяются, — провоцировала нарушить и пойти прямо тут.
Вялую борьбу с собой прервал скрежет тормозов. Впритирку ко мне остановилась серебристая «тойота» с затемненными стеклами. Правая дверца гостеприимно распахнулась — садись, Маргарита Львовна! Ох, говорил паук мухе… Только сядь — стукнут по кумполу и айда!
Осторожная Маргарита Львовна, однако, забралась внутрь. Внутри работал кондиционер — счастье-то какое, теперь пусть убивают! За рулем сидел Виктор и убивать меня, кажется, вовсе не собирался. Был, как всегда, несколько угрюм и крайне немногословен. Неподвижная нижняя челюсть говорит об отсутствии чувств, как некогда пел Боярский с подсказки Юлия Кима.
Любопытно, почему он вообще остановился? Не Ким, конечно, а Виктор. Знакомые мы сугубо дальние, виделись раз пять-десять в жизни. Правда, однажды, когда он явился посередине устроенного Лидусей девичника, я, пытаясь предотвратить домашний скандал, размяла ему плечи, благо — редкий для меня случай — ногти были коротко подстрижены. Мышцы у мужика и вправду оказались сильно забиты, так что попытка вполне удалась: после пятнадцатиминутного сеанса разъяренный лев стал расслаблен и благостен аки объевшийся котенок. Но это же не повод для близкого знакомства?
Мне как-то не пришло в голову элементарное, как гвоздь, объяснение: очень естественно для мужика за рулем, увидев знакомую, хоть и дальнюю, остановиться и предложить подвезти. Проще пареной репы. Но простые объяснения вечно молчащему Виктору идут не больше, чем балетная пачка Шварценеггеру. Хотя, очень может быть, я ничего не понимаю в мужчинах.
— Может, тебя подвезти? Если не очень далеко.
— Мне в Дом Колхозника. Если тебе по дороге, я с удовольствием. Жарко очень.
От торгинспекции до Дома Колхозника — полчаса пешком. На транспорте — столько же, возможно, и дольше. Такие уж в нашем Городе транспортные маршруты: вдоль — запросто, а как поперек — пили на своих двоих или делай бешеный крюк в объезд. «Вдоль» и «поперек» — отнюдь не фигура речи, в длину Город тянется километров на двадцать пять — тридцать, в «ширину» (между Великой Русской Рекой и железной дорогой) — километров на шесть, лишь кое-где больше.
— Мне туда, — сообщил Виктор, трогаясь, и, подумав, добавил не к месту. — Лидку забрать из трудовой инспекции.
Дом Колхозника — это отнюдь не гостиница, а, совсем наоборот, офисное здание, одно из четырех самых крупных в Городе, контор там всяких миллион и еще немножко, некоторые государственные, некоторые не очень. Кажется, только партийных штабов нет, а так все есть. И называется Дом не совсем так, но кого это волнует, если так удобнее? Самое анекдотичное, что Департамент Сельского Хозяйства располагается не в Доме Колхозника, а совсем в другом месте. Зато моя любимая «защита потребителей» как раз там, аккурат на втором этаже. Ни одной конторы с названием «трудовая инспекция» я тут не знаю, но несколько организаций, причастных к трудоустройству, трудовому законодательству и тому подобному занудству мне попадались.
Виктор вел машину молча, не проявляя никакого желания побеседовать. А я так не могу! Человек проявил вежливость, оказал мне услугу, да? Не могу же я сидеть и молчать, как будто за рулем робот?!
— Ты Светочку из «Элеганта» давно знаешь? — родила я самый, на мой взгляд, нейтральный вопрос.
— И тебе уже успела нажаловаться? — буркнул Виктор. — Брось, она просто дура.
Если бы я в этот момент сидела на каком-нибудь стуле — точно свалилась бы. Но внутри автомобиля, тем более, на переднем сиденье, свалиться затруднительно, поэтому я лишь поперхнулась. Это что же получается — Виктор
Сомнения разрешились сами собой. Мы приехали. Пришлось поблагодарить и покинуть машину. И опять же, было бы вполне естественно задержаться на пять минут ради небольшой беседы о девушке, с которой, если верить сторонним информаторам, Виктор был знаком достаточно близко. Но простые действия, поступки, слова и так далее, повторю еще раз, Виктору совершенно не идут, а сложные не шли на ум мне. Я попрощалась и отправилась по своим делам, а он — по своим.
На свежего человека Дом Колхозника должен производить потрясающее впечатление. Четырехэтажный трехподъездный монстр, который из-за своих исполинских размеров выглядит по меньшей мере восьмиэтажным. Монстру как минимум полвека, а то и все полтора, и, по-моему, за всю свою жизнь он ни разу не сталкивался с таким явлением, как ремонт. Жутких осыпающихся стен, к счастью, не разглядеть за мозаикой всевозможных вывесок, а то и внутрь входить было бы страшно. Мне временами кажется, что, если вывески поснимать, стены тут же рухнут. Из-под щитов видны лишь водосточные трубы да подъезды с крылечками — тоже великанских размеров. Внутренность здания вполне соответствует наружности: громадные кривые лестницы с еле живыми, но внушительными на вид перилами, драный линолеум, неработающие сортиры, и прочая, прочая, прочая.
Мне бы в самом деле идти по своим делам, то есть внутрь, но, видимо, идиотизм — штука заразная. Глядя вслед тронувшейся с места «тойоте», я задумалась. Ну ладно, встретить кого-то случайно — не вопрос, город у нас, пусть полуторамиллионный — почти полуторамиллионный, — но все же маленький, ближние и дальние знакомые попадаются навстречу с утомительным постоянством. Но чтобы этому знакомому еще и надо было туда же, куда и тебе, — не многовато ли?
Именно эти идиотские потуги на гениальность заставили меня двинуться вслед за «тойотой». В противном случае я вошла бы в здание десятью минутами раньше, и все было бы куда проще. Но — увы. Нельзя придумать занятия глупее, чем пешеходу следить за автомобилем, но я попыталась проделать именно это. И, что самое удивительное, успешно.
«Тойота» не стала набирать скорость, вместо этого свернула раз, другой и оказалась во дворе. Вывесок с этой стороны было ощутимо меньше, зато подъездов — раза в три больше. «Тойота» остановилась у второго — со стороны въезда. Табличек, щитов и тому подобных информационных стендов над этим подъездом расположилось десятка полтора. В том числе «Автозапчасти», «Ремонт сотовых телефонов», «Нотариус» и «Стоматология». Проверять, в какую из контор направился Виктор, мне показалось чрезмерным усердием — да в какую угодно. А уж предполагать, где способна оказаться Лидуся, — занятие вовсе бесперспективное.
Я вернулась к фасаду и своим делам. Но едва я коснулась стеклянной двери, намереваясь наконец-то войти внутрь, как меня остановил возглас:
— Рита!
Я обернулась и подождала, в очередной раз удивляясь, как Ланка, при своих рубенсовских формах и габаритах, ухитряется двигаться с такой скоростью и, одновременно, настолько плавно.
— Ты чего тут делаешь?
Дурацкий вопрос стоит дурацкого же ответа. Я пожала плечами:
— Никого не трогаю, починяю примус. А ты?
Ланка расхохоталась и небрежно похлопала по внушительному кофру — профессиональной принадлежности фотомастера:
— Обычная халтура, зато денежная. А где же тот примус, что ты починяешь?
Я сбросила с плеча рюкзак и симметричным жестом похлопала по нему. Через три минуты мы оказались уже в некотором отдалении от входа — в самом деле, нельзя же все время общаться по телефону, тем более, когда тематика общения такая… м-м… необыкновенная.
— Как твои американцы? Три дня осталось, если я не перепутала?
— Не перепутала. Что американцы! Там уже все в одну сторону, фарш поздно назад прокручивать.
— Ну и чего тогда? Живем спокойно, пусть Никита делает свою работу, а мы будем заниматься своими делами, так?
«Так», разумеется, не получилось. Да я, признаться, на это и не рассчитывала. Ланкино стремление «знать», конечно, уступает моему личному любопытству, которое вообще отросло уже до размеров поистине патологических (по моим прикидкам, примерно как у сотни мангустов, вместе взятых) — однако не вовсе отсутствует. Тем более, что у Ланы Витальевны не любопытство, а личный интерес. Стоит ли удивляться, что интерес к событиям у нее так и не померк?
— Ты что-то узнала?
— Да нет, просто какой теперь смысл дергаться, если все на мази? — я все же попыталась Ланкину любознательность если не усыпить, то хоть слегка пригасить.
Ланка молчала минуты три. У меня за это время прогорело полсигареты. Наконец она вздохнула, покачала головой и сообщила:
— Нет. Я всю неделю думала, как лучше. Но я хочу знать — просто знать, чтоб идиоткой себя не чувствовать. А американцы… Ну, что американцы? Даже если вдруг сорвется — ну и черт с ними! Жизнь продолжается. Другие явятся, или без них обойдемся. Плевать!
Вот в этом вся Ланка: ставит все деньги на одну-единственную лошадь, и заявляет, что ей, в общем, все равно, пусть эта кляча хоть последней финиширует. После чего кобыла, натурально, приходит таки первой.
— Ой, смотри!
Я посмотрела туда, куда она показывала. Может, мне голову напекло и мерещится всякое, но, честное слово, в дальний от нас подъезд входила Натали собственной персоной. Сейчас она ничем не походила на выпускницу Смольного: сумка-мешок с длиннющей бахромой, джинсики с «решеткой» по бокам — для сквозняков, по жаре самое милое дело, сетчатая маечка, вместо косы — вольная грива, едва схваченная тремя-четырьмя яркими заколками. Да еще серьги цыганские, кольцами. На какое-то мгновение мне даже показалось, что я обозналась. Но в следующий момент поняла: даже если предположить, что обозналась я, у Ланки-то глаз профессиональный, а ведь именно она воскликнула «смотри!» Поэтому следует считать, что я видела именно Натали. Хотя уж ей-то в Доме Колхозника делать совершенно нечего.
— Забавно. Прямо «Место встречи изменить нельзя». Для полного комплекта не хватает еще твоей Оленьки, Ларисы Михайловны, ну и сама знаешь, кого.
— Не знаю, как насчет остальных, но Оленька должна, как пришитая, сидеть в студии. Я уже уволить ее пригрозила, если она и дальше будет такие же курбеты выкидывать. Чувства чувствами, но работа страдает.
Ланка достала телефон, потыкала в кнопочки. Студия не отвечала. На фоне свежепроизнесенной угрозы немедленно уволить Оленьку «если что» это выглядело особенно весело.
— Ладно тебе, как пришитая. В туалет-то она может выйти?
— Да, наверное, — задумчиво согласилась Лана Витальевна.
В Госстандарте меня обыкновенно поят чаем или кофе и вдобавок пытаются еще чем-нибудь угостить, что затягивает визит минут на сорок, а то и на целый час. В «защите потребителей» все происходит куда официальнее, и, как правило, на визит вежливости хватает десяти-пятнадцати минут.
В этот раз, однако, кроме формальной проверки готового текста, пришлось почти час обсуждать невероятного размера отчет о проделанной за истекший — не помню, какой именно — период работе: сколько обращений, сколько денег сберегли гражданам и вообще какие они тут замечательные. Да кто бы спорил! Конечно, замечательные. И ситуации у них случаются — пальчики оближешь! Забавные, интересные, а главное — поучительные.
Но рассказывать любознательному читателю о конкретных «делах» — это одно. А вываливать тому же читателю на голову ворох никому, кроме самих деятелей, неинтересной статистики пополам с самовосхвалениями — да меня же отдел рекламы голыми руками удавит. Тем паче, что читатель все равно не в состоянии оценить: полторы тысячи успешных дел — это много или мало? Повод ли это для гордости или, наоборот, всех увольнять пора? Да и стиль изложения в подобных отчетах не по зубам простому читателю.
И даже не поругаешься: они, то есть, деятели, а не отчеты, мне нужны — ибо информацию дают действительно полезную, — и я им тоже: даже строка такая в планах работы есть — «пропаганда и освещение деятельности организации в средствах массовой информации». Бобчинский и Добчинский, в общем.
Но даже чиновничьи капризы рано или поздно заканчиваются. После длительных дипломатических расшаркиваний: «только после вас, нет, только после вас» — удалось сократить отчет раз в десять и сделать его относительно понятным для обычного человека.
Выходя в коридор, я тихо благословила когдатошних строителей — Дом Колхозника полон прохлады в самую душную жару. Безо всяких там кондиционеров, просто конструкция такая. Уж не знаю, в чем тут дело: в толщине стен, высоте потолков, гигантских тополях, закрывающих фасад от прямых солнечных лучей, или же климат «регулируют» три колоссальные лестницы, пронзающие здание от фундамента до крыши. Во всяком случае, сквознячки возле лестниц гуляют неслабые. Конечно, с такими «вентиляционными шахтами» будет прохладно!
Широченные коридоры и громадные холлы Дома Колхозника обычно поражают пустотой — хоть в футбол играй. Мне всегда это казалось довольно странным. Что ж, народ из многочисленных контор весь сидит по своим закуточкам? Живых людей можно встретить разве что на лестнице, что ведет от главного входа. Вот там их много. Загадка природы.
Мне больше подходил вход, противоположный главному, так к автобусной остановке ближе — ведь куда приятнее передвигаться по пустым прохладным коридорам, нежели по пыльной жаре. Однако возле нужной мне «шахты» красовались два угрюмых милицейских сержанта. Впрочем, сержанты — это наугад. Я со своим иерархическим кретинизмом отличаю разве что рядового от генерала, и то лишь потому, что на генеральской форме финтифлюшек больше.
— Проход закрыт, проходите на соседнюю лестницу.
Вот еще новости! Это мне через половину этажа тащиться? А потом, уже по жаре, столько же возвращаться? Бомбу, что ли, подбросили?
— А что случилось?
— Что надо, то и случилось. Проходите, проходите, не скапливайтесь.
Я отправилась восвояси, пытаясь представить: может ли человек «скопиться», если он один как перст?
В первый момент уличный зной — по контрасту с прохладой внутри здания — показался даже приятным. Со второго момента я начала чувствовать себя курицей в гриле — каким боком ни повернись, отовсюду печет. Попробуй поразмышлять в таких условиях!
К лешему! Брошу журналистику, стану фабрикантом, начну производить шляпы с встроенным кондиционером: за одно лето миллионершей стану.
Вместо того, чтобы двинуться к автобусной остановке, любопытная я пробралась поближе к правому входу. Нет, ребята, это не бомба. Из милиции — всего один автомобиль. Из МЧС — ни одного. Никакого оцепления. Но у самых дверей — небольшая толпа. Должно быть, внутрь таки не пускают. Однако, если люди стоят, значит, и меня не прогонят, где двадцать человек, там и двадцать один.
На шаг в сторону от общего муравейника стояли две женщины. Одна, пухленькая не то дамочка, не то бабулечка — с нежно-розовым личиком и цикламеновым начесом на голове — нервно подергивала наброшенную на плечи вязаную кофту. В такую-то жару? Наверное, вахтерша, они вечно от сквозняков кутаются. На ее собеседнице красовался почти белый передник. Буфетчица! Отлично.
«Буфетчица» нервно курила и всем своим видом выражала недовольство:
— Сами не знают, чего им надо! Ну зачем буфет-то закрыли?! Середина дня, самая торговля, тьфу!
Я подошла поближе к сладкой парочке и с самым безразличным видом поинтересовалась:
— Что-то случилось?
— Дура какая-то с лестницы сиганула! А мы теперь стой, дожидайся, пока они все там обнюхают! Где я теперь план возьму? Они за меня сделают?
— Окстись, Лилька! Как у тебя язык поворачивается такое говорить? — одернула ее «вахтерша». — Тут беда такая, а ты…
«Вахтерша» сердито махнула на собеседницу маленькой ручкой и повернулась ко мне:
— Девушка с лестницы упала, с верхней площадки.
— Насмерть? — довольно глупо спросила я.
— Этажи-то шестиметровые, пол бетонный, где уж тут… Молоденькая совсем, волосы такие красивые. Рассыпались по полу, как живые. Ох, беда!
— И что, действительно сама? — не удержалась я от вопроса.
— Типун тебе на язык! Кто ж по доброй воле вниз-то прыгнет? Небось, на перилах посидеть хотела, а они и обломись. Ждала кого, ноги-то не казенные, а у нас ни стульчика в коридоре, ни скамеечки никакой, замаешься стоямши. А може, внизу кого увидала, нагнулась поглядеть, да вместе с перилами и рухнула.
Было очень сомнительно, чтобы кто-то из «местных» догадался опираться на перила, готовые вылететь из креплений от одного взгляда. Но я все же спросила:
— Тут работала, да?
— Да кто ж ее знает, у нас народу тыща! Приходют, уходют, все бегом, ладно, один поздоровается. Час назад мимо меня прошла, я еще подумала — экие они нынче бесстыжие, скоро вовсе без штанов пойдут. И вот надо же… Нехорошо я подумала, что ж, если мода такая, да жара, тут и без штанов пойдешь, чего мучиться, если все так ходют?
— Почему «без штанов»? — почему-то уточнила я.
— Дак дырки прям до самого пояса, что ж это, штаны, что ли? Половину попы видать!
И тут через плечо словоохотливой бабулечки я увидела знакомую фигуру. Первая мысль была — быстренько слинять куда-нибудь в сторону. Как же! Если уж я его заметила, так он меня точно разглядел. Только два шага сделать и успела.
— А ты что тут делаешь? — совсем не грозно, а скорее устало спросил Ильин.
Я почувствовала себя внутри зеркала — всего лишь час назад мы с Ланкой обменялись теми же дежурными вопросами. Вот только вопрос Никиты отнюдь не был дежурным.
— Работаю, — несколько погрешила я против истины, поскольку «работа» моя завершилась минут десять назад, и по всему я должна была сейчас уже париться в автобусе. Любопытство сгубило кошку!
— Что-то я не слыхал, чтобы редакция «Городской Газеты» куда-то переезжала, — довольно ехидно заметил он.
Я почему-то разозлилась и огрызнулась:
— Меня в помещении редакции на цепи не держат. Мне там вообще особо делать нечего, основная часть работы… — я махнула рукой, охватив не меньше половины Города.
— Да? И какая же часть работы у тебя конкретно тут? — он кивнул в сторону толпы на крыльце.
— Отдел защиты прав потребителей, хотя это не твое дело!
— А-а… — протянул Никита Игоревич, как-то сразу потеряв интерес к моей персоне.
— Ник… А… кто там? — робко спросила я, хотя была уверена в ответе. Оставалась одна маленькая крошечка вероятности, что я ошибаюсь. А вдруг?
— Натали! — зло бросил всегда вежливый Ильин. — Только я хотел ее тряхнуть посильнее…
Очевидно, разлетевшееся вдребезги «а вдруг» сияло на моем лбу ярким светом, потому что он спросил:
— Ты ее видела, что ли? Когда?
— С час назад, чуть больше, она в подъезд входила. Еще подумала — куда бы это ей понадобилось?
— А никуда! Верхний этаж, правое крыло, две с половиной конторы в том углу размещается. Ни в одну она не заходила.
Я удивилась: час — время небольшое.
— Когда ж вы все успели? И ты тоже, как чертик из табакерки…
— А… — отмахнулся явно сердитый Никита. — Я тут неподалеку был. А это, — он махнул в сторону милицейской машины, — местные, из райотдела.
— Ты чего сердитый?
— Да ну, черт бы их всех тут побрал! Никто ничего не видел, никуда девушка не заходила. И ведь не обманывают: в офисах не по одному человеку сидит, если бы кто соврал, желающие поправить уже нашлись бы. Тьфу! У тебя сигареты есть? У меня кончились.
Я вытащила пачку. Она оказалась почти полной. Отложила себе пару сигарет, остальное отдала Ильину. Мы закурили.
— А может, она и вправду ни в одну из контор не заходила? — предположила я.
— Да скорее всего, так. Только теперь, даже если кто-то что-то и заметил, безнадежно. Одна стояла, не одна, видели ее или еще кого лишнего на этаже… Клещами не вытащишь, упрутся рогом — нас уже спрашивали, никто ничего не знает — и все тут.
— А вахтерша?
— А что вахтерша? — безнадежно отмахнулся майор. — Если кто-то тут встречу назначил, так не надо большого ума, чтоб через главный вход войти. Там такая толпа, что вахтер вообще никого не видит. Зачем сидит — непонятно.
Жалко мне было Ильина — прямо ужасно. Я-то со своим патологическим любопытством лезу носом в каждую дыру по собственному желанию. То есть, хочу — лезу, хочу — ну его на фиг, лучше домой, в душ, к ледяному чаю. А ему тут колготиться по этой жаре, и никуда не денешься — работа.
— Сама она не могла свалиться?
— То-то и оно, что могла, знаешь ведь, какие здесь перила, чуть тронь и айда. Эксперты работают, посмотрим. Но явных следов нет, наверняка на несчастный случай спишут, владельцам здания особое определение вынесут на предмет необходимости ремонта.
— Что значит — явных следов нет?
— Слушай, Риточка, уймись, а? — майор как пить дать хотел отправить меня в туманную даль, но посмотрел на сигаретную пачку, которую до сих пор держал в руках, и вздохнул. — То и значит, что за руки ее не хватали, сама она вроде бы тоже ни за что уцепиться не успела, под ногтями чисто. Но это потом еще посмотрят. Может, на майке что — беленькая, свеженькая, подарок для эксперта. Только я особо не рассчитываю. Там одна секция вообще на честном слове держалась, так куском и вылетела. Если девушка стояла вплотную к перилам, достаточно небольшого толчка и даже не обязательно рукой: плечом, локтем — ищи потом хозяина рубашки, от которой там ворсинки остались. А хозяин, может, в толпе к ней прислонился два часа назад…
— Но ведь… — начала было я, но Никита что-то записывал и меня, кажется, не слышал.
Я вежливо замолчала. Толчок, говорите, небольшой? Может, я и дура, но не настолько же, чтобы элементарную физику не помнить. Если что-то уронить сверху, оно упадет прямо под вами. А если толкнуть, даже чуть-чуть, то и упадет чуть дальше. Впрочем, что-что, а уж это эксперты посчитают.
Я сделала Ильину ручкой и отправилась было восвояси. Но он меня остановил.
— Ритуль, ты уж извини, что нарычал. Видишь, как все складывается. Не обижайся, ладно?
Асфальт под моими ногами заходил ходуном. Ничего себе!
— Ты чего это? Меня обидеть сложно.
— Да знаю, знаю, а у кого получится, тот полчаса не проживет. Только ты все равно не обижайся! — Ильин улыбнулся. Ох, негодяй, ох, смерть моя, мало того, что глаза омутами, так еще и улыбается так, что все отдай, и то мало будет. Однако черта с два я ему об этом скажу!
— И знаешь что? — как-то неуверенно молвила «моя смерть».
— Батюшки! Ты никак снова хочешь меня на ужин пригласить?
— Да нет… — Никита покачал головой, явно думая о чем-то, сильно далеком от романтического ужина. — Ой, извини. То есть, конечно, хочу… только не сегодня, видишь?
Вот и разговаривай с ним после этого!
— Я про другое сказать хотел. Глебов машину нашел.
— Какую машину? — рухнула я с романтических высот.
— На которой Света от лидусиного дома уехала.
— Да ты что! — восторг в моем голосе был абсолютно искренним.
— Да я-то как раз ничего. Это твой Иннокентий. Спроси, он тебе сам про свои подвиги поведает. Света из дома вышла, по телефону поговорила и, вся такая независимая, у фонтанчика на лавочке уселась. А некий вьюнош, потрясенный ее неземной красотой, решил с ней познакомиться. Однако сразу понял, что девочка не из дешевых, и, пока с духом собирался, у нее телефон в сумочке зазвонил. Она минуту поговорила и пошла к дороге. Остановилась машина, Света села и уехала.
— Ну…
— Баранки гну! Обычный левак, девушка проголосовала, он остановился. Повезло, свидетель номер почти целиком запомнил. И не изумляйся, у тебя самой недавно так было, помнишь?[1] Так что нашли мы эту машину без проблем. К нашему делу ни сном ни духом, можешь мне поверить.
— Хоть куда отвез-то? — полюбопытствовала я, хотя подозрения уже ворочались в душе — прямо как стадо бронтозавров.
— А догадайся! — усмехнулся вредный майор.
— К Крытому рынку! — неизвестно почему зажмурившись, выпалила я.
— Ну-у… с тобой прямо неинтересно, — обиженно заявил Ильин, однако бездонные его глаза уставились на меня с откровенным любопытством. Видимо, догадавшись, что сейчас не время и не место вникать в логику озарений непредсказуемой Маргариты Львовны, он лишь подтвердил мое предположение. — Именно к Крытому рынку.
— Постой… Если она звонила со своего телефона…
— Со своего, со своего.
— Входящие, исходящие, а? Можно ведь посмотреть, кому она звонила, кто ей. Ты уже посмотрел, да? Ну?
— Опять «ну», — укоризненно вздохнул он. — Журналистка, стиль твой хвалят, а разговариваешь, как… Ну! Сама все знаешь, а спрашиваешь. Почти ровно в пять она звонила Натали…
— Знаю, та на курсах была и разговаривать не стала. А следующий звонок, входящий?
— А это тебе с твоей Ланой Витальевной лучше знать. По крайней мере, я так думаю. Видишь ли, номер — один из тысячи номеров, подключенных скопом, оптом, как хочешь, называй.
— Служебные?
— Точно! И проверять, кто там есть кто, нам ни в жизнь не позволят. Разве что у тебя или у Ланы спросить… — он довольно долго смотрел на меня, точно ожидал какого-то ответа. — Ладно, работать пора. И тебе, наверное, тоже, ты ведь по вторникам сдаешься?
В другой момент я не преминула бы на этот счет съязвить: о-ля-ля, если мужчина помнит твой, да еще и достаточно необычный, рабочий график — это о чем-то да говорит. Тут надо сразу начинать выяснять — о чем именно. Но Ильин сегодня выглядел таким замученным, да и вел себя более чем непривычно — пожалела. И, кроме того, что это за намеки он тут рассыпал? Ну его, от греха подальше!
Довольно странно для журналиста, ведущего «рыночную» рубрику, но я не выношу продуктовые рынки. Точнее — крупные продуктовые рынки с километровыми рядами открытых прилавков. Крошечный пятачок возле дома, уставленный лотками и киосками, вызывает во мне самые что ни на есть теплые чувства. Я всегда беру картошку — или рыбу, или молоко — у одних и тех же продавцов, испытывая при этом легкое неудобство перед их коллегами. Покупатель я не слишком крупный — что по объемам покупок, что по собственным габаритам — но «мои» продавцы меня почему-то любят. Улыбаются, здороваются и даже беседуют — по собственной, не по моей инициативе — кто о сквозняках и радикулите, кто о детях в школе, а кто и просто о погоде. Причем радикулита у меня нет и никогда не было, детей тоже, а погода есть погода, чего ее обсуждать? Но если человек желает переброситься парой слов — почему нет? И человеку приятно, и я, глядишь, что-то новое узнаю.
А вот большие рынки — это беда. В ушах звенит, голова кружится, да и подташнивает тоже. Традиционная осенняя ярмарка на центральной площади нашего города способна довести меня до обморока. Мне все время кажется, что в этих рядах, заваленных продуктами «от сохи» — мясом, рыбой, фруктами-овощами — в них как-то особенно гадко пахнет. Именно кажется, я точно знаю. Потому что когда по телевизору или в кино случается видеть панораму очередного «вкусного» рынка, эффект тот же. Хотя видеозапись запахов, конечно, не передает.
Наверное, дело в масштабах. В некоторых учебниках и детских книжках лет двадцать-тридцать назад встречалась «роскошная» иллюстрация к понятию Человек: горы зерна и длиннющие составы с мясом, маслом и молоком, съедаемые им на протяжении жизни. Жуть! Моцарт, Вагнер, Эль Греко, Шекспир, Пушкин — лишь фабрики по переработке еды в «конечный продукт»?!! И вообще: человечество — это одна колоссальная жующая пасть. Бр-р!
А на больших рынках это как-то особенно сильно чувствуется.
Наш Крытый рынок (равно как Городской, Губернский и несколько безымянных) — из того же ряда.
Ясно, почему на поиски бабуси с мочеными арбузами я отправила Глебова. Во-первых, из эмоциональных соображений. Во-вторых, для скорости. Понедельник — это не тот день, когда я готова заниматься сторонними делами. Если во вторник сдаваться — значит, днем раньше сиди и дописывай все, чего не хватает.
В-третьих, в конце учебного года этот оглоед все едино бездельничает. Логика у него непрошибаемая: чего это я буду в толпе сдавать — зачеты ли, экзамены, что там они еще в нынешней школе сдают? — я лучше заранее все хвосты завяжу. Примерно тем же принципам я сама следую в работе: для «рыночного» раздела время сдачи по графику — утро среды, поэтому я, с расчетом на возможные форс-мажоры, стараюсь сдаться во второй половине вторника.
В общем, на Крытый рынок отправился Кешка.
Когда я попыталась обеспечить малолетнего сыщика фотографиями — в основном, из редакционного архива — он страшно обиделся и заявил, что вполне в состоянии надергать нужных снимков с сайтов городской и областной администраций. К тому же распечатает их в одном формате, да еще и в цвете.
Результаты дитя приволокло уже к вечеру, когда я как раз уговаривала себя приняться за очередной этап работы. Результаты впечатляли. Мочеными арбузами торговала и впрямь бабуля — одна на весь Крытый рынок. Она выбрала Максима Ильича — как покупателя «четырех арбузиков» — из полудюжины однотипных снимков. С некоторым сомнением, правда, но на этих официальных портретах господ чиновников я и сама готова перепутать.
Арбузная бабуля, на наше счастье, сидела не внутри рыночного здания — чтоб не отстегивать «бешеных денег» за место — а снаружи, вплотную к одной из огибающих рынок улиц. Это, безусловно, радовало. Я была на двести процентов уверена, что на рынок Света поехала именно ради встречи с господином Казанцевым, иначе зачем бы? — и шансы найти свидетелей теперь выглядели более чем многообещающими. Внутри-то рынка все слишком цивилизованно, плюс шумно и многолюдно, так что продавцы обращают внимание на соседских покупателей редко. Да и темновато там.
Устыдившись кешкиными успехами, я устроила аврал, просидев за компьютером до четырех утра. Зато во вторник, вместо привычного «после обеда», сдалась уже с утра и к полудню была готова отправиться в любую из четырех сторон света. Рынок от моей редакции — почти точно на северо-восток.
Для компании мы захватили с собой еще и Ильина. Ну правда, раз уж он все равно знает про Казанцева.
Откуда знает? Элементарно, Ватсон! Лично я ничего никому, тем более Никите, не говорила — крыша у меня, конечно, едет непрерывно, но не до такой же степени! Столь же глупо думать, что проболталась Ланка — вон сколько усилий мне пришлось затратить, чтобы заставить ее выдать нужную информацию. Еще смешнее предполагать, что каким-то образом «опубликовался» сам Максим Ильич. Кто-то из его команды? Возможно, но, простите, с какой стати майор начал выходить на эту самую команду? Невероятно.
Значит — что? — значит, все же мы с Ланкой были… м-м… неаккуратны. Не фиг секретные вопросы обсуждать по телефону!
Домыслы? В общем, да. Паранойя? Возможно. Но ведь как-то Ильин узнал про Ланкиного аманта. «Жучок» в телефоне — единственный вариант. Я и вопросов задавать не стала, просто приняла к сведению и Ланку предупредила. Хотя ей к этому моменту вся секретность и лояльность была уже до тумбочки, она, Ланка, а не секретность, «хотела знать». Тем лучше.
И раз уж, повторяю, майор все равно в курсе некоторых событий, почему бы и не взять его с собой на обследование рынка. Профессионал все-таки, не помешает.
Он-то и поймал первую «рыбку» — дамочку, через два прилавка от «арбузной» бабули торговавшую укропом, солеными огурцами и маринованным чесноком.
— Да, видела, вот эту, да, десять дней назад, в пятницу, точно в пятницу, Милка свое день рожденье отмечала, поэтому запомнила…
«Рыбку» украшали рыженькие кудряшки, разумное количество — хотя и не качество — косметики и очень белые зубки, мелковатые, но идеально ровненькие. Мы с Иннокентием прислушивались к беседе из соседнего ряда — «рыбка» изо всех сил старалась произвести хорошее впечатление на Никиту Игоревича. Если бы она сменила цвет помады (ярко-вишневый при рыжих-то волосах — чересчур экстравагантно) и перестала коверкать падежи — у нее, пожалуй, были бы шансы.
В отличие от нас. Свету «рыбка» запомнила, а вот Казанцева — увы, нет. То есть, не то чтобы совсем нет. По ее воспоминаниям длинноногая яркая девица беседовала несколько минут с элегантным мужчиной. Я, как на грех, не удосужилась поинтересоваться у Ланки костюмом аманта, пришлось уповать лишь на фотографии. Ильин после безуспешных попыток заставить девушку рассмотреть фотографии повнимательнее наконец спросил о «прочих приметах»:
— Какая-то характерная деталь? Или покупки? У этого мужчины вообще в руках что-нибудь было?
После секундного размышления она вспомнила:
— Точно! Я еще подумала, как одно с другим не вяжется. Ему бы осетрину покупать, виноград, ну, корейские салатики в крайнем случае. А у него были моченые арбузы, представляете? Четыре штуки, в пакете, он еще пакет так в сторону держал, чтобы на себя не капать.
Необычная для такого рынка пара — изысканный мужик и «рекламная» девица — беседовали на повышенных тонах, наша «рыбка» даже подумала, что девица — жена. О чем они говорили, продавщица, в общем, не слышала, точнее, внимания не обратила, у нее свои покупатели, тут не до чужих сцен. Девица, кажется, качала права и делала это очень высокомерно, тогда наша собеседница и зачислила ее в супруги.
Ну и что?
Не подумайте дурного — вслух я возопила «класс!» и «Ильин, ты гений, против твоего обаяния ни одна дама не устоит». Но если вдуматься — ну и что? Продавщица подтвердила факт встречи Максима Ильича со Светой — и то не слишком уверенно. Глебов сбегал к знакомой бабуле и уточнил: четырех арбузов в этот вечер не покупал больше никто. Но это, знаете ли, не опознание, приличный адвокат в пять минут камня на камне от такого не оставит. Кроме того, в самом факте их встречи мы были уже практически убеждены — после показаний того левака.
Почти напротив «рыбкиного» прилавка торчало мини-кафе с многозначительным названием «Мираж». Света скандалила с Казанцевым почти у его порога. Но — зашли они внутрь, то есть под «зонтики», или так разбежались — продавщица не заметила. А в самом кафе ни мужика с арбузами, ни длинноногую девицу никто не запомнил. Может, и были, но сюда за день миллион человек заходит.
В общем, Никите я всего этого, конечно, не сказала — мужиков, как детей, нужно лишь хвалить, и чем чаще, тем лучше — но его «рыбка» могла считаться в лучшем случае уклейкой. Явно не сазан, тем более не щука, осетр или хотя бы сом.
Сома поймала я. Лично.
Быть может, отправься я на рынок, как обычно, в джинсах, никаких рыболовных успехов у меня и не случилось бы. Но, во-первых, в такую жару? Во-вторых, мои «мальчики» чуть не силой заставили меня переодеться. Ильин, под кешкиным руководством заехавший за мной в редакцию, заявил, что в такую погоду джинсы есть сущее неприличие, за десять минут доехал до моего дома и приказал сменить форму одежды. И, главное, верный мой Глебов — эка малолетки пошли! — Никиту поддержал.
— Рит, ну, в самом деле, чего ты все в джинсах, а? И жарко, и ноги у тебя классные… А вдруг придется мужиков опрашивать? За такие ноги они все, что хочешь, расскажут…
Положим, ноги у меня действительно ничего себе, но это же не причина, чтобы ими на каждом углу размахивать? Я почему-то разозлилась и натянула юбку, которая заканчивалась почти что там, где начиналась. А сверху — невероятных размеров батистовую рубашку примерно той же длины, что и юбка. Юбка сквозь рубашку: а) просвечивала, б) иногда — внизу — мелькала. Я ожидала от сопровождающих взрыва возмущения, но тщетно. Кешка сложил пальцы в «о кей», Ильин одобрительно махнул рукой и сообщил:
— Совсем другое дело, всегда бы так!
Нет, не понять мне их, мужиков. Ни-ког-да!
Самое ужасное, что пойманный мною сом клюнул, весьма вероятно, как раз на ноги. Звали «сома» Гиви, и до классической формулы «мужик должен быть могуч, вонюч и волосат» ему не хватало лишь соответствующего аромата. Если моему носу можно верить — а обычно можно — Гиви мылся, как положено нормальному человеку, ежедневно, а туалетной водой пользовался приличной, то есть почти без запаха.
Свету он запомнил более чем хорошо, поскольку тщательно за ней наблюдал — ждал, пока она со «своим» разберется, чтобы уж сразу познакомиться, раз «ее» мужик такой идиот. Из пяти фотографий выбрал ее мгновенно, и Казанцева из шести — тоже. И арбузы запомнил, четыре штуки.
Основания для надежд у Гиви были более чем изрядные — девушка явно давала кавалеру полную отставку, сообщая, что замуж выходит, «за чистого и благородного человека, не то что ты, и не смей больше ко мне подходить, и не звони». Заявление про «замуж» Гиви воспринял сугубо философски, справедливо полагая, что если жених отпускает свою невесту гулять без сопровождения, значит, сам дурак. Но увы! «Невеста», выговорив все, что хотела, развернулась и быстро-быстро пошла в сторону проспекта. Мужик с арбузами пожал плечами, сел в серебристую «тойоту» и уехал в противоположную сторону. В кафе они не заходили, ничем мужик ее не угощал, хотя разговаривали долго, минут десять, а то и пятнадцать.
Гиви попытался назначить свидание и мне, но я смогла отвертеться, купив несколько пакетиков с приправами и обещав еще «заглянуть».
В общем, круг замкнулся. У Максима Ильича не было, судя по событиям, ни причины, ни возможности назойливую любовницу отравить. Замуж Света собиралась не за него. Судя по лидусиному рассказу, и не за Виктора тоже. И вообще, весь «тот» вечер она, похоже, занималась тем, что всем докладывала о своем грядущем счастливом и успешном замужестве. Хотя на свадьбу не приглашала. Даже Натали.
Мы уселись в торчащем прямо на дороге «Мираже». Хотя «уселись» — это что-то такое основательное, солидное, даже незыблемое. На самом деле мы приткнулись за угловым столиком, причем единственный стул занял Никита — он опять был в светлых штанах — мы же с Кешкой, как люди менее притязательные, устроились на теплом каменном парапете, что очерчивал границы «Миража». В гробовом молчании употребили по стакану сока и по стакану минералки — Ильин заявил, что он за рулем, а Глебов не признает алкоголь в принципе, в любых напитках и концентрациях.
Через десять минут — маловато для полноценного «посидеть», правда? — Никита отодвинул стакан, установил на столе локти и строго оглядел меня с Иннокентием.
— Глупо с моей стороны рассчитывать на ваше послушание, но, надеюсь, хоть какой-то разум у вас есть? Ребятишки, сделайте одолжение, не лезьте больше ни во что, оставьте это профессионалам. Достаточно Натали.
— А что — Натали? — возмутилась свободолюбивая я.
— Риточка, осторожная ты моя, ты что, всерьез полагаешь, что девушка погибла случайно? Готов держать пари на полугодовую зарплату — она попыталась кого-то шантажировать, и вот результат.
— Господин майор, мы разве похожи на шантажистов? — с самым невинным видом спросил Иннокентий, демонстрируя единство формы и содержания или, если угодно, идентичность имени и сущности.
Господин майор устало вздохнул:
— Вы оба, радости вы мои, очень похожи на людей, которые тыкают палкой в муравейник, чтобы поглядеть, что из этого выйдет. Не хочу никого обидеть, настоящий муравейник вы, конечно, не тронете, любители природы, а вот мимо человеческого пройти не в состоянии. Так я вас очень прошу — остановитесь или, по крайней мере, без меня ничего не предпринимайте, а? Мне что, взять отпуск и начать вас пасти?
Фыркнули мы с Глебовым одновременно. Интересно, как Ильин это себе представляет? Он один, нас двое, и оба хитрые и шустрые… Хотя вообще-то Ильин прав. Может, Кешка по малолетству размеров опасности не чувствует — и то вряд ли, он осторожнее меня раз в двадцать — а у меня так уже мороз по позвоночнику. Ясно, что Натали кому-то чем-то пригрозила — хотя кому и чем, трудно представить, не так уж много она знала — хотела за молчание денежек кусочек получить, квартирку поменять, не просто же так она в «Ваш Дом» приходила.
— Ну, так что?
Мы с Глебовым пожали плечами — опять синхронно.
— Никитушка, ты преувеличиваешь нашу с этим оглоедом любознательность, ей-богу.
— Да? — с явным сомнением спросил Никита и недоверчиво хмыкнул. — Ладно, давайте до дому подброшу, да мне работать пора.
— Ну вот, а я-то хотела, раз уж в этом районе оказалась, в «Ткани» заглянуть, знаешь, те, у «Сладкоежки», тут пять минут ходу. Вам же не нравится, когда я в штанах хожу, так уж и быть, сошью что-нибудь романтическое, длинное и с разрезом до самое не могу, годится? По глазам вижу, что годится. Так тряпочку-то купить для этого надо? А Кешенька мне консультантом будет, для контроля — не слишком ли прозрачную тряпочку я выбрала. Так что отправляйся, драгоценный наш, лови своих жуликов, а мы уж сами.
И мы с Глебовым действительно отправились в «Ткани».
Во-первых, я просто не люблю врать. Умолчать о чем-то, сместить акценты или, не говоря ничего напрямик, воспользоваться возможностями «великого и могучего» и создать у собеседника нужное впечатление — это все ничего, можно. Но поменять местами факты, сказать одно, а сделать другое — нет, как говорил известный герой, «на это я пойтить не могу», воняет. Раз уж сказала, что собираюсь в «Ткани», значит, надо идти.
Во-вторых, сама идея — соорудить себе в соответствии с погодой что-то легонькое — выглядела весьма соблазнительно. Со всех точек зрения. Я, конечно, люблю джинсы, однако, не до такого безумия, чтобы париться в них при тридцати градусах, а мини все-таки не универсальная одежка.
И в-третьих, идею одобрил Глебов.
Тряпочка, которую он выбрал — натуральный лен, между прочим, — радовала глаз нежной кофейно-персиковой расцветкой, но пугала излишней, на мой взгляд, воздушностью.
— Не паникуй, — успокоил меня отрок, — главное, не шить в облипочку, как эти, — он презрительно сморщился, покосившись на двух девиц у соседней вешалки. — Рисунок нравится? Ну вот, значит, резать жалко, сделаешь такой балахон, — он покрутил в воздухе пальцами, как будто в поисках точной формулировки. — Длиной по щиколотку, а вырез побольше, как на футболке. Можно и с разрезом на всю ногу, хорошо будет.
— Балахон? — автоматически удивилась я, хотя ребенок говорил дело. Вот только… пожалуй, для тринадцати лет он чересчур хорошо разбирается в женских нарядах.
— Ну да, балахон, мешок, не знаю, как они называются на самом деле. Такой, весь прямой и на шесть размеров больше, чем надо, вот как эта твоя рубашка. А хочешь, я сам тебе сошью?
— Ты?!!
— А что? Рюкзак и палатку себе сшил, вряд ли платье сложнее.
Вот так живешь, живешь, и каждый день узнаешь что-нибудь новенькое. Да, большинство моих знакомых всего несколько лет назад самостоятельно изготавливали рюкзаки, палатки и спальники (сейчас-то уже и купить что-то приличное можно). Но большинство моих знакомых относится совсем к другой, нежели Глебов, возрастной категории. Нет, ребята, не пропадет Россия, правильное поколение растет, честное слово!
Тряпочку я теребила долго. Да, она таки была хороша. Но и цена была… хороша (а что вы хотите — лен). Утешая себя тем, что носиться платье будет — при таком качестве ткани и универсальности фасона — лет десять, а то и двадцать, а мы не столь богаты, чтобы покупать дешевые вещи, я полезла за кошельком. Оказалось, впрочем, не так и дорого. На том куске, что мне отмерили, с одного края случился дефект — так называемый непропряд с половину моей ладони величиной. Меня дефект, в общем, не волновал, при раскрое он должен был уйти в пройму либо в горловину. Но нет худа без добра. Дорогие ткани уценяют в таких ситуациях мгновенно, так что я оказалась обладательницей достаточного на платье куска элегантнейшей тряпки практически за полцены.
Вы думаете, на радостях мы с Кешкой отправились домой? Как же, как же.
Выйдя из магазина, мы увидели автобус, маршрут которого пролегает мимо Дома Колхозника, — причем автобус почти пустой. Знак судьбы, не иначе. Потому что не все, что выглядит, как несчастный случай, таковым является. Конечно, мы отправились проверять законы физики.
На правом входе можно было попасться на глаза «знакомой» вахтерше, мне не хотелось рисковать. Пробившись сквозь толпу у журнальных лотков главного подъезда, мы прошли вторым этажом до правой лестницы и поднялись на самый верх. Вынесенную часть перил уже заварили тремя громадными железными трубами. Меловой контур и кровавое пятно внизу тоже отмыли, но, когда Иннокентий спустился вниз, то махнул мне рукой — мол, кое-что осталось, давай. Я с удовольствием выплюнула жвачку, которую жевала последние пять минут, и уронила ее вниз. Терпеть не могу жвачку! Но, скажите, что еще, брошенное с такой высоты, не отскочит в сторону, не откатится, а останется на месте?
Глебов присел, достал из кармана маленькую пружинную рулетку и стал мерить.
— Это что ты тут делаешь?!
Хорошо, что вниз пошел Кешка, вахтерша таки, как я и опасалась, бдила. Я стала потихоньку спускаться вниз, на случай, если понадобиться вызволять ребенка из лап суровой сторожихи.
Но моя помощь не понадобилась. Шустрый Иннокентий в ту же секунду, как раздался гневный вопль, нажал кнопочку, рулетка мгновенно смоталась — не зря он предпочитает пружинные — и коробочка исчезла в кармане. Сам Кешка даже не сделал попытки встать, только голову чуть повернул:
— Здравствуйте! Шнурок развязался, — мне показалось, что он даже улыбнулся. Этот бандит, когда надо, умеет выглядеть сущим ангелочком — воспитанник пажеского корпуса, да и только.
— А здесь ты как оказался? — тетка слегка сбавила громкость, но, во-первых, я уже успела спуститься на целый этаж, во-вторых, лестница работала не только как вентиляционная шахта, но и как громадный рупор. Голоса, правда, звучали слишком гулко, но слова разобрать было легко.
— К сестре заходил, — Глебов закончил демонстративную возню со шнурками, выпрямился и даже подпрыгнул, «проверяя» кроссовки. — Она тут работает.
— Это где это — тут? — продолжала допытываться вахтерша. По-моему, это называется запирать конюшню, когда лошадь уже свели. Честное слово, наиболее рьяно люди производят наиболее бессмысленные действия.
Я стояла уже на площадке второго этажа и сделала еще шаг вниз, предполагая, что теперь-то ребенка точно спасать придется. Однако, ребенок и тут оказался на высоте. Не задумавшись ни на мгновение, он с той же готовностью ответил:
— Фирма «Интеграл ПЛЮС», знаете? — и опять улыбнулся.
— Как зовут? — не унималась вахтерша.
— Игорь, а сестру Марина, — послушно сообщил Глебов, невинно улыбаясь и хлопая своими невероятными ресницами.
— А чего это ты на этой лестнице? — опять нахмурилась бабуля.
— Тут к автобусу ближе, — ответил Кешка, совершенно не проявляя стремления сбежать или хотя бы нагрубить. Просто стоял и отвечал на вопросы — такой весь воспитанный мальчик из хорошей семьи. Образцовый ребенок — каких в реальной действительности, по правде сказать, и не бывает.
— А почему я не видела, как ты заходил? — не унималась вахтерша. Ну знаете, это уже чересчур!
— Я с главного входа шел, — тут Глебов слегка вывалился из роли идеального ребенка. — Хотел книжки на лотках посмотреть, но там такое барахло, ужас! Я пойду, ладно? Мне пора.
— Иди, сынок, иди, смотри, на дороге осторожнее, — окончательно растаявшая бабуля даже погладила «Игоря» по голове. Обычно нетерпимый к вторжению в личное пространство Глебов даже не дрогнул.
Ну ясно, мне тут лучше не ходить. Я прогулялась по второму этажу, спустилась к другому входу и, остановившись под козырьком, который, впрочем, не давал ни пятнышка тени, стала медленно обозревать окрестности в поисках своего гениального «напарника».
«Напарник» сидел на парапете примыкающего к Дому Колхозника скверика, рядом стояли два стаканчика — ну надо же, опередил меня всего на пять минут, а уже напитки раздобыл! Впрочем, в пяти метрах дальше виднелась спина красного «водолаза». Ходят у нас по городу такие рекламные мальчики и девочки от «Нескафе»: на боку обойма стаканов, за спиной — «акваланг», то бишь, термосы. Налетай, народ честной, халява!
— Наш пострел везде поспел! — восхитилась я. — Я уж думала, тебя спасать придется.
— Вот еще! — фыркнул «пострел».
— Ага, вот еще! А если бы она завопила «что за «интеграл плюс-минус»?
— Обижаешь, Маргарита Львовна! Уж компьютерные-то фирмы городские я как-никак знаю.
— Что, вплоть до персонала? Может, нет там никакой Марины?
— Ну, какая-нибудь девица там наверняка есть, почему бы не Марина, не всех же вахтерша знает.
— А если в этой фирме ее племянница работает?
И чего я, в самом деле, докопалась?
— А если бы у меня выросли рога, я стал бы троллейбусом, — невозмутимо буркнул Кешка. — Не мешай, — длинным прутиком он рисовал под ногами картинку, прямо из учебника физики для восьмого класса, раздел «Механика». — Сто восемьдесят семь сантиметров от жвачки до пятна, даже если кровь из-под головы текла в сторону входа, что-то далеко, — со вздохом сообщил экспериментатор. — От мела там почти ничего не осталось, но тоже примерно так получается: центр тяжести сдвинулся от вертикали где-то на метр тридцать, метр сорок. Многовато… Хотя черт его знает! Ну-ка, встань.
Я поднялась с парапета и чуть отшагнула назад. Кешка склонил голову набок и смерил меня взглядом.
— Так, ну, центр тяжести понятно, где…
— Но-но, попрошу без хамства! — возмутилась я, пытаясь усесться так, чтобы юбка оставалась юбкой, а не превращалась в набедренную повязку.
— Какое хамство, леди? — Кешка изобразил самый невинный из всех своих взглядов. — Уж у тебя-то с фигурой все в порядке… но это же не значит, что центр тяжести отсутствует или сдвинут куда-то в другое место. В голову, например? Мозги, они таки да, тяжелые… — Глебов гнусно хихикнул. — У голого скелета центр тяжести будет малость повыше, у живого человека, ну, сама понимаешь, на каком уровне. В твоем случае — и не надо выливать на меня кофе, буду липкий и противный, как домой поедем? — в твоем случае это где-то метр пятнадцать от пола, так? Она выше тебя была?
— Повыше, да. Сантиметров на десять.
— Вот я и говорю, что далековато она упала. Даже если я не совсем точно померил, сантиметров десять как минимум лишних выходит.
— Глебов, может, домой все-таки поедем? — взмолилась я. — Дома душ, вентилятор и чай из холодильника. Со льдом! А тут жарко, мозги плавятся и ни фига не соображают.
— Это у тебя-то они не соображают? Ну-ну. Кому другому лапшу вешай, мне не надо. А насчет поехать домой, в этом есть резон, действительно, жарко.
Подарки вроде давешнего автобуса судьба преподносит не часто. Так что я уже приготовилась к тому, чтобы час трястись в душном автобусе или, на крайний случай, в маршрутке, если повезет, но Иннокентий, выразительно фыркнув и красноречиво дернув тощим плечом, велел приступать к ловле такси. Или «левака». А когда я попыталась намекнуть, что после посещения замечательного магазина «Ткани» у меня не очень густо с наличными, изобразил взрыв возмущения.
— Маргарита Львовна! Я же тебе чуть не полгода назад уже объяснял. Я у себя в доме мужик один, так?
Что верно, то верно. Кешкины родители вот уже который год заколачивают длинный доллар не то в Египте, не то в Бразилии, не то в Канаде. В общем, где-то далеко. И связь с любимым отпрыском и тетушкой Амалией Карловной поддерживают исключительно почтой — как правило, электронной — или, в крайнем случае, по телефону. Плюс шлют деньги — то есть, слали до определенного момента. С год назад, когда Иннокентий, с моей, хотя и очень скромной, подачи, начал зарабатывать, Амалия заявила старшим Глебовым, что они тут и так теперь неплохо устроились, и пусть родители лучше откладывают в какой-нибудь приличный банк — ибо держать валюту в чулке ей, Амалии, претит, а искать в России приличный банк — она не до такой степени наивна. Так что, мужик Иннокентий в собственном доме и впрямь единственный.
— Ты же понимаешь, — с самым серьезным видом продолжал «единственный мужик в доме», — что при таком дамском воспитании, без твердой мужской руки, у меня все шансы вырасти изнеженным мамочкиным сынком. И кому это надо? Вот и не возникай.
Положим, чтобы при Амалии мог вырасти «изнеженный маменькин сынок» — на этот счет у меня имелись серьезные сомнения. Но «возникать» я перестала. Раз у мальчика проснулось стремление к самостоятельности плюс он сам зарабатывает на такую возможность — да Бога ради, пусть самоутверждается.
Дома я сразу вспомнила о своих подозрениях. Ткнула пальцем в сторону телефона и утащила Кешку на балкон. Не сказать, чтобы это было слишком умно. Если я предполагала, что душка Ильин меня «слушает», так на балконе это сделать ничуть не сложнее, чем в любом другом месте.
Но, во-первых, я «грешила» только на телефоны, причем подозревала больше студийный, чем свой. Во-вторых, раз сама Ланка решила наплевать на секретность, то уж меня-то репутация и вообще судьба господина Казанцева и вовсе ни на волос не беспокоили. Будут у него сложности — ну и черт с ним! Ланкины пристрастия — ее личное дело, мое же глубочайшее убеждение — мужик, который терпит, что его положение настолько зависит от его брака, не стоит дружеской поддержки.
А самое главное — чем таким могу я сейчас Максиму Ильичу повредить? Он, судя по обстоятельствам, в ситуации ни сном ни духом, ну, кроме кратковременной связи со Светой, но с ней, похоже, не крутил только ленивый. Во всяком случае, замуж она собиралась не за этого Большого Босса. Против него лишь Светин последний телефонный разговор — ну и что? Натали говорила про бежевую «тойоту», а у господина Казанцева серебристая, вряд ли он ее с тех пор перекрасил. Свидание на рынке, кстати, отлично объясняет последний разговор — истеричная девица, даже если всегда подозревала, что тут ей не светит, желала дать любовнику отставку публично, театрально и все такое. Вообще складывается впечатление, что в свой последний вечер Света только и делала, что всем докладывала про свою будущую свадьбу — вот, любуйтесь, как хорошо у меня все складывается! А Максим Ильич отсутствовал ровно столько времени, сколько нужно съездить на рынок и обратно. Так что отпадает.
В общем, логики в моей паранойе не было ни грамма — но ведь на то она и паранойя? На балкон, на балкон, на балкон, а то мало ли!
— Кешенька, ты у нас маг и волшебник, можешь проверить мой телефон — или даже не только телефон, не знаю — на предмет посторонних деталей, а?
Глебов понял меня мгновенно, однако, изумился крайне.
— Ты чего, Маргарита Львовна? Откуда вдруг такая шпиономания?
Я доложила ему свои резоны: мол, откуда-то Ильин узнал ведь про Казанцева, иначе что за намеки? Вполне мог «жучка» поставить. Иннокентий тяжко вздохнул и постучал себя по лбу.
— Ну, ты даешь! Никогда бы не подумал! Тебя же развели, как последнего лоха, поймали на пустой крючок. Ну, почти пустой…
— То есть как это?
— Маргарита Львовна! — простонал Кешка. — Все, что у Ильина было — это номер телефона, по которому Света звонила, остальное ты сама ему сообщила. Пусть даже не нарочно. И не делай больших глаз, неужели ты думаешь, что он и в самом деле не знал, чей это номер? С официальным подтверждением, конечно, были бы проблемы, а сама по себе информация не бог весть какая недоступная. Дальше он сложил два и два: ясно, что ты покрываешь Лану Витальевну, а она еще кого-то. И кто же этот «кто-то»? Наверняка какие-то слухи в фотографических кругах ходят. Вывод очевидный, хотя и бездоказательный. Чистые предположения! Вот Никита Игоревич о своих предположениях тебе и намекнул.
— И что?
— И все. Дальше ему достаточно было посмотреть на твою физиономию, чтобы убедиться в собственной правоте. Ты же врать не умеешь совершенно. То есть, извини, умеешь, когда у тебя есть время приготовиться. А если неожиданно, то у тебя все мысли и соображения на лице нарисованы. Да ладно, не переживай, ничего нового ты ему не сообщила.
— Ты думаешь, наши телефоны чистые?
— Плохо же ты майора знаешь! Не станет он тебя подслушивать. Но если хочешь, я проверю, конечно. Исключительно для твоего душевного спокойствия. Подожди немного, технику кое-какую притащу.
И усвистал. Благо, живем мы рядом, наши дома стоят вплотную. Однако, не зря говорят, что хуже нет — ждать и догонять. И «немного» — понятие сугубо субъективное. Я попыталась потратить время ожидания на какую-нибудь полезную деятельность, при этом уронила две табуретки, основательно приложилась лбом о дверцу навесного кухонного шкафчика и, наконец, попытавшись сварить кофе, опрокинула сахарницу.
Ну и ладно! Что мне, заняться больше нечем? Достала из сумки купленную тряпочку и принялась крутиться перед зеркалом, прикладывая ее то так, то эдак. Дома тряпочка выглядела еще лучше, чем в магазине, и вообще, с учетом ширины тут не только «балахон» выйдет, но еще и длинный романтический шарф. Я начала вспоминать адрес ближайшего ателье, где мне смогли бы обработать края, дабы не утяжелять их подгибом…
Через пять минут таких интеллектуальных упражнений мне уже стало казаться, что труп в студии мне попросту приснился, что же до Натали, то она вообще не имеет ко мне отношения, мало ли в городе происходит несчастных случаев, что ж теперь, над каждым голову ломать? И тут зазвонил телефон.
В трубке я с удивлением услышала голос Игоря Глебовича. Крупный специалист, по его словам, полчаса назад вспомнил некий «пустяк», решил Лане Витальевне о нем сообщить, позвонил в студию, но Лана Витальевна пробормотала что-то вроде «это ужасно неудобно» и велела рассказать все мне. Видимо, своими «жучковыми» подозрениями я ее основательно напугала. Меня-то саму глебовские рассуждения почти успокоили, но именно, что «почти». Паранойя — штука упрямая. Нет уж, лучше подождать, пока Иннокентий даст полную гарантию.
Чувствуя себя полной идиоткой, я с преувеличенным почтением извинилась и крайне настоятельно попросила перезвонить через полчаса. Что там себе подумал про двух ненормальных теток Игорь Глебович, я боюсь даже предполагать. На часах сияло 16 часов, 23 минуты, 15 секунд.
Следующий звонок вежливого экономиста раздался ровно в 16-53. К этому моменту Кешка успел вернуться, заглянуть в телефон, потыкать какими-то штуками по разным другим углам, фыркнуть «я же говорил, что у тебя мания» и снова исчезнуть — поскольку Амалии Карловне от него потребовалась какая-то помощь. Я же начала потихоньку закипать от нетерпения.
Пустяк, забытый Игорем Глебовичем, заключался в следующем. Докладывая нам с Ланкой об использовании в посторонних целях студийных реквизитов, он почти ничего не сказал о сроках «сворачивания» левой деятельности. Совсем недавно — и все. Попросту счел это неважным.
Ну да. Если мне сообщают, что сосед наконец-то перестал кататься на моей машине — так какая разница, прекратил он свои развлечения вчера, позавчера или неделю назад, главное, что прекратил. Однако если эта машина как раз позавчера кого-то сбила — тут уж время приобретает значение почти первостепенное.
Но откуда было Игорю Глебовичу про это знать? Он и позвонил-то лишь потому, что подумал: вдруг Лана Витальевна решит надавить на своего бухгалтера — тогда знание хотя бы некоторых точных деталей может оказаться весьма полезным в смысле психологического воздействия. Одно дело сказать: мужик, ты на моей машине катался, он пожмет плечами и ответит, что тебе померещилось, совсем другое — мужик, ты конкретно позавчера в тринадцать-двадцать ездил конкретно туда-то и туда-то.
В нашем случае конкретная деталь была, к сожалению, всего одна: последние подчистки бухгалтерских файлов (тех, что нельзя было привести в первозданный вид удаленно, вроде «один эс» и тому подобных) производились около шести вечера в ту самую пятницу. Для Игоря Глебовича «та самая» пятница была самой обычной, он просто назвал день и время.
В свете сложившихся обстоятельств забытый пустяк вырастал до размеров как минимум пирамиды Хеопса, а то и целого Эвереста, ибо железно доказывал, что около шести часов вечера в пятницу Лариса Михайловна была в студии. При этом на ключе от черного хода ее пальчики, а вахтерша ее не видела — то есть, человек прокрался на рабочее место потихоньку.
Примерно в то же время или немногим позже, если вахтерша не врет, в студию явилась девушка Света. А вскоре — во всяком случае, не позднее девяти — Света уже не подавала признаков жизни.
Так почему? И по какой причине? И какой из этого следует вывод?
За полчаса до полуночи мы с Ланкой все еще сидели в студии и в который уже раз слушали одну и ту же диктофонную запись. Качество, правда, оставляло желать лучшего, зато количество — то есть, насыщенность содержания информацией — с избытком компенсировало все хрипы, свисты и шорохи. Правда, что с этим самым содержанием делать — было совершенно непонятно.
Позвонила я Ланке сразу после беседы с Игорем Глебовичем. Она была в студии, Лариса Михайловна — тоже. Довольно нахально я потребовала:
— Не выпускай ее!
— Как это? — не поняла Лана Витальевна. — Связать, что ли? Или запереть в туалете?
— Если понадобится, и то, и другое. Надо, чтобы она оставалась на месте до моего приезда, хочу ей несколько вопросов задать. Для собственного удовлетворения. До того, как в нее Ильин вцепится.
Несмотря на шило, засевшее у меня в известном месте после беседы с Игорем Глебовичем, дорога от дома до Дворца съела на восемь минут больше, чем в то незабвенное утро, с которого все началось. Не по моей, впрочем, вине. Ранний вечер вторника (то есть, самый конец рабочего дня) — отнюдь не субботнее утро. А проспект имени Выдающегося Государственного Деятеля — это вам не восьмирядное европейское шоссе. Ни шириной, ни качеством покрытия он похвастаться не может. Пустеет лишь ночью, а в остальное время суток — это сплошное автомобильное месиво, уплотненное вдобавок автобусами, троллейбусами и маршрутками. Лавировать в этой каше способен разве что Поль на своей «кисоньке» или немногие ему подобные, прочие вынуждены ползти в общей массе со средней скоростью… одним словом, небыстро.
По дороге, дабы не жечь попусту нервы (оттого, что я буду психовать, транспорт быстрее не поедет), я мечтала, как разбогатею и заведу себе личный вертолет. Маленький-маленький и очень шустрый. Наверное, к тому времени, как мои финансовые обстоятельства позволят мне приобрести что-нибудь летающее, у нас в Городе как раз оборудуют и взлетно-посадочные площадки в стратегических местах. Я представила, как приземляюсь «под левым каблуком» Выдающегося Деятеля, развеселилась и тут обнаружила, что дорога наконец-то закончилась.
Обстановка в студии выглядела полной идиллией: Лана Витальевна копалась в куче каких-то снимков, Лариса Михайловна раскладывала на четыре или пять стопок официального вида бумажки, хотя мне показалось, что этот процесс ее не слишком увлекает.
Но, в общем, присутствующие занимались полезными делами.
И тут, понимаешь, является Маргарита Львовна…
— Быстро ты добралась… — Ланкино приветствие звучало абсолютно естественно, хотя бурной радости по поводу моего визита она и не продемонстрировала.
Да, какая уж тут радость при таких обстоятельствах. Но ведь даже не спросила, что, собственно, стряслось, чего я панику устраиваю.
Лариса Михайловна отреагировала еще безразличнее: немного повернула голову и равнодушно кивнула: дескать, я вас заметила и как воспитанный человек не могу не поздороваться, но вообще-то… ходят тут всякие.
Я шепотом спросила у Ланки, много ли им еще осталось работы. Не хотелось, чтобы долгожданный американский контракт сорвался из-за каких-нибудь бухгалтерских недоделок.
— Да практически все закончили, — был ответ.
Чувствуя себя последней идиоткой, я набрала побольше воздуха — и «нырнула»:
— Лариса Михайловна?
— В чем дело? — с истинно королевской надменностью поинтересовалась Лариса Михайловна.
Ну уж дудки! Королевской надменностью нас не проймешь! Я улыбнулась самой милой из всех своих улыбок и очень вежливо спросила:
— Вы стакан зачем разбили? Или он сам?
— Стакан?! — с брезгливым недоумением вопросила она: таким тоном, должно быть, отвечала бы какая-нибудь королева, если бы ее спросили, как повидать младшую судомойку.
Вопрос я, конечно, задала дурацкий. Но надо же было с чего-то начинать.
— Ну как же! — совершенно ненатурально воскликнула я. — Стакан, из которого погибшая девушка пила. В пятницу. И осколки так неаккуратно убрали…
— Что вы несете?! — вопрос сопровождался презрительным фырканьем, однако, надменности в голосе поубавилось.
— Ну мне же интересно, — продолжала я играть идиотку. — Вы ведь были в студии как раз в то время, когда сюда явилась Света…
Я хотела добавить, что она последняя, кто видел девушку живой, но не успела.
— Какая чушь! — возмущенный возглас, казалось, сорвется на визг, однако нет, удержался на грани. — Вам кто-то что-то насплетничал, и вы теперь позволяете себе… Меня вообще в это время в городе не было! Лана Витальевна! Что здесь происходит?! Я что, должна терпеть эти… эту… эти…
— …эти вопросы, — вежливо закончила я, поскольку Ланка молчала как партизан, хотя, по-моему, уже догадалась, что за камушек я принесла за пазухой. — Вы, наверное, думаете, что ключ узкий, отпечатки пальцев с него не снять, а если и снять, то неизвестно, когда они оставлены? Это верно. Однако есть весьма квалифицированный свидетель, который где угодно и вполне аргументированно подтвердит, что в момент Светиной смерти вы, Лариса Михайловна, находились в студии. Именно вы и именно в студии. Более того. Вот за этим самым компьютером. Вахтерша вас, конечно, не видела — вы ведь на это рассчитывали, да? Зато все остальные свидетельства абсолютно неоспоримы…
Мне миллион раз приходилось читать и слышать, что кто-то от потрясения «потерял дар речи». И вот впервые в жизни наконец узрела, как это выглядит. Сказать, что Лариса Михайловна побледнела — ничего не сказать. Она побелела. Но явственнее всего на «королевском» лице читался гнев.
Строго говоря, то, что я говорила, было некоторым преувеличением. Единственным «свидетелем» был Игорь Глебович, а он сообщил лишь, что в нужное время происходили последние интересующие нас изменения в бухгалтерской документации — а это вовсе не означало личного присутствия Ларисы Михайловны. Теоретически ковыряться в компьютерных файлах мог кто-то посторонний, вот только верилось в такую теорию слабо. Да и пальчики на ключе от черного хода… Разумеется, они, как я и сказала, могли быть оставлены и раньше — но с какой стати?
С полчаса в студии бурлили эмоции. Лариса Михайловна требовала оградить ее от моих отвратительных инсинуаций, я давила на психику и ежеминутно поминала «соответствующие органы», Ланка сохраняла нейтралитет и явно чувствовала себя не лучшим образом.
О своих ощущениях мне лучше умолчать. Да, я иногда умею быть очень… негуманной. Вот только чувствую себя при этом отвратительно. Не помню, кто сказал, что «порядочный человек — тот, кто делает гадости без удовольствия». Слабое утешение. Но — куда мне было деваться?
В общем, эти полчаса вряд ли можно отнести к самым приятным воспоминаниям моей жизни.
Может, не стоило упоминать про юного жениха и домик в деревне?
Лариса Михайловна как-то осела, поникла, нежно-розовый румянец поблек. После двухминутного молчания, занятого перекладывания все тех же бумажек она наконец еле слышно прошептала:
— Сколько вы хотите?
Вот это да! Вот это — бухгалтерский подход. Вроде как деньгами любую проблему можно разрешить — даже проблему «с летальным исходом».
После первого восторга мне, однако, подумалось, что тут что-то не так. Не давало покоя одно пустяковое на вид обстоятельство.
— Лариса Михайловна, скажите, пожалуйста, какое у вас давление?
— Какое давление? — она в недоумении уставилась на меня. Недоумение выглядело очень натурально.
— Обычное давление, артериальное. Систола, диастола…
— Сто десять на семьдесят, кажется… Вы что, издеваетесь?
Нет, я не издевалась, но «обстоятельство» действительно не давало мне покоя.
Ладно, медики сомневаются, когда была принята отрава: за полчаса или за три часа до смерти. Но, простите, клофелин — это что, нормальная принадлежность дамской сумочки (если, конечно, дама не гипертоник)? Предположим, Лариса Михайловна решила от Светы таким простым способом избавиться. Замечательно. А клофелин просто лежал себе в карманчике, ждал, когда понадобится, да? Если же госпожа бухгалтер запланировала все заранее, в том числе договорилась со Светой о встрече — так какого дьявола делать это в студии и вызывать огонь на себя? Огонь подозрений, то есть.
Нет, господа, чего-то не вяжется. Что бы там ни было, а купить Свету было проще, чем убить. А если из-за «жениха», то опять же — почему в студии?
И самое главное — Натали. Она-то явно погибла потому, что попыталась кого-то шантажировать. Чем? Только подозрением в убийстве, так?
И откуда в таком раскладе взялась Лариса Михайловна? Даже я со своей богатейшей фантазией, подобную ситуацию придумать не могу. Бред. Но говорить всего этого я, конечно, не стала, а сказала совсем другое:
— Ланка, тут денег предлагают! И ведь наверняка мало, а? Нас с тобой уж точно дороже встанет купить, чем Свету. А Свету предпочли убить…
На Ларису Михайловну было жаль смотреть. Уже не бледная, а какая-то зеленая, так что мне подумалось — не померла бы еще и она, грешным делом. Голос дрожит, губы трясутся — ужас!
— Я ее не убивала…
— Ага! — радостно подхватила я. — Она сама тут пришла и померла, другого места не могла выбрать. И Натали сама с лестницы свалилась…
— К-к-ка-кая Н-натали? — «железная леди» тихонько пискнула, сжала кулаки и… разрыдалась.
Это было так натурально, что я поверила. Ланка, по-моему, тоже. Рыдала госпожа бухгалтер очень убедительно. Ну не Сара же она Бернар!
Мы не стали звонить Ильину.
Мы разбили еще два стакана.
Мы заставили Ларису Михайловну выпить чуть не полпузырька валерьянки — короче говоря, справились с истерикой всего за десять минут. Явный рекорд. Жаль, что от Гиннесса никого рядом не было. Но нам и так хватило.
По версии Ларисы Михайловны события происходили в следующем порядке. В четверг, узнав, что Ланка собирается устроить себе выходной, она «одолжила» ключ от черного хода. В пятницу, часа в два, позвонила Оленьке, притворилась Машкой и наговорила всякой чепухи. Примерно в половине четвертого, убедившись, что в студии пусто, прошла черным ходом и принялась за «работу», то бишь за уборку «финансового мусора». К шести часам вечера «работы» оставалось еще минут на двадцать.
И тут явилась Света.
Лариса Михайловна в тот момент и не вспомнила, кто это такая, лишь подосадовала на помеху. Девушка объявила, что ей немедленно нужно поговорить с Ланой Витальевной — договориться о свадебной съемке, почему-то ей обязательно надо было, чтобы ее свадьбу фотографировала Лана Витальевна, иначе «никакого удовольствия». Услыхав, что Ланы Витальевны сегодня уже не будет, незваная гостья вначале не поверила, затем явно огорчилась, затем махнула рукой и сообщила, что «сойдет и завтра».
Лариса Михайловна, естественно, обрадовалась, но гостья, вместо того, чтобы немедленно удалиться, вдруг плюхнулась на ближайший стул, заявив, что ей «надо немного отдышаться», и попросила воды.
Выпить воду она уже не успела: после двух глотков выронила стакан, вылив на себя большую часть содержимого, и сползла со стула. Сперва Лариса Михайловна решила, что это обычный обморок — жара все-таки — и порядком разозлилась. Не к месту, не ко времени и вообще с какой стати?
Ни хлопанье по щекам, ни брызганье водой, ни ароматические эффекты результата не давали.
Минут через пятнадцать Лариса Михайловна забеспокоилась, что обморок какой-то слишком долгий.
Еще некоторое время спустя она поняла, что незваная гостья уже не дышит.
И впала в панику.
Проще всего было вызвать «скорую»: мол, пришла незнакомая девушка, потеряла сознание и никак в себя не приходит. Легче легкого было сказать, что в студию госпожа бухгалтер забежала по пути на дачу — за чем-нибудь забытым. Но… Перспектива обнаружить свое нелегальное тут присутствие Ларису Михайловну настолько пугала, что мысль о «забытом зонтике» ей просто-напросто не пришла в голову: казалось, все немедленно догадаются, зачем она сюда явилась.
Уже почти ничего не соображая, она оттащила тело за полотнища, собрала осколки стакана, нашла в себе силы, чтобы подчистить остатки «финансового мусора», выключила компьютер, протерла мышку, клавиатуру и дверную ручку. И — сбежала. Так быстро, как смогла. Забыв только положить на место ключ от черного хода. Единственное, что она не забыла сделать — запереть входную дверь.
Даже с трех прослушиваний я не нашла в этой истории ничего неправдоподобного. Ланка же, по-моему, и не пыталась прислушиваться.
Выпроводив Ларису Михайловну, я еще пыталась что-то обсудить:
— А если и врет, этого все равно не докажешь. И про Натали она явно не знала. Положим, Натали мог ликвидировать этот, «жених», но это уж совсем за уши притянуто.
Но Ланке, по-моему, все эти страсти уже просто стали поперек глотки.
— Рит, поехали по домам, а? Завтра американцы приезжают, не до того уже…
— Как — завтра? — обалдела я. — Ты же говорила — две недели? А завтра…
— Ну, почти две, — отмахнулась она. — Хватит пока, ладно? Лариса, конечно, дрянь, да и черт с ней. Давай по домам.
Я согласилась, конечно. А что мне оставалось делать?
По дороге домой я все пыталась выстроить хронологию той роковой пятницы и чуть раньше. Получался сущий бред. В четверг Света бьется в истерике, ибо ее верный и благородный — о да, благородный, хотя крутит со Светой прямо при жене и при детях — возлюбленный почему-то не считает беременность достаточно веской причиной для свадьбы.
В общем, мужики — сволочи, а жизнь не удалась.
Однако уже на следующий день Света сияет от счастья и всем рассказывает — да не просто так, а объезжает ради этого всех более-менее важных знакомых — о предстоящей свадьбе. Причем жениха не называет. И, по правде сказать, никого, кроме нее самой, сообщение о грядущем счастье особенно не интересует.
График передвижений будущего трупа был вполне ясен — включая промежуток времени между Крытым рынком и Дворцом Культуры (то бишь, студией). Как ни прикидывай, его хватило бы только, чтобы добраться от одной точки до другой.
И вот где в таком случае Света получила отраву? На свидании с Максимом Ильичом? Бессмысленно. Выслушав страстную речь о «благородном женихе», Казанцев должен был вздохнуть с облегчением, ибо проблема (если она и была) исчерпалась сама собой. Никаких причин избавляться от Светы у Ланкиного аманта не было.
Оставался «благородный жених» — неизвестно, кто он и где его искать — который, возможно, подвозил Свету к ДК и, не исключено, по дороге ее и отравил.
Впрочем, за сорок минут, что потребовались мне на дорогу, я успела отказаться от версии «будущий муж» (по причине полной ее туманности) и придумать взамен три других, несравненных по своему идиотизму. Согласно первой из них Света покончила с собой (а после, вероятно, вернулась с того света за Наташей). Две другие были еще дурее: одна затрагивала жену господина Казанцева, другая и вовсе Ланку. Додумать все сочиненные версии я собиралась уже дома.
Добравшись до подушки, я опять вспомнила Лидусю…
Утром — хотя какое там «утром», проснулась почти в полдень — мои вечерние рассуждения выглядели более чем забавно. Хотя отчасти и любопытно — вот ведь до чего может довести человека неуемная фантазия, сдобренная усталостью.
Еще смешнее было то, что для полной ясности требовалось всего-навсего выспаться.
Головоломка сложилась вся. Воистину, глупее не придумаешь. Дело было лишь за доказательствами.
— Батюшки! То не дозовешься, то сама без звонка является, — таким вот приветствием встретила меня Лидуся. Вот что мне в ней ужасно нравится — тут можно не ломать голову, а не врут ли тебе из… м-м… вежливости. В этом смысле Лидуся честнее швейцарского банка: либо да, либо нет, а изящные манеры пусть на гвоздике повисят. Здесь можно не придумывать оправданий своему появлению — дескать, была рядом по делам или еще что-нибудь — пришла и пришла. Ежели ты не в тему, так и скажут, мол, отправляйся в туман. Зато уж если тебя принимают, можешь не сомневаться — тебе и в самом деле рады.
— Может, я не ко времени?
— Заходи, чего на пороге стоишь! — она втащила меня в прихожую. — Времени навалом. Витька сегодня поздно будет.
Мне сразу вспомнилось знаменитое «до пятницы я совершенно свободен». Но, чтобы вернуться к «той» пятнице, пришлось приложить немало усилий.
Устроились мы в «зале», так что я наконец удостоилась счастья лицезреть знаменитый стол. Стол был и впрямь хорош: большой, круглый, темное стекло столешницы заставляло вспоминать о лесных озерах и глубоких омутах, может быть, даже тихих. И ездил, и крутился он совершенно беззвучно.
Минут сорок мы трепались ни о чем, пока, наконец, мне не удалось свернуть беседу в нужную сторону.
— Брось, Ритка, зачем тебе это надо? Умерла так умерла! Давай лучше выпьем! — Лидуся схватилась за бутылку, но я ее остановила, сообщив самым проникновенным тоном:
— Надо, Лидусик, поверь, в самом деле надо.
— Делать тебе нечего! — кратко оценила мои старания Лидуся, но, вздохнув, «уточнить несколько моментов», согласилась.
— Вы здесь сидели или на кухне?
— Здесь, конечно, на кухне месяц назад раковину меняли, до сих пор порядок навести не могу.
Сколько помню, порядка на лидусиной кухне не бывало никогда, независимо ни от каких ремонтов. Удивительно, что она в таком хаосе ухитряется невероятно вкусно готовить. Или все дело именно в хаосе? В конце концов от кулинарии до колдовства расстояние микроскопическое.
— Где Света сидела, а где ты?
— Ты на ее месте сидишь, я в этом кресле была, оно мне больше всех нравится, — она поерзала и развалилась повольготнее.
Должно быть, не очень приятно занимать место покойника, но мне почему-то было все равно. Гораздо интереснее, что сидели мы с Лидусей практически друг против друга. Так я и думала.
— Закуски на столе много было?
— Вот еще! Было бы кого угощать! — возмутилась Лидуся. — Конфеты она принесла, я эту коробку и поставила, хватит с нее!
О как! Значит, сегодняшние тарелочки с сыром-колбасой-огурчиками и прочими заедками — это ради меня? Лестно.
— А рюмки какие?
— Да эти же, — фыркнула она, — какие еще, думаешь, у меня посудный магазин? Ты прямо как следователь! — Лидуся неодобрительно покосилась на мою полную рюмку, плеснула себе, опрокинула, подцепила с тарелки сразу сыр и колбасу, добавила к ним ломоть яблока и начала сосредоточенно жевать этот странный мини-бутерброд.
— Пока сидели, ты никуда не выходила? — задала я наконец самый главный вопрос.
— Вот еще! — буркнула она сквозь бутерброд. — Час как приклеенная сидела, да? На кухню ходила, в туалет, в ванную, дверь открывала, Нинка за сахаром заходила.
Нинку-соседку я как-то видела и общение их наблюдала. Насыпая ей сахар, Лидуся наверняка проболталась в прихожей не меньше десяти минут.
— А Света так и сидела, пока тебя не было?
Лидуся опять фыркнула:
— Книжки она разглядывала! Представляешь? Ну ты — ладно, тебя хлебом не корми, а эта? Грамотная! Может, стянуть чего хотела, да я в стенке ничего такого не держу.
Пресловутый «зал» невелик, метров двадцать, не больше. Слева от входа, вдоль длинной стены, диван, знаменитый стол посередине комнаты почти упирается в темного дерева стенку, на полках которой, помимо рюмок, бокалов, вазочек, статуэток и прочей неисчислимой белиберды, торчит десятка два книжек. Основные книжные запасы у Лидуси хранятся в коридорном шкафу, причем запасы на удивление изрядные, в стенке — сущие пустяки, и чего тут рассматривать?
Два кресла у торцевой стены справа от входа, одно — у дальнего торца, между телевизором и балконной дверью. В нем сейчас сидела Лидуся.
Я встала около стенки. Между моей спиной и столом места оставалось немного.
— Так?
— Ну да, я, когда на свое место проходила, чуть стол из-за нее не своротила, отклячила свою задницу, читательница, тоже мне!
Вот оно!
— Как это? Покажи, — попросила я.
Лидуся показала. Даже повторила на «бис», хотя и с первого раза было ясно: протискиваясь между стоящим у стенки человеком и столом, не зацепить стол невозможно. А стол вращался от малейшего прикосновения. Пришлось, конечно, шею вывернуть напрочь, чтобы что-то углядеть, но углядела.
— Лидочек, прости мою наглость, ты можешь показать то же самое еще одному человеку?
— Ну ты вообще! — возмутилась Лидуся, но махнула рукой — мол, давай.
Ильин приехал через пятнадцать минут. Посмотрел на реконструкцию событий — аж два раза — почтительно поклонился хозяйке, поблагодарил за содействие и гостеприимство, даже ручку облобызал — после чего сообщил, что Маргарита Львовна своей дырявой головой совершенно забыла, что у нее через полчаса важная встреча.
Лидуся, настроенная на теплые посиделки, порядком огорчилась, но разве с Ильиным поспоришь?
Рыжий драндулет стоял впритык к подъезду. Никита легким толчком отправил меня внутрь и за всю дорогу до моего дома не произнес ни слова. Доехали, впрочем, быстро — минут за двенадцать.
Когда Ильин доставал из машины свою сумку, она — сумка, а не машина — явственно звякнула. Я промолчала. Не сговариваясь, мы свернули к ближайшему киоску, где майор купил двухлитровый пакет апельсинового сока и минералку.
Звякал, как оказалось, коньяк.
— Извини, токайского не завезли, но я думаю, и так сойдет, — меланхолически заметил Никита, сосредоточенно смешивая в высоком стакане коньяк, апельсиновый сок и минералку. Прямо бармен, честное слово! Я опять промолчала.
— Ну, докладывай, — потребовал «бармен», едва я успела снять пробу. — Как догадалась?
— А черт его знает! Все упиралось в то, что Света никому, по сути дела, не мешала. Это ей все мешали. То есть, она явно должна была быть убийцей, но никак не жертвой.
Ильин покачал головой:
— Ты давай по порядку. Я сравнить хочу. Жаль, я этого стола раньше не видел, не мучался бы так.
— Как же, мучался ты! Сравнить надо — так я и поверила! Да ладно, расскажу, мне не трудно. Поправь, если где не так. У девушки Светы имелся идиотский бзик на тему «замуж». Очень хотелось и очень старалось, но все никак не получалось. Уж не знаю, специально она залетела или случайно — на ситуацию это не влияет. Все так глупо, что не удивлюсь, если случайно. Но это, так сказать, преамбула. Теперь сама история. Девушка Света решила, что беременность — это самое то, что нужно для достижения желанной цели. Но в четверг нежданно-негаданно случилась трагедия — возлюбленный заявил, что ее брюхо вместе с содержимым его, возлюбленного, не очень касается, хотя по доброте душевной он готов помочь деньгами на аборт. А уже в пятницу она такая счастливая и всем рассказывает про будущую свадьбу. Значит, что? Либо уломала будущего папашу — слишком примитивно, и вообще не очень похоже на правду — либо сама что-то придумала.
— И что же?
— Сам знаешь! — огрызнулась я. — Раз девушка Света была убеждена, что ее амант такой весь благородный и именно благородство мешает ему семью оставить — значит, надо семью ликвидировать.
— Что, всю? — испугался Ильин.
— Зачем всю? Логика железобетонная: ежели жена помрет, понадобится для сыновей другая мамочка, а тут пожалуйста, уже есть. Из Светы, конечно, мамочка, как из кирпича рояль, но ей такая мысль и в голову не приходила.
— То есть, Света решила отравить Лидусю?
— Конечно! Можно было уже по клофелину догадаться, кто тут главный деятель. Ну, а дальше пошла легенда. Приходим к Лидусе — ах, я так перед тобой виновата, давай помиримся и все такое…
— Лидуся ведь могла ее просто с лестницы спустить…
— Не спустила же. Да и вообще вряд ли. Ты Лидусю видел, разговаривал, сам подумай — захлопнула бы она дверь или решила послушать, чего разлучница скажет?
— Решила бы послушать, — согласился Никита.
— Вот-вот. Да я думаю, что Света о таких тонкостях вообще не задумывалась. И все сработало. Раз бутылка принесена, значит, она будет выпита, так? Остается лишь дождаться, пока Лидуся куда-нибудь из комнаты выйдет, и налить ей в рюмку клофелин. Ампулу можно заранее приготовить. Надежнее, конечно, глазной вариант, там концентрация выше. Но эту технику ты лучше меня знаешь. А дальше делаем вид, что мы тут вообще ни при чем, книжки на полках разглядываем. И, естественно, видеть не видим, что, когда Лидуся возвращается на свое место, стол поворачивается. Заметить это опосля невозможно — стол круглый, рюмки одинаковые, бутылки Лидуся всегда на пол ставит, на столе, кроме рюмок, только коробка конфет, к которой никто не приглядывался. Так что, когда стол повернулся на сто восемьдесят, картинка практически не изменилась. Вот и все. Итог: у Лидуси — обычная водка, а отравленная рюмка — у самой отравительницы. Если бы не это дурацкое средство от аллергии, Света свалилась бы уже через полчаса-час, прямо на улице. А так действие яда растянулось на вдвое больший срок, так что Света успела и с разными людьми пообщаться, и в студию визит нанести.
— Ты не перескакивай, по порядку давай, — одернул меня Никита. Вообще-то я терпеть не могу, когда мне замечания делают, а тут и в голову не пришло обидеться. Хотелось уже закончить всю эту пакость, и поскорее.
— Да по порядку я, по порядку. Увидев, как Лидуся выпила отравленную рюмку — то есть, это Света думала, что там отрава, — девушка решила, что все теперь в полном шоколаде, страшно обрадовалась и начала с удовольствием доигрывать свою легенду. То есть, рассказывать всем ближним и дальним про счастливое замужество. Чистая демонстрация! Обрати внимание, кого она в качестве конфидентов выбрала: все сплошь люди, на которых она давно зуб точила. Так что умерла она счастливой.
Ильин взялся за коньячную бутылку, покрутил и поставил обратно.
— А может, это все-таки Лидуся твоя рюмки-то зарядила?
— Не-а. Во-первых, Лидуся врать не умеет. Она, когда врет, такой бред нести начинает — хоть святых выноси. Во-вторых, до такой конструкции ей в жизни не додуматься. Но главное — зачем? На самом-то деле это Витька боится, что у нее очередной взбрык обернется чем-то серьезным. А сама она кожей чувствует: при всех своих загулах никуда Витька от нее не денется.
— Что, так любит? — усмехнулся Никита.
— Ну, можно и так назвать. Наверное, любит… Да ты сам посуди — куда он от детей? Три сына, это вам не хухры-мухры!
— Действительно, три сына — это серьезно, — согласился удивительно покладистый сегодня майор. — А Натали? Или ты думаешь, что она тоже сама по себе упала?
— Вот чего не знаю, того не знаю. Это уже ее собственная история, к светиным экзерсисам почти не относящаяся. Единственная связь в том, что если бы Света была жива, у Натали не было бы возможности дергать за усы бешеных тигров. Сам знаешь — не буди лихо, пока спит тихо. Тут, конечно, бабка надвое сказала: сама Натали с испугу или от неловкости на эти перила оперлась или ее подтолкнули. Но законы физики подсказывают, что упасть ей помогли.
— И кто же, по-твоему?
— Думаю, что тот же, кто и по-твоему. Почему Натали вообще пришлось умереть? Потому что решила с Большого Дяденьки денег потребовать. Что обидно, денег-то хотела немного — буквально за день до смерти посещала риэлторское агентство на предмет улучшения жилищных условий, все предложенные варианты укладывались в десяток тысяч баксов. В общем, достаточно скромно. Ведь чем она могла шантажировать? Только подозрением в убийстве, так? Не аморальным же поведением! Света мертва, так что аморальное поведение кого бы то ни было можно лишь повесить на гвоздик и любоваться. Только обвинение в убийстве, не иначе.
— Погоди, — нахмурился Ильин, — но как она могла кого бы то ни было шантажировать обвинением в убийстве, если сама в этот момент со Светой не встречалась?
— А кто об этом знал? Она просто сочинила правдоподобную историю о встрече с лучшей подругой — или даже о телефонном звонке лучшей подруги — и наехала на того, кого это максимально напугает. Ей плевать было, на кого наезжать, понимаешь? Светиных приятелей Натали, несмотря на «ах, плохую память», знала, конечно. Если не всех, то большинство. Но среди них единственный человек, которого вообще можно было напугать, — господин Казанцев. Все остальные послали бы это милое создание в дальнюю даль, поскольку ничего им не грозило, кроме небольших неудобств, связанных с милицейскими расспросами. Нечего бояться было. И только Казанцев боялся не милиции, а собственных родственников: жену со всем ее семейством. И терял он больше всех. И доказать свою непричастность не мог. Как только начали бы копать, сразу бы всплыло, что из Москвы он вернулся в пятницу, а не в субботу. И алиби его такого рода, что лучше бы его вовсе не было. Только Казанцеву было неважно — действительно ли Наташа что-то видела, слышала, знает или она все сочинила. В общем, он единственный, кого можно было шантажировать.
— А откуда Натали вообще про него знала? Про других понятно. Но если он такой скрытный. Света похвасталась?
— Может, так, а может, Натали сама вычислила. Я же тебе рассказывала про бежевую «тойоту» и крутого поклонника.
— Рит, в Городе не зарегистрировано ни одной «тойоты» цвета «бежевый металлик», — с искренним огорчением сообщил Ильин.
— Ничего удивительного, поскольку она была вовсе не бежевая, а серебристая.
— Она соврала про цвет? А ты-то как догадалась?
— Натали про крутого поклонника рассказывала на бешеной скорости, поэтому вряд ли соврала, мы бы заметили. Нельзя говорить, говорить правду, потом соврать, потом опять правду — и чтобы голос не выдал. Так что я решила, что она не врет. Но она же сказала — где-то в апреле, еще снег местами лежал.
— Ну и что?
— Ох, горе мое, а еще милиционер! Ты никогда не замечал, что весной и осенью в городе резко возрастает количество бежевых, рыжих и коричневых машин? Я больше чем уверена, что, если взять гаишную статистику ДТП, по свидетельским показаниям это будет очень заметно.
— Не понял… — майор даже головой помотал от недоумения.
— Да я сама как-то раз совершенно случайно заметила. Дороги у нас сам знаешь, какие, тем более весной и осенью. Пока машинка по основным трассам ездит, еще ничего, а стоит полчаса дворами покататься — все, считай, перекрасили, особенно, если быстро ездила, уляпывается от колес до крыши, ну, может, на крыше грязи и поменьше будет, так кто разглядывает-то? Так что «тойота» была серебристая, только доказать ты все равно ничего не докажешь. Хотя можешь попробовать — если, кроме телефонного номера, у тебя еще хоть что-то в загашнике есть. Обидно, если так и сойдет.
— Ты не поверишь, но есть микроследы — одна и та же ткань прикасалась и к наташиной одежке, и к перилам. Ворсинки остались на перилах, на том куске, который вместе с Наташей упал.
— Не густо, конечно. Мало ли кто там рядом прислонялся. Да и выкинул он давно ту одежку, с которой ворсинки. А впрочем — дерзай, я за тебя пальцы накрест подержу.
Через неделю после подписания злополучного договора со злополучными американцами мы с Ланкой сидели в том же кафе, что и в ту злополучную субботу. Денек, правда, был не столь жаркий, но столь же пасторальный: те же мамаши с детишками, те же отроки на роликах, те же воробьи и тот же серый котяра, якобы спящий. Лишь целеустремленного людского потока к рынку на этот раз не наблюдалось. Переулок, отделяющий фруктово-овощные ряды от кафе, решили обновить: он дымился свежим асфальтом, по которому сосредоточенно ездил довольно разбитый каток, за которым столь же сосредоточенно наблюдала троица в оранжевых жилетах. Покупателям приходилось достигать вожделенного рынка с другой стороны, нам — вдыхать аромат горячего битума. Впрочем, не скажу, чтобы запах был неприятный, скорее просто непривычный.
Зато внутрь мы употребляли более привычные напитки: Ланка — любимый мартини, я — за полным отсутствием токайского — банальную «Избу». С минералкой, естественно.
Я попыталась убедить Ланку, что все могло сложиться гораздо хуже — если бы она не умотала на свидание, то девушка Света скончалась бы именно на ее глазах, а не перед Ларисой Михайловной. Отбрехиваться тогда было бы гораздо сложнее. Ланка, которая благодаря рубенсовским габаритам сохраняет трезвость мысли дольше, чем я, резонно возразила, что если бы она не умотала на свидание, то Лариса Михайловна не стала бы удалять Олечку из студии — и значит, погибель девушки Светы наблюдали бы два человека. А это уже гораздо проще.
— В таком случае, ты сама, подруга, виновата! — подытожила я. С трезвых глаз, разумеется, никаких «виновата» мне и в голову бы не пришло. А уж на язык — тем более.
— Это как это?! — возмутилась Ланка. — Я их, что ли…
— Я и не говорю, что ты в чьей-то смерти провинилась. Исключительно в своих собственных сложностях, ни в чем больше. Вольно ж тебе романы все в высшем эшелоне заводить!
— Так где других-то взять… — количество жидкости в ее стакане уменьшилось наполовину. — Нынче до меня слухи нездоровые дошли, вроде с Казанцевым жена разводится…
— Да что ты говоришь? — довольно ненатурально изобразила я полное изумление. — Давай проверим?
Забрав у Ланки мобильник, я с первой же попытки нашла Санечку — как и ожидалось, он торчал в редакции — и задала ему примерно тот же вопрос. Ну то есть, насколько слухи нездоровые? Санечка посопел в трубку и поинтересовался:
— А ты откуда знаешь? Ты же чиновниками не занимаешься. По крайней мере, такого уровня…
Вот змей! Ну, никак не может не ужалить!
— Одна птичка насвистела, — весьма доходчиво объяснила вежливая я.
На это Санечка заявил, что «тогда без комментариев», и отключился. А все-таки он редиска! Я ему такую информацию слила — про шуры-муры Большого Человека с продавщицей из сувенирной лавки — а он, жадюга, пустяком поделиться не желает! Ну и ладно, ну и перебьюсь!
— Что ж, можешь считать, что дыма без огня не бывает, — сообщила я. — То есть, насколько я знаю Санечку, он только что дал почти официальное подтверждение твоим нездоровым слухам. А тебе это до сих пор важно?
Стакан опустел, затем сразу вновь наполнился. Ланка почесала бровь.
— Да, в общем, не особенно. Все мы бываем идиотками. Просто хотелось, чтобы он хоть чем-то заплатил. Привлекать-то его ведь не станут, да?
— Привлекать не станут, — согласилась я, — ибо не за что.
Ланка со звоном отодвинула стакан.
— Не за что?! Ты серьезно думаешь, что эта… Натали сама упала?
Принято считать, что лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Но, с другой стороны, что значит «лучше»? Еще Чистяков (был такой русский художник, к сожалению не слишком популярный в широких кругах) говаривал, что «правда, кричащая не на месте — дура!» Ланка — девушка сильная. Но каково ей будет помнить, что бывший амант оказался убийцей? И зачем это надо? Пусть уж будет просто слизняк.
Так что я пожала плечами и ответила максимально обтекаемо:
— Мало ли что я думаю… Вообще-то все так глупо сложилось, что могла и сама. Ну, представь: ты разговариваешь с человеком, которого шантажируешь, он делает шаг к тебе, ты, естественно, шаг назад — вот и все. Перила там, сама знаешь, какие. Вполне могло произойти то, что именуют «трагической случайностью».
Она постучала зажигалкой по исцарапанному пластику стола.
— И ты в это веришь?
— Верю — не верю. Я не знаю, Ланочка. И никто, кроме самого Максим Ильича, этого сейчас не знает. Могло быть так, могло быть эдак, — теперь уровень жидкости резко понизился в моем стакане. Не хотелось грузить подругу лишними переживаниями. — Ну вот, давай сейчас решим раз и навсегда, связалась ты с убийцей или сама себя зря изводишь? И — забудем, договорились?
Она кивнула. Я достала из кармана монетку покрупнее и подбросила ее повыше, успев сказать:
— Орел — убийца, решка — несчастный случай, годится?
Ланка опять кивнула и повернулась в ту сторону, куда упала монетка.
Да вот беда — монетка, упав на асфальт, покатилась. Влево, вправо, прямо, опять влево, отскочила от бордюра, вот, вот, сейчас упадет, и поглядим…
Ланка ахнула. Я — нет. Наверное, именно такого исхода я и ожидала.
Пропутешествовав метра полтора, монетка выкатилась на свежее покрытие, уже покинутое асфальтоукладчиком, и… застыла в нем вертикально. На ребре.
Надо полагать, что все — или почти все — уже догадались, кто именно были те трое, что фигурировали в прологе.
Примерно в один и тот же момент одни и те же проклятия рассылали Лариса Михайловна, Лидуся и Света. Только проклятия Ларисы Михайловны относились к Ланке, а Лидуся со Светой проклинали друг друга. Забавно, не правда ли?
А если кому-то интересно, кто такой (такая) Зяма — это уже совсем другая история.
[1] См. «Очевидное убийство».
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/