ПРИВИВКА ОТ НИЧЕГО
ПРЕДИСЛОВИЕ. (Часто Задаваемые Вопросы)
Это — 74 почти правдивые истории. 74 «анекдота», как их назвали бы в пушкинские времена. 74 «байки», как их назвали бы сейчас.
Небольшие рассказики, основанные на реальных событиях, с известной долей украшательства, и отнюдь не только комичные.
О жизни. О любви. О несправедливости. О глупости.
О том, как странно устроен мир.
О том, что всё не такое, каким кажется на первый взгляд.
Я честно «списывал» с жизни (своей и не только) сюжеты, истории, фразы. «Списывал» персонажей и обстоятельства. Всё это действительно было.
С другой стороны, я многое дорисовал, додумал, дополнил. Так не было, но могло бы быть. Это вселяет в меня надежду на некоторую художественность данных произведений.
Периодически от прототипов персонажей поступали совершенно противоречивые жалобы. Одни сетовали, что их имя не изменено, а другие — что изменено или вовсе не названо.
Поэтому, как в начале фильма, я вынужден сделать ремарку: все без исключения люди, их фамилии, имена и особенно должности являются вымышленными. В отличие от моих персонажей.
А «жена» вообще является собирательным образом в прямом смысле этого слова.
Подумать. Погрустить. Посмеяться.
Пропорцию каждый выберет для себя сам.
ДОБРОЕ УТРО
Ресторан в студенческие времена представлялся чем-то невероятным. Как сейчас — яхта Абрамовича. Поэтому мы ходили в кафе. «Маленький двойной кофе» (а этот пароль значил, что на то же количество воды стоит взять нормальное количество зёрен) стоил 20 копеек. Пирожное — 22 копейки. Оставалось ещё 8 копеек. На чёрный день.
Но в ресторан всё равно тянуло. Однажды мы взяли стипендию заболевшей однокурсницы и пошли в «Литературное кафе» — так назывался ресторанчик на Невском. Нам показалось, что это интеллигентное название гарантирует приличную публику. На 40 рублей нам удалось съесть по горячему с гарниром и запить это коньяком. Впечатлений не осталось, за исключением последующей встречи с однокурсницей.
Кафе стремительно преображались. Перестройка требовала новых подходов к клиентам — кроме кофе и пирожных стали появляться спиртные напитки и салаты. Мы ходили в одну такую «стремительную» кофейню, если не забредали в ПНИ — Пивную Напротив Института.
Мне нравилось сидеть у окна и смотреть, как жизнь города течёт по залитому солнцем проспекту. Контраст между неспешными глотками кофе и несущимися за окном автомобилями успокаивал и настраивал на философский лад.
Я как раз сидел у окна, когда в кафе ввалился здоровый, но весьма презентабельный детина в кожаном пальто поверх безупречного двубортного костюма. Подойдя к стойке, он осведомился усталым голосом:
— Чем у вас можно опохмелиться?
— Только шампанским! — рассмеялась одна из девушек за стойкой.
Детина достал из внутреннего кармана бумажник, по размерам более напоминающий футляр от электробритвы, и повеселевшим голосом скомандовал:
— Бутылку шампанского!
Получив свой заказ, он обвёл взглядом кафе и направился к моему столику.
— Скучно одному пить, — доверительно сообщил он. — Вы позволите угостить вас шампанским?
Я не нашёлся, что возразить. Когда первый бокал был благополучно осушен, детина откашлялся и продолжил:
— Вы думаете, почему мне так плохо? Потому что я пью. А почему я пью? Из-за жены. Нет, не подумайте – жена у меня очень хорошая. Но даже «хорошая жена» — это как «достойная смерть».
Примерно на втором браке я понял, о чем он говорил в то доброе, солнечное утро.
ДАНЬ
Макс взял отпуск на две недели и билет в Самару.
Не то, чтобы он мечтал провести отпуск в Самаре. И даже деньги на поездку в Турцию или Болгарию у него были.
Просто он был прописан в Самаре, а пришло время менять фотографию в паспорте.
Не очень понятно, почему фотографию нельзя приклеить в ближайшем государственном учреждении, занимающемся паспортами. Почему для этого необходимо платить деньги за билет и тратить свой и без того небольшой отпуск.
Не найдя ответов на эти вопросы, Макс сел в поезд, устроился у окна и открыл бутылку пива.
Поезд, едва покинув вокзал, сразу оказался где-то в Самаре. Петербург как бы мстит уезжающим, окуная их в промышленные пейзажи, грязь и заброшенность уже в километре от перрона.
Петербург — ревнивый город. Поэтому Макс пошёл в вагон-ресторан и купил ещё пива. Потом ещё. И ещё.
В Самаре очень болела голова. Не то, чтобы она всегда и у всех болела в Самаре. Но Максу не было дела до остальных. Утреннее солнце слепило глаза, в висках продолжался перестук вагонных колёс.
Он плёлся в паспортный стол, обдумывая по дороге, почему это так называется. Почему не стул? Не шкаф?
За ободранной дверью действительно оказался стол. Сосредоточившись, Макс изложил суть проблемы, толкнувшей его на такое путешествие.
— Пожалуйста, — сказала паспортистка. — Через три недели будет готово.
— Барышня, — взмолился Макс. — Я приехал из Петербурга. У меня отпуск две недели…
— А что я могу сделать? — удивилась она.
— Ну фотографию же вклеить можно за десять минут…
— Такие правила!
Макс понял, что пора использовать другие методы.
— А может быть всё-таки, — сказал он тоном заговорщика и потянулся за кошельком. — Я буду вам благодарен…
— 500 рублей, — отрезала паспортистка, ничуть не удивившись предложению.
— Так конечно, — обрадовался Макс, доставая купюру. — Я пожалуйста! Я всегда…
Уже через десять минут он стоял на улице с обновлённым паспортом в одной руке и квитанцией в другой.
Макс решал, что посмотреть раньше, а что потом. С паспортом всё было примерно понятно, а вот квитанцию на взятку ему вручали впервые.
Он развернул маленький листочек бумаги.
В аккуратном приходно-кассовом ордере значилось:
«500 рублей. В фонд развития паспортного стола».
ПАЦИФИСТ
Когда мой приятель «хлопнул дверью», жена была в замешательстве. Пятнадцать минут она сидела на кухне, пристально глядя на дверь. Как будто именно та была виновата в произошедшем.
Потом шок прошёл. Нужно было подумать о перспективах.
Они так давно были вместе, что жизнь без мужа представлялась чем-то невероятным. Хотя... Она хорошо зарабатывает. Именно она готовит и убирает в квартире. А за покупками они ездили вместе на машине... Стоп! Машина!
Давно получив права, она так и не сидела за рулем семейной «девятки». Муж — автогонщик-любитель — никогда не давал ей водить, хотя машина была записана на неё и куплена частично на деньги её отца...
Решение созрело мгновенно. Быстро одевшись, она пошла к гаражу. Без проблем вывела автомобиль и отправилась путешествовать по столичным магистралям. Скорость, сосредоточенность, внимание — нет лучшего средства от тоски.
Красный. Жёлтый. Она включила передачу и нажала педаль. Однако соседние машины взяли старт гораздо быстрее. Она нажала ещё, тюнингованная «девятка» взревела... И вдруг послышался подозрительный металлический стук сзади.
Мелькнула страшная догадка: вместо первой передачи она включила заднюю... Боясь посмотреть в зеркало заднего вида, она всё-таки нашла первую и рванула с места. Что будет дальше — подумать не успела.
А дальше, через пару сотен метров её догнал и начал подрезать красивый чёрный автомобиль с почти пацификой на капоте. Тут она с ужасом поняла, что «подозрительный металлический стук сзади» относился именно к этому «Мерседесу». Забыв от страха нажать на тормоз, снова услышала знакомый звук. На этот раз — спереди.
Уткнувшись в руль, она тихо прощалась с жизнью. Странный вечер. Начинался нормально. Потом уход мужа. Но это же не повод для самоубийства! Тем более — такого нелепого...
Тем временем из «Мерседеса» вальяжно вышел мужчина «атлетического сложения». Он медленно шёл к «девятке», поигрывая чётками. Заглянув в окно и увидев заплаканную барышню, почесал в затылке и спокойно произнёс:
— Девушка! Давайте договоримся...
— Да, да, — прошептала она, хлюпая носом. — Я квартиру продам, я займу...
— Давайте договоримся: я сейчас поеду, а Вы постоите здесь ещё 15 минут... Минимум!
ИЗДЕЛИЕ №1
Раньше большинство людей работало на оборону страны, даже не являясь военными, — в различных институтах и на заводах, носящих загадочные названия драгоценных и полудрагоценных камней. В народе же такие учреждения назывались «ящиками». На бумаге их фактически не существовало — ни названия, ни адреса. Миллионы писем шли по стране в никуда – п/я (почтовый ящик) 12, п/я 19, п/я 31…
На оборону страны не работали только те, кто:
- учил работающих на оборону страны,
- кормил работающих на оборону страны,
- лечил работающих на оборону страны,
- следил за работающими на оборону страны, а также теми, кто их учил, лечил, кормил.
Если вспомнить, что страна — это люди, то получится, что все работали на свою же оборону, забыв о еде, одежде, элементарных удобствах. По 40 часов в неделю стойко обороняли коммуналки и очереди за туалетной бумагой.
Несмотря на лёгкий флёр таинственности, все примерно представляли себе, чем занимаются «драгоценные» и «полудрагоценные» учреждения. Но спокойнее было молчать или говорить шёпотом на кухне:
— Там выпускают оборонные Изделия…
«Изделиями» в стране являлось всё. От конфет до презервативов, которые в народе назывались «Изделие №1».
В «ящике» работать было не так уж плохо. Несмотря на жёсткий контрольно-пропускной режим, внутри можно было делать, что угодно. Кто хотел — трудился для своего удовольствия. Остальные курили, обсуждали бытовые проблемы, читали, вязали. Правда, в общении приходилось быть осторожным. Особенно, если дело касалось анекдотов. Но встречались и порядочные стукачи, которые выходили из помещения, когда речь состояла из невинных шуток, а не чего-то политически-серьёзного.
Вообще, компания в «ящиках» подбиралась хорошая. Эти учреждения были брендами, как теперешние трансконтинентальные корпорации, — кого угодно туда не брали. Во всяком случае, там работали люди с хорошим образованием, которое тогда тоже было брендом.
Работа в «ящике» почти всегда сопровождалась командировками — Изделия надо было испытывать. Кому не везло — ездил на север, кому везло — на юг. Последнее было особенно приятным моментом в работе. Свободное от испытаний время можно было посвятить пляжу, купанию, купальщицам и «Изделию №1». Контраст между режимным учреждением и морским побережьем действовал, как холодный душ. Некоторые начинали вытворять совсем безрассудные вещи.
Один командировочный сразу опьянел от запаха моря. В секретной телеграмме, которую нужно было отправить по прибытии, он написал:
«Изделие 12 прибыло месту испытаний. Срочно вышлите документацию 21 сопровождении тов. Золотарёвой».
Весь «ящик» знал, что с Золотарёвой у них роман. Весь «ящик» знал, что такие телеграммы просматриваются теми, кто следит за работающими на оборону страны. Но руководство, несмотря на риск, отбило ответную секретную телеграмму:
«Приступайте испытаниям Изделия 12. Документацию 21 высылаем. Золотарёву найдёте на месте».
Всё-таки, некоторым людям удалось даже в то время не стать «Изделием».
СТОМАТОЛОГиЯ
Я — упрямый человек. Как-то мне сказали: «Эта барышня тебе «не по зубам»... Так я первый раз женился. Потом — первый раз развёлся. С зубами у меня всегда было плохо. Но к стоматологу я не спешил.
Я не доверяю людям, которые спешат к стоматологу. Если маленькая дырочка в зубе мешает человеку жить, я не понимаю, что для него «жизнь».
Стоматолог — замечательная профессия. Никому из его клиентов не придёт в голову давать ему советы. Чего не скажешь, например, о рекламной отрасли. Я придумал это сравнение несколько лет назад, а недавно вычитал его в интервью Фредерика Бегбедера.
Мой знакомый стоматолог всё время принимает «левых» пациентов. На чужом оборудовании, с чужими материалами. Отсюда — евроремонт, две иномарки и обязательный отдых на Кипре. При этом мама дантиста считает, что Ходорковского посадили правильно, налоги нужно платить. Так рассуждает она, складывая тарелки в посудомоечную машину.
Стоматологи наступают. Их кабинеты уже в каждом квартале, как раньше — булочные. Значит ли это, что время складывать зубы на полку?
С другой стороны, зубы — это модель жизни. Сначала период «молочных» — некая проба, когда можно ещё что-то исправить, сделать заново... Потом «коренные» — уже не исправишь, можно только латать или удалять... Всё меньше зубов, всё больше дыр.
Жизнь желтеет, воняет вчерашним алкоголем и болит.
И МОЛДАВАНКА, И ПЕРЕСЫПЬ
Я боялся ехать туда… Со всех сторон слышалось снисходительное: «Одесса уже не та…» Я же вообще не понимал, как город может быть «таким». Да, есть Ильф и Петров, есть Жванецкий, есть команда КВН «Джентльмены», есть, в конце концов, многочисленные анекдоты. Но это всё же литературный юмор, это искусство. За ним — конкретные люди, талантливые писатели, до фанатизма любящие свой родной город и потому наделяющие его частицей своего творчества. А чтобы вот так — прямо на улице, первый встречный… Как это может быть?
К счастью, опасения мои развеялись уже в троллейбусе, идущем от одесского вокзала по Пушкинской улице, — два одессита разговаривали о ценах. Тот, который постарше, с жаром произнёс:
— Сейчас всё так дорого! Сейчас даже прививка
Видимо, южный темперамент и относительная независимость от любых государств, считающих Одессу своим городом, позволили одесситам сохранить этот уникальный врождённый дар. Никакие политические и экономические катаклизмы не заставили горожан — от негоциантов до уличных нищих — перестать смеяться.
Первое время я пытался запоминать. Потом, когда многое уже потерялось в лабиринтах немилосердной памяти, всё-таки стал записывать.
***
Надпись на автобусе: «Водитель, будь осторожен при проезде мимо детей!»
***
Надпись в трамвае: «Придерживайтесь за поручни!»
***
На улице ко мне и моему приятелю подошла женщина средних лет, достаточно бедно одетая:
— Молодые люди, вы меня не выручите пятью копейками? У меня сегодня такая радость — муж повесился!
— ?!?
— Вы себе не представляете, какое это горе…
***
Бармен в пивной:
— Вы отдаёте кружки?
— Нет, мы повторяем.
— Так повторяйте уже!
***
На пляже парочка разгадывает кроссворд.
Она: «Проулок без сквозного проезда»
Он: «Пересыпь после дождя…»
***
Афиша дискотеки: «Девушкам до 60 лет вход свободный…»
***
За стеклом автобуса, стоящего на кольце, табличка с надписью: «ОБЕД».
***
Инструкция в междугородном телефоне-автомате начинается так:
1. Присядьте и успокойтесь.
***
Разговор в булочной.
Покупательница: «Ещё один и вот такую вот».
Продавщица: «Какой один?»
***
Бомж благодарит меня за поднесённую спичку:
— Спасибо большое!
— Не за что…
— Как не за что? Огонь… Прометей…
***
Объявление: «Обучаю английскому за 2 месяца
***
Протянул нищему папиросу «Беломорканал». Он спрашивает:
— Какой?
— Питерский.
— О, Питер очень красивый город... Можно ещё одну?
***
В кафе мужчина просит для ребенка стакан сока. Продавщица:
— Сок — ребенку? Что Вы — он же разбавлен сырой водой!..
***
В том же кафе маленькая девочка жалуется на недовес (недолив):
— Вы хотите сказать, что здесь 150 грамм?
— А ты по мерке знаешь? Так иди в аптеку работать — там взвешивают!
***
В аэропорту шуточное объявление, написанное остряком от руки:
«Кто будет уезжать последним, не забудьте выключить свет!»
***
Реклама на дверях магазина:
«По самым низким ценам. Хлеб. Масло. Песок. Цемент».
***
Надписи на обратной стороне бутылки водки «Привет из Одессы»:
Об чем думает старый биндюжник?
«…Он думает об выпить хорошую стопку водки…»
Исаак Бабель
Водка особая «Привет из Одессы» — это что-то особенное!
Особенно хороша в меру и в душевной компании.
Перед употреблением рекомендуется охладить.
После употребления рекомендуется закусить.
***
На Дерибасовской спешащий прохожий обращается к пожилой одесситке:
— Вы не подскажете, сколько времени? А то у меня часы то туда, то сюда…
— Молодой человек! Пять минут больше, пять минут меньше — какая разница?
***
На пирсе сидят рыбаки. Подходит дама с собакой, и собака бросается в море. Один из рыбаков обращается к женщине:
— А что же хозяйке не нырнуть следом? Собачка уже нагрел море!
***
Монолог пожилой женщины в трамвае:
— У нас в коммуне три проститутки, четыре наркомана, остальные — алкоголики… Зато мы центральногородские, а поселок Котовского — это сельпо…
ГЛУБОКИЙ ПОДХОД
Маршрутка №1 преодолевает путь от полубандитской Сенной площади до пролетарски грязной Нарвской заставы. Естественно, — мимо Консерватории и Мариинского театра…
Маршрутка №1 идет мимо двух высших учебных заведений. По лицам пассажиров всегда можно определить, кто едет до Консерватории, а кто — до Института физической культуры и спорта имени Лесгафта.
В общем, маршрутное такси №1 повторяет спираль истории, но это выходит за рамки данного повествования. Главное для него — разношёрстная публика, встречающаяся в этом непростом виде общественного транспорта. Уникальном виде, позволившем ездить на такси за 15 рублей. Уникальном (повторюсь) виде, доказавшем, что в такси можно стоять.
Зато с каким шиком люди, лишённые «счастья» повелевать у себя на работе, отдают приказания водителю:
— На остановке остановите!
И вот в этом тесном сплетении судеб и локтей раздаётся тонкий голосок консерваторской барышни:
— Будьте так любезны, напротив памятника Глинке остановите, пожалуйста! Заранее благодарю!
В маршрутке повисает нехорошая тишина. Водитель сосредотачивает весь свой потенциал на обработке поступившей информации и пропускает немаленький ухаб. От толчка просыпается похмельный гражданин и, едва не выронив заветную баночку «Балтика 9», произносит:
— Глубокий, блядь, подход…
НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ЧИТАТЕЛЬ
Мы сидели во дворе Литературного института, прямо у памятника Герцену. Это единственное место, скрытое ветвями от декана, периодически мелькавшего в окне второго этажа.
Владик сходил за водкой. Мы отмечали удачную защиту моего диплома. За исключением замечания, что из любой моей строчки можно было бы «раскатать» целое стихотворение, всё прошло отлично. Как и первая бутылка.
Алик уснул примерно между второй и третьей. Его рыжая борода была устремлена в серое московское небо, голова запрокинута. На скамейке он удерживался исключительно силой нашей мысли.
И тут, как это обычно бывает, потянуло на философию. Кто-то завёл глубокомысленный разговор, «понятны ли стихи Ехилевского обыкновенному читателю». Я предпочитал отмалчиваться.
Жарче всех спорил Зайцев с факультета прозы. Он весь раскраснелся, по упитанным щекам текли капли пота. Вообще, прозаики пить не умеют. Больше всех у нас пили поэты и детская литература. А прозаики — сразу начинали кипятиться и говорить о вечности. Мне это не нравилось. Почему нельзя просто посидеть спокойно?
В разгар зайцевской пылкой речи Алик решительно всхрапнул и поднял голову. От неожиданности все замолчали. Алик оглядел присутствующих мутным взглядом и с досадой сказал:
— Зайцев! Ты не обыкновенный читатель! Ты вчера воблу в суп покрошил... Я видел.
геМОРрой нашего времени
Печорина, Базарова и Онегина давно заменили герои рекламных плакатов и роликов. Даже Джеймс Бонд — уже не объект для подражания. Он статичен, он не так тонко улавливает «современные тенденции», как герои рекламы.
Мы хотим одеваться так, как они. Отдыхать там, где они. Хотим машину, как у них. Иногда даже хотим контролировать уровень холестерина, как они. Но это — минутная слабость.
И тут хотелось бы продолжить мысль одного моего коллеги по рекламному «цеху»… Хотите быть такой же счастливой и сияющей, как та девушка с рекламного плаката? Нет ничего проще! Для этого вовсе не нужно покупать рекламируемый товар…
Встаньте в 6 утра. Примите душ.
Как бы вам ни хотелось кофе с бутербродом, выпейте стакан бифидо-кефира.
Накрасьтесь, уложите волосы, поправьте маникюр.
Оденьтесь и, взяв тяжёлую сумку, бегите по льду на каблуках в ближайший фитнес-клуб — ведь в 8 у вас тренировка.
Переодеться. Беговая дорожка, гантели, пародия на велосипед…
Снова душ, поправить макияж, привести в порядок прическу. Переодеться.
Хочется кофе с бутербродом? Как же! Стакан свежевыжатого морковного сока.
И снова — бегом, на каблуках, с сумкой. В 10 — депиляция под бикини, а в 11 начинается фотосессия.
30 минут у визажиста, который будет цокать языком и ворчать. Дескать, за собой надо следить.
А потом — 5 часов, почти неподвижно, стараясь под крики фотографа изобразить непринужденную улыбку и раскованную позу…
Смыть с себя грим. Опять душ. Переодеться.
Ну вот, кажется, и всё.
Теперь забирайте свою пару сотен долларов и будьте счастливой, будьте сияющей — вы девушка с того самого рекламного плаката.
ПРИ ПОЖАРЕ ЗВОНИТЕ
Огненное солнце падало куда-то за МКАД...
Я выехал из автосервиса, подсчитывая, во сколько мне обходится машина. Купленный за 900 долларов ВАЗ-2105 первый год вёл себя хорошо. Второй год напоминал взаимоотношения красотки и надоевшего ей любовника — за удовольствие нужно было очень много платить. И бросить жалко, и расплачиваться всё обидней...
Я выехал на кольцевую. Вечером она похожа на первомайскую демонстрацию — стройные ряды автолюбителей отмечают окончание рабочего дня. Гонять не хотелось, да и как тут погоняешь?
Моё философское настроение прервал «Бобик». Так я стал называть машину, когда на вопрос «ну как?» всё чаще приходилось отвечать «Бобик сдох». На этот раз он не то чтобы сдох... Он как-то отключился... Без предупреждения, без каких-то симптомов... Просто настала полная тишина, двигатель замер, все стрелки «легли на ноль»... Так прерывается музыка, если выдернуть вилку магнитофона из розетки.
Я включил «аварийку» и съехал на обочину. Из-под ног пополз дым. Когда я успел закипеть? Языки пламени под торпедой исчерпывающе ответили на мой вопрос. Я потянулся за огнетушителем.
Каждый автомобилист, покупая огнетушитель, искренне надеется, что это — ненужная вещь. Как талон техосмотра. Как аптечка. Потому старается сэкономить. Вот и мой огнетушитель, внешне более похожий на дезодорант, был экономным. Его грустная белая струйка даже не дотянулась до языков пламени и упала на ковёр.
Я вышел из машины. Салон был уже достаточно задымлён, чтобы у проезжающих не было вопросов, по какому поводу я голосую. Нет, мне не в Южное Бутово. Мне нужен человек, который не экономил на огнетушителе. Я хочу познакомиться с ним. Поговорить. Как он живёт? Что он ест? Какие сигареты курит?
В это время зазвонил телефон. Вальяжный голос моего стокилограммового шурина медленно произнёс:
— Так что, я не понял, мы собаку с дачи когда забираем?
С Димой мы познакомились на вступительных экзаменах в институт. Я приехал на сочинение с бодуна. Увидел темы, попросил разрешения выйти. В ближайшем кафе заказал пива. Как выяснилось, в то утро не только я сдавал экзамен таким способом. С тех пор мы дружим.
Однажды во время сессии я заехал к Димке в гости, в результате чего женился на его сестре и остался в Москве. Вот такая «Санта-Барбара».
— Дим, я не могу сейчас разговаривать, у меня машина горит, — отрезал я и повесил трубку.
Автолюбители освободили два ближайших к горящей машине ряда. Надежда на солидарность таяла, салон разгорался. Я побрёл забирать вещи. Так, что у нас тут? Магнитофон вряд ли уже пригодится... Карта Москвы тоже... Сумка с документами, сигареты... Интересно, после взрыва обломки машины летят вперёд или назад? На всякий случай я пошёл вперёд — подальше от полупустого бензобака.
В этот момент рядом остановился «поливальщик». Я открыл рот, чтобы сформулировать и так очевидную просьбу. Но водила взял инициативу на себя:
— Вообще, воды у меня нет. Вылил уже всю. На шланг давления не хватит. Но ведёрко нацедить можно...
Тонкая струйка не спеша заполняла оцинкованное ведро, когда вновь зазвонил телефон. На этот раз — жена:
— Ты совсем обалдел? Мне звонил сейчас брат, сказал, что ты нажрался и несёшь какую-то чушь про машину. Мы когда собаку с дачи забираем?
— Дорогая, я не могу сейчас разговаривать, у меня машина горит! — я снова бросил трубку.
Одно дело, когда ты прекрасным летним утром медленно наполняешь ведро воды у источника на соседней улице дачного посёлка… Другое дело, когда ты на МКАДе, рядом с горящей машиной.
— Мужик! — сурово сказал я. — Ты бы бросал это дело. Сейчас рванёт, никому мало не покажется! Спасибо тебе, езжай. Ничего уже не сделать…
— Спокойно! Успеем!
Меня всегда потрясала эта черта русского характера — внезапные всполохи ответственности на фоне общей безалаберности, героизм, перемежаемый трусостью, помесь рассудочности и полной нелогичности. Мы боимся не заплатить за квартиру в срок, а вот стоять рядом с горящей машиной — не боимся!
Вода упала в машину с характерным шипящим звуком. К сожалению, ведра было мало — огонь продолжал пробиваться даже через мокрые поверхности.
В это время из крайнего левого ряда спикировала старенькая «шестёрка». Дедок-водитель вытащил из багажника здоровенный огнетушитель, какие ставились раньше в госучреждениях, и, ни слова не говоря, полностью залил его содержимым салон моего многострадального Бобика.
Я смутно помню, что мы даже обменялись телефонами. Только когда все разъехались, я почувствовал, что меня трясёт. Не осталось и следа от чёткой и спокойной работы мысли, не покидавшей меня всё это время. Я был готов заплакать. Но тут подъехала машина ГАИ:
— Так, почему знак аварийной остановки не выставлен?
Я постарался ответить максимально честно и спокойно, как только мог:
— Мужики! Вы совсем охренели? У меня машина горела. Го-ре-ла! Ещё минута — и ваш МКАД накрыло бы моими обломками. Какой в жопу знак аварийной остановки?
Как ни странно, моя аргументация была принята. Упаковавшись в свой новенький Форд и, естественно, даже не предложив помощи, блюстители уехали.
Я автоматически вытащил знак аварийной остановки. Потом бросил его в канаву. Сел в машину, прямо в это пушистое пенное облако, достал телефон и набрал номер:
— Алло! Михалыч! У меня, кажется, сегодня день рождения — надо выпить...
ГОРОД 4079
В городе 4079 четыре месяца длится зима. Ещё пять месяцев — нечто вроде поздней, несносной осени, когда хочется хотя бы снега и тридцатиградусного мороза, лишь бы не видеть всего этого... Оставшиеся три месяца происходит то, что в других местах принято как раз называть либо осенью, либо зимой. Но у нас называют «летом». Поэтому про него ходят поговорки:
«Лето было тёплым, но я в тот день работал...»
«Лето было короткое, но малоснежное...»
Тем не менее, в городе 4079 не спешат. Не потому, что не мёрзнут. А, видимо, для того, чтобы отдалить следующую осень. Не получается. И слава богу, потому что осень — это фирменный цвет города 4079. Его фасады, его стёкла, его вода, его лица — всё цвета осени. Он медленно падает, как осенний лист. С достоинством. Не спеша.
Поэтому в городе 4079 не ходят вверх по эскалатору метро. Не подрезают друг друга в многочасовых автомобильных пробках. Здесь нельзя спешить, отсюда нельзя уехать. Потому что город 4079 — это национальность. В том, изначальном смысле слова. Когда оно говорило о бытности, о культуре, о языке... А не о ценах нефти на внутреннем рынке.
И поэтому здесь ещё гуляют. Не только за столом, но и по городу. По проспекту, по набережной, по берегу, по улочке дачного поселка. В любую погоду. Гуляют — и смотрят на волны. Даже если рядом нет воды. Ведь волны — есть всегда. Для тех, кто не разучился чувствовать, существует прибой времени. Он здесь есть, в этом городе 4079. В этих цифрах — шуршание прибоя.
Погоду в Петербурге всегда можно узнать здесь:
http://www.gismeteo.ru/city/daily/4079/
ЭКЗАМЕН
Школа даёт множество полезных знаний. Но никакого представления о реальной жизни. Потом с удивлением узнаёшь, что люди не обязаны к тебе хорошо относиться только потому, что ты хороший парень. «Хороший парень» — не профессия. А школьные преподаватели ставили тебе положительные оценки именно за это.
Один мой приятель заявил на экзамене, что «булка во рту разлагается на спирт и коньяк».
Другой одноклассник на вопрос «чем объясняется увеличение в последнее время количества межвидовых скрещиваний» гордо ответил:
— Падением нравов!..
Я же вообще заявил, что «не буду отвечать на теоретические вопросы по генетике, потому что я — практик!»
Все мы получили хорошие оценки. Потом поступили в Политехнический.
Разочарование настало уже на первом курсе. Преподаватель физики считал, что «на пять предмет знает бог, на четыре — он сам, а студент, соответственно, — максимум на три». С другой стороны, на Физико-техническом факультете тройка по профильному предмету была невозможна. Возникала патовая ситуация.
Я пришёл на экзамен после бессонной ночи, проведённой за учебниками. Я был небрит и помят. Преподаватель, несмотря на хронический алкоголизм, ежедневно носивший свежевыглаженные рубашки, безукоризненные костюмы и шикарные галстуки, осмотрел меня с ног до головы и поставил два.
В следующий раз я появился в двубортном костюме и лучшем своём галстуке, недавно привезённом из Риги. Преподаватель долго смотрел на него и, видимо, счёл, что «на пять галстуки носит бог, четвёрки заслуживают его собственные, а галстук студента не должен превышать слабой троечки»...
Следующая попытка перешла из плоскости моды в сферу тактики. Я обратил внимание, что экзаменатор выставляет двойки утром и вечером, а днём, сразу после небольшого «обеденного» перерыва бывает благосклонен. Именно в этот небольшой промежуток времени я и проскочил со своими скудными знаниями. А вот «противник падения нравов» ходил сдавать физику двенадцать раз.
К третьему курсу мне подумалось, что экзаменационные мучения связаны с неправильным выбором будущей профессии.
Однажды преподаватель электродинамики сказал:
— В эту курсовую работу вы должны вложить душу...
Все засмеялись, а я пошёл в деканат с заявлением об уходе. Я чувствовал, что в курсовик о Достоевском смогу вложить душу.
Целый год я готовился к поступлению на Филологический факультет Университета. Ходил, как на работу, в библиотеку. Занимался с преподавателями английским языком и историей. Наверное, никогда больше у меня не было в голове стольких академических знаний.
Сочинение я написал на пять — единственный во всем потоке. Хотя меня отвлекали вопросами о количестве букв «с» в слове «прогресс».
Следующим был английский. Этот язык для меня, как музыка. То есть — вызывает большое волнение души, смутные образы, но ничего конкретного.
Я уставился на незнакомые слова в тексте для перевода. Через несколько минут встретилось одно знакомое — впрочем, многое объясняющее. Слово было — «Офелия». Передо мной лежал американский пересказ классики для школьников, позволяющий при минимальных «затратах» выглядеть вполне начитанным человеком. Я стал думать о том, каким фаст-фудом подменяют классику, но тут меня вызвали отвечать.
Пока я пересказывал «Гамлета», преподаватель удовлетворённо кивал. Но потом попросил переводить «с листа».
— Не могу! — честно признался я.
— Почему? — удивился экзаменатор, не ожидавший подвоха.
— Я слов таких не знаю, — промямлил я, на всякий случай ещё раз заглянув в листок.
Пару минут мы молчали. Смотрели друг на друга. Потом по его лицу пробежало озарение, и в аудитории прозвучала фраза, полная гнева и радости разоблачения:
— Да вы просто читали Шекспира!
Я воровато огляделся.
— Ну, в общем, да... А что?
— Идите! Три!
Мне было стыдно. Не то за тройку на экзамене, не то за подпольное чтение Шекспира. Тем не менее, у меня было 8 баллов за два экзамена, что оставляло шансы. Следующей была история, к которой я готов блестяще. Да и вопрос попался прекрасный — культура начала XX века. Ничто не предвещало беды.
Мой рассказ был прерван вопросом, заданным с интонацией следователя:
— Кто был основоположником символизма?
Я сдержал желание быстро ответить «не я!» и повел речь о французских символистах, Соловьеве и прочем декадансе. Но меня перебили:
— Основоположником символизма, молодой человек, был Валерий Яковлевич Брюсов... Вы же понимаете, что с такими знаниями...
Я уже понимал. Оставалось только доиграть сцену до конца.
— Брюсов... Брюсов... Что-то знакомое... Это не тот ли Брюсов, которому Блок руки не подавал? Не тот ли Брюсов, которому в трамвае Гиппиус в лицо наплевала? Да, точно! Вспомнил! Продажный функционер Брюсов, из-за которого расстреляли Гумилёва...
Я вышел на улицу. На душе было необыкновенно легко. Что, к сожалению, не отменяло необходимости «порадовать» родителей.
Я зашёл в телефонную будку и набрал номер. Сквозь треск прокричал:
— Два!
— Что? Сдал? Молодец! Твоя жена в роддоме!
Я купил две бутылки портвейна. Одну положил во внешний карман костюма-тройки, а другую открыл. И пошёл к роддому.
Однажды к нам заехал родственник из Москвы.
Две «столицы» существуют в стране для того, чтобы жителю одной из них было, где спокойно попить водку — без назойливых звонков родственников и приятелей, без необходимости врать на работе... Встать с утра, выпить рюмку и пойти гулять по одной из «столиц».
После моего рассказа о поступлении в университет, а то есть — после второй бутылки, родственника осенило:
— Слушай! Ты же пишешь чего-то там... Давай к нам в Литинститут! Академическая программа та же. Плюс компания хорошая.
Возразить было нечего. Я отдал ему свои рукописи, чтобы он занёс их в приемную комиссию. И забыл об этом. Потому был сильно удивлён, когда мне пришло приглашение на экзамены.
Тут я применил совершенно другую тактику. Мало того, что я не готовился. Я даже не ставил будильник на утро. Может быть, именно поэтому получил 29 баллов из 30 возможных и стал студентом.
С экзаменами и курсовиками было, действительно, проще. Я изучал то, что хотел изучать, что понимал и чувствовал. Однако и тут не обошлось без приключений. Взять хотя бы тот же английский.
— Я буду вас всех спрашивать, а потом вы подойдете с зачётками, — сказала типичная «англичанка», сухонькая и ухоженная.
— Быстро за колонну! — сказал типичный поэт Дима, небритый и растрёпанный.
Мы стояли за колонной, пока весь курс на незнакомом языке рассказывал о своих семьях, любимых животных и летнем отдыхе. Потом подошли с зачётками.
Зачем-то современным литераторам понадобилась экономика. Я стоял перед дверью в экзаменационную аудиторию и думал, зачем. Наверное, чтобы квалифицированно торговаться с издательствами. Рассуждения прервал вбежавший Владик:
— Ты что-нибудь знаешь?
— Нет, конечно!
— Боишься?
— Ну, в общем да...
— Тогда пойдем!
Мы вышли из института. Купили бутылку портвейна. Выпили её в сквере и снова вернулись к аудитории. Очередь ещё была.
— Ещё боишься? — спросил Владик.
Я ничего не ответил и мы снова пошли.
Тянуть билеты пришлось, задержав дыхание. Посреди аудитории меня догнал Владик и спросил громким шёпотом:
— Слушай, а вот «естественная монополия» — это про что?
— Ну, наверное, про то, что в Бразилии кофе растёт, а не в Бразилии не растёт, — предположил я.
— Понял! — уверенно сказал Владик и пошёл к преподавателю.
Стараясь дышать в сторону, он полчаса рассказывал о Бразилии, кофе и всех несчастных странах, где этот самый кофе не растёт. Я слушал, как завороженный, проникаясь сочувствием к сложной экономической ситуации, созданной всего лишь отсутствием этих маленьких зёрнышек.
Я думал о том, что мир действительно несправедлив. Берётся откуда-то маленькое, но очень важное зёрнышко, и человек абсолютно счастлив. А у кого-то этого зёрнышка нет и быть не может.
Жизнь — монополия. Только что ж в этом естественного?
СПИНОЙ К МИРУ
Он всегда стоял ко мне спиной...
Я приезжал в автосервис, что-то говорил, а он стоял ко мне спиной и перебирал инструменты.
Что ж, он — авторемонтник, он получает много. Я — копирайтер, я получаю мало. Он ездит на «БМВ» пятой серии, я — на потрёпанной десятилетней жигулёвской «пятёрке». И он стоит ко мне спиной.
Я думал, что дело в деньгах. Я стал зарабатывать больше, купил трёхлетние «Жигули»... Но он все равно стоял ко мне спиной.
Я думал, что дело в машине. У него — иномарка, а у меня... Я открыл свой бизнес, я купил иномарку... Но он всё равно стоит ко мне спиной.
Иногда мне кажется, что если его убить, он так и останется навсегда ко мне спиной.
Его так научили в детстве — стоять спиной к миру.
Наверное, даже — к самому себе.
НИЖЕ ПЕЙДЖЕРА
Средства связи ворвались в повседневную жизнь обывателей ещё более стремительно, чем персональные компьютеры. Только что пейджер, не говоря уже о мобильном телефоне, был таким же неизменным атрибутом «нового русского», как шестисотый «Мерседес». И вот уже с этими нехитрыми электронными устройствами ходят студенты... Только что рассказывали анекдоты про разговоры нуворишей «по трубе» — и вот уже можно поведать аналогичные истории про бомжей.
Я сам был свидетелем очаровательного разговора, происходившего в центре Москвы, среди бурлящего потока Тверской. Человек, если не без определенного места жительства, то уж явно без определенного рода занятий, гордо достал трезвонящий мобильный. Было совершенно понятно, что телефон этот он нашёл или украл. Тем не менее, он нарочито громко, чтобы все вокруг слышали, заорал «Алёёёёёё!» Поскольку хозяином телефона описываемый персонаж являлся недавно, его собеседник выразил недоумение. Во всяком случае — попросил к трубке не его. Поэтому в просторной перспективе Тверской улицы звонко прозвучало гениальное: «А здесь такие не живут!»
Вся эта техника, безусловно, внесла в быт дополнительные удобства. Стоит задуматься хотя бы о том, насколько больше было бы у меня женщин, если б до меня можно было в любой момент дозвониться. И насколько меньше было бы друзей... Это я к тому, что отрицательные стороны мобильных средств связи — также налицо. Взять хоть женатых людей, в положение которых я входил трижды.
С этим развитием техники стало достаточно сложно объяснять, что ты сидишь с другом у него дома, когда ты на самом деле находишься на дискотеке. В любой момент тебе могут задать вопросы, на которые ты сам затрудняешься найти ответ. Среди них — «ты где?», «когда ты будешь?», «что ты там делаешь?», «что это за шум?»
Но в первый раз мне повезло. Жена хотела получить в подарок именно пейджер, хотя я честно предлагал мобильный телефон. Это делало ситуацию выигрышной. О чем я поспешил рассказать Аркадию.
Мы остановились в небольшом сквере около метро.
Был ничем не примечательный вторник. Хотя солнце пригревало по-весеннему.
Я подошёл к телефону-автомату и набрал номер пейджингового оператора:
— Для абонента 5-5-3-5, — отчеканил я. — Задерживаюсь. Пью с Аркадием пиво.
Но Аркадий не обрадовался моей коммуникационной находке, а мрачно проворчал себе под нос:
— Угу... И повторите, пожалуйста, в среду, четверг и пятницу...
ПОСЫЛКА
Мой однокурсник Алик всегда ходил без денег. Зато это избавляло его от многих хлопот, которые берёт на себя всякий счастливый обладатель финансов. Он ничего не считал, не думал, в какой карман положить купюры, чтобы их не вытащили в транспорте... Он никогда не задавался вопросом, на что может хватить имеющейся суммы и как потратить её с максимальной пользой... Его не мучили сомнения, что купить сначала, а что потом... Его никогда не преследовала мысль, что денег не хватит до зарплаты...
У Алика никогда не было денег, зарплаты, работы. Талантливый поэт, «человек мира», он бродил по Москве в своём древнем плаще, с почтальонской сумкой через плечо. В сумке лежали рукописи и носки.
Пять вечеров в неделю Алик последовательно проводил у пяти своих приятелей, где его кормили и оставляли на ночлег. В выходные он уезжал к родителям в Коломну.
Мой день был вторник. Я волновался, когда Алик задерживался.
За постой Алик щедро «платил» мытьём посуды и длиннейшими историями, количество героев в которых было сравнимо с классическим романом XIX века. Приходя, он первым делом стирал носки и вешал их сушиться на батарею. Потом садился на диван, закуривал раскрошенную «Приму» и глубокомысленно произносил:
— Ооооо! Клёво!
Этой мантрой сопровождалось всё происходящее. Такова философия даосизма.
Можно было постелить Алику белоснежную перину, а можно было кинуть на пол коврик и положить под голову телефонный справочник... Мантра прозвучала бы в любом случае.
Естественно, всё потребление спиртных напитков шло не за счёт Алика. Однажды я в шутку сказал ему:
— Когда ты впервые угостишь меня пивом, я, наверное, напьюсь от радости...
В следующий вторник Алик появился с целой «батареей» пива. Он весь лучился от счастья, даже плащ выглядел новее.
Сперва я потерял дар речи. Но потом меня стали терзать смутные догадки, и я решился спросить:
— Воронин, откуда у тебя деньги?
— Так мне мама дала... Ей посылку надо отправить...
— Стоп, стоп! — не выдержал я. — Ты всё потратил на пиво. А как посылку отправлять будешь?
Алик внимательно посмотрел на меня. На долю секунды в его взгляде мелькнуло сомнение. Но он решительно поправил держащиеся на резинке очки:
— Так а на посылку-то я всегда стрельну!
НЕ ЩЕЛКАЙ КЛЮВОМ
...а потом меня клюнула ворона. Прямо в темечко.
Клюнула потому, что я на неё наорал.
Наорал, потому что она меня перебивала. Я рассказывал Жестякову о событиях этой ночи, а ворона громко каркала.
Я не люблю, когда меня перебивают. Поэтому люблю писать письма.
Вечер начинался, как обычно. Группки офисных работников радостно преодолевали несколько сотен метров, разделяющих башню бизнес-центра и метро. Некоторые задерживались около подземного перехода, чтобы выпить вечернюю бутылочку пива. Это у нас называлось «парапет».
Никто не помнит, когда зародилась эта традиция. Но «парапет» стал такой же частью офисной культуры, как совещания по понедельникам, корпоративный Новый Год и день рождения директора. Весной, с первыми лучами тёплого солнца, «парапет» торжественно открывали. А осенью, соответственно, торжественно закрывали.
Первыми на «парапете» как бы случайно встретились мы с Аркадием. Потом подтянулась остальная компания, не готовая перейти из мира бизнес-процессов к реальности без соответствующей акклиматизации. Впрочем, на этот раз она затянулась...
Темнело. От «парапета» мы плавно переместились к МакДональдсу. И туалет ближе, и закуска. Но тут секретарша Леночка сказала мне:
— Поехали куда-нибудь танцевать?
Я порылся во всех уголках медленно работающего мозга и не нашёл ни одной причины, по которой бы мне не стоило сейчас танцевать. Мы взяли такси и куда-то поехали. Уже в машине я стал искать телефон, чтобы позвонить жене. Всё же, о «сверхурочной работе» нужно было предупредить. Телефона нигде не оказалось, зато мы оказались на какой-то заштатной дискотеке посреди новостроек. Как потом выяснилось — рядом с домом Леночки.
Утром меня стала беспокоить судьба мобильного телефона. Это было моё первое средство связи и первая его пропажа. Я решился позвонить, хотя не очень понимал, что могу услышать. Поэтому, когда в трубке зазвучал неожиданно спокойный голос, я растерялся. Растерялся настолько, что произнёс вопиющую глупость:
— Алё, это мой мобильный???
— Твой, твой! — ответил ироничный Жестяков. — На минуту взял позвонить, а ты уже куда-то уехал. Встречаемся на «парапете» через полчаса. И больше не щелкай клювом.
И3 ПУНКТА "А" В ПУНКТ "Б"
— Да чего тут ехать? — нервно приговаривал Михалыч. — Восемь часов и мы в Питере.
Мы ждали мою жену уже полтора часа.
Заправленные машины стояли около офиса. Авто Михалыча более напоминало грузовое — наш друг Аркадий захватил с собой тысячу необходимых вещей, бутерброды, огурцы и даже девушку. Как будто мы собирались ехать в какую-то глушь, где нет ни кафе, ни девушек. Впрочем, мой автомобиль тоже нельзя было назвать свободным — весь гардероб супруги сопровождал её в поездках любой длительности.
Когда в залитой солнцем, пыльной перспективе столичного проспекта появилась моя жена, всем стало понятно, почему она не могла приехать раньше. Как можно начинать такое путешествие с неидеальным макияжем и кое-как уложенной чёлкой? В какую муку превратились бы сотни километров пути, если бы тушь для ресниц легла неровно. Причём в муку не только для жены, но и для окружающих. Именно поэтому вместо традиционных для такой ситуации извинений, кажется, даже вместо приветствия, мы услышали:
— Ну, мальчики? Чего стоим? Я готова!
Итак, через полтора часа мы тронулись. И сразу же попали в пробку, потому что последний рабочий день многотрудной недели подходил к концу, столица выдвигалась на дачи... А в пробке моё авто сразу же выказало явное нежелание путешествовать. Двигатель стал чихать и глохнуть.
Тут я впервые оценил захваченные с собой рации:
— Полет-2, я Полет-4! Михалыч, держись ближе к обочине, могу встать...
Скоро рации заговорили снова:
— Полет-4, я Полет-2! Жека, выползаем на разделительную, а то все выходные тут проведём...
На разделительной, действительно, машины двигались быстрее. Рации бодрым голосом Михалыча хвалили единственно верное тактическое решение. Вдруг голос стал озабоченным:
— Полет-4, я Полет-2! Упёрся в гаишную машину, снова уходим на обочину...
Не прошло и двух часов, как мы вырвались на свободное пространство Ленинградского шоссе.
Только мы набрали крейсерскую скорость, раздался громкий хлопок, машину стало мотать из стороны в сторону. Едва удержав руль, я осторожно съехал на обочину. Взорвавшееся колесо после трудного торможения напоминало старенькое боа.
Домкрат глубоко зарывался в песок, не давая поднять машину. Пришлось откатить её на другое место. Потом ещё раз. И ещё раз...
Жена по моему поручению бродила вокруг в поисках какой-нибудь доски, которая могла бы создать подобие твёрдой почвы. Проезжающие в это время оценивали макияж супруги. Мой же состоял из чёрных полосок грязи, украшенных стразами пота.
Прошёл ещё час. После короткого совещания мы решили, что идея уйти с работы чуть пораньше и за один вечер доехать до Питера потерпела фиаско. Добраться до сколь-нибудь цивилизованного места на середине пути и заночевать — таков был наш новый план.
Единственная гостиница этого города расположена на его единственной улице. Наверное, улица там не одна... Но эта — единственная в понимании жителя любой из столиц.
Закинув вещи в номера, мы спустились в кафе. Такие заведения обычно больше напоминают кухню в типовом блочном доме. Пара столов, накрытых скатертями в красную клетку, обязательно декорируется полевыми цветами в пластмассовых стаканах. Салфетки выдаются по требованию, о зубочистках лучше не спрашивать. Зато цены не просто радуют, а приятно изумляют. Договорённость не пить на трассе была прервана возгласом Аркадия:
— И две бутылки водки, пожалуйста!
Впрочем, это позволило после трудного дня быстро забыться почти здоровым сном.
Невозможно понять, когда наступает утро в таких вот городках. Но когда ты просыпаешься, становится ясно, что день в самом разгаре.
Мы позавтракали и спустились к машинам. Завелись. Точнее, Михалыч завёлся. Я же тупо поворачивал ключ.
— У! — сказал Михалыч. — Открывай капот.
Купленные перед поездкой высоковольтные провода представляли собой печальную картину. При попытке снять провод со свечи он просто рвался.
Вы когда-нибудь пробовали найти магазин запчастей ясным субботним утром в Вышнем Волочке? И не пробуйте!
Потеряв всего полтора часа, мы снова двинулись в путь.
Тем не менее, впереди было ещё много времени, и мы решили осмотреть красоты древнего Новгорода.
Развалины средневековых сооружений отличаются от современных городских стен отсутствием рекламы. И кое-где — более ухоженным видом. Поэтому новгородский кремль нас не впечатлил, и мы решили осмотреть ближайший к нему ресторан.
Обед всегда положительно влияет на настроение путешественников. Если, конечно, на глазах у двух водителей никто не заказывает 150 граммов водки к борщу… Этого мы не могли простить Аркадию ещё год.
Впрочем, следующие несколько часов я думал совсем о другом...
От Новгорода до Питера примерно 170 километров. С учетом неплохой дороги это расстояние преодолевается за два часа. Конечно, при условии нормальной погоды.
Нельзя сказать, что пошёл дождь. Скорее, он упал — плотным, тяжёлым потоком, в котором нельзя было разобрать отдельных капель. Пробежав десяток метров, мы вымокли до нитки.
Я завёл двигатель и включил дворники. Нервно дёрнувшись пару раз, они предательски замерли. Предохранитель был в порядке. Я открыл капот и попробовал замкнуть схему без реле — при таком дожде меня вполне устраивал постоянный режим работы стеклоочистителя. Дворники, как бы издеваясь, дёрнулись ещё раз и замерли навсегда.
Лобовое напоминало стекло в туалете плацкартного вагона — сквозь мутную пелену с трудом угадывался силуэт впереди идущей машины и два её габаритных огня. Я взял рацию:
— Полет-2, я Полет-4! Михалыч, иду за твоими габаритами, скорость 40.
Наверное, я напоминал храброго лётчика, идущего на таран. Вцепившись руками в руль, я почти прижался к лобовому, чтобы видеть две заветные красные точки — единственное, что я мог разглядеть на дороге. Сначала начали болеть глаза, потом — поясница. Всё же, на таран идут несколько секунд, а не два часа.
За 50 километров до города нас обогнал двухэтажный туристический автобус. Огромный белый красавец шёл сотню, переливаясь огнями по всему периметру. Такой шанс нельзя было упускать. И я рванул за ним.
— Полет, бля, четыре! — заверещала рация. — Ты куда?
— Спокойно, Полет-2. Осталось недолго.
Когда мы въехали в город, я уже не мог реагировать на сигналы светофоров. Тем более что красные огоньки вызывали у меня только положительные эмоции. Деликатные питерцы пропускали сумасшедшую колонну с московскими номерами.
Подъехали к дому. Я заглушил двигатель, почти лег в водительском кресле и закрыл глаза. Я бы, наверное, уснул, если бы не решительный голос Аркадия:
— Водки! Стакан!
Всё-таки, хорошо, что он столько взял с собой в дорогу.
Утром мы купили пива и пошли гулять в парк. Среди многочисленных аттракционов были столь любимые детьми электромобили.
— Михалыч! — сказал я. — Надо сделать то, о чем я думал всю дорогу... Иначе у меня возникнет комплекс.
Мы уселись в тесных автомобильчиках. Как только аттракцион заработал, я разогнался и со всего размаха влетел в Михалыча сзади. От неожиданности он чуть не выпал из кресла. Потом обернулся и виновато сказал:
— Извини. Я габариты забыл включить…
ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ПОЗИЦИОНИРОВАНИЕ
Это может показаться странным, но в СССР существовал вполне приличный брендинг. Одним из примеров крепкого (в прямом и переносном смысле) бренда могут служить папиросы «Беломорканал». Сейчас, конечно, образ этих легендарных «палочек здоровья» несколько растворился в непрерывном потоке импорта, рекламных субститутов (типа сигарет «Флагман») и просто попыток сделать новый российский бренд. Но до сих пор, когда я вижу прилично одетого человека с «Беломором» в зубах, я многое могу сказать о его характере, эстетических взглядах, миросозерцании и других сторонах многогранной натуры.
Находясь во власти подобных нелёгких размышлений, я решил купить «Беломор». Когда-то я его очень любил. Было удобно курить его на работе, когда главным становится время и частота перекуров. Было приятно курить его на вечеринках, когда на первый план выходит философское понятие «крепости» всего сущего. Более того, экономия на «повседневном» куреве позволяла тешить эстетические чувства, покупая вечерами «баснословно» дорогие импортные сигареты.
Впрочем, те времена, о которых я вспомнил, были провалом бренда «Беломор». Финансово окрепшие личности были готовы курить хоть женские, но дорогие сигареты. В начале девяностых даже зажигалка могла служить предметом социальной идентификации. И вот тут я торжествовал. Дело в том, что друг привез мне из США зажигалку Zippo. В СССР в то время даже подделки ещё не появились. Zippo можно было увидеть только в фильмах — рядом с мотоциклами, полногрудыми красавицами и стрельбой из револьверов. Поэтому я с радостью откликался на пренебрежительное: «Эй, парень, дай прикурить!» Перекладывая «Беломорину» из одного уголка рта в другой, я доставал Zippo и с умилением смотрел, как дорогая сигарета, так и не исполнив своего предназначения, падает в грязь из удивлённых, «финансово окрепших» губ.
Так вот, я решил купить «Беломор». Шесть рублей — слишком мало для такого бренда. Мне кажется, это не соответствует концепции. Знакомая продавщица подняла на меня удивлённые глаза, поскольку прекрасно знала, что я курю красный «Винстон». Я почувствовал необходимость объясниться. Точнее, я почувствовал, что от моих слов, от моих действий зависит эта самая концепция — позиционирование бренда «Беломор». И я с уверенностью произнёс:
— Пачку «Беломора» и четыре бутылки «Гиннеса», пожалуйста...
АНФАС И ПРОФИЛЬ
Когда на вопрос жены «где ты был всю ночь?» тупо отвечаешь «у Даши» — значит, день не задался.
Страшно болела голова. Внутри всего организма росла исполинская новогодняя ёлка. Видимо, уже наряженная. Накануне я заехал на корпоративный праздник в знакомую фирму. А сегодня, 30 декабря, мы уезжали большой компанией в дом отдыха.
Крики жены я прервал спокойным: «Отстань, мне ещё за руль». И проследовал в душ.
Положение было тяжёлым. Вчерашний вечер вспоминался с трудом, а сегодня предстояло кружить по Москве, собирая всю компанию с пожитками. Пиво светило только поздно вечером. До выезда оставался час.
Грузить в машину ящики со спиртным, глотая слюну, — работа, требующая самоотречения. Водку в дом отдыха решили не брать — сделать подарок жёнам. Поэтому машина быстро заполнилась виски, джином, текилой, абсентом и маленьким пузырьком спирта в медицинских целях. Никакой водки!
Из Москвы выехали часов в шесть, когда повалил тяжёлый, мохнатый снег. Он красиво летел прямо навстречу машине. Чёрная мгла неосвещённой трассы, в которой кружились мириады снежинок, напоминала звёздное небо. И оно было так близко!
Я ехал и думал о сложившейся ситуации. Если смотреть правде в глаза, как бы анфас, то я был неправ. Не предупредил, что мы всей компанией едем к Даше, продолжать праздник. А если повернуть ситуацию как бы в профиль, то получается, что с Дашей ничего и не было. Значит, на меня зря орали. А я сейчас веду машину, хотя мне плохо. И вообще, я имел право «оторваться» после беспрерывной, изматывающей работы.
Мои нелёгкие рассуждения прервал звонок Дениса:
— Выходи вперёд, у меня свет отрубило, вообще дороги не вижу...
Я пошёл первой машиной, периодически теряя «створ» незнакомой трассы, засыпаемой снегом. Теперь «звёздное небо» оказалось прямо передо мной. Это было одновременно красиво и страшно. Было так завораживающе, что я бросил свои рассуждения про анфас и профиль.
Оставалось ещё километров десять, когда правый дворник слетел с поводка и исчез в снежном водовороте. Как мы добрались почти на ощупь, не знает никто. Нужно было разгрузить машины, отогнать их на стоянку и только тогда припасть губами к вожделенной банке пива. Счёт шёл уже на минуты.
Полуторатонный Фольксваген Дениса деловито рыл снег, как собака на прогулке. Мы толкнули его на несколько метров вперёд, но он и там продолжал выбрасывать фонтаны снега из-под колёс, не двигаясь с места. То же самое повторилось и через десять метров, и через пятьдесят... До стоянки машину пришлось нести почти на руках.
Отдышавшись, я решил спросить:
— Диня, а что у тебя за резина?
Денис гордо поднял голову, чтобы описать все достоинства своих шин:
— Спортивные, низкий профиль, — и потом добавил уже менее уверенно, — летние, лысые…
ПЕРЕЛОМ
Мы играли в волейбол по средам, после работы.
Это не было «большим спортом», максимум — физкультурой. Но в основном — приятным развлечением приятной компании. На два часа менеджеры, сисадмины и сетевики, руководители отделов и их подчинённые превращались просто в игроков. В эти 2 часа можно было зло сказать генеральному директору:
— Саша, блин, что ты творишь? Страховать нападающего кто будет?
И он виновато опускал голову.
После волейбола — час сауны. В ней тоже люди не делятся на руководителей и подчинённых.
В общем, эти спортивно-оздоровительные среды были неплохим тим-билдингом. Происходил какой-то перелом в отношениях, все становились доброжелательными и лёгкими.
Я был очень увлечён волейболом, иногда забывая, что люди пришли развеяться, а не поставить рекорд. Иногда даже покрикивал на партнёров. За что, видимо, и был наказан…
Мы разыгрывали с Аркадием сложную комбинацию у сетки. Мне предстояло «взлететь» рядом с ним, в строго определённом месте, а ему — отдать точный пас прямо мне в руку. В теории это выглядит очень красиво — быстрая комбинация, мгновенный удар… Но практика нас подвела. Нет, мяч я забил. Но приземлился частично на кроссовок Аркадия. Нога подвернулась. Мне показалось, что хруст был слышен по всему залу. В глазах потемнело, и я оказался на полу.
Как меня вели в раздевалку, помню смутно. У кого-то очень кстати оказалась с собой бутылочка коньяка. Минут через пятнадцать я уже пришёл в себя. Оделся и, почти не наступая на травмированную ногу, заковылял на улицу. Ни о каком метро не могло быть и речи — нужно было ловить машину.
Я вспоминал другие травмы — свои и чужие. В принципе, с ногой не могло случиться ничего страшного. Вот когда я в юности повредил колено — это было ужасно. А голеностоп что? Вон, Аркадий на гипс надевал мои кроссовки, на три размера больше своих, и бегал за выпивкой. А мама вообще с переломом ноги убирала квартиру.
Пока я так себя успокаивал, показался проспект. Машин в 11 часов вечера было очень мало. Редкие легковушки не останавливались возле молодого человека, стоящего на одной ноге. Действительно, чего ожидать от человека на двух ногах — вполне понятно. А человек на одной ноге — всегда подозрителен.
Я уже стал терять надежду, когда возле меня затормозил новенький красный Ferrari. Я даже подумал, что он просто припарковался, водитель сейчас пойдёт по делам, совершенно не замечая меня. Но стекло медленно опустилось и в полумраке роскошного салона послышалось заветное «Тебе куда?»
Я назвал другой конец Москвы. Возражений не последовало. Я насторожился. Денег у меня с собой было немного. Поэтому хотелось уточнить стоимость поездки заранее. И я задал какой-то неловкий вопрос:
— А сколько надо денег?
Водитель Ferrari вздохнул и скептически посмотрел на меня. Потом наклонился к открытому стеклу и доверительно сообщил:
— Сколько мне нужно денег, у тебя никогда не было и не будет. Поэтому садись — и поехали.
В голове у меня тоже произошёл перелом.
40 РУБЛЕЙ И СПЕКУЛЯЦИЯ
Через два месяца после окончания школы я оказался студентом Политехнического института. Зачем мне это нужно, стало непонятным уже через три года. А пока — почти весь наш класс просто перекочевал в соседнее здание. Ещё и стипендия полагалась.
Стипендия была небольшая — 40 рублей. Однажды мы с другом любезно согласились отнести стипендию заболевшей однокурснице. Но донесли только до ресторана. Взяли горячее. От салатов пришлось отказаться, что позволило заказать два по 100 коньяка. Кстати, друг потом на этой однокурснице женился. Хотя я бы так не переживал из-за сорока рублей.
Стипендию повышали вслед за инфляцией. На неё всегда можно было купить ровно одну бутылку коньяка. Мы пытались подрабатывать, разгружали вагоны, но разбогатеть всё равно не удавалось. И тогда мы с приятелем решили стать спекулянтами.
Заняв 40 долларов у знакомой, мы отстояли огромную очередь и купили ящик портвейна. Встали около метро и принялись спекулировать.
Две бутылки пришлось отдать милиции. Ещё две — местным хулиганам. Две бутылки мы выпили — первую от холода, вторую от огорчения. Продать удалось только одну — старенькой бабушке. И вдруг стало так стыдно и одиноко... Шёл снег, кружились ненужные снежинки. Близился Новый год. Мы переглянулись и пошли домой допивать остатки злосчастного ящика. Ещё и друзей позвали.
А 40 долларов так и не отдали. Знакомая собралась эмигрировать в Америку — обидеть американца такой мелочью мы не могли.
ЛЮБОВЬ К ЖИВОТНЫМ
Наверное, я люблю собак. Потому что точно не люблю собаководов.
Я не понимаю, каким запасом лишней жизненной энергии надо располагать, чтобы каждый день, вне зависимости от погоды и самочувствия бродить полчаса по улице. Собаководы объясняют свою привязанность всегда одинаково: «Ну она же так меня любит! Самозабвенно, преданно… Радуется, когда я прихожу». Конечно! Собаке же не говорят, что приезжает тёща, поэтому надо идти в магазин, хотя по телевизору показывают футбол. Собаке не говорят, что надо встать из любимого дачного гамака и идти делать новый компост, хотя она только что открыла бутылочку холодного пива. При таком раскладе я, может быть, тоже любил бы людей и радовался их приходу, как собака.
Но главное, что в своей любви к питомцам собаководы умудряются раздвигать даже границы приличия. Между собой они совершенно спокойно обсуждают за столом, какой стул был у собачки на утренней прогулке. И совершенно не расстраиваются, если этот стул случился раньше прогулки, прямо в коридоре. Главное, чтобы он был хорошим. На мои вопросы, не желают ли они за ужином обсудить и мой стул, для чего я даже готов доставить им радость прямо в коридоре, — собаководы снисходительно улыбаются. Становится понятно, что я не причастен к какому-то таинству, не знаю простых, но очень важных вещей об этом мире…
Поэтому я собаководам не доверяю. А собак (как существ, вынужденных с ними общаться), наверное, люблю.
Именно поэтому во дворах я езжу очень медленно и особенно аккуратно. Собаководы, занятые беседами о рационе питания и особенностях дрессуры, часто отпускают своих питомцев и те кидаются буквально под колёса. Чего никак не хотят учитывать владельцы «шестёрок» и «восьмёрок». Они рады разогнаться до 50-60 километров в час и «почувствовать» скорость... Других шансов сделать это у них не имеется. А в маленьком закрытом пространстве двора они чувствуют себя пилотами Формулы-1. В то время как мой 136-сильный двигатель позволяет «почувствовать» скорость и за его пределами.
Так вот, я медленно и осторожно выезжал из двора, когда с диким лаем прямо под колёса кинулась левретка. (Или лИвретка? Даже не знаю, как это правильно пишется. Однако, слово точно больше, чем собака). Я ударил по педали тормоза. Новенькие шины намертво вцепились в асфальт. Машина послушно кивнула носом.
Собака выскочила из-под бампера и продолжала истерично облаивать открытое окно автомобиля, исходя на пену.
Подошедшая хозяйка поспешила меня успокоить:
— Не бойтесь! Она не кусается…
М-ЕБЕЛЬ
Когда квартиру покидают хамоватые рабочие, кажется, что всё самое страшное уже позади... Остаётся лишь разобраться с мебелью и насладиться свершёнными переменами.
И тут «на сцене» появляются производители и поставщики вышеозначенной мебели, к которым накопилось множество вопросов.
Почему в кухонный гарнитур стоимостью 2000 долларов нельзя без моего участия приклеить резиновые амортизаторы дверей за 23 рубля 50 копеек?
Услуга «бесплатная доставка до подъезда» адресована бомжам?
В мебели для прихожей крючки располагаются исключительно на двух уровнях: примерно 110–120 см и 170–180 см. Значит ли это, что ребёнок примерно с десяти до шестнадцати лет должен ходить, не снимая пальто?
Полки для обуви бывают исключительно двух типов: полностью закрытые и полностью открытые. Значит ли это, что люди делятся на тех, кому стыдно за свою обувь, и тех, кто ею гордится?
Что значит «диван с функцией сна»?
И, наконец, главный вопрос. Полки для обуви не предполагают места для женских, даже невысоких сапог. Значит ли это, что женщина в высоких сапогах на каблуке должна сразу идти к кровати? С «функцией сна» или без?
Конечно, ответов на эти вопросы не найдётся. Но сам их список полностью объясняет, почему в неоновых вывесках «Мебель» так часто не горит первая буква.
ТЕАТР НАЧИНАЕТСЯ С
Я сидел в тесной комнатке общежития Литературного института. Пиво заканчивалось. Перспективы отсутствовали.
Как можно было получить «трояк» по античной литературе? С другой стороны, мои ли это проблемы? Сидят сейчас где-нибудь древние греки и обсуждают:
— Ехилевский так мало знает о нас...
— Да, какой кошмар!
А вот то, что жена ушла, пока я тут болтаюсь в Москве... С другой стороны, сидит она сейчас где-нибудь с древними греками:
— Представляете, Ехилевский так мало знает о нас...
— Что вы говорите? Да Ехилевский вообще — говно!
Мои нелёгкие мысли прервал вбежавший в комнату Владик. Вот уж кому не занимать жизненной энергии.
— Побежали! — отрезал он.
Сидеть одному в малюсенькой грязной комнате не хотелось. И мы побежали. Сначала по общежитию, потом к троллейбусной остановке, потом к метро, потом в переходах московской подземки. Мы даже, как заправские москвичи, умудрились спешить, сидя в вагоне поезда.
Вышли на Чистых Прудах. Владик сразу ринулся к ларьку. Только тут, когда он раздвигал очередь к заветному окошку, я узнал цель нашего стремительного марш-броска:
— Простите! Извините! — приговаривал он, работая локтями. — Разрешите! Мы спешим в театр. Извините.
И, оказавшись первым, облегченно выдохнул в полумрак:
— Три бутылки портвейна, пожалуйста!
НОЖНОЙ ДОЗОР
О существовании милиции я узнал в 1998 году.
Нет, я знал, что есть инстанция, которая призвана бороться с кражами, нападениями, убийствами… Но какое это ко мне имеет отношение? Пусть боятся уголовники, а я даже улицу перехожу только на зеленый.
В 1997 году я переехал в Москву. По любви. Не к городу, а к людям. К друзьям, коллегам по литературному «цеху», к будущей жене, в конце концов.
В 1998 году мы зарегистрировали свои отношения… И я пошёл в местное РУВД. «Пошёл» — плохое слово. Ходил… Пять раз я выстаивал трёхчасовую очередь, чтобы получить бумажку формата А5 о том, что я «зарегистрировал» свои отношения с Москвой.
Что значит «регистрация»? Не знаю… Я — гражданин России. У меня есть дом и документы, это подтверждающие… Они лежат в ящике стола, откуда нужно их достать для приобретения железнодорожных билетов, например. Называются они — паспорт. Там есть фотография и прописка. Хотя жить я могу, где угодно. Ведь это — моя страна! И я не понимаю, почему визу в другое государство получить проще, чем «зарегистрироваться» в Москве.
Я пять раз отпрашивался с работы. Смею надеяться, что компания несла в этот момент убытки. Пять раз я по три часа ждал одного и того же майора. А он каждый раз требовал всё новые и новые справки.
В результате мы упёрлись в то, что умершая прабабушка, вписанная в приватизационное свидетельство, не может подтвердить своё согласие на мою регистрацию в данной квартире. (Кстати, на жилплощадь я не претендовал, принципиально не желая расставаться, даже по документам, с Петербургом).
Я устал… Я сказал майору:
— Послушайте, а кому это вообще надо? Вы придумали процедуру — я готов её соблюдать. Как законопослушный гражданин. Не более. Вам надо меня «регистрировать» — регистрируйте, я пришёл. Но больше — не приду. Мне это не надо.
Майор усмехнулся. Мне было двадцать пять, ему сорок пять… Я первый раз общался с представителем власти, а он не общался ни с кем другим…
— Сынок, — устало сказал он. — Это надо ТЕБЕ!
— Мне??? Мне нужны новые ботинки, заколка для моего серебристого галстука, бутылка пива после общения с Вами и что-нибудь для жены…
Я вышел и хлопнул дверью… Потом купил ботинки, заколку, пиво и цветы.
Кстати, мой брат прошёл процедуру «регистрации» в Испании за семь минут. Очередь — четыре минуты, бумажка — три минуты. Кроме того, мне сложно представить себе гражданина Испании, жителя Барселоны, задержанного в Мадриде за отсутствие «регистрации». Но речь сейчас о другом.
1998-й год прошёл спокойно. Изредка меня останавливали, и я показывал свой студенческий билет. Там было написано:
Литературный Институт им. А.М. Горького.
Факультет поэзии.
Это действовало завораживающе. Блюстители порядка понимали, что имеют дело с инопланетным существом. Какую прописку можно требовать от марсианина?
Всё изменилось в 1999-м… Три девятки, если перевернуть, — три шестерки… Страшный год. В Москве гремели взрывы. Погибли сотни людей.
Сейчас ходит версия о причастности к этим взрывам ФСБ. Не знаю. К чему ФСБ точно не причастно, так это к раскрытию взрывов. На «разоблачение» четвёртого, несостоявшегося инцидента подъехали машины с мигалками. Не бесшумный спецназ, который «повязал» бы людей с запалами в руках, а простые грузчики, которые вытащили из подвала якобы взрывчатку.
Но именно тогда, в 99-м стало страшно. По Москве тянулись милицейские «цепи» — поперёк любого перехода, прохода, щели… Началась настоящая охота на людей. Людей с чёрными волосами, с большими сумками, чем-то выдающих иногороднее происхождение. Например, способностью смотреть не только себе под ноги, но и вокруг.
Ходили слухи, что пойманных без регистрации свозят куда-то, а потом отправляют насильно по месту прописки… Я не знал, вернусь ли с работы домой. Я звонил жене перед выходом из офиса, чтобы она знала о моих перемещениях. Никогда больше я так не поступал. Но в то время — была необходимость. Я хотел, чтобы в случае чего мои родственники знали, где искать мои останки…
«Останки? Да что такого? Ну проверили документы, ну привели в участок…» — уместно было бы спросить в любой цивилизованной стране. Но не в нашей.
Среднестатистический милиционер не разбирается в этнических тонкостях. Поэтому мой еврейский нос служит основой чудесного выражения «кавказская внешность». А это в свою очередь обеспечивает общение с каждым первым патрулём.
Среднестатистический милицейский патруль не разбирается в нормах поведения. Ему сложно представить себе, что с человеком (пусть даже задержанным) необходимо общаться культурно. Поэтому грубость — как словесная, так и физическая — является нормой. И применяется она ко всем: к обкуренному хулигану и студенту ЛитИнститута, к простому карманнику и чуть выпившему профессору.
Уличный патруль настолько плохо разбирается в людях, что один мой приятель решил этим воспользоваться. В дополнение к носу с горбинкой он отрастил бороду, потом купил камуфляжную форму, тёмные очки и бандану. В Москве от него шарахались все патрули! Конечно, кто ж хочет пообщаться с «чеченским террористом»?
И я ничего не хотел. Я просто жил в Москве. Любил, радовался, грустил… Испытывал взлёты и падения… Выходил на улицу и слышал шуршание листвы… И, к сожалению, окрики патрулей…
Первый раз меня задержали на станции метро «Спортивная». Я был подшофе. Уже не достаточно трезв, чтобы правильно оценивать риск, и недостаточно пьян, чтобы добродушно «уладить конфликт»:
— Документы!
— Пожалуйста!
— А где регистрация?
— Что такое регистрация? У меня вот брак зарегистрирован…
— Регистрация в Москве…
— А я в Москве? Я обычно в Питере…
— В машину!
Везут. Долго везут. И я вспоминаю, случались ли какие-то «приятные» инциденты с милицией.
Как-то раз мы отмечали окончание сессии в скверике, недалеко от общежития Литинститута. Подъехал «козелок». Рыжий долговязый старшина попросил собрать все вещественные доказательства и сесть в машину. Мы, естественно, готовы были бросить и арбуз, и портвейн… Но он решительно сказал:
— Ребята, берите с собой всё! Не пропадать же!
— Старшина, — сказал Владик, — а может, на месте договоримся?
— Ребята, — сказал старшина, — я бы с вами тут с удовольствием посидел! Но мне ещё девять таких забрать сегодня надо. Поехали, а?..
И мы поехали… Серёга сказал: «Заодно на тачке по Москве покатаемся»…
Когда мы приехали в отделение, рыжий старшина превратился в продавца:
— Ребята, у меня есть штрафы по 11-50 и по 16… Вам какой?
Мы купили три по 11-50…
Пока я это вспоминал, мы приехали, и меня втолкнули за решетку. Зачем? Я не собирался убегать и не представлял угрозы окружающим. В отличие от остальных «посетителей» отделения, среди которых преобладали маргинальные личности. Отчётливо узнавались типажи из криминальных теленовостей: проститутки, несколько воров-карманников и пара «залётных», которые дрались между собой.
Я стал думать, что делать дальше… И вспомнил, что в американских фильмах в этом случае кричат: «дайте мне позвонить адвокату!»
Адвоката у меня не было. Но была жена. И я закричал:
— Я имею право на один звонок! Дайте мне позвонить жене!
Ко мне подошёл здоровенный детина и густым шёпотом сказал:
— Ты не в Америке!
Я понял, что он читает мои мысли. Мне стало страшно. А они знают, когда тебе страшно. Показать им, что тебе страшно — это страшно. И он тут же ударил. Прикладом. Просто чтобы я отошёл от решетки. Хотя меня можно было просто попросить.
Аркадий, коренной москвич, после общения с милицией пришёл в офис в расстроенных чувствах. Пока патруль проверял его прописку (а это не более одной минуты), ему успели нахамить два раза.
Он подошёл ко мне и сказал:
— Знаешь, мне так стыдно!
Мне тоже стыдно. За то, что мои же соотечественники искренне считают, что очищают столицу от грязи. «Грязь» в данном случае — это я. Они в этом уверены.
Как-то раз меня остановил милиционер… С документами была всё та же ситуация: прописка в Петербурге, не подкреплённая железнодорожным билетом трёхдневной давности, — это преступление. Я не перечил. И он повел меня в отделение. Но как мужичок сельский, сермяжный, не мог не разговориться с «узником»:
— Я-то неместных
А я считаю, что «грязь» — это когда так говорят на русском. Так не любят его и не уважают. И я выразил эту точку зрения. Потому что «неместным» является тот, кто плохо владеет языком. А никак не филолог во втором поколении.
В ответ меня долго били. Приклад — универсальный аргумент в споре.
Милиция была начеку… Выходы из метро, автобусные остановки — всё было блокировано.
Милиции только не было, когда меня били прямо перед подъездом три человека. В это время звонила жена, я говорил, что скоро приду, и меня снова били… Ни одного патруля!
Милиции не было и тогда, когда Владика били в Балашихе десять человек, пытаясь отобрать сумку, в которой (всего то!) были рукописи, телефон, 200 рублей! Он, сибиряк, так и не дал себя свалить с ног. Пришёл, весь в крови, неузнаваем, с сотрясением мозга. Ни одного патруля!
Не было даже тогда, когда нас с Владиком пытались ограбить в многолюдном московском метро, где на каждой станции есть дежурный пикет милиции.
А потом мне хотелось уехать из Москвы. Я разлюбил. И жену, и всю эту жизнь, полную абсурда и унижений. Я устал быть чужим. Устал допрашиваться медицинской помощи у врачей, с удивлением разглядывающих мою питерскую прописку. Мне претило, что подмосковные колхозники проверяют у меня документы и потом бьют за отсутствие какой-то бумажки и присутствие своего мнения на этот счёт. Бумажки, которую можно купить за сто долларов. Это написано на любом столичном столбе. Но я — не хотел её покупать.
Не хотел покупать, несмотря на то, что расходы «на милицию» составляли существенную часть бюджета. То из кошелька пропадут деньги, пока сидишь в «обезьяннике». То в одном подземном переходе остановят три раза, а ты спешишь, и приходится откупаться. И это не говоря уже об официальных штрафах. Но я всё равно не хотел за деньги покупать то, что принадлежит мне по праву, — свободу передвижений.
И я уехал. Но года два ещё шарахался от милиции, по привычке применяя «тайные московские приёмы». Например, если идти по метро с открытой книгой, тебя не остановят. Человек читающий — другая каста, инопланетянин.
Почти что «Литературный институт. Факультет поэзии».
ПОЛЕЗНЫЕ ВЕЩИ
День рождения Аркадия проходил, как обычно. Уже к восьми часам клонило в сон. То ли от недосыпа в поезде Питер-Москва, то ли от ящика водки, притаившегося в углу веранды, то ли от обильной закуски.
Мы сидели в креслах вокруг костра. Неспешная беседа прерывалась лишь звоном бокалов. Пели птицы. Заканчивался август.
Никита приехал на день рождения с дочерью. Девочка-подросток — бич любой компании. Как тинейджеру ей ещё скучно общаться со взрослыми, но как барышня она уже борется за мужское внимание. Воспитание позволяло ей тревожить лишь папу. Никита вяло отмахивался.
— Пап, оставь в покое магнитофон. Сломаешь.
— Почему это сломаю? Я никогда ничего не ломаю!
— Ломаешь! — не отставала дочь.
— Ну что я сломал? — требовал доказательств отец.
— Ты маме жизнь сломал!
Над лужайкой нависла напряжённая тишина. Все знали, что это правда. Никита, много лет проработавший в МВД, вышел в отставку с тремя вещами: долги, больная печень и пулевая рана, полученная во время спецоперации в Югославии. У него было полторы тысячи музыкальных дисков, десяток маскарадных костюмов (ковбой, ирландец и т.д.), множество курительных трубок, зажигалок, других «очень важных» вещичек и полное неведенье относительно завтрашнего дня. Всё это дополнялось невероятной харизмой и блестящим ораторским искусством. Естественно, при таких исходных данных он сломал жизнь не одной женщине. Но откуда это могла понимать дочь? Тринадцать лет — слишком рано для такой жизненной философии. И, тем не менее, она настойчиво повторила ещё раз:
— Ты сломал маме жизнь!
Компания молчала. Никита потёр щеку. Потом другую. И очень спокойно произнёс:
— Ну, хорошо... А из полезных вещей?
НАПРАВЛЕНИЕ ДВИЖЕНИЯ
Как ни удивительно, людей можно классифицировать по их отношению к такси. Некоторые просто не могут заставить себя взмахнуть рукой — они будут просить родственников, ждать автобуса под дождём, но ни за что не отдадут 100 рублей «частнику». Какое бы финансовое положение у них ни было. Полная противоположность этим людям — индивиды, не способные проехать одну остановку на метро, даже если «пойманная» ими машина будет час стоять в пробке.
Мы с женой договорились так: ловим такси всегда, когда это необходимо или просто очень хочется покататься. Поэтому я легко оставляю свой автомобиль во дворе и с баночкой пива отправляюсь по своим делам на первой остановившейся машине. Это соответствует моему пониманию свободы выбора.
Жена поступает так же. По понятным причинам, она ловит автомобиль быстрее, чем я.
Но в этот раз ей не повезло. Машин долго не было. Первая появившаяся — легендарная двухместная «спортивка» BMW Z3 — не вызывала ощущения, что водитель зарабатывает частным извозом. Однако он остановился. Открылась дверь. Жена села, даже не сказав адреса. Мощное авто рвануло с места.
После традиционно напряжённого молчания первых минут поездки, водитель повернул голову и внимательно осмотрел мою супругу. Улыбнулся и доверительно сообщил:
— Вообще-то, вы долго могли тут машину ловить. Здесь одностороннее движение — кроме меня в ту сторону никто не ездит.
РЕМАРКА
Я всегда мечтал, чтобы в соседнем магазине, в соседнем баре меня узнавали. Чтобы, как в книгах Ремарка, можно было зайти и сказать:
— Привет! Мне, как обычно…
— Что-то ты сегодня мрачный.
— Да не бери в голову! Налей лучше быстрее…
Мечте моей суждено было сбыться, но очень странно. В маленьком магазинчике около дома меня действительно стали узнавать. В основном — по бутылкам. Сначала я брал бутылочку пива. Потом ругался с женой и брал что-то серьёзней. Когда приезжали друзья — сразу брал и то, и другое. Утром от этого бывало плохо.
Жена же готовить не умела. И не хотела. Не хотела уметь, не умела хотеть... Холодильник был обычно пуст, и с утра она посылала меня за своим любимым «Чудо-Йогуртом». То, что у меня тоже могут быть какие-то запросы в плане еды, ей просто не приходило в голову. Поэтому, по слову «чудо-йогурт» меня также узнавали в магазине.
Это субботнее утро не было исключением. Скрипя свежим снегом, мы с Жестяковым шли добывать завтрак моей «второй половине». Курить было тошно, мы обсуждали несправедливость мира и стервозность женщин.
Войдя в магазин, поздоровались. Продавщица приветливо улыбнулась и сразу же пошла за стандартным утренним заказом. Её порыв был прерван ремаркой Жестякова:
— И чудо-водку, пожалуйста!
И ТО ЖЕ САМОЕ В ГОЛОВЕ
Там, где тепло, люди добрее и мягче. А может, потому и тепло?
В любом случае, приходится ходить с блокнотиком и записывать перлы этих счастливых, неспешных людей, обитателей блаженного края, где:
- автомобили пропускают пешеходов;
- такси через весь город стоит 74 рубля по счетчику, причём без сдачи не уйти;
- неизвестно откуда взявшийся аквапарк стоит 250 рублей за полдня;
- незнакомого человека могут поселить к себе и выдать ключи от квартиры, оплату приняв хорошо накрытым ужином.
Итак...
Объявление на дверях магазина.
Режим работы: понедельник — выходной.
Объявления на рынке:
Наш рынок к вашим услугам от рассвета до заката! (Заметьте, «вашим» написано правильно).
Торговля живыми цыплятами и утятами находится с правой стороны молочного павильона (где рассада).
На том же рынке бомж кричит:
— Осторожно! Я на планете! Держите кошельки и документы в руках!
Один мужчина жалуется другому на глупость делового партнёра. Дело происходит на мощеной плиткой улице:
— Вот видишь, плитка лежит. И то же самое — в голове...
На первой странице меню в ресторане:
Мы оставляем за собой право изгнать вас!
Один собеседник приглашает другого на дачу. Второй интересуется:
— А это дача твоя или твоей хризантемы?
Вывеска:
«Клуб верховой езды «Одиссей».
Остаётся загадкой, предлагает ли он прогулки внутри коня или туры на 10 лет...
Диалог на пляже.
Продавец: «Пицца, пицца!»
Потенциальный покупатель: «Та вы шо, какая пицца, мы ж худеем!»
Впечатления барышни от поездки в Египет:
— Да там такое такси, что я понимаю, почему Моисей так долго ходил пешком...
ЕХИЛЕСОВА ПЯТА
Корпоративные вечеринки — моя ахиллесова пята. Насколько много я могу выпить дома, из охлаждённых и запотевших рюмочек, под горячую закуску — настолько мало я могу осилить из тёплых пластиковых стаканчиков, чокаясь с каждым встречным. Но как человек чрезмерно общительный, я не могу с этим бороться. Те, кто знакомы со мной давно, уже привыкли к моим выходкам. Но для компании, в которой я работал вторую неделю, это явилось полной неожиданностью.
Я не помню, как закончился этот вечер. Когда утром я с трудом приоткрыл один глаз, стало ясно, что дома я не ночевал. Видимо, не предупредив. Чужая квартира давила, ощущение ужаса проникало ещё глубже, чем похмелье.
Я продолжил обследование, не открывая второй глаз. Впрочем, он очень скоро распахнулся сам — я обнаружил, что лежу под одним одеялом с небритым мужчиной.
В моей жизни происходили разные вещи, особенно под воздействием алкоголя. Я терял деньги и документы, меня выбрасывали из попутных машин, я дрался, читал стихи бандитам, уезжал в другие города, попадал в милицию... Но такого ещё не было!
От моего взгляда небритый мужчина проснулся. Видимо, у меня в глазах было больше ужаса, чем в документальных фильмах о фашизме. Внимательно на меня посмотрев, он принял единственно верное решение:
— Водку будешь?
Мы вышли на кухню. Часы показывали восемь утра. Выпили по первой.
— Аркадий, — представился он.
Мне, видимо, представляться не имело смысла. Я достаточно «представился» вчера на корпоративной вечеринке, с которой меня пришлось вывозить на такси к коллеге, живущему неподалёку. Тот факт, что в холостяцкой однокомнатной квартире была всего одна кровать и одно одеяло, никого вечером не смутил.
Утренняя водка и пребывание в гостях инкогнито (поскольку дома не знали о моём местоположении) создавали ощущение свободы. Мы говорили о Пелевине, символистах, кинематографе. Потом о стихах нонконформистов. Потом о театре.
— Кстати, — сказал Аркадий. — Я сегодня иду в театр. Предупреди жену и пойдем вместе.
Расставаться, действительно, не хотелось. Я взял телефонную трубку и набрал номер. Аркадий разливал порцию успокоительного. Не успев подумать, что буду говорить жене, я выпалил всё, как есть:
— Дорогая! Я у коллеги! Мы сейчас идём в театр.
На другом конце с треском бросили трубку.
Кстати, спектакль мне не понравился.
ТУР ИСТЫЙ
Настойчивость сограждан в деле туризма умиляет...
Нет, я понимаю, почему люди ездят к тёплому морю.
Понимаю, что делать в Праге и Амстердаме.
Понимаю, что интересного на Кубе, в Бразилии и в Китае...
Но регулярные поездки в соседнюю Финляндию мне не понять никогда!
Выйти из автобуса и слушать рассказы экскурсовода о том, кто и зачем построил окружающие здания. (А история родного Невского проспекта при этом остаётся тайной).
Отметить, что на улицах чисто. Усовеститься и сунуть фантик от жевательной резинки в карман.
Подержаться за ногу каждого встреченного на пути памятника.
Посетить два-три музея. (А за последние десять лет желания зайти в один из двухсот музеев Петербурга как-то не возникало).
Всё это «заснять» на видео, чтобы потом терроризировать ни в чем не повинных родственников.
Приехать обратно, выйти из автобуса на площади Восстания и с удовлетворением закурить. Выкинуть окурок прямо на тротуар Невского. Потом выкинуть туда же фантик из кармана.
И с облегчением подумать: «Вот я и дома!»
ДАВАЙ ВОТ КАК
Я никогда не любил автосервис. См. «Спиной к миру».
А в то время, о котором я повествую, ещё и не всегда хватало денег на такие «необязательные» траты. Поэтому, хоть я и не дока во всех этих железяках, часто приходилось разбираться самому.
Нет, иногда я всё же приезжал в автосервис. А «сервисы» в легендарном московском районе Солнцево были сплошь родом с Кавказа. Я люблю этот колорит.
Как-то раз я приехал с жалобой на неработающий поворотник. Лампочки целы, контакты в норме, а он — не мигает. Меня встретил огромный, небритый грузин. Я изложил суть проблемы, и он сразу же замахал на меня руками:
— Как не работает?!? Включи!!!
Я люблю этот колорит. Но ещё больше люблю нормальный сервис.
В этот раз проблему было не изложить в двух словах. Мой «Бобик» — десятилетняя пятая модель «Жигулей» с трудной судьбой — просто не хотел заводиться. Ещё недавно я колесил по городу, останавливался, вновь ехал… А теперь — стартер грустно крутил нечто безжизненное, несколько дней назад именовавшееся двигателем.
Я позвонил Михалычу. Во-первых, он разбирался в подкапотном пространстве гораздо лучше меня. Хотя бы потому, что его «шестёрка», лишённая большей части проводков и трубочек, исправно ездила. Он гордо называл это «оптимизацией». Во-вторых, вдвоём всё же веселее. Радость победы будет удвоена, а горечь поражения поделится на два.
На этот случай у нас существовало специальное выражение:
— А скажи мне, Михалыч… Какие у тебя планы на сегодняшний вечер? — промурлыкал я в трубку, а Михалыч уже знал, что надо прибыть с тросом, инструментами, «крокодилами» и прочим автомобильным добром.
Когда он приехал, осенние сумерки пытались затопить мой тихий, почти подмосковный райончик. Деревья нехотя роняли листву, народ возвращался с работы домой, не забывая присесть на скамейки с вечерней порцией пива.
— Давай вот как, — сказал Михалыч. — Сходим сейчас в магазин, возьмем бутылку, ведь потом всё равно нужно будет отметить победу.
Возразить было нечего. Да и не хотелось.
Мы купили бутылку и сели в машину.
— Давай вот как, — сказал Михалыч…
Я достал из «бардачка» два пластиковых стаканчика. Потом немного подумал и сбегал домой. Жена почти не удивилась, что для починки автомобиля требуется миска квашеной капусты.
Мы выпили. Закурили. Миска и стаканчики прекрасно поместились на торпеде «пятёрки». Почему она и нравится мне больше, чем «шестёрка».
— Ну, давай ещё по пятьдесят и идём чинить, — заявил Михалыч.
Почти стемнело. Двор постепенно замирал. В этой первой вечерней тишине, свидетельствующей об окончании трудного рабочего дня, мы выпили.
Михалыч дожевал капусту и попытался сделать серьёзное лицо авторемонтника:
— Ну, ладно, заводи, — сказал он.
Я повернул ключ в замке зажигания. Притихший двор прорезали звуки бодрого жигулёвского движка.
— Ну и всё! — заявил Михалыч. — Давай вот как…
РАБОТА — НЕ ВОЛК
Поговорка «работа не волк, в лес не убежит» в постсоветское время быстро превратилась в угрожающее «работа не волк, вылетит — не поймаешь». Несмотря на это, а может быть и благодаря этому, я успел овладеть множеством профессий. Хотя у меня такое впечатление, что это профессии «овладевали» мной...
За пятнадцать лет я успел побывать:
- сторожем,
- курьером,
- грузчиком,
- спекулянтом,
- продавцом ночного ларька,
- продавцом компьютеров,
- озеленителем садово-паркового хозяйства,
- монтажником пути узкоколейной железной дороги,
- монтажником-высотником,
- рабочим на стройке загородного дома,
- штукатуром,
- работником склада,
- оператором базы данных,
- верстальщиком сайтов,
- журналистом,
- редактором,
- писателем,
- копирайтером,
- директором по маркетингу,
- творческим директором.
При этом в каждой работе — своя девальвация ценностей.
Когда я начинал работать сторожем в магазине коллекционного хрусталя, я боялся даже ходить мимо этой сверкающей красоты. Когда я увольнялся, мы со сменщиком играли в торговом зале в бейсбол.
Когда я приехал на территорию ТЭЦ, и мне показали трубы на высоте 10 метров, которые нам предстояло оборачивать стекловатой и жестью, внутри что-то оборвалось. Дул ветер. Впервые надев альпинистскую обвязку, я не мог сделать ни шага без страховки. Когда я увольнялся, мы поднялись на 10 метров с бутылкой водки и танцевали на этих трубах.
Именно из-за девальвации ценностей я меняю работу каждые два года.
ИДЕЯ МИ
Праздновался мой «день» рождения.
Мой «день» рождения расположен среди множественных государственных праздников, поэтому отмечается с 1 по 10 мая. За это время он медленно преодолевает все фазы обычного однодневного торжества: приходят первые гости, кого-то ждут, кто-то опаздывает, кто-то сдаёт первым... Кто-то решил приударить за кем-то, кто-то ушёл... Всё, как в нормальном дне рождения, только растянуто на десять дней.
Я проснулся в пять часов утра. По стеклу крался первый луч. Сухость во рту и сердцебиение зачеркивали всякую надежду уснуть снова. Я стал думать. Предметы в комнате казались незнакомыми. Не так ли и вся наша жизнь? Ты думаешь, что понимаешь её. Но вдруг обнаруживаешь, что твои представления — всего лишь представления древних о громе как небесной каре. Мне тридцать лет. Я не понимаю, что было вчера. Куда там рассуждать обо всей жизни!
Я с трудом повернул голову. Рядом с кроватью, на кое-как постеленном матрасе спал мой друг. Он был накрыт длинным осенним пальто. Пальто в мае не добавляет ясности к картине мироздания. Наверное, именно поэтому я долго смотрел на него. На пальто, ну и, в какой-то степени, на мироздание. Но от этого взгляда друг проснулся.
Увидев на тумбочке стакан с прозрачной жидкостью, он с надеждой спросил:
— Вода?
Этот простой вопрос, ворвавшийся в мои нелёгкие рассуждения, вызвал неадекватную реакцию:
— Нет! Это идея воды! — уверенно сказал я.
В тот момент это казалось мне очевидным. Когда в таком состоянии человек смотрит на стакан с прозрачной жидкостью, он настолько мечтает увидеть там воду, что, даже если стакан пуст, можно смело утверждать, что он несёт в себе идею воды. Я бы даже сказал, что стакан всегда несёт в себе идею воды. Но иногда он несёт идею водки.
Однако данный тезис ничуть друга не смутил. Он полностью согласился со мной и предложил побеседовать об этом. Наверное, именно поэтому через некоторое время я дал ему прозвище «Невозмутимый как».
Мы пошли на кухню.
Перцовка из кофейных чашечек шла хорошо. На некоторое время установился тепловой баланс между лучом на окне и внутренними ощущениями. Элегантно прихлёбывая, мы вели беседу о том, чем вещь отличается от идеи вещи. Беседовали долго — 0,5 или 0,7 литра...
Чувствуя, что заходим в онтологический тупик, я предложил проиллюстрировать примером:
— Хорошо, — сказал я. — Чем камертон отличается от идеи камертона?
— Элементарно! — воскликнул он. — Камертон издаёт «ми». А идея камертона — идею «ми»!
Никогда ещё я не спал так спокойно и умиротворённо, как в это утро.
ДЕЛО ТРУБА
С шурином мы начали ремонты одновременно.
Я как временно безработный — своими руками. Он как время от времени посещающий работу — с помощью бригады из союзных республик.
Шёл август 1998 года. К счастью, сбережения у нас были в долларах.
Впрочем, я всё-таки успел совершить одну глупость. Купил предмет интерьера российского производства. На следующий день он, естественно, сделался почти вдвое «дешевле». Это меня очень расстроило. Тогда я стал по вечерам заказывать бытовую технику, фиксировать цену в рублях, а разменивал доллары и расплачивался за покупки утром. Так мне единственный раз в жизни довелось в прямом смысле слова «искупить свою вину».
Итак, я с азартом красил, клеил обои, забивал гвозди. Шурин с ленцой следил за тем, как то же самое делают дородные женщины в грязных футболках и трениках с отвисшими коленками. Шурин всё делал с ленцой, даже ел. Что полностью поощрялось его женой Анной.
Аня — настоящая женщина. Образец и пример для подражания. До сих пор, когда при мне говорят «женская логика», я представляю себе именно Анну.
Особенно мне нравится, как она спорит. В качестве аргумента ею может быть принято любое высказывание, произнесенное уверенным тоном. Даже не имеющее отношения к спору. Чем шурин, естественно, вовсю пользуется:
— Дима, почему ты не купил масла?!
— Ань, я шёл именно за маслом. Я уже переходил дорогу. Но на перекрёстке «Понтиак» врезался в «Ягуар». Выскочили мужики, хотели тащить меня свидетелем. Я еле убежал. Полчаса прятался в парадной...
— Ну слава богу!
Другой вариант:
— Дима, почему ты не купил масла?!
— Потому что сегодня заходил Воронин... Я задержался из-за этого на работе... У него, представляешь, мама купила кухонный комбайн, но при первом включении произошло короткое замыкание, и вырубился весь свет... Теперь Воронину надо ехать в Коломну, чтобы разбираться с электричеством и этим комбайном
— Ааааа! Понятно. Что за комбайн-то?
Ремонты наши были закончены, настало время хвастаться.
Мы с женой пришли к Димке. Как и положено, долго цокали языками и восхищались. Меня же всё время смущала вытяжка на кухне. Она висела одной своей частью над плитой, а другой — над холодильником, стоящим рядом. Поводом для такого расположения служила газовая труба, крадущаяся вдоль стены ровно посередине плиты. А вот причину, похоже, понимал только я. Лень! Потому любые вопросы были бессмысленны, и я молчал, но со страхом ждал ответного визита.
Шурин с ленцой вошёл в дверь нашей квартиры. Не спеша разделся, пока Аня восхищалась обоями в коридоре. Восхищений было намного больше, чем самих обоев. Поскольку коридор был весьма примечательных размеров: 1,62 х 1,70. Когда я покупал для него линолеум, меня спросили:
— У вас такой большой туалет?
Шурин сразу пошёл в комнату, поскольку там был накрыт стол с закуской и выпивкой. Аня (то ли из солидарности, то ли из любопытства) прошла на кухню. Именно оттуда и раздался истошный вопль:
— Димааааааааааааааааааа!
Я понял, что Анна увидела вытяжку. Точно такая же вытяжка висела над точно такой же плитой, за которой точно так же шла газовая труба. Дима лениво поплёлся на кухню...
— Димаааааааааааааааааа! — это было уже не начало семейного скандала, а самая его кульминация. — Ты же говорил, что нельзя вытяжку посередине повесить, потому что труба... А у них висит!..
— Аня! — фыркнул шурин, явно расстроенный необходимостью объяснять элементарные вещи. — Ну у них же ДРУГАЯ труба!
В ПОИСКАХ КОМАНДАНТЕ
Значит, именно этим словом можно охарактеризовать то, что происходило с Денисом по вечерам. И касалось это не мифических «чего-л.» или «кого-л.», а его самого. Каким ещё словом можно назвать мгновенное превращение успешного топ-менеджера средних лет, спрятанного в дорогом костюме, в хулиганистого подростка, завсегдатая дискотек?
Именно эта ежевечерняя революция, в ходе которой безупречный дресс-код сменяется футболкой, штанами-шароварами и расшнурованными кроссовками, позволяет не сойти с ума многим представителям российского среднего класса. Именно она позволяет сбросить оковы странной бизнес-логики, по восемь-десять часов господствующей в головах вполне нормальных людей. И — хотя бы несколько часов побыть самим собой. Или — «кем-л.» другим, это уже не столь важно, иначе придётся всерьёз отвечать на вопрос «кто ты?» А это, обычно, приводит к запою.
Итак, по вечерам Денис превращался в вождя своей маленькой революции, в Команданте Че, биографию которого прекрасно знал. Рушились оковы костюма и галстука, их место занимала футболка с изображением Че Гевары. В московском клубе «Че» у Дениса был неограниченный кредит и персональное спальное место, на случай революционного привала. Ром лился рекой, на барной стойке отплясывали полуобнажённые девицы.
CUBA LIBRE!
HASTA LA VICTORIA SIEMPRE!
На мой день рождения Денис ехал с тайным революционным поручением — найти только что открывшийся в Питере клуб «Че» и осмотреться. Дислокацию было поручено выяснить мне.
Я долго рылся в интернете, нашёл адрес клуба, но даже не записал его. Он казался слишком простым для коренного петербуржца, чтобы записывать.
Чёрный берет Дениса выдавал его даже в толпе Московского вокзала. Команданте прибыл в город отнюдь не инкогнито. Мы обнялись и пошли к ближайшему бару. Потом — к бару, ближайшему к тому ближайшему. Потом ещё и ещё. Потом, помню, пили на островах, потом — на месте дуэли А.С. Пушкина. Он, по мнению Дениса, тоже был революционером.
К вечеру третьего дня Денис спросил:
— Ну что, где тут у вас клуб «Че»?
Я порылся во всех уголках революционно настроенной памяти, но адреса не нашёл. Отыскалась только странная цепочка ассоциаций: «Че - Центр - П». Видимо, имелась в виду какая-то улица в центре города, название которой начиналось на букву «П». Ну не Пушкинская же!
Признаваться в том, что не справился с революционным поручением, совсем не хотелось. И я брякнул первое, что пришло в уже утомлённую классовой борьбой голову:
— На улице Плеханова...
Денис надел берет и ушёл.
Это повторялось каждый вечер. Каждый вечер Денис брал такси и называл улицу революционера Плеханова, которую уже давно переименовали. Каждый вечер таксисты отвозили его на Казанскую, где, конечно, не обнаруживалось никакого «Че». А только контрреволюционный ресторан «Тиньков». Каждый вечер Денис возвращался злым и недоумевающим. Я же молчал, как партизан.
На четвёртый раз Денис вернулся довольным и пьяным. Впрочем, «вернулся» — не совсем то слово. Точнее, его вернули. Вернул таксист, притащив из машины прямо к двери моей квартиры. В полумраке лестничной клетки прозвучали последние в тот вечер слова Команданте:
— Полтавская улица, Пол-тав-ска-я!
ПОЧЕРК
Мы сидели в тесной комнатке общежития.
Комнатой это можно было назвать с трудом, поскольку её высота была едва ли не больше, чем длина и ширина. Эдакая коробка для людей. Произведение сталинской архитектуры, выражающее ничтожность человека. По иронии судьбы, именно в таком доме располагалось общежитие Литературного института.
По этому поводу мой однокурсник говорил:
— Надо ещё во ВГИК поступить! У них общежитие хорошее...
Институт дал очень многое. И дело не в обычной программе «филфака», которую можно изучить за год, а именно в общении с «коллегами по цеху». Безвестными однокурсниками, именитыми преподавателями... К третьему году понимаешь, что в каждой из этих групп есть гении и бездарности. Учишься признавать то, что вне тебя, разбирать чужой почерк и любить его, как свой, если не больше.
Эти уроки преподавались даже не в стенах института, а в клетушках-комнатушках общежития.
Итак, мы сидели в тесной...
Кто-то играл на гитаре, кто-то разговаривал, когда зашла наша однокурсница:
— Ребята, тут моя подруга просила посмотреть её стихи...
В руках Наташи покачивалась увесистая и весьма потрёпанная тетрадь. Формат не обещал ничего хорошего. Однако уставшие от творчества друг друга литераторы взялись за дело с необычайным рвением. Тетрадь пошла по кругу.
Наконец очередь дошла до меня. Я бережно держал листки, исписанные аккуратным девичьим почерком. Без единой помарки. Что настораживало.
Стихи были достаточно беззащитными. Красной нитью тянулась ненависть к любимому, который что-то не так сделал. Образы казались куцыми, форма — заимствованной. Хорошо, конечно, что человек много читает. Какое-то четверостишие напомнило даже Мандельштама. Что я тут же и записал карандашиком на полях.
Следующим читал Воронин. Он кряхтел, вздыхал и строил гримасы. Потом дошёл до моих пометок и с удивлением спросил:
— А это что такое?
— Мандельштам, — назидательно сказал я.
— А-а-а-а, — протянул Воронин в нависшей тишине. — То-то я смотрю почерк другой!..
УЖИН
Вечер опускается на город, как одеяло.
Мы брели по его мягким, тёплым складкам, попивая пиво. Планов у нас не было.
Я не люблю строить планы на вечер. Мы весь день это делаем, записываем что-то в ежедневники, успеваем, смотрим на часы... Можно хотя бы вечер провести без планов?
Первая бутылка пива, купленная прямо напротив офиса, заканчивается обычно рядом с местом дуэли Пушкина. К счастью, его адепты предусмотрительно воздвигли невдалеке магазин. Дабы каждый знаток русской поэзии мог почтить память гения. Что мы, собственно, и сделали.
Дальнейшая часть пути к моему дому — сплошная проза. Урбанистический пейзаж, состоящий из стройки, заброшенного проектного института, троллейбусного парка, автостоянок, уродливых домов-кораблей... Как такое переносить без пива?
Итак, всего за три бутылки пенного напитка мы оказались около дома. Расходиться не хотелось. В неподвижном воздухе июльского вечера висела недосказанность. И вдруг я вспомнил, что дома оставался коньяк. Такое редчайшее событие нельзя было оставить без внимания. Мы поднялись в квартиру.
Пить коньяк в тишине — глупо. Тем более, когда на полках валяется куча дисков, а стоваттные колонки только и ждут своего часа. Мы включили джаз, поставили на стол бутылку, рюмки и принялись нарезать сыр...
Жена зашла в квартиру незаметно. Собственно, первым свидетельством её присутствия стал радостный возглас:
— О! Мальчики ужин готовят!..
За окном чуть шелохнулась ветка. Видимо, от нашего хохота.
ОСТОРОЖНО, ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ
Я возвращался из гостей.
В поздний час московская подземка практически безлюдна. Мерный стук колёс и большие расстояния клонят в сон не хуже, чем поезд дальнего следования.
Однако со сном приходилось бороться. В Москве я жил всего месяц, поэтому мог легко проехать нужную остановку. Это в Питере многолетняя привычка ставила безошибочный внутренний таймер на любой маршрут. Я мог оказаться дома, не помня самого путешествия. В столице же всё было иначе, паутина из ста шестидесяти незнакомых станций заставляла быть начеку.
Я сидел с закрытыми глазами и внимательно слушал объявления. Все они сливались в одно сплошное «осторожнодверизакрываются», и в какой-то момент я, видимо, задремал.
Контакт с внешним миром был снова установлен на фразе: «Следующая станция — Академическая».
Глаза я открывать не стал.
Чего там? За ней — родная «Политехническая», это рядом с моей школой и первым институтом... Там сяду на 50-й троллейбус, двадцать минут — и дома. Родители, наверное, уже спят...
Вторая фраза заставила насторожиться: «Следующая станция — «Ленинский проспект». В Питере она расположена на той же ветке, но в другом её конце. Ничего себе я поспал! Ладно, выйду на «Ленинском», потом обратно до «Техноложки», потом пересадка... И — до «Пионерской». Минут сорок ещё добираться...
Следующая фраза, которую я услышал, заставила не просто открыть глаза, но и вскочить с места. Я несколько раз пробежал по пустому вагону, прежде чем понял, что происходит.
Спокойный и уверенный баритон объявил:
— Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — «Шаболовская»!
А такой станции в Питере нет...
РОЯЛЬ
Загадочный инструмент.
То серьёзен, как фрак, то задирист, как рваная футболка.
Благородные линии, геометрическая гармония чёрных и белых полосок, от прикосновения к которым и рождается звук.
Близился день рождения Юры. Тогда-то впервые и родилась идея купить вскладчину хороший подарок. Не дарить мелочёвку, на которую каждому из нас в отдельности хватило бы скудных студенческих средств, а скинуться на один большой сюрприз.
Юра — певец и музыкант — всегда мечтал о хорошем инструменте. Не о пианино, а именно о рояле. Это казалось невероятным, но мы решили попробовать.
К счастью, в то время не только студенты испытывали сложности с финансами. Достаточно быстро удалось найти «Бывшего Интеллигентного Человека», желающего расстаться с инструментом за скромное вознаграждение.
В день празднования всё было готово. Грузовик с кабинетным роялем прибыл к Юриной парадной за пятнадцать минут до назначенного срока. Мы легко вытащили его из кузова и донесли до дверей. Оставалось только подняться на четвёртый этаж и эффектно появиться перед именинником.
Проблемы возникли уже на первой лестничной площадке. Рояль оказался слишком велик, с ним нельзя было развернуться. Таким образом, чтобы продолжить путь наверх, необходимо было передать инструмент через достаточно крутые перила на следующий лестничный пролёт. Для этой операции пришлось разделиться, и рояль, таким образом, стал вдвое тяжелее.
Таких виртуозных пассажей предстояло выполнить ещё семь. Оптимизм таял на глазах, а идея подарить инструмент уже не казалось такой удачной.
Минут через сорок в квартире именинника раздался звонок. Юра вышел встречать гостей в белоснежной рубашке и при галстуке. Хотел, наверное, сперва пожурить нас за опоздание, потом пригласить к столу. Однако за дверью его ждала не развесёлая студенческая компания с большими бутылками и маленькими подарками, а грязный, злой однокурсник с двумя ножками от рояля. Вместо подобающих извинений и поздравлений именинник услышал:
— А ты чего тут стоишь? Иди помогать!
Примерно в то же время наступили сложности с алкоголем. Риск отравиться различными «торговыми марками» добавлял адреналина к и без того весёлому действу. «Любимые» напитки сменялись ежемесячно, поскольку безнадёжно теряли качество и исчезали с прилавков. Информация о том, что можно пить, а что нельзя, менялась со скоростью биржевых котировок. Важностью же обладала куда большей.
Дольше всех, кажется, задержался спирт с чудесным названием «Рояль». Не думаю, что это было связано с качеством. Скорее, радовала низкая цена и возможность творчества. «Рояль» на апельсиновых корках. «Рояль» на кофейных зернах.
— А вы так пьёте или разбавляете? — слышалось не только от рабочих Кировского Завода, но от кандидатов и докторов наук, преподавателей, врачей...
Как-то раз мы сидели с другом на кухне и вкушали очередной водочный бренд. Он быстро закончился, не принеся желанного удовлетворения. Вероятно, в силу большого содержания воды.
— Слушай, — сказал я. — У тебя ж в холодильнике целая бутылка «Рояля». Доставай, а то как-то негостеприимно получается.
— Не могу, — со вздохом ответил он. — Это мамина.
— Спокойно, я договорюсь.
Мама его была воплощением рафинированной интеллигенции. Сотрудник Филармонии, она играла на любых инструментах, изъяснялась на изумительном русском языке, не понимала матерных анекдотов, а при слове «задница» густо краснела.
— Наталья Вадимовна, — начал я издалека. — Вы сегодня репетировать будете?
— Нет, — удивилась она. — А что?
— То есть, рояль Вам не нужен?
— Нет, а в чем дело???
— Эй, — крикнул я уже в сторону кухни. — Мама разрешила! Наливай!..
МОСКВА.net
Вы думаете, когда поезд не спеша вползает на Ленинградский вокзал, — это уже Москва? Вы думаете, что шумная, снующая, гудящая «площадь трёх вокзалов» — это Москва?
Вы думаете, Москва вообще есть?
Тогда пройдите метров пятьсот-семьсот влево от площади. По Краснопрудной, насчитывающей больше рядов, чем на многих заграничных хайвеях... Около метро «Красносельская» поверните снова налево и пройдите ещё метров пятьсот, в сторону Сокольников...
И вы окажетесь там, где машины проезжают один раз в пять минут. Там, где во двориках, среди листвы, сушится бельё. Там, где дородные мамаши зовут домой своих чад резким окриком с балкона. Где мужички играют на скамейке в домино, пока с того же балкона не раздастся тот же голос. Где сосед с его делами едва ли не ближе, чем жена и тёща. Где свадьбы и поминки справляют всем двором…
Идите, и когда над развевающимися простынями вдруг вознесётся звон колоколов соседней церквушки, зажатой пятиэтажками, станет понятно:
МОСКВЫ.net
ПДД
Майк был юношей впечатлительным. Если не сказать — экзальтированным.
Сегодня он мог быть влюблён и счастлив, назавтра — пытался покончить с собой, послезавтра — снова влюблён, но в другую, а ещё через день — впадал в запой от безответной любви.
Профессию Майк выбрал вполне подходящую — журналист. Действительно, умение «вдохновляться» любыми событиями — от войны на ближнем Востоке до постройки нового свинарника в Ленобласти, — возможность принимать их близко к сердцу, как личные, характеризует настоящего профессионала. Наверное, именно поэтому Майка занесло в рекламную журналистику, где факты играют второстепенную роль, а на первый план выходит умение «заразить» читателя своей убеждённостью.
Впрочем, к рекламе у Майка тоже были свои подходы. Я как-то пытался сотрудничать с ним. Содержание статей мы несколько раз обсуждали в баре, потом в чьей-то квартире, где кроме нас присутствовало двое мужчин маргинального вида и примерно пятнадцать женщин, на которых кроме декольте ничего не было... Нужно ли говорить, что продуманная таким образом реклама так и не увидела свет.
Майк привык, что его жизнь состоит из феерических, неправдоподобных историй. И пусть окружающие удивлённо цокают языками — это его реальность, его Правила дорожного движения. Если вообще можно говорить о правилах в применении к такому человеку. С правилами у него были особые отношения.
Однажды Майк возвращался домой пешком. Он сильно задержался в гостях и не успел на метро. Примерно на литр опоздал. Ватные ноги привычно вели его из центра города через Троицкий мост на Петроградскую.
Напротив Петропавловки Майк услышал милицейский свисток. С трудом запеленговав источник сигнала, он разглядел, что сквозь питерские сумерки в его сторону движется постовой с характерным полосатым жезлом. Бредущий пешком Майк не отнёс происходящее на свой счёт и продолжил движение.
Свисток повторился. На этот раз постовой отчаянно махал жезлом. Майк огляделся в поисках автомобиля, которому адресовалась эта выразительная жестикуляция. Но машин вокруг не было. Майк же был искренне убеждён, что он не за рулём, поэтому не может быть объектом задержания автоинспекции. Подумав, он прибавил шаг. Рассерженный постовой бежал к Майку, свистел изо всех сил и потрясал жезлом. Майк ещё раз задумался: если он находится в вертикальном положении, над ним нет крыши, а рядом с ним — двери, значит он не в машине. Отсутствие педалей под ногами и «баранки» с клаксоном дополнительно свидетельствовало о том, что он — не за рулём. Он, Майк, пешком...
В это время подбежал постовой:
— Лейтенант Иващенко. Почему превышаем?
— Я? — пролепетал ошарашенный Майк.
— Ага! Ещё и пьяный, — победно произнёс лейтенант. — Придётся пройти «дыхнуть в трубочку»...
Майк послушно поплёлся за лейтенантом к постовой будке. По пути он успел раз десять пообещать себе никогда больше не пить. Поскольку эта история выходила за грани не только обычной, но и его, Майка, логики.
В постовой будке было тепло. Пока Майк привыкал к яркому свету неоновых ламп, лейтенант достал откуда-то бутылку водки и произнёс уже менее строго:
— Дыхнём в трубочку? А то одному скучно...
ПОГОВОРИЛИ
Телефонный звонок всегда застаёт врасплох.
То есть, если сидеть напротив телефона и смотреть на него, он никогда не зазвонит. А вот если отвернуться, закурить сигарету и взять в руку чашечку кофе, с наслаждением затянуться и поднести чашку к губам, — обязательно раздастся звонок. Ты вздрагиваешь, сигарета — на полу, кофе — на рубашке. Но вместо того, что хочется сказать в такой момент, ты спокойно произносишь: «Алло!»
Так было и в этот раз. Приятный женский голос произнёс:
— Здравствуйте! Вас беспокоит компания Gullap. Меня зовут Кристина. Мы проводим исследование для одного из наших клиентов. Не согласились бы Вы уделить нам несколько минут и ответить на вопросы?
Исследования компании Gullap я неоднократно использовал в своей работе. Но никогда не участвовал в их создании. Кроме того, Кристина — красивое имя. Для кошки. Короче, я согласился.
Речь шла об известной фирме, выпускающей холодный чай. Тщательно скрывая тот факт, что из всех марок холодного чая мне наиболее симпатичны «Невское оригинальное» и «Хольстен», я тщательно отвечал на вопросы.
— Спасибо, — промурлыкала Кристина. — Может быть, у Вас есть какие-то пожелания, собственные мысли по поводу данной продукции?
— Да, — честно признался я. — Мне кажется, что неотчётливая концепция мерчендайзинга при фонетической схожести марки с названиями конкурентов ведёт к растворению бренда среди других продуктов данной товарной линейки...
Кристина долго молчала. Потом спросила почти шёпотом:
— Простите, а кем Вы работаете?
— Грузчиком, — ответил я.
Потом вспомнил, что на вопросы о благосостоянии в начале разговора ответил весьма положительно, и добавил:
— Элитным грузчиком...
магазIN
— Будьте добры, банку «Невского» и пачку красного «Винстона»!
— «Невское» — бутылку или банку?
— Банку.
— И что ещё? Я прослушала…
«Культурная столица» не всегда является столицей культуры обслуживания. Интересно, эта продавщица хотела бы, чтобы её так же «обслужил» стоматолог?
— Вылечите мне шестёрку снизу…
— Всё, семерку сверху удалил!
Покупая что-то, я всегда учтиво говорю продавцу: «Благодарю Вас!» Или — «Премного благодарен!» Ответы коллекционирую. Первое место прочно удерживает ответ «Угу».
Магазин как средоточие человеческого общения является и средоточием культуры этого общения. Или — беcкультурия, как повезёт. Иногда бывают приятные исключения:
— Будьте добры, банку «Невского» и пачку красного «Винстона»!
— Ой, а сигарет нету. Подождите, я сейчас спрошу в кафе напротив…
Я не успеваю ничего возразить, поскольку нахожусь в оцепенении.
Через три минуты у меня появляется пачка сигарет.
Через десять минут у продавщицы появляется букет цветов.
Впрочем, «отличаются» не только продавцы, но и покупатели.
Мама с мальчиком лет пяти «гуляет» по магазину. Сын ходить спокойно не может и «наматывает» круги недалеко от неё. В какой-то момент, не рассчитав, наступает ей на ногу. Раздаётся истошный вопль мамаши:
— Ну ёб твою! Как я теперь по городу буду ходить в грязных ботинках?
Теперь понятно, что такое культура?
ЧУТЬ-ЧУТЬ
Антирадар — полезная вещь. Однако он не влияет на длину тормозного пути. Поэтому, когда я услышал предупреждающий сигнал, удалось сбросить скорость только до 125 км/ч. В этот самый момент довольный лейтенант уже появился из кустов, небрежно помахивая полосатым жезлом.
«Встреча с прекрасным» была неизбежна.
— Евгений Наумович, Вы ехали чуть-чуть быстрее, чем можно! — вежливо объяснил лейтенант.
— Да, — признался я. — Чуть-чуть.
— Вы должны будете в течение месяца оплатить штраф в любом отделении Сбербанка, — сообщил он.
— А можно оплатить штраф чуть-чуть быстрее?
Когда заветная купюра перекочевала из рук в руки, лейтенант решил дать мне последние напутствия:
— И в дальнейшем, Евгений Наумович, сдерживайте себя. Хотя бы чуть-чуть.
— Сложно. Дорогу хорошую сделали, — попытался оправдаться я.
— Ещё не всю. Вот когда отремонтируют полностью — поедете чуть-чуть быстрее...
Никогда ещё я не выходил из машины ДПС в таком хорошем настроении. И надо-то для этого — всего чуть-чуть…
FEEL
Я помню его почти столько же, сколько родителей и себя.
Мы познакомились в детском саду. Я строил не то домик, не то железную дорогу. Хулиган Жуков со своей ватагой разнёс мою постройку, пробегая мимо. Я сжал кулаки. Назревал детский конфликт — беспричинный и жестокий.
И тут появился он и встал рядом со мной, напротив них. Встал — и засмеялся. И они засмеялись. А потом и я тоже.
С тех пор мы дружим.
Мы пошли в одну школу.
Школа — это первая встреча асоциального существа с Системой. И неважно, какой нынче строй на дворе. Школа либо делает из тебя адепта Системы, либо её противника и злейшего врага. Действует она как тот «механический парикмахер» из анекдота:
— Так ведь головы у всех разные!..
— Это только поначалу...
С первого класса стало ясно, что с Системой будут проблемы.
Нет, учились мы хорошо. Только привыкли наказывать людей за глупость, грубость, неуважение к окружающим. Будь то ученик или учитель. Конечно, делали мы это по-детски. Но делали обязательно. Грубияны и паиньки, стукачи и подлизы, антисемиты и прочие «анти» натерпелись от нас «по полной программе». В этот же список попадали учителя, которые пришли в школу только потому, что больше никуда с такими знаниями и интеллектом не берут.
Наши родители посещали школу еженедельно. К среде в наших дневниках уже не было места для письменных замечаний.
Стоит ли говорить, что к шестому классу родителям было предложено перевести нас в другую школу. Мы мешали этому скромному заведению в центре рабочего района творить Людей Системы.
Впрочем, в другой школе всё пошло точно так же. С той лишь разницей, что мы стали старше, а значит — и борьба наша была уже не такой детской.
Последние два года мы учились порознь. Часто встречаясь на безумных и приключенческих пьянках конца восьмидесятых.
Казалось, что по окончании школы мы попадём в какую-то другую жизнь, где нас с нетерпением ждут, где нужны такие бойцы, как мы.
И вдруг, в то лето, когда все поступают в институты и думают об этой новой жизни, он сказал:
— Знаешь, я уезжаю. Женюсь на Машке и уезжаю. Я не хочу, чтобы мои дети росли в говне...
Я ничего не понял. Я думал, что если в кооперативных ларьках продаются значки с неподвластными цензуре надписями, если издают Бродского и Соснору, если поёт Гребенщиков, если компания «Русское Видео» показывает по средам в два часа ночи «Апокалипсис наших дней», «Взвод» и «Башню замка», — то всё идет хорошо. Я ещё не знал, что всё это элементы той же Системы. Новые элементы. Для старых целей.
И он уехал. И писал письма, изобилующие забавными историями.
Например, устроился он работать садовником. Ему по служебной необходимости вручили трактор. Хороший, мощный трактор известного производителя — не то, что наша «Беларусь».
— Сколько может выжать? — деловито спросил он.
— 40 километров в час, — ответили ему.
— Почему так мало при такой мощности?
— А здесь пломбочка стоит на приводе акселератора...
С пломбочкой справились при помощи кусачек, а полиция догоняла трактор в левом ряду автобана на скорости девяносто.
Потом он ушёл в армию. Но не стал шляться с автоматом в одной руке и барышней в другой по центральным улицам города, как делают все местные. Он подал прошение о переводе в действующие войска, в Ливан. И стал там командиром взвода пулемётчиков. «Русского взвода», как его называли, поскольку ребята там были все из Москвы, Петербурга, Новосибирска…
Это был странный взвод. Власти не понимали его и боялись. Двадцать ребят весь день стреляли в людей, которые ничего плохого не сделали для Москвы, Петербурга, Новосибирска. А потом возвращались в расположение части, ставили оружие в угол, брали много водки и напивались. Напивались с ещё большим ожесточением, чем стреляли в тех, за песками...
Не обходилось и без курьёзов. Чего стоит, например, поездка на армейском джипе в «стан противника», произведённая в беспамятном алкогольном опьянении. Пришлось вызывать командование для урегулирования международного конфликта. Потом — десять дней тюрьмы, но это уже другая история. История о том, почему в той тюрьме комфортней, чем в средней питерской «хрущёвке».
За время «крестового похода» — то ли на неверных, то ли за водкой — семья была потеряна.
Я потом слышал, что Машка стала национальным героем. Она работала в больнице медсестрой. И так случилось, что именно в её смену в больницу ворвался террорист с автоматом. А Маша как бывший член сборной России по художественной гимнастике обладала недюжинной силой и не вполне уравновешенным характером. Кроме того, она плохо знала языки. Поэтому на требования террориста «лечь на пол» отреагировала неадекватным: «Чо, блядь? Я те ща устрою!»
Отняла автомат и держала горе-террориста пятнадцать минут до приезда спецназа.
А он... Он вернулся в Россию.
Мы изредка встречаемся.
Он ходит в старенькой камуфляжной форме. Он — в совершенстве знающий 3 языка, искусствоведение, историю Петербурга, Кельтскую культуру — не может найти себе места в этой жизни.
Как-то раз мы пили перцовку. И он сказал мне:
— Знаешь, я навсегда остался на войне.
Понимаете? Не на той, условной, среди песков.
А на этой. Настоящей. На войне, которую я — успешный и обеспеченный — проиграл. Все мы — проиграли.
ЗАДНИЙ ХОД
Майское солнце обманчиво предвещало тёплые выходные.
Щуря глаза и поёживаясь от утренней прохлады, я вытаскивал из гаража всякий хлам, предназначенный для вывоза на дачу. Первый весенний рейс — всегда грузовой.
Я думал о том, какая странная жизнь у вещей.
Сперва они пытаются занять место в комнате. Потом, не пригодившись, перекочёвывают на антресоли. Когда последние заполняются, настаёт генеральная уборка. В результате которой становится ясно, что некоторые предметы пора перевезти в гараж. Позже, когда в гараж уже не въехать, генеральная уборка настаёт и там. В свою очередь находятся вещи, которым не место и в гараже. Тогда они перекочёвывают на дачу. И только не пригодившись там, занимают почётное место на свалке.
В семидесяти километрах от города. В десятках месяцев с тех пор, как стали не нужны. В нескольких годах или десятилетиях от своего появления.
Как это должно быть мучительно — постепенно отдаляться, чувствовать себя изгнанными, раздражающими, ненавистными. Но, почему-то, — не вполне отпущенными. Так автомобиль медленно сдаёт задним ходом — от того места, куда так стремился, так летел ещё совсем недавно.
Я закрыл гараж и сел в машину. Неприятная процедура погрузки была окончена. Впереди — семьдесят километров, солнце, шезлонг на веранде, вино, стрельба из пневматического ружья, баня...
Из гаража напротив задним ходом выезжал Фольксваген Гольф. Я ждал окончания манёвров, даже не поворачивая ключ зажигания. Именно поэтому успел лишь жалобно «бибикнуть» — автомобиль спокойно и уверенно упёрся мне в крыло.
Я вздохнул и открыл дверцу. Из Фольксвагена вышла моложавая, ухоженная женщина, тут же начавшая охать, ахать и недоумевать. Я её почти не слушал, увлечённый собственными мыслями.
Я понимаю, когда в сложной дорожной ситуации, среди плотного потока не успеваешь глянуть в одно из трёх зеркал, надеясь на данные предыдущего осмотра. Или, наоборот, отслеживая зеркала, не видишь манёвр идущей впереди машины. Понимаю, что можно также не видеть перед ней перебегающего пешехода или, что хуже, собаку. Потому пропускаешь аварийное торможение.
Но куда можно смотреть, выезжая задним ходом из гаража? Среди трёх бетонных стен?
(Ради эксперимента попробуйте пройти спиной вперёд по коридору в собственной квартире. Бьюсь об заклад, будет неуютно — захочется оглянуться).
— Барышня, — прервал я продолжающиеся охи и ахи. — У меня к Вам всего один вопрос. Только, пожалуйста, ответьте честно. Мне это очень важно. Куда вы смотрели, когда выезжали из гаража?
Она замялась, опустила глаза и почти прошептала:
— На приборную панель...
МЕНЕДЖМЕНТ СУТРА
Утро после дня рождения Аркадия выдалось ясным.
В том смысле, что хмурые лица просыпающихся быстро прояснялись, когда на веранде обнаруживались шесть упаковок баночного пива.
Притихший на ночь дачный участок быстро оживал, наполняясь участниками вчерашних событий. К счастью, мы давно уже миновали тот возраст, когда непременным атрибутом такого утра является философский разговор на тему «что было вчера?» Всем ясно: вчера — было. Что тут ещё спрашивать?
Кстати, на этот раз всё прошло необычно тихо. И я, и Аркадий спокойно потягивали вино. Что очень удивило Никиту, который, глядя прямо на меня, громко спросил:
— Как водку никто не будет? А что — Ехилевский не приехал?
Впрочем, водка не пропала и не испортилась. Да я и не беспокоился.
Когда первое утреннее недоумение организма прошло, родилась мысль затопить баню. Что и было немедленно исполнено. Однако этот шаг сразу «поставил под сомнение» запасы пива на даче. Стало понятно, что его не хватит до отъезда в город. Так в разговоре появилась тема отъезда, электричек, билетов...
Аркадий с Денисом принялись увлеченно обсуждать, какие существуют способы дешёвого или вовсе бесплатного проезда. И тут я сказал глупость:
— Вот интересная картина! Стоят два топ-менеджера, обычно ездящие либо на такси, либо на своих иномарках, и спорят о том, как сэкономить 60 рублей на бедном кондукторе в электричке.
Друзья переглянулись и удивлённо уставились на меня. За ликбез взялся Денис:
— Так правильно! Есть смета поездки. В пиве мы «ужаться» можем? Не можем! Выход? Сокращать транспортные...
ДЖУСИ ВРУТ!
Я вдруг вспомнил, как одноклассники приносили эти ярко-жёлтые пластиночки жевательной резинки Juicy Fruit...
Они доставались от родителей, побывавших за границей, или в магазине «Берёзка», что одно и то же.
Яркие полоски совсем другой жизни. Они напоминали цветную вставку в чёрно-белый фильм — среди грустной школьной формы и блёклых стен класса. Была зима, сквозь белые рамы виднелся грязный снег и невзрачные стены домов. И вдруг на серой парте появлялась жёлтая полоска.
Мы делили каждую на четверых, но даже такого маленького кусочка было достаточно, чтобы почувствовать ни с чем не сравнимый, незнакомый и пугающий своей силой вкус. Куда там нашей «Клубничной», «Апельсиновой» или квадратику «Ну, погоди»! Даже большая аскорбинка уступала по силе эмоций этим маленьким «Джуси Фрут»...
И вот в порыве ностальгии я решил попробовать. Через четверть века!
К обычному вечернему набору из говяжьей вырезки и бутылки французского вина я добавил ярко-жёлтые пластинки Juicy Fruit. Подумал, что за мясо и вино в те времена тоже шла борьба.
Расплатился карточкой. Сразу за кассами открыл жевательную резинку...
И почувствовал себя глубоко несчастным! Резкий химический вкус продержался не более минуты. Одна из последних сказок, в которые я верил с детства, оказалась выдумкой…
Джуси — врут!
РАЗВОДКА МОСТОВ
Мой приятель Кабанович — человек неординарный. Обладая двумя высшими образованиями, он предпочитает общаться с бандитами, наркоманами и другой фауной питерского дна. При этом — чтит законы и не употребляет наркотиков.
Почему он так поступает? А зачем вы катаетесь на горных лыжах, сноубордах, гидроциклах и роликах — какой в этом практический смысл? Никакого! Только острые ощущения. Вот и Кабанович изобрёл свой собственный вид экстремального спорта для интеллигентов. Если у нас в стране дела будут идти так же — включим его в олимпийскую программу.
Справедливости ради надо сказать, что Кабанович, как всякий спортсмен-интеллигент, много пьёт. Обыкновенно он начинал не позднее тринадцати часов, когда мы ходили в ближайшую к офису кафешку, чтобы перекусить. Затем в ход шёл коньяк из тумбочки. А уж после окончания рабочего дня — законные менеджерские 200 грамм. С продолжением. Далее наши пути расходились, ведь я так и не научился ценить экстремальные виды спорта.
Но в том и прелесть современного информационного общества, что каждый россиянин, включая канал «Спорт» с бутылочкой пива в руке, чувствует себя как минимум физкультурником. Так и я, ежедневно выслушивая в обеденный перерыв хроники криминальной жизни Петербурга за последние сутки, чувствовал себя «в теме». А Кабановичу было не чуждо ораторское искусство, он прекрасно рассказывал. Если, конечно, разделять два пласта лексики, чудесным образом переплетённые в его словаре:
— Сё-ня бухаю с полканом, пацаны озадачили права вытащить. Удивительный и по-своему очаровательный человек, большой поклонник современной прозы, — повествовал Кабанович.
При этом на моей памяти он опоздал на работу единственный раз. Пришёл мрачный, серый.
— Сашка, — говорю, — что случилось?
— Да, мосты разводили...
Кабанович пришёл в кабак, где праздновался чей-то день рождения. Стало скучно. Творческая натура Кабановича искала самореализации. И тогда он решил поставить рекорд для книги Гиннеса — максимальное число ресторанов, обойдённое за ночь.
Компания расселась по машинам и принялась колесить по городу. Условие было — в каждом кабаке выпивать по рюмке. Скидка не делалась даже для водителей.
Через некоторое время ездить стало сложнее, чем выпивать. Претенденты на рекорд едва держались. Но хитрый Гиннес приготовил ещё одну ловушку — мосты в Петербурге разводятся ночью. Даже для рекордсменов.
Кавалькада машин подлетала к Дворцовому мосту. Милиция уже выставила ограждения. Легковые ударили по тормозам.
И тут вперёд вырвался джип, по непонятным причинам управляемый Кабановичем. То ли из-за недостатка опыта вождения, составляющего несколько часов, то ли из-за стремления к рекорду Кабанович не остановился. Только снеся ограждения и расчистив путь остальным, он всё-таки нашёл педаль тормоза.
Когда милицейский наряд подбежал к машинам, из джипа вышел не водитель, а непосредственный владелец — небезызвестный в городе авторитет. Протягивая купюры, он извиняющимся тоном заявил:
— Ну вы это... Не расстраивайтесь... Здесь на разводку мостов хватит...
В ПЕРЕВОДЕ
Зайти в метро через дверь с надписью «Выход».
Оттеснить людей перед турникетом.
Стоять на эскалаторе слева.
Протискиваться в вагон, когда все выходят из него.
Успеть плюхнуться на сиденье, пока не подоспела беременная женщина.
На своей остановке вскочить в последний момент, когда люди уже заходят в вагон.
Продираться к выходу с криком: «Куда прёте?»
Идти по эскалатору вверх.
Оттеснить кого-то в дверях.
Пролезть без очереди к окошку ларька.
Резко повернувшись, разбить только что купленную бутылку пива о плечо оттеснённого из очереди.
Полезть в драку. Дождаться приезда милиции. Провести остаток дня в отделении...
Так в переводе с «водительского» на «пешеходный» выглядит вечер многих автолюбителей.
Если вам не стыдно, то хотя бы смешно?
ХОРОШИЕ НОВОСТИ
Я домучивал пятый пресс-релиз подряд…
Почему-то директора многих компаний искренне считают, что показатель качества работы отдела рекламы и маркетинга, если не всей фирмы в целом, — это количество новостей на главной странице сайта.
Время от времени такой директор заходит в отдел с сакраментальным: «А почему у нас давно не было новостей?»
На вопрос, адресованный богу, отвечать приходится, как обычно, копирайтеру.
Сдерживая желание сказать: «потому что надо работать, а не продумывать новые схемы прохождения чёрного нала», отвечаешь беззубым «очень много было другой работы, закрутились, не успели»…
Директор уходит полностью удовлетворённым, потому что чётко понимает, что один человеко-день копирайтера не поспевает за бурным развитием его компании, преисполненным новостей и сводок с переднего края технологий.
Впрочем, я такую работу поставил на поток. В шаблон новости, почему-то называемой «пресс-релизом», будто центральная пресса действительно может заинтересоваться внедрением компьютерной сети из одиннадцати рабочих мест на Подкузьмовском молокозаводе, вставлялись новые названия, города и объекты. Работа непыльная, но очень быстро приедающаяся.
По окончании пятого пресс-релиза я внезапно подумал о настоящих новостях, которые были в компании. К бизнесу они отношения не имели. Но новостями, в отличие от случившегося на Подкузьмовском молокозаводе, являлись.
И я написал шестой «пресс-релиз».
Что-то в таком духе… На стыке канцелярита и банковского отчёта.
«Новость» я, естественно, отправил всем участникам данного мероприятия. Они, в свою очередь, разослали её дальше. Через некоторое время она появилась и на компьютере личного помощника директора. Проходящий мимо шеф по достоинству оценил работу PR-службы и тут же созвал совещание.
Это было его ошибкой. Ибо на совещании серьёзность сумел сохранить только он сам. Даже когда зачитывал мой «пресс-релиз». Потому что остальные пятьдесят человек едва удерживались от хохота.
Первым нашёлся финансовый директор и, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, деловито спросил:
— А почему не указано, сколько было выпито водки?
АВТОМОБИЛЬ, УДОЧКА, АВТОМОБИЛЬ
Есть такие воспоминания о детстве, такие истории, которые по непонятным причинам сохранились в памяти. Это не первый перелом ноги, не первая двойка, не первая любовь. Если рассказать их родителям, то они, может быть, и не вспомнят, о чём идет речь. Но тебя самого эти истории «держат на крючке». И везут через всю жизнь, как самый надёжный на свете автомобиль. Потому что именно они тебя и воспитали.
Отец решил показать мне, как ловят рыбу. Хотя я и не просил.
До сих пор это остаётся одним из двух случаев, когда я держал в руках удочку.
Мы подошли к озеру и собрали в единое целое кусочки бамбука. Я думал о том, что когда-то это было растением, а теперь — предмет.
Солнце, скажем так, пыталось светить. Ветра не было.
Я простоял минут пятнадцать, держа в руках растение-предмет с привязанной на конце леской. Рыба, естественно, и не думала клевать. По моим детским рассуждениям, это было нормально. Я бы тоже не полез за мороженым под надвигающийся автомобиль.
Становилось скучно.
Но в этот момент на берегу появилась Рыбинспекция или Рыбнадзор, что-то вроде того.
Ответственные чиновники с рвением занялись составом преступления, который был налицо. Действительно, страна кормила целое ведомство, чтобы пятилетние мальчики не могли постоять с кусочком бамбука на берегу озера.
Это была моя первая и, к сожалению, не последняя встреча с людьми в форме.
Я испугался. И на вопрос «чья это удочка?» ответил, в общем-то, правду. Я сказал: «папина».
Папа урегулировал конфликт с местной «властью», но очень на меня обиделся за предательство и долго со мной не разговаривал.
Больше я на эту удочку не попадался.
Мы путешествовали по Литве.
Мне нравилось путешествовать, поскольку по утрам не давали кашу, а ложиться спать можно было поздно.
Вообще, кормили не «по часам», как у бабушки, а когда придётся.
Более того, однажды мне довелось питаться в баре, где мне разрешили выпить кофе. Кофе мне не понравился, а то, что разрешили — очень понравилось!
Что было плохо, так это хождение по магазинам. Меня совершенно не интересовало, что кофемолку можно достать только в Прибалтике. Тем более что к загадочному кофе я охладел, а игрушки мне всё равно не покупали.
Не стал исключением и Каунас. Брусчатка быстро надоела, извилистые улочки приелись. Из местных достопримечательностей оставалось осмотреть большой универмаг.
И там я увидел его! Размером с ботинок, «РуссоБалт» 1906 года, пластмассовый, со съёмной крышей! На тот момент не было вещи, которую я желал бы сильнее!
Но мне было отказано. Причины я понял позже — техническая интеллигенция могла позволить себе «РуссоБалт» в 1906 году, но не в восьмидесятом.
Я убежал из универмага и стоял, прислонившись лицом к дереву.
Из магазина вышел отец и поставил яркую машинку на брусчатку Ратушной площади.
Я присел на корточки. Слёзы навернулись на глаза.
Солнце садилось.
С бабушкой и дедушкой мы были в Севастополе.
Дедушка — в командировке, бабушка — со мной на отдыхе. Ребёнок должен был загореть, научиться плавать и поесть фруктов. С тех пор я ненавижу фрукты, больше не пытаюсь научиться плавать и всегда сгораю на солнце.
Дедушка, мой моложавый, заводной дедушка, с которым можно было поиграть, был всегда на работе.
Бабушку занимали, в основном, продукты питания. Однажды я даже предпринял попытку самостоятельно добраться домой, решив, что бабушка меня бросила. Я до сих пор не понимаю, как можно час покупать полкило творога.
Одним из главных моих развлечений на данном курорте была езда на служебных машинах дедушки. Мне нравились военные чёрные «Волги», мне нравились «УАЗы» с брезентовым тентом... Каждой такой поездки я ждал с замиранием сердца. Матросы-водители уже знали меня и с удовольствием показывали устройство автомобиля, а некоторые разрешали посидеть за рулём.
Поезд из Севастополя уходил рано утром. Естественно, везти нас на вокзал должна была служебная машина. С тем самым водителем, который разрешал порулить.
Я уже ложился спать, когда дедушка вернулся с работы. И сказал, что машина попала в аварию.
Я так расстроился, что в сердцах сказал: «Ненавижу матросов!»
Это был единственный раз, когда я обидел дедушку. Сам того не желая, не понимая, чем.
Действительно обидел, потому что он воевал, он был матросом. Сильно обидел, надолго. Он переживал несколько дней.
А это расстроило меня куда больше, чем сорвавшаяся поездка на служебной машине. Я тоже переживал. Я думал об этом неделю.
И теперь думаю, когда прихожу на кладбище.
ДО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ОСТАЛОСЬ
Владик позвонил 5 июня.
Голос был взволнованным, что меня удивило. Даже свои блестящие шутки этот сибиряк произносил ровным, спокойным тоном.
Сразу после приветствия Владик перешёл к делу:
— Мы завтра идём праздновать день рождения Пушкина?
Я сразу понял причину волнения. День рождения Пушкина — это наш «профессиональный праздник». Типа Дня шахтёра. Хотя официальный День писателя — 3 марта. Но «Пушкин — это наше всё».
Кроме того, обременённый женой и двумя детьми Владик ловил каждый удобный момент, чтобы под благовидным предлогом выбраться из дома. А мы так любили бродить по Москве, беседовать и заходить в питейные заведения. Естественно, он волновался, что у меня уже есть какие-то планы на завтра, и «благовидный предлог» пропадёт зря.
— Конечно идём, — поспешил я успокоить Владика.
— Отлично, — с облегчением сказал он, — тогда встречаемся.
— Где?
— Под памятником.
— Пушкину? — задал я идиотский вопрос.
Владик немного подумал и медленно произнёс:
— Не-е… Лермонтову.
— Почему Лермонтову??? — опешил я.
— А там народа будет меньше…
Чем закончился этот день рождения Пушкина, остался ли доволен именинник, когда разошлись гости — я не помню.
ПОДВЁЛ
Капитализм ворвался в страну без предупреждения, без звонка, без стука. Огляделся и почувствовал себя хозяином.
Шёл 1993 год. «Хозяев» можно было отличить по малиновым пиджакам и золотым цепочкам, полностью прикрывающим шеи.
В то время острая потребность в деньгах забрасывала людей на самые необычайные работы. Я, например, целый месяц был ночным продавцом в ларьке.
Я боялся этой работы. Было неуютно. Ночь, товары, деньги, материальная ответственность. Такое положение дел — антоним «спокойной ночи». В то же время, опасность до того обостряла чувства, что за ночь мне удавалось написать несколько приличных текстов. С учетом зарплаты ночного продавца, я был, пожалуй, одним из самых высокооплачиваемых писателей той поры.
Смена началась, как обычно. То есть — с пустой кассы и нервных ответов: «Извините, сдачи нет».
В эти ненавистные пятнадцать минут в окошечке, куда еле пролезал блок сигарет, как раз и появилась голова «хозяина» страны. Золотая цепочка поблёскивала по периметру.
— Братан, — сказало окошко. — Три презерватива!
Голова сменилась мясистыми пальцами, густо поросшими перстнями. Мелькнул бумажник, толщиной с пачку сигарет, и появилась купюра.
Я понимал, что мельче у него нет. Даже спрашивать глупо. Я понимал, что отказывать покупателю нехорошо. Я даже потом понял, что можно было отдать эти презервативы бесплатно. Но это было потом. А пока я автоматически произнёс:
— Извините, сдачи нет. Я только что заступил — касса пустая.
В окошке снова появилась голова. Мы долго смотрели друг на друга. Мысль моя работала быстро. «Следующим в этом окне появится ствол. «Макаров» или ТТ? Боже, как глупо! Умереть из-за трёх презервативов, когда я рисковал не родиться из-за одного. На похоронах будут хихикать...»
К счастью, череду моих мрачных мыслей прервал «хозяин» страны.
— Братан! — строго сказал он. И продолжил чуть мягче, как-то даже по-отечески. — Братан, ну ты и подвёл…
КРИЗИС СРЕДНЕГО
И вот ты просыпаешься утром.
(Хотя ничто ещё не позволяет утверждать, что это проснулся именно «ты»).
Ты открываешь глаза и смотришь на окружающие тебя предметы. Стол. Занавески. Полоска света на паркете. Край дивана. Нога.
Видимо, в этот же самый момент окружающий мир обозревает тебя с той же тщательностью. И решает — ты это или не ты? Интересно, что он видит?
Ты — это кто?
Ты — писатель? Почему ты не бежишь к письменному столу? Почему тебе не хочется сесть и сосредоточиться? Почему ты находишь тысячу причин, только бы не сесть за работу? А, ты занят… Ты же занимаешься рекламой и маркетингом.
Ты — рекламщик? Вставай, прими душ, выпей кофе, надень костюм — рекламируй! Сними костюм — усни. Проснись — надень, рекламируй. Но ты ведь звонишь шефу, объясняешь, что сегодня две встречи, несмотря на простуду, и — никуда не едешь.
Кто ты?
Как вообще пришло в голову, что можно быть «кем-то»?
Да, мы мечтали в детстве быть космонавтами и врачами, учеными и путешественниками. Красивые слова, правда? Мы же не мечтали торчать в центре подготовки космонавтов, проходить практику в морге, интриговать с замдекана и выбивать субсидии на экспедиции. Нет! Мы мечтали летать, лечить, открывать, путешествовать.
И вот ещё… Я не припомню ни одного ребёнка, который мечтал бы стать менеджером по продажам мебельной фурнитуры. На том основании, что большая клиентская база позволяет добиться неплохого оборота при достаточно маленькой марже.
Но мы стали. Стали вот этим… Наши должности звучат до ужаса одинаково. В основном, если опустить детали, они начинаются с предлога «по»: по мебельной фурнитуре, по сетевым решениям, по рекламе и маркетингу. От этих слов несёт мертвечиной.
Ты встаёшь и повторяешь бессмысленный ритуал действий, входящих в жизнеобеспечение того, кем ты стал. Ты каждое утро застилаешь кровать. И каждый вечер — расстилаешь. Время, выкинутое из жизни. Ненужное, ничего не меняющее в мироздании время. О нём ты никогда не вспомнишь, никогда не расскажешь детям. Сколько его? Давайте считать: пусть это 5 минут в день. 30 часов в год. Сутки в году мы застилаем и расстилаем кровать! Три месяца в жизни — «по расстиланию кровати»!
Я где-то читал, что человек за свою жизнь проводит 200 дней в туалете.
Видимо, именно поэтому у меня такое внимание к дизайну этого помещения.
В первой квартире в нём находилась книжная полка с соответствующей литературой, способствующей процессам.
Во второй квартире в нём висел компостер и объявление: «Туалетная бумага без компостирования не действительна!»
Двести дней в туалете. Три месяца, застилая кровать. Большую часть своей жизни мы не являемся даже теми, кем мы «стали». И уж тем более — собой.
Да, и вот ещё что. Почему молодые семейные пары так часто ссорятся из-за того, кому выносить мусор? Мусор — это единственное, что мы действительно оставляем на этой земле. Единственный итог долгих дней, состоящих из туалета и застилания кровати. Что было сделано? Что изменилось? Правильно — мусор!
И вот они спорят — кто своими руками отнесёт на свалку истории последние два дня? Кто будет исполнителем, киллером, убившим это время жизни. Заказчики — оба, но исполнитель — тот, кто, шаркая тапочками, несёт единственные за последние 2 дня изменения в этом мире к мусоропроводу.
И вот, выкинув мусор, ты выходишь на улицу. Бредёшь к ближайшему магазину и покупаешь пиво.
Ты идёшь, куда глаза глядят. Глаза глядят под ноги. В принципе, смотреть в глаза людям — стыдно. Они проснулись по будильнику, сходили в туалет, застелили кровать и теперь спешат на работу «по». А ты как бы отлыниваешь. То есть, тебя как бы нет в этой системе.
А видят ли тебя окружающие? Ну-ка, натолкнёмся на мужика… Мат на мате. Видимо, в твой адрес. Видят! Это надо отметить.
Ларёк. Два пива. Куда глаза глядят…
Видят! То есть, судя по совпадению действия и результата, ты — это «ты».
Нужно что-то сделать сегодня. Помимо постели, туалета и мусора.
Например, допить два пива — и взять ещё два. Три! Десять! Двадцать! Напиться и останавливать машины руками! Спасти девочку из горящего дома! Хоть что-нибудь, не касающееся застилания постели…
Ты возвращаешься домой, у тебя нет причин для переживаний. У тебя есть дом, у тебя есть деньги, у тебя есть пиво… Кто ты? После определённой дозы — это не имеет значения.
Ты собираешься что-то написать, открываешь Word (сколько мы потратили на это в жизни?) и не можешь написать ничего.
Ты выходишь на балкон, открываешь бессчётное пиво и закуриваешь сигарету, из второй пачки за день. Закатное солнце слепит глаза.
И вдруг пейзаж подёргивается какой-то странной дымкой. В Питере начинается дождь. Как всегда внезапно, сильно, мятежно… Он течёт по стёклам, будто прилипая к пейзажу… Он течёт по твоим щекам, он затекает в рот — солёный, ежедневный, неудивительный… И только тут ты понимаешь, что это не дождь, это — ты плачешь.
Тебе тридцать. Тебе пора в туалет и стелиться.
КАРА БОГОВ
Каждый, кто хоть раз спрашивал дорогу в незнакомом городе, знает, какое это мучение. Чем больше находится «знатоков» местности — тем хуже.
Женщины обычно в качестве ориентиров называют магазины. Мужчины — светофоры и перекрёстки. Если два таких советчика встречаются, спор заходит о расположении какого-либо магазина у какого-либо перекрёстка. А о тебе с простым вопросом «как пройти на Главпочтамт» тут же забывают.
К счастью, с распространением спутниковых навигаторов эта проблема решилась. Навигатор общается только с тобой. Навигатор никогда не напишет: «А разве магазин «Цветы» не в двух кварталах? Так я и говорю — за цветами сразу налево…» Поэтому по незнакомым городам я перемещаюсь совершенно спокойно. На машине или даже пешком. Другой вопрос — как быть с общественным транспортом?
Спрашиваю у водителя «маршрутки» нужную мне улицу. Он говорит: «Не знаю». По акценту понятно, что приехал он сюда недавно. Причём из тех республик бывшего Союза, где в степях улиц нет. На своём маршруте ориентируется исключительно по принципу «за цветами сразу налево».
Я называю второй знакомый мне ориентир. И, как мне казалось, близкий водителю по духу:
— Хорошо, — говорю. — А где мне выйти, чтобы попасть на Центральный рынок?
— Кара Марса! — отвечает он…
9-40 утра. Незнакомый город. Так ещё и кара богов намечается!
Ведь улица Карла Маркса в любом городе — длинная. Она идеологически не могла быть короткой, когда её так называли. Поэтому от неё отходят десятки других улиц, одна из которых мне и нужна.
Ничего не поделаешь. Побаиваясь кары богов, включаю навигатор.
Голосовое сопровождение строгим баритоном заявляет:
— Установлено соединение со спутниками…
Водитель вжимается в кресло, пассажиры затихают. Я спокойно прокладываю кратчайший маршрут от своего нынешнего местоположения до нужного мне адреса. Старенькая «Газель» продолжает петлять в узких улочках и, видимо, одним из поворотов нарушает замыслы навигатора. Ему это не нравится и строгим баритоном он сообщает:
— Вы ушли с маршрута! Приготовьтесь развернуться через 200 метров! Вы ушли с маршрута…
Я чувствую, как за моей спиной готовится первое в мире восстание пассажиров «маршрутки»…
Нужный мне перекрёсток оказался недалеко, и кровопролития удалось избежать. К счастью для водителя, я скоро вышел вместе со своей говорящей «шайтан-машин, э!»
ПЯТЬ ПАЛЬЦЕВ
К тому, что в школу нужно ездить на автобусе, я привык быстро…
Родители переехали. Точнее — получили квартиру. До школы было три автобусных остановки.
Я завидовал тем, кто ходит пешком. Зато мог сэкономить 10 копеек в день, прикидываясь зайцем. «Прикидываясь», потому что я стоял всегда у кассы и, увидев контролёра, бросал пятачок.
Потом меня перевели в другую школу. Математическую. До неё было пятнадцать автобусных остановок. Это был серьёзный повод платить за проезд, но не делать уроки дома. Я всё успевал в транспорте. Правда, были жалобы на мой почерк… Но к математике это не имело отношения.
Потом меня перевели в элитную математическую школу. Тут дело было серьёзней — уроки приходилось «заготавливать» дома. До школы — шесть остановок на одном автобусе и три на другом. А уроки были уже сделаны. Поэтому я читал книги. Иногда зачитывался и опаздывал в школу, выходя не на той остановке. Иногда мне было даже стыдно за это.
Нет, если оправдываться, — то виновата система. Остановки в автобусах тогда не объявляли. Зимой, сквозь заиндевевшее стекло (поскольку печки не работали), не было видно пейзажа. В общем, мне редко было стыдно за опоздания…
Иногда я успевал выскочить из автобуса в самый последний момент, толкая людей и что-то бормоча себе под нос. Наверное, они были недовольны. И я их понимаю — они же не читали то, что читал я…
Выскочив из автобуса, я всегда проверял, не забыл ли там что-то. В высшей степени бессмысленное занятие — шарить по карманам, глядя на уходящий автобус…
Однажды я обнаружил так пропажу перчаток. Они лежали на коленях, а я читал книгу. Выскочил на остановке. Вспомнил об этом — и всё понял.
Грустно опустив голову, я пошёл пересаживаться на другой автобус. Оставалось ещё три остановки до школы, а настроение было уже испорчено.
— Молодой человек, — окликнули меня сзади, — Вы потеряли перчатку.
Это звучало, как издевательство. Нет ничего более бессмысленного, чем одна перчатка. Из уважения к человеку, я её подобрал. Поблагодарил, сунул в карман и сел в следующий автобус…
Подходя к школе, я продолжал размышлять над «философией одной перчатки»… Даже один носок казался мне привлекательней. Сравниться с этим мог только один ботинок…
Я продолжал бы думать об этом и дальше, но споткнулся. Споткнулся о некий темный бесформенный предмет, лежащий на снегу. Я поднял его и увидел мою перчатку…
Два раза в день потерять одну и ту же перчатку — это было слишком. Я злобно пытался засунуть её в тот же карман, в который положил предыдущую внезапную находку. Но перчатка не хотела туда помещаться. Пришлось остановиться и немного подумать…
В кармане уже была перчатка. Та самая, которую мне вручили во время пересадки с одного автобуса на другой…
У меня в руках была вторая перчатка, непонятным образом путешествовавшая со мной всё это время…
Я примерил обе. Это действительно была та самая неразлучная пара, расставшаяся со мной три остановки назад.
В школу идти расхотелось. Это было что-то, чему в школе не учат. Это было непостижимо и одновременно понятно, как пять пальцев.
Я сжал перчатки в руке и свернул в сторону кафе.
КТО ЗДЕСЬ?
В жизни всякого мужчины бывают ситуации, о которых лучше не рассказывать «второй половине».
Специально для женщин сразу оговорюсь. Эти ситуации возникают не из-за отсутствия любви, притупления чувств, нечёткого морального кодекса или других причин, традиционно рассматриваемых обществом в качестве возможных. Эти ситуации возникают, как случайный разговор, как отдавленная в метро нога, как упавшая сигарета. Они появляются и исчезают, практически забываясь, если, конечно, такая ситуация не единственная в жизни мужчины. Единственность придаёт ей какое-то космологическое значение, откуда и возникают мысли о «встрече своей судьбы», «расположении звёзд» и прочей ерунде. Поэтому, как нельзя быть «немножечко беременной» — так и нельзя быть чуть-чуть любителем женщин.
Накануне я не ночевал дома, сославшись на то, что остался у Аркадия. Мы дружили давно и порой выручали друг друга подобным образом. А поскольку мы действительно частенько засиживались за литературными спорами, сопровождавшимися обильными возлияниями, подобные новости не удивляли мою жену.
Впрочем, в этот раз всё складывалось нестандартно. Во-первых, я не успел предупредить Аркадия о своём ночном «визите». Во-вторых, в этот день он должен был пожаловать к нам в гости со своей девушкой.
Когда раздался звонок в дверь, салаты были почти готовы, на столе стояло вино, мясо было уже в духовке. Я бросился к двери, чтобы успеть первым. Галантный Аркадий пропустил девушку вперёд. Мы поздоровались, и она прошла дальше, поцеловаться с моей женой. Нужно было ловить момент, пока мы одни в прихожей. Жарким шёпотом я выпалил:
— Аркадий! Предыдущую ночь я был у тебя!
Его лицо изменилось, в глазах промелькнуло не то сомнение, не то недоверие. Он медленно склонился к моему уху и очень спокойно произнёс:
— Идиот! Это я ночевал у тебя!
Никогда ещё я не испытывал такого облегчения, как после ухода гостей в тот вечер.
МЕТОДЫ ЛЕЧЕНИЯ
Первый раз я попал в больницу тогда, когда не должен был этого помнить.
Мне было 2 года. Диагноз был — «ложный круп». Я до сих пор не могу понять, какое отношение имеет лживая лошадиная задница к человеческому удушью, спазму дыхательных путей.
Спустя 30 лет, я сказал маме, что помню эту больницу. Она не поверила.
Я тоже не верю.
Я лежал на маленьком пеленальном столике, состоящем из белой доски и странно изогнутых ножек. Такие были в каждой советской поликлинике. Медсестра пыталась наклонить мою голову к огромной кастрюле, наполненной целебной ингаляцией. В лицо бил горячий пар, я сопротивлялся и отталкивался ногами от стены… Теоретически, я должен был свалиться в кастрюлю. Но я так крепко вцепился в край стола, что ногами отодвигал его от стены. (Откуда столько сил?) Медсестра злилась и придвигала стол обратно, защемляя мне пальцы ног…
Мама всё равно не верила.
Тогда я рассказал ей, где в палате стояла моя кровать. Рассказал про нелепого синего бычка с жёлтыми рогами, которым я играл. Про то, что дедушка приезжал на чёрной «Волге»…
Мама до сих пор не верит. А меня тогда будто включили — с тех пор я помню всё.
Дальнейшее было не столь ярко. Небольшие сотрясения мозга, вросший ноготь… Даже пневмонию я пережил дома.
Температура была за сорок, я бредил. Мне казалось, что я лечу над огромным футбольным полем. Я не боюсь упасть, потому что чувствую каждой клеточкой, что оно — мягкое. Я тоже мягкий, но колкий. Я могу взглядом приближать и удалять предметы. А поле странное, и геометрия ворот нечёткая, изменяющаяся в зависимости от расстояния.
И вдруг я стал падать. Я падал, и мне было страшно. Потому что падал я на Леонида Ильича Брежнева. Ничто не могло предотвратить этого столкновения…
Я заметался, открыл глаза и понял, что падение моё связано с уколом, который сделала приехавшая «скорая».
Через месяц Брежнев умер, а я — выздоровел.
Правда, спустя двадцать лет я снова попал в больницу.
По неприятному поводу, не позволяющему даже приударить за медсёстрами.
Именно тогда я записал в блокноте:
Потом блокнот куда-то потерялся.
Тогда я решил стать спортивным. Велосипед, сноуборд…
Потом колено, больница…
И вновь пришлось осваивать эту медицинскую математику. Официально операция стоит 17 тысяч рублей. Лежать придётся в общей палате на пятерых. (А я очень не люблю разговоры об олигархах, роли Сталина в Великой Отечественной Войне и последнем романе писателя Марининой).
Но если платить «мимо кассы» — операция стоит 15 тысяч, плюс одноместная палата. В чем смысл?
Понять это не удалось даже под наркозом. Но вышел я окрылённым.
Правда, не осталось денег на восстановительные процедуры. Я надеялся, что всё восстановится естественным путём. Так и произошло.
Через несколько месяцев, когда нога ещё и не думала сгибаться, ко мне заехал друг.
Я сидел на кухне, грустно попивая виски.
— Чего сидишь? Поехали, — сказал он, поглядев на меня.
— Куда?
— На озеро! С палатками…
— С ума сошёл?
— А тут сидеть — ты не сойдёшь с ума?
Это был весомый аргумент. Потому что я сходил с ума. Оставалось только согласиться. Мы загрузились в его огромный старенький пикап, какие показывают в американских фильмах, и поехали за город.
На восьмидесятом километре шоссе пикап сдох. Не весь. Сцепление. Но этого было достаточно.
То есть, как переключать передачи на ходу, было понятно. Раллисты часто применяют этот приём. А вот как включить «первую» и тронуться — было не ясно.
— Слушай, — сказал Саныч. — А ты сможешь запрыгнуть на ходу?
— Конечно, — ответил я, забыв о колене.
Мы растолкали этого огромного американского монстра, Саныч прыгнул в кабину и умудрился включить «первую». Пикап ехал. Очередь была за мной.
Бежать за машиной, когда у тебя не сгибается нога, достаточно трудно.
Ещё труднее, догнав её, прыгнуть. Только в фильмах это выглядит легко. А когда перед тобой пикап, выше тебя ростом…
Я запрыгнул в кабину и тут же взялся за виски, лежавший на сиденье.
Остаток пути важно было проделать не останавливаясь. Это было просто, если не учитывать, что мы не знали места стоянки всей нашей компании. Шли по примерным ориентирам, сворачивая то на одну, то на другую дорожку.
Когда стало понятно, что мы промахнулись, развернуться было уже негде.
Мы загнали пикап на лесную поляну. Вытолкали его обратно на дорожку — «мордой» в другую сторону. Оставалось только завестись…
Я снова бежал за пикапом. На этот раз — не по шоссе. Коридор деревьев сужался, дорожка шла под уклон.
— Саныч, — закричал я. — Без меня, я пешком приду…
— Прыгай, бля, дальше хуже будет…
И я прыгнул. Хорошо прыгнул, как в американских фильмах. Красиво. Ударившись со всего размаха больной ногой о приборную панель…
Первое время мы ехали молча. То есть — Саныч молчал из принципа, а я пил виски, чтобы не кричать. Последнее, что я помню, — мы приехали к стоянке, а виски осталось мало.
Утром я вышел из палатки и побрёл к озеру. Умылся. Долго и жадно пил. Посмотрел вдаль и пошёл обратно. По дороге встретил Саныча, который внимательно посмотрел на меня и спросил:
— Э, а хромать ты забыл?
ОВЕРДРАФТ
Тесть вернулся из отпуска, как и положено, без денег.
Для владельцев Visa и MasterCard отдельно поясню: «без денег» — это превышение лимита овердрафта. Бывает ещё такое с преподавательским составом отечественных ВУЗов.
Тесть зашёл в институт, но вместо материальной помощи получил заявление об уходе, где не хватало только его подписи. Институт тоже превысил какой-то овердрафт по преподавательскому составу — пришлось пойти на сокращение.
Оставалось ещё одно срочное дело — визит к врачу. Там была получена ещё одна бумага, вписывающаяся в концепцию овердрафта. А именно — рецепт на «круглую» сумму.
Больше дел не было, и тесть пошёл домой. По дороге решил купить на последние деньги хоть какой-то провизии, чтобы думать о сложившейся ситуации не на голодный желудок.
На полу, в самом центре магазина лежал увесистый бумажник.
Тесть поднял его и подошёл к продавщице:
— Извините, к вам никто не обращался по поводу потери кошелька?
Продавщица, кажется, даже не поняла вопроса. На всякий случай ответила отрицательно.
Тесть подошёл с тем же вопросом к охраннику.
Вновь встретил полное непонимание и отрицательный ответ.
— Ладно, — сказал он, — вот мой телефон, если обратятся по поводу потери кошелька.
— Конечно, — хмыкнул охранник. — Там же уже ничего не будет.
— Ну, не судите всех по себе, — парировал тесть.
— А что ж вы его тогда здесь не оставите? — не отставал охранник.
— Чтобы не ставить перед вами неразрешимую нравственную дилемму...
Дома тесть открыл находку в поисках хоть каких-то следов владельца. В бумажнике обнаружилась не поддающаяся счёту пачка денег, три пластиковые карты, водительские права, документы на две иномарки текущего года выпуска и визитка. Сравнение имён позволило сделать вывод. Тесть поднял трубку телефона...
Через двадцать минут во двор въехала тонированная иномарка. Стекло медленно опустилось.
Встреча кошелька со своим хозяином была трогательна. Заглянув внутрь, обладатель «лопатника» поднял на тестя удивлённые глаза и произнёс классическое: «Не понял?» Это было подлинное превышение овердрафта чувств.
Тесть успел подумать, что его ведь предупреждали об этой незамысловатой схеме «кидания». Теперь человек скажет, что в кошельке было в четыре раза больше денег, во двор въедут ещё два джипа... Хотя... Почему так сложно? Почему магазин? Брать охранника и продавщицу «в долю»? С другой стороны, сегодня произошло уже столько всего...
— Не понял, — продолжил человек в иномарке, — Вы что, ничего себе не взяли?!?
— Нет, — отрешённо ответил тесть. — А почему я должен был что-то себе взять?
Человек зачем-то посмотрел сквозь лобовое стекло вдаль и покачал головой:
— А я думал, таких людей уже не осталось... Знаете, а давайте поделим это пополам! Так будет честно!
Тут пришло время удивляться тестю.
И удивлялся он на эти деньги еще примерно месяц.
НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ, ВО ВРЕМЯ И ПОСЛЕ
Всё, что происходит впервые, запоминается надолго. Первая любовь, первый перелом ноги, первый ВАЗ-2105… И, конечно, первая семейная поездка в дом отдыха.
Я был страшно горд, когда впервые решился заплатить деньги за отдых. Жена тоже была довольна. Она тогда ещё не знала, что такое поездка в большой дружной компании.
Дом отдыха выбирали долго. Не слишком далеко, чтобы доехать быстро, но и не слишком близко, чтобы не чувствовать дыхания мегаполиса. Не слишком дорого, чтобы не разориться, но и не слишком дёшево, чтобы не жить в какой-нибудь халупе. В конце концов, выбор был сделан, и мы отправились с Михалычем на разведку.
Административное здание находилось сразу за шлагбаумом. Дальше, среди шумящих сосен, были раскиданы небольшие домики, утопающие в белоснежном снегу. Картина завораживала.
Мы толкнули тяжёлую дверь, зашли внутрь и начали беседу с администратором. Быстро убедившись, что нас всё устраивает, приобрели путёвки на рождественские каникулы.
— Кстати, Рождество будет праздноваться в нашем доме отдыха. Концерт и праздничный ужин. Стоимость праздничного набора 300 рублей, — сообщил администратор.
— А что туда входит? — поинтересовались мы.
— Салат «Оливье», бутерброд с икрой и 250 граммов водки.
— Тогда нам два праздничных ужина! — быстро посчитал Михалыч.
— Почему два? — изумился я. Ведь ехать собиралось семь человек.
— Два праздничных ужина — это бутылка водки, — гордо объяснил он.
Став обладателями путёвок и бутылки водки за 600 рублей, что было баснословно дорого по тем временам, мы двинулись в обратный путь.
Жена закончила лако-красочные работы за десять минут до того времени, как мы должны были встречаться с друзьями. А ехать было минут сорок.
Я не находил себе места. Я устал от этих постоянных опозданий, связанных с чёлкой и ресницами. Вот и отдых начинался с опоздания, нервов, ссоры. Поэтому, когда мы наконец-то сели в машину, я сказал достаточно злобно:
— А теперь пристегнись и помолчи!
Возразить жена не успела. Утопив педаль «в пол», я развернул машину вокруг своей оси и, выбрасывая из-под колёс фонтаны снега, рванул с места.
Повороты мы проходили с заносом, мчали по заснеженному городу не меньше восьмидесяти. Только когда мы взлетели на «лежачем полицейском», жена впервые подала голос.
В результате моих стараний, опоздание удалось уложить в «джентльменские» пятнадцать минут. Нас, конечно, уже ждали. Михалыч с супругой, Жестяков с барышней и Аркадий, почему-то один.
Караван отправился прочь из города — к чистому снегу, соснам, тишине.
Нам достались три комнаты в первом этаже стоящего на отшибе домика. Во втором этаже предполагались помещения для администрации, но все разъехались на рождественские каникулы. Так что мы оказывались полноправными хозяевами целого коттеджа.
К сожалению, мест всё равно не хватало. Дали комнату в соседнем доме, куда и отправился самоотверженный Аркадий. Впрочем, разлука была недолгой — он тут же вернулся с бутылкой водки:
— Так, с приездом! — деловито объявил он.
Когда я проснулся утром, очень болела голова.
Я побрёл в соседнюю комнату, где за столом уже сидели Аркадий, Михалыч и Жестяков. Судя по всему, головы у них болели уже гораздо меньше. Мне тут же налили.
Почувствовав облегчение, я решил внести ясность:
— Значит так, — серьёзно сказал я. — Давайте договоримся на будущее. Аркадия больше двух раз за ночь не провожать…
На праздничный ужин пришлось захватить ещё. Одной бутылки, хоть и за 600 рублей, было маловато. Как, впрочем, и салата «Оливье». Поэтому состояние наше быстро менялось.
К примеру, сначала мне очень не понравился ансамбль русской песни и пляски, приглашенный администрацией дома отдыха на рождественский праздник.
После водки за 600 рублей я испытывал к нему разве что безразличие.
А позже, когда я уже отплясывал «Хава-Нагилу» с солисткой ансамбля, его творчество казалось мне вполне приемлемым.
Потом переместились в бар. Какое ж Рождество без текилы?
В баре была иная музыкальная программа. Компания квадратных, толстошеих отдыхающих с настойчивостью пела в караоке «Владимирский централ».
Нам это быстро надоело. Мы тоже вышли к караоке и спели песню мушкетеров из кинофильма.
Квадратные снова спели «Владимирский централ».
Мы спели «Оглянись, незнакомый прохожий» Градского.
Они спели «Владимирский централ».
Мы спели «Мохнатый шмель».
Они встали из-за столика и направились к нам. Несмотря на водку и текилу, было страшно. Но самый квадратный и толстошеий миролюбиво сказал:
— Мужики, хорошо поёте. Давайте на 100 баксов — у кого больше очков в караоке будет…
Они спели «Владимирский централ».
Мы спели «Ланфрен-Ланфра».
Из бара уходили под аплодисменты и с честно заработанными долларами.
Жестяков, считавший себя лучшим певцом в компании, был просто счастлив. От радости он даже запрыгнул на статую оленя, зачем-то стоявшую перед входом в бар. Я последовал его примеру, совершенно забыв, что Жестяков сантиметров на десять меня выше. Олений хвост пришёлся к месту. Больно пришёлся. Очень больно. Аркадий даже сбегал за водкой, пока я пытался прийти в себя.
Так я чуть не отбил себе всё «рождество».
Утром было ещё хуже, чем предыдущим утром. Хотя Аркадия накануне проводили всего пару раз.
Я вышел из домика, снял куртку. Потом свитер и футболку. Обтёрся по пояс снегом. Потом вернулся в дом, где за столом уже собралась вся компания.
— Всё! — сказал я. — Здоровый образ жизни.
— Понял, — сказал Аркадий, наливая мне в гранёный стакан. — Михалыч, иди договорись насчёт бани.
К вечерней бане все выглядели изрядно поздоровевшими. Правда, алкоголь быстро улетучился под воздействием тепловых процедур. Сразу захотелось сделать ещё что-то для здоровья. Что-то огромное, принципиальное и невиданное!
— А давайте прыгать в снег, — предложил Михалыч.
Хорошенько попарившись, мы выскочили из бани. Перед нами расстилался ровный белоснежный ковёр, куда мы и прыгнули с разбега. Всей грудью, с распростёртыми руками… И только прокатившись по нему не меньше метра, поняли, что это был наст.
Тут забота о здоровье приняла совсем иной оборот. Жёны смазывали царапины йодом, а мы с Михалычем попивали обезболивающее. Когда процедура была закончена, Михалыч задумчиво произнёс:
— А вот интересно, сколько в гранёном стакане граней?
Прозвучало несколько теоретических предположений, ни одно из которых не сошлось с практикой. Тогда Михалыч посмотрел вдаль и упавшим голосом произнёс:
— Я всё понял. Это не гранёный стакан. Это просто стакан с гранями.
Аркадия в этот вечер проводили всего один раз.
Всё хорошее, как и всё плохое, когда-нибудь заканчивается.
Настал последний день. Все собирали пожитки, непонятно зачем привезённые в дом отдыха, — пригодилась всё равно только закуска.
Михалыч ковырял ложкой в банке с красной икрой. Может, пересчитывал икринки, а может, ему просто было грустно.
— Пора, — сказал Жестяков.
— Икру кто-нибудь будет доедать или я выбрасываю? — спросил Михалыч.
Мы вытащили вещи и расселись по машинам. Аркадий плюхнулся ко мне на заднее сиденье со словами:
— А всё-таки водка выпаривается через носки…
Караван тронулся, и мы поехали провожать Аркадия последний раз за эти рождественские, сказочные каникулы.
СКАНЕР
Пятница близилась к концу. То есть — не сама пятница, а рабочий день. Что очень разные вещи.
Стрелка часов ползла к пяти. То время, когда до заслуженного отдыха остаётся... много работы. Когда предвкушение выходных витает в воздухе так же ощутимо, как их последствия — в понедельник. Когда планы рушатся и создаются вновь.
В этот ни с чем не сравнимый час я зашёл в нашу дизайн-студию, поговорить с арт-директором. Идти было далеко, и я успел во всех деталях обдумать пятничный вечер. Я представил себе бутылочку прохладного пива, встречу с друзьями, бильярд...
Арт-директора на месте не оказалось. Зато за компьютером одного из дизайнеров я увидел системного администратора. Что уже нарушало привычный ход пятничных событий.
Дело в том, что «сисадмины» — уникальные люди. Они умудряются сочетать в себе швейцарскую точность работы с русским разгильдяйством. Им удаётся незаметно для окружающих отладить работу всей техники так, что их присутствие становится как бы необязательным. В остальное время, находясь у всех на виду, администраторы бросают вызов этой импортной упорядоченности собственным разгильдяйством. Именно поэтому присутствие сисадмина в пятницу вечером предвещало какие-то неприятности.
Он сидел за столом и сосредоточенно смотрел в монитор. Лишь подойдя ближе, я заметил, что монитор выключен, поскольку работа администратора в этот момент не требовала компьютеризации. Указательным пальцем предельно сосредоточенно он открывал зажатую между ног бутылку красного вина...
Услышав мой изумлённый возглас, он оторвал невидящий взгляд от выключенного монитора, тяжело посмотрел в мою сторону и очень спокойно произнёс:
— Так у них сканер сломался...
РАЗГРУЗОЧНЫЙ ДЕНЬ
В начале девяностых мы были студентами.
Традиционная студенческая нищета, о которой сложено много легенд, умножалась на специфику «лихого» времени. Продавать свой интеллект мы ещё не умели, усидчивость — не могли. Оставалось продавать своё здоровье, разгружая машины около магазинов и вагоны на станции, или же роя котлованы для загородных коттеджей.
Сейчас вообще не очень понятно, зачем мы это делали. Едой и жильем все были обеспечены, благодаря родителям. Покупать модную одежду не было ни желания, ни возможности — полки магазинов были пусты. Мы довольствовались в меру грязными и рваными джинсами, папиросами «Беломорканал» и портвейном «777». Это полное счастье обходилось настолько дёшево, что «халтурили» мы, видимо, для собственного удовольствия.
Как-то весной удовольствия было очень много. Мой знакомый коммерсант купил два вагона сока. Предстояло перевезти его на склад, загрузив в четыре «фуры».
Сок был расфасован в картонные коробки, по четыре трёхлитровых банки в каждой. Несложно посчитать, что весила эта ноша не менее 12 кг. Но дело было даже не в весе, а в очень неудобной коробке, всё время стремящейся развалиться, выпустив всё содержимое на волю. Приходилось придумывать разные сложные захваты и нежно прижимать предательский картон к себе.
Два дня подряд мы впятером бегали туда-сюда с коробками. Сначала — весело и задорно, с шутками. Потом — уныло и сосредоточенно.
Между первым и вторым днём я решил принять ванну. Проснулся, когда вода полностью остыла.
В общем, удовольствие от такой работы было весьма относительным.
Зато радость от вознаграждения была абсолютной — заплатили, действительно, много. Один из нас на вырученные деньги почти полностью сменил гардероб. Остальные не стали тратить на это время.
Я сидел во главе стола.
Я чувствовал себя настоящим хозяином пиршества, развернувшегося на настоящие заработанные деньги.
Мама возвращалась с группой школьников из Америки. Отец поехал встречать её в Москву, куда приземлялись в те времена все рейсы из капиталистических стран.
Несколько дней в трехкомнатной квартире был только я, младший брат и мои верные товарищи по разгрузке.
Периодически заканчивался портвейн. Тогда я кричал:
— Миха! Ещё три портвейна!
Периодически подходил младший брат и, застенчиво глядя на меня, тихонечко говорил:
— Я хочу кушать…
Тогда я кричал:
— Миха, ещё три портвейна и пять «Сникерсов»!
Брат, неизбалованный сладостями, тоже радовался нашему пиршеству.
Настал день приезда родителей.
Мы помчались встречать их на вокзал.
Перрон был перегорожен двумя машинами ОМОНа. Никого не пускали. Я робко поинтересовался, нельзя ли как-то встретить поезд. Мрачный майор процедил сквозь зубы:
— Мы тоже встречаем…
На всякий случай, я отошёл подальше.
Когда локомотив уже останавливался, многие встречающие выхватили из-под штатской одежды табельные «Макаровы» и побежали по платформе. Потом они все куда-то делись, а машины оцепления уехали. Это было в порядке вещей для девяностых годов.
Тогда мы тоже побежали по перрону и вскоре увидели родителей.
Все очень обрадовались. Особенно — мама и младший брат.
Мама совсем расчувствовалась и прямо на перроне начала доставать подарки. Она долго рылась в сумке, приговаривая «сейчас, сейчас», а потом протянула брату «Сникерс»…
Брат долго смотрел на него. Потом губки затряслись, а по щекам покатились слезы. Но перед тем как зарыдать взахлёб, он всё-таки успел выдавить:
— Мама! Я не могу больше!
НЕОСМОТРИТЕЛЬНОСТЬ
Государственный технический осмотр автомобилей мог появиться только в нашей стране.
Для людей, далеких от автомобильной тематики, поясню. Представьте, что раз в год к вам домой вваливается комиссия из ЖЭКа. Она сокрушенно качает головами:
— Ножка стула начала качаться… Набор воды в бачок унитаза происходит слишком медленно… Слив не соответствует техническим нормативам… Лампочку в коридоре надо бы не 40 Ватт, а 60…
После чего вам запрещают пользоваться стулом, туалетом, светильником.
Тут можно возразить, что ножка стула влияет только на вашу собственную безопасность, а техническое состояние автомобиля — и на безопасность окружающих. Теоретически это, конечно, так. Но тормоза на старой машине могут отказать в любой из дней, свободных от прохождения техосмотра. А состоянием машин относительно новых занимается вовсе не государственная структура, а сервис-центр. И делает он это по расписанию, причём чаще одного раза в год.
В конечном счёте, техническое состояние авто зависит не от государственного проверяющего органа и не от сервис-центра, а от отношения владельца к своему автомобилю. Но личную ответственность каждого очень сложно проверить, даже такому государству, как наше. Вероятно, потому что не существует никаких нормативов и ГОСТ-ов.
Тут уместно ещё добавить, что девять из десяти автомобилей, сошедших с конвейера АвтоВАЗ, не пройдут Государственный технический осмотр. В противном случае, такая услуга дилеров тольяттинского завода как «предпродажная подготовка нового авто» не пользовалась бы спросом.
Но дело не в этом. Дело в том, что, как и все подобные начинания, техосмотр быстро превратился в центр сбора взяток и приёма телефонных звонков от знакомых друга жены приятеля. Кроме того, он стал бесконечным источником разнообразных мелких хитростей.
Я, например, подсчитал, что за сумму взятки, требуемой для получения талончика ТО, могу быть остановлен и оштрафован 50 раз за год. Поскольку цифра казалась невероятной, экономия была налицо. Выручал ещё карманный календарь, похожий на тот самый талончик, — издали у блюстителей порядка машина не вызывала подозрений. При тщательной проверке и вскрытии факта подлога можно было спокойно ответить, что ты всё время пользуешься календарём, поэтому поставил его под лобовое стекло. А что там у него на другой стороне — ты не смотрел.
Впрочем, бывают и принципиальные люди, не готовые платить взятки. Они лучше провозятся несколько дней в гараже, потом несколько раз съездят на этот злополучный техосмотр, постоят полдня в очередях и, гордые собой, будут весь год вспоминать об этом подвиге.
Один мой приятель — автогонщик-любитель — тоже пошёл на принцип. Он не без основания считал, что его автомобиль, тщательно перебранный и подготовленный для гонок, выгодно отличается от новой продукции АвтоВАЗа. Поэтому решил ехать на техосмотр сам — без поддержки знакомых и шелеста купюр.
Капитан внимательно обошёл гоночную «девятку». Придраться к тормозам, ручнику, настройке двигателя и всевозможным средствам предосторожности, таким как аптечка и огнетушитель, явно не представлялось возможным. И тут капитан просиял:
— А у вас задние противотуманные фонари не работают!
— Чего? — не понял мой приятель, до сих пор считавший, что неплохо разбирается в устройстве автомобиля.
— Задние противотуманные фонари, — повторил капитан.
— Да их здесь вообще нет!
— Не правы. Вот, — сказал капитан, потрясая характеристиками одной из многочисленных модификаций «девятки». — Они есть. Точнее, должны быть. Выезжайте и сделайте. Потом возвращайтесь.
Стало понятно, что эксперимент провалился. Придётся платить.
Грустно выехав из бокса, он положил сотенную купюру в книжечку с документами и пошёл на поклон к капитану.
— Ну что, сделали противотуманные фонари? — задорно спросил тот и, открыв книжечку с документами, продолжил. — Ага. Один работает. Вижу. А второй?
ОШИБКА ПРИРОДЫ
Старый новый год — самый непонятный праздник.
Даже просто Новый год — уже подозрителен. Зачем думать о прожитом и осуществлённом один раз в году, если ты спокойно не делал этого триста шестьдесят дней? И вообще, почему именно в этот день нужно думать?
Старый новый год как раз и показывает всю беспринципность и нелепость этого действия, перенося его на тринадцать дней вперёд. Большая ошибка природы в том, что она не удосужилась дать никакой внятной точки отсчёта времени. Поэтому человек позволяет себе подобные издевательства над ним.
Как праздновать Старый новый год? Сначала надо проводить старый старый год. Потом встретить старый новый год… Наутро — первый не первый день года, старое новое похмелье…
Мы поехали встречать к Михалычу. Жестяков накануне кричал, что нужно готовить утку. (Тоже мне — рождественская индейка по-русски).
Сперва прибыли мы с женой, потом Аркадий. Сразу выпили за удачную подготовку, потом отправились на рынок за дичью. Охота была сложной, поскольку никто не знал, как выглядит утка в своём первозданном состоянии — все видели её только на тарелке, с гарниром и соусом. Купив некую модель птицы, отправились домой.
Подготовка — самая привлекательная часть праздника. Когда из кучек неприглядных овощей возникают красивейшие салаты, а из бардака — сервированный стол… А с какой любовью Михалыч готовил птицу в последний путь, сопроводив её ритуальным лимоном…
Жестяков опаздывал. Решили садиться за стол без него. Поэтому к его приходу стал очевиден дефицит спиртного.
В магазин по традиции выдвинулись все вместе. На улице шёл мягкий, медленный снег. Так что на обратном пути очень захотелось выпить. Пришлось отправить Жестякова за «маленькой» — не отпивать же из бутылок, предназначенных на стол. Вернулся он с маленьким пол-литровым сосудом…
Прогулка подействовала очень ободряюще, и Михалыч решил сделать упражнения. В частности — подтянуться на двери. Но природа вновь ошиблась — дверь оказалась подвижной и ударила Михалыча прямо в лоб. Из глубокого разреза потекла кровь.
Захватив маленькую литровую бутылку, компания отправилась в ближайший травмпункт.
Обратно шли, напевая песню о Щорсе:
И только придя домой, вспомнили о горячем. Жестяков открыл духовку, где лежала готовая к запеканию дичь. Он долго вглядывался в полумрак, потом решительно заявил:
— Ребята, вы чего? Это же гусь!
— Это ошибка природы! — схватился за перевязанную голову Михалыч. — Я-то думал, что вставляю лимончик уточке в гузочку… А на самом деле — пихал лимон гусю в жопу...
Горячее в Старый новый год так никто и не попробовал.
ДИКИЙ СЕВЕРО-ЗАПАД
Когда Саныч позвал меня куда-то в карельские леса, ковыряться с автомобилями — я обрадовался. Давно пора было сменить пыльный и шумный город на что-то совершенно иное, новое, настоящее. Тем более что работа на свежем воздухе приводит голову в порядок. А работы предстояло много: разобрать на запчасти один автомобиль, починить второй и получить в качестве оплаты третий, который тоже нуждался в ремонте.
Выезжали мы рано утром. Город провожал ослепительным рассветным солнцем, забиравшимся в каждую щель остывших за ночь зданий. Охрана супермаркета провожала такими же ослепительными взглядами — в семь часов утра двое в рабочей одежде выкатывали на парковку две полные тележки. Одна из них — с пивом и виски.
Пост ГАИ остался за спиной, а мы летели куда-то в неизвестность, в лес, в солнце. Так обычно чувствуешь себя, пускаясь в долгое путешествие. Но нам достаточно было вырваться из привычного круга улиц и дел, чтобы почувствовать то же самое.
Меж тем, привычные широкие трассы сменились узкими дорожками, которые на карте ещё надо поискать. Деревья склонялись над ними справа и слева, а мы всё ехали и ехали по этим безлюдным живым тоннелям, с удивлением разглядывая редкие встречные машины.
Свернув куда-то в сторону, мы оказались у причудливого строения. Более напоминающее пагоду из-за формы крыши, оно было сложено из огромных валунов. Часть крыши занимал цветник.
Ключи от этой феерической архитектуры, естественно, висели на гвоздике рядом с дверью, и мы без труда проникли внутрь. Там царила соответствующая обстановка: под потолком тянулись толстые канаты, светильники были сделаны из каретных колёс, на стенах красовались рога и шкуры.
— Чей это дом? — спросил я в восхищении.
— Так, одного банкира, — ответил Саныч. — Он сам строил. И машины все его.
Забрав кое-какие вещи, мы отправились дальше. Проселочными дорогами выбрались к лесопилке. Нельзя сказать, что она была недействующей, потому что какие-то тени всё же скользили по бетонным плитам. Но пейзаж напоминал фильм «Сталкер». Тут и там стояла брошенная техника — вросшие в траву тракторы, ржавые грузовики, выцветшие легковушки. Вдалеке красовался легендарный пикап «Форд», водружённый на платформу от «ЗИЛ-130». Смотрелся он, как великан в стране лилипутов, даже на фоне тракторов.
По земле были беспорядочно разбросаны рессоры, колёса, болты и гайки. Так и хотелось бросить какой-нибудь болт в кусты, чтобы «проверить зону»…
Но мы лишь взяли на буксир Jeep Wagoner, за ключами от которого и заезжали в «пагоду». Теперь предстояло познакомиться с его хозяином-банкиром.
В отличие от предыдущего, этот дом был построен в стиле Дикого Запада. Не хватало только вывески «Saloon» над дверью. Хотя достаточно было и того, что навстречу нам из-за дома вышла лошадь. Потом другая. Потом третья…
Небритый Жорж с печатью вчерашнего вечера на лице появился последним. На нём были кожаные ковбойские штаны с бахромой и широкополая шляпа.
— Представляете, — сказал он сразу же после рукопожатий. — Тут одна контора выиграла тендер на газификацию всей области. Пять лет будут завозить трубы. Вагонами. Составами! Я вчера поговорил на станции с рабочими. Они деревянные конструкции, в которые трубы упакованы, сжигают. Говорят, распоряжение руководства. А это — 6 кубометров древесины с одного вагона…
— Так, Жорж, — сказал я, чтобы поддержать беседу. — Вам и карты в руки! Это же целое состояние!
Он прищурился и очень хитро посмотрел на меня. Потом сквозь меня — вдаль, туда, где солнце уже касалось верхушек деревьев. Не спеша достал пачку Marlboro, чиркнул зажигалкой Zippo и медленно произнёс:
— Не-е-е-е… Я же не банкир. Я лошадей развожу…
КОНТРАБАНДА
Дима уехал сразу после школы — учиться в шведский университет.
Так ко мне практически контрабандой стала поступать информация о жизни за границей.
Нет, после поднятия железного занавеса со сцены удалились многие мои приятели. Но уезжающие на постоянное место жительства не любили общаться с оставшимися. Первые горячие письма с восторгами сменялись редкими весточками с незнакомыми словами про «страховку» и «вид на жительство», а через несколько месяцев прекращались вовсе.
Дима же просто учился, приезжал на каникулы и с удовольствием рассказывал о тамошней жизни. О том, что в будние дни город засыпает рано. О том, что в университетском общежитии не принято постоянно ходить в гости к соседям, как это делается у нас. О том, что на свою стипендию отличника он может купить стереосистему, а не как я — бутылку коньяка.
Я с удовольствием слушал его рассказы, попивая «контрабандную» водку «Абсолют», которая почему-то не требовала характерных для российских аналогов шумных выдохов, последующих кряканий и срочного закусывания.
Видимо, из-за отсутствия столь важных ритуалов в университетском общежитии потребляли этот напиток только Дима и его однокурсник-поляк. Славянские души требовали простора и воли, даже среди аккуратного скандинавского пейзажа.
Впрочем, не чурались они и голландской травки, употребление которой полностью избавило Диму от астмы, неизлечимой в Советском Союзе.
С поляком они так сдружились, что решили предпринять совместное путешествие в Германию.
Взяли билеты на поезд и несколько бутылок «Абсолюта». Выпили, как полагается, «на дорожку» и отправились на вокзал.
Здание было окружено полицией. По информации неизвестного, там была заложена бомба. Никого не пускали, поезда не ходили.
Команда российско-польских путешественников выпила ещё. Решимость оказаться в Германии никак не проходила. И тогда было принято стратегическое решение ехать на такси.
Первый же из стоявших на привокзальной площади таксомоторов согласился отвезти студентов. Устроившись на заднем сиденье, они наконец-то выпили «с отъездом».
Таксист оказался тоже поляком, причём очень разговорчивым. За бесконечными историями и байками путешествие проходило незаметно. Даже —
Самое страшное — открыть утром глаза, с огромным трудом преодолевая себя, и не узнать помещение. В этот момент в голову вонзается мысль, что открывал ты их зря. Что ещё минуту назад всё было хорошо. То есть — всё было плохо, но понятно. А теперь — плохо и ничего не ясно.
Очень болела голова, лежавшая на незнакомой подушке незнакомой кровати, находящейся в незнакомой комнате. Дима пошевелил пересохшими губами и едва слышно задал куда-то в пустоту враждебного пространства очень простой, но риторический вопрос:
— Где я?..
Тут же послышалось шарканье шагов и над Димой нависло незнакомое лицо. Несколько секунд они пристально разглядывали друг друга. Потом незнакомое лицо старательно произнесло на ломаном русском понятные, но страшные слова:
— Как это кде?.. Польска!
КОНДОМИНИУМ
Почему-то презервативы не относятся у нас к интимной сфере. Всё, что внутри и снаружи них — относится. А сами они — нет.
Поэтому любые рассказы и обсуждения становятся совместным достоянием всех, имеющих уши.
Ещё в школе моей классной руководительнице (и учителю английского языка) не слабо было заявить во весь голос на уроке:
— А значение глагола «to preserve» объяснит вам Ехилевский…
Она считала меня ловеласом. Я ей потом отомстил, заставив понервничать.
Во время многодневной поездки всем классом в Ригу девочки не пришли ночевать в свой номер, он же — номер «классной».
— Ехилевский, у нас в классе детей не будет? Бог миловал? — опять же во всеуслышание спросила она наутро.
— Нет, бог не миловал, — грустно сказал я и выдержал театральную паузу, во время которой «классная» позеленела. — Это я миловал!
Я настолько уверовал в «невинность» презерватива — как слова, так и предмета — что не стеснялся дома держать «изделия №1» на видном месте.
Как-то раз ими заинтересовался маленький брат. Я объяснил, что это «такие скафандры для защиты». И долго был горд своей остроумной находкой.
А потом заболел. Ожидал в гости девушку. И попросил маму вместе с другими необходимыми в подобной ситуации вещами купить в аптеке презервативов.
Каково же было удивление общественности, когда тонкий детский голосок произнёс:
— Мама, а зачем ты покупаешь брату скафандры? У него же там много скафандров — купи лучше мне!
Но самый большой конфуз произошёл на моём дне рождения.
Игорёк долго расспрашивал, что подарить. Этот ужасный вопрос нужно добавить к списку извечных русских вопросов — «что делать?» и «кто виноват?». Потому что на него никогда нет ответа.
Устав от борьбы, я сказал первое, что пришло в голову:
— Подари презервативы!
И, естественно, тут же забыл об этом.
Гости прибывали и прибывали. Родители суетились по хозяйству. Бабушка и дедушка бродили в ожидании.
Раздался звонок и на пороге появился Игорь…
Сначала мне показалось, что в руке он держит воздушный шар. Но через секунду я понял, что это раздутый до невероятных размеров презерватив, нафаршированный своими ещё не открытыми собратьями. Их было штук сто. Или двести…
В квартире повисла нехорошая тишина.
Бабушка и дедушка оторопело уставились на подарок.
— КондоминиМум, — сказала мама.
— Игорёк, а ты долго их тут на лестнице расфасовывал? — спросил папа.
— Зачем? — удивился Игорь. — Я так из дома ехал…
ПОЛНЫЙ ЕЗДЕЦ
— Вот ты и стал «новым русским», — сказал я Димке вместо поздравлений. — К тебе на день рождения гости на машинах съезжаются…
Я так гордился первым автомобилем, что не смог оставить его даже в такой ситуации. Зная обширное «меню», обычно предлагаемое на день рождения шурина, можно было добраться до его дачи и на электричке. Но мне — тогда ещё молодому водителю — очень хотелось поехать на машине.
Старый бревенчатый дом утопал в зелени, под сенью которой были накрыты столы. Вечер протекал неспешно, пока не закончилась водка.
Подспудное желание казаться себе лучше, чем есть на самом деле, заставляет людей покупать на праздник очень мало спиртного. После первой же рюмки оно рассеивается, и начинаются бесконечные походы за добавкой.
Я предложил съездить на станцию. Плестись по жаре, петляя в пыльных улочках дачного посёлка, совсем не хотелось. К нам с Димой присоединился сын одного из гостей — воспитанный юноша лет четырнадцати. Кажется, Никита.
Димка внезапно сказал:
— А можно я поведу? Я один раз водил…
Мы поменялись местами.
Первая езда за добавкой мало отличается от учебной езды. Машина тихо ползла по ленивым дачным дорожкам между домами и деревьями, канавами и перелесками. Не прошло и пятнадцати минут, как мы подъехали к железнодорожной станции, состоящей из платформы, кассы и магазина.
Я вышел из машины и потянулся. Дима вышел из машины и вздохнул. Никита просто вышел из машины — в его возрасте это ещё можно себе позволить.
— Ну, давай ключи, — сказал я.
— А они в замке зажигания, — ответил Дима.
— Эх ты, — поморщился я и дернул ручку двери.
Она неожиданно не поддалась. Я подёргал ещё. Потом пошёл к другой двери, и к третьей… Перед нами стояла наглухо закрытая машина с ключами, документами и деньгами на водку внутри.
Мы посмотрели на Никиту. Он только развёл руками и улыбнулся. В его возрасте ещё можно себе это позволить. Потому что более взрослый человек, закрывший в машине все кнопки дверей (включая передние) и хлопнувший своей (задней пассажирской) дверью, провалился бы на месте.
Впрочем, маленькая надежда у нас оставалась. В виде такой же маленькой щёлочки одного из стёкол. Мы долго пытались отодвинуть его пальцами, искали проволоку, но всё тщетно.
В это время подошли «местные». Очарование июльского вечера состояло в том, что подошли они не с целью подраться, а чтобы проверить, не угоняем ли мы машину. Пришлось рассказать им всю душещипательную историю — от выезда с дачи и смены водителя до закрывания ключей и документов в машине.
Договорились о следующем: они помогают открыть её, мы предъявляем документы, а также деньги им на водку.
«Местные» оказались гораздо более подготовлены к таким ситуациям, чем столичная творческая интеллигенция. Достаточно быстро они нашли проволоку, просунули её сквозь щель в стекле и подцепили злополучную кнопку.
Настал наш черёд. Мы тоже достаточно быстро сбегали за водкой и хотели так же стремительно уехать.
Но местное гостеприимство этого не предполагало. Очень скоро мы пошли за второй бутылкой. Потом за третьей…
Когда я проснулся утром, очень болела голова. Точнее — нечто находившееся над плечами. Оно звенело, ныло и гудело на разные лады. Голова ли это была или нет — сказать было сложно.
Я поплёлся к машине. Она была аккуратно припаркована у ворот… Но фара была треснута и сорван один из «дворников».
Я быстро отыскал и разбудил Диму. Потому что в такой ситуации лучше видеть чью-то голову, чем чувствовать свою.
На мои расспросы, что вчера произошло с машиной, Дима ответил кратко:
— Пойдем.
Мы побрели в сторону станции и, когда в очередной раз свернули за угол, увидели огромное дерево, лежащее поперёк дороги. Заботливо поваленный садоводом-любителем ствол занимал всю её ширину. Свободным оставалось только пространство между забором и дорогой, занятое двухметровой канавой.
Я долго смотрел на эту картину и не верил своим глазам. Видимо, пока мы совершенствовали навыки угона машины и взаимоотношения с местным населением, дачники как раз совершенствовали свои участки.
Моё оцепенение прервал Дима. Он вздохнул — почти так же, как накануне, выходя из машины, — и с огромным сожалением произнёс:
— Н-да… Трезвым здесь не проедешь…
УРОКИ ВЕЖЛИВОСТИ
— Поедешь со мной в Таллинн? — спросила Катя.
С одной стороны, я был на седьмом небе от счастья — поездка с любимой девушкой могла быть только приятной. Я представил себе узкие улочки, вымощенные брусчаткой. Мы бредём по ним, держась за руки, останавливаемся у освещённых витрин, заходим в кофейни...
С другой стороны, как у всякого студента-первокурсника начала девяностых, с деньгами у меня было очень туго. Точнее сказать, их просто не было. Что я и озвучил немедленно.
— Брось, — парировала Катя, не привыкшая отступать. — Папа едет в командировку. Он позвал меня с собой. А я поставила условие...
Это было уже совсем неприличным. Совершенно понятно, почему Алексей Иванович захотел взять дочь с собой. Его частые командировки приводили к тому, что в «свободной» Катиной квартире дневала и ночевала вся наша компания. Оставленные на еду деньги пропивались во время литературных посиделок, в квартире то и дело появлялись незнакомые маргинальные личности. Соседи ночи напролёт вынуждены были изучать творчество Башлачёва, Гребенщикова и наше собственное. В результате Алексей Иванович, больше всего ценящий халат, домашние тапочки и старинный подстаканник, возвращался в совершенно разгромленную квартиру, где ещё поправляли здоровье остатки новой творческой интеллигенции.
Но вынужденная мера безопасности никак не включала в себя оплату моей поездки в Таллинн.
Однако Катя так не считала.
Дорога на вокзал — уже другой город. Возникает необыкновенное чувство свободы, кажется, что ты невидим для окружающих, для остающихся. Ты бредёшь сквозь толпу, загадочно улыбаясь. Ты — уже там.
Алексей Иванович, естественно, взял СВ. Мы сидели втроём на двух спальных полках. Я изо всех сил старался поддерживать светский разговор, чтобы не выдавать своего смущения. Время близилось к полуночи. И тут Катя не выдержала:
— Папа! — произнесла она серьёзно, будто речь сейчас пойдет минимум о замужестве. — Тебе пора спать!
Если бы я умел краснеть, цветовая гамма пополнилась бы ещё одним оттенком. Алексей Иванович растерянно огляделся, поднялся и побрёл в соседнее купе. Дверь захлопнулась. Катя победно посмотрела на меня.
Яркое утреннее солнце слепило глаза. Тем более что ночью их так и не удалось сомкнуть.
На вокзале нас встречала знакомая Алексея Ивановича. Мы сели в автомобиль и поехали к ней. Спокойная езда и медленная речь с мягким эстонским акцентом убаюкивали. Я почти уснул, когда мы подъехали к двухэтажному особняку, окруженному яблоневым садом.
Внутри было очень уютно. В гостиной стоял накрытый стол с огромной бутылью в центре. Когда её открыли, по комнате мгновенно разлился аромат яблок.
Я поднес бокал к губам. Домашнее вино, сделанное с большим умением и любовью, радовало чуть сладковатым букетом, который приятно растекался по нёбу. Пилось необычайно легко. При абсолютно ясной голове ноги были чуть ватными.
Мы пошли гулять по Таллинну. Город походил на картинку из каталога игрушек. Яркие свежевыкрашенные домики были аккуратно расставлены чьей-то уверенной рукой. Кропотливо уложенная брусчатка напоминала бугристую шкуру огромного зверя. Она была какой-то живой и дышащей, в отличие от асфальта, мёртвым грузом лежащего на земле. По брусчатке с достоинством передвигались горожане, они медленно заходили в кофейни, чтобы почитать сегодняшнюю газету за чашечкой кофе.
Мы вернулись в особняк. Поужинали. Хозяйка повела нас по узким ступеням куда-то наверх. Когда лестница закончилась, мы оказались в малюсеньком флигеле, почти полностью занятом огромной двуспальной кроватью. Над ней вместо картины располагалось круглое окошко, в которое с любопытством заглядывала луна.
Не знаю, о чем думала Катя, а я вспоминал, как мы разбирались со спальными местами в поезде. Молчание было прервано всё тем же рассудительным и мягким эстонским выговором:
— Йа постелила фам фместе... С фашим папа буддете разбираться са-ами...
СРЕДНЕГОЛЛИВУДСКИЙ ФИЛЬМ
Герой среднестатистического голливудского фильма (в дальнейшем — ССГФ) не ходит на работу. Зачем, если в кармане у него всегда есть деньги на авиабилет до Австралии и обратно, пару автоматов и квартиру в пентхаусе? Ещё и остаётся на самый что ни на есть задрипанный автомобиль — коллекционный Ford Mustang GT350 69-го года выпуска с V-образным 8-цилиндровым движком объемом 3,5 литра и мощностью 290 лошадиных сил. На остальное герой ССГФ денег не тратит. Ведь автомобиль не ломается и не требует заправки.
Что автомобиль? Самому герою ССГФ не нужна пища. А это в свою очередь снимает необходимость ходить в туалет.
У героя ССГФ никогда не развязываются шнурки, не заканчивается зажигалка, не падает сигарета, не разряжается телефон. Мусор, грязные бокалы и полные пепельницы исчезают из пентхауса сами собой, будто опасаясь нашего героя. В гостиницах и поездах всегда есть для него хотя бы одно местечко. Родственники не требуют от него внимания, а телефонная компания — оплаты счетов. Все, кого он ищет, сидят дома и прилежно ждут его.
В череде таких вот серых, беспросветных дней как раз и происходит история, о которой повествует ССГФ. Эта история хоть как-то разнообразит скучную жизнь героя.
Жаль, что это всего лишь на два часа...
МИША И МОЙША
Миша был настолько уравновешенным и терпеливым человеком, что многие считали его добрым.
За это в среде своих коллег по спорту он получил прозвище «Мойша».
У метателей молота просто не укладывалось в голове, что 190 сантиметров сплошных мышц, способных произнести «будьте любезны», могут это делать от имени Михаила.
Миша был даже застенчивым. Что, согласитесь, позволительно при таком росте.
Он вернулся домой поздно вечером, после работы и тренировки. Уставшие ноги привычно перебирали ступеньки всех восьми пролётов, ведущих на четвёртый этаж «хрущёвки».
Дома царил привычный бардак. Тут и там валялись вещи и пустые бутылки. Переполненные пепельницы щетинились окурками.
На кухне шло пиршество — жена и её брат осваивали четвёртый литр пива. Миша сел на скрипучую табуретку в углу и налил себе кружку. Мрачно посмотрел в окно.
Варианта было всего два. Присоединиться к этому внезапному празднику либо выставить всех к чёртовой матери и лечь спать. И если Миша готов был склониться ко второму варианту, то Мойша предпочитал первый.
Пиршество шло по обычному сценарию — то вздымаясь на волне необъяснимой любви к окружающим, то проваливаясь в водоворот внезапной ненависти к миру.
В один из таких провалов, уже глубоко за полночь, жена неожиданно запустила кружкой Мише в голову.
Кружка пришлась хорошо. Чувствовалось, как расходятся живые ткани, лицо заливает кровью.
Ни слова не говоря, Мойша побрёл в ванную, оставляя за собой кровавые следы. Кое-как умылся, приостановил кровотечение. Он слушал, как из крана успокаивающе льётся вода. Но при этом внутри него что-то переполнялось, будто в какой-то невидимый сосуд падали последние, самые последние капли…
Он вышел из ванной, взял участников банкета за шиворот (кажется, жена была в правой руке, а её брат — в левой) и молча вынес из квартиры. Захлопнул дверь и вернулся в ванную.
Картина в зеркале не утешала — зияющие разрезы нужно было зашивать. Не переодевая окровавленной одежды, Миша поплёлся в травмпункт.
Вернулся он уже под утро. Походил по квартире, пнул ногой пустую бутылку. Сел на кровать. Потом лёг, не раздеваясь, и укрылся одеялом.
В это время в квартире сверху грянула музыка. Глубокие басы сотрясали тонкий потолок «хрущёвки». Стёкла вторили им мелодичным звоном.
Миша устало откинул одеяло, встал, захватил свой спортивный снаряд, валяющийся в комнате, и направился к двери.
Поднимаясь по лестнице, Миша рассуждал о том, что надо поговорить культурно. Точнее, так рассуждал Мойша. Ведь он — человек вежливый.
Звонка почти не было слышно за грохотом музыки. Тем не менее, сосед открыл дверь. Перед ним стоял человек в окровавленной футболке, с перебинтованной головой и с молотом в руке. То, что он произнёс, было ещё более удивительным:
— Выключите, пожалуйста, музыку, сука!!!
Как понятно, первую часть фразы придумал Мойша, а уже её окончание — не спавший всю ночь, раненный кружкой Миша.
Сосед оторопел. Только так можно объяснить его совершенно неуместную реакцию. Рассказывать человеку, держащему в руке молот, о своём праве шуметь с восьми утра — как минимум неосмотрительно.
Мойша решил, что необходимы ещё какие-то убедительные и вежливые слова, дабы воззвать к совести соседа.
— Я что, блядь, неясно сказал? — спросил Миша, поднимая молот…
Сосед затрясся и рывком захлопнул дверь.
Мойша постоял ещё чуть-чуть и поплёлся вниз по ступеням, уныло таща за собой спортивный снаряд.
Он снова лег и накрыл забинтованную голову подушкой.
— Надо было хоть дверь ему искорёжить, — подумал Миша.
— Зачем? — парировал Мойша.
В этот момент музыка наверху стихла.
— Странный день, — подумали они вместе.
Миша уснул быстро, а Мойша долго ещё ворочался.
СПОРТ, ВОСПИТАНИЕ и 9 БУТЫЛОК
Отдых в докапиталистические времена был занятием таким же сложным, как работа или тщетные походы по магазинам.
Конечно, можно было с унижениями выбить профсоюзную путёвку в какой-нибудь санаторий у моря. Но это сразу же предполагало наличие массовика-затейника, режима дня и постоянного вещания из репродуктора.
Помню, как в одно дождливое утро бодрый советский голос произнёс:
— Здравствуйте, товарищи отдыхающие! Московское время — восемь часов! На улице — прекрасная погода! Небо серое! Без просветов!
Но даже такие путёвки в безоблачное серое утро доставались не всем.
Поэтому многие предпочитали отдых с палатками. Нет, это были не завзятые «походники», бренчащие на гитарах «Как здорово, что все мы здесь» где-то в глубине леса. Это были обычные ленинградские и московские семьи, чудом накопившие на старенькие «Запорожцы» и «Москвичи». Они уезжали в Прибалтику, где продукты были вкуснее, а мусора было меньше, расставляли палатки на берегу какого-нибудь озера и спокойно отдыхали весь положенный трудящимся отпуск. Без затейников и репродукторов. С примусом и почерневшим котелком.
Мы обычно уезжали в Эстонию, на северное побережье Чудского озера. Сбегали из города в воздушный сосновый лес, к ласковому песчаному пляжу. Как делали ещё десятки инженеров, кандидатов и докторов наук, преподавателей и врачей. Дантисты, продавцы мясных отделов и заведующие овощебазами не ездили отдыхать с палатками, что обеспечивало хорошую компанию. Это был ещё один островок свободы — без лозунгов, идеологической направленности и генеральной линии.
У меня на этом островке воцарялся удивительный режим дня. Просыпался я часа в два. Пробежка, зарядка, купание. Лёгкий завтрак, состоящий из обеда встававших в нормальное время родителей. Лёгкий отдых после «лёгкого» завтрака. И — на волейбольную площадку соседней турбазы. Часов в шесть оттуда уходили «физкультурники», и наступало время «профессионалов», а у меня был первый разряд.
Играли до наступления темноты. Потом купание, переоблачение и поход на дискотеку всё той же турбазы.
На дискотеке нашу волейбольную компанию встречали хорошо, соответственно результатам игры. Тем более что партнёра всегда можно было попросить как бы случайно направить мяч во-о-о-он к той брюнетке. А это обеспечивало сближение ещё до дискотеки, со всякими там «ах, простите, я вас не ушиб», «да нет, что вы, вы так увлеченно играете»…
Поэтому дискотека часто заканчивалась походом в кафе и прогулкой под звёздами. Возвращался я в палаточный городок часа в два-три ночи, потому и спал до обеда.
А наутро всё повторялось.
Было так хорошо, что я даже позвонил приятелю в Питер:
— Игорёк, приезжай, — сразу сказал я.
— Приеду, — не раздумывая ответил он. — Что привезти?
— Да ничего не надо. Пиво вкуснейшее рядом. Шашлык в кафе, правда, дорогой. Можешь с собой мяса прихватить.
Кстати, в Эстонии на примере пива я понял, что такое капитализм.
В дальнем магазине оно стоило 80 копеек. В ларьке на турбазе бутылка стоила уже 1 рубль. А в кафе на турбазе — 1 рубль 20 копеек.
Как только дальний магазин закрывался, ларёк поднимал цену до 1-20, а кафе — до 1-40.
Когда же закрывался ларёк, котировки в кафе доходили до 1-60 (вдвое от первоначальной цены). Но мне как завсегдатаю хозяин кафе — грузин из Латвии — всегда продавал пиво за рубль двадцать.
Запасшись пивом, стали ждать Игорька. Автобус из Питера проходил мимо нас примерно в два часа ночи. Нужно было скоротать время.
Найдя фотографии предыдущих путешествий и кусок холстины, решили делать стенгазету. Нужен был какой-то символ вместо принятых в то время в центральной прессе орденов — иначе название смотрелось как-то одиноко. Так я придумал первый в своей жизни логотип — из волн озера в окружении утренних лучей вставала огромная волосатая задница.
Как ни странно, автобус не опоздал. Игорёк выпрыгнул из него с двумя сумками, я сразу же подхватил обе. Одна почти ничего не весила, а другая чуть не оторвала мне руку.
— Что-то у тебя презервативы больно тяжёлые, — съязвил я.
— Так вещи в лёгкой сумке, — парировал Игорь. — А это 10 килограммов мяса.
На утро мы проснулись часа в два. Пробежка, зарядка, купание. Лёгкий завтрак, состоящий из обеда вставших в нормальное время родителей…
Вдвоём такой режим дня оказался ещё веселее и эффективнее. Особенно в части волейбола и вытекающих из него дискотек. Однажды пришлось даже задержаться на турбазе до семи утра. За что, естественно, нам сильно влетело. Особенно мне, поскольку меня ругать было гораздо удобнее.
Мы проснулись ближе к вечеру и сразу попали в самое пекло воспитательного процесса. Сначала эмоции выражала мама — достаточно долго и громко. Потом эстафетную палочку приняли мужчины — отец и его приятель Фима, приехавший в наш палаточный рай из Москвы. Тут логика была поинтереснее женской.
— Предупреди мать и люби сколько хочешь, — наставлял Фима, открывая бутылку водки.
— Что ж это получается? — парировал я. — С турбазы прибежать сюда, предупредить и бежать обратно?
— Придумай способ, — возражал Фима. — Ты же придумываешь, как их кадрить. Теперь придумай, как не волновать родителей. Кстати, за родителей!
Количество аргументов и выпитых бутылок росло. Мама и Фимина жена давно улеглись спать. Кажется, уже начинало светать, когда меня сочли достаточно воспитанным. Но тут обнаружилось, что вокруг костра насчитывается девять пустых бутылок. А это уже сулило воспитательные меры не только мне, но и всей мужской компании.
— А давайте их закопаем, — предложил Фима.
— Нет, надо парочку оставить, а то не поверят, — возразил отец.
И оказался прав, поскольку утром сквозь сон я слышал, как возвращавшиеся с пляжа женщины переговариваются между собой:
— Мужики всю ночь бузили, а выпили только две бутылки…
Изрядно воспитанная накануне компания проснулась часа в три… Нас с Игорьком тут же отправили за пивом. Ящик прекрасно смотрелся на огромном пустом столе, сколоченном своими руками. Судя по неясным угрызениям совести, организм возвращался к жизни. Именно в этот долгожданный и сладостный момент снова появились мама и Фимина жена, гулявшие по лесу. Как и всякие настоящие женщины, они обладали уникальной способностью начинать перебранку с пяти-шести метров. В голове опять зазвенело. Утешало лишь то, что теперь ругают не только меня. Было даже интересно, как мои «воспитатели» будут выкручиваться из сложившейся ситуации.
Фима медленно повернул голову и, уставившись на женщин не вполне открывшимися глазами, злобно сказал:
— Не мешайте! Мы завтракаем!
Внушенные мне накануне нравственные ценности были попраны, а женщины всё не унимались. Тем более что дистанция сократилась до прицельной.
Тогда Фима обратился к отцу:
— Послушай, полетели отсюда! Нас здесь не понимают…
Они встали, раскинули руки, как крылья, и с жужжанием полетели, изображая не то самолёт, не то пчелу…
Иногда мне кажется, что они до сих пор летят — там, в другой жизни, среди сосен и палаток, стареньких автомобильчиков и примусов, отделённых от реальности куда более глубоким океаном, чем Карибские острова от материковой Европы…
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/