1. Германн. Визит старой дамы.

— Она не могла этого сделать!

Дама, сидевшая напротив меня… впрочем, какая дама? Почти старуха, наверняка не первый год на пенсии. Из тех, у кого всех забот — дача да внуки, а на себя давным-давно рукой махнула — вся в чем-то невнятно-сереньком, влажные волосы кое-как заколоты, о косметике и вспоминать неприлично. И имя ей подстать, такое же обыденное и неброское — Валентина Николаевна.

Хотя если приглядеться…

Не такая уж она и серенькая. Косметики ноль — но лицо ухоженное. И эти руки последний раз встречались с маникюрными щипчиками не больше пары дней назад. А если прислушаться к тому, что она говорит — «юбилей скоро, то есть не то чтобы юбилей, но вроде того» — ей, похоже, и пятидесяти еще нет. Сорок пять, должно быть.

Фраза про то, что какая-то «она» чего-то «не могла» — а посетительница произносила ее уже в пятый или шестой раз — звучала робко, но взгляд при этом напоминал два упрямых гвоздика, острых и несгибаемых.

Дама явилась в редакцию без звонка, и, по логике вещей, не должна была меня застать: я собиралась отправиться домой еще за час до ее прихода. Но, отстрелявшись, то есть отправив дежурные материалы на верстку и объяснив дизайнеру, что вот тут лучше так, а вот тут — эдак, я решила — для вящего душевного спокойствия, да и дождик уже капал — подождать, чтобы взглянуть на готовую полосу. Вот и подождала.

Лужа, натекшая с ее большого, типично мужского зонта, начала подсыхать.

— Она и виделась-то с ним, может, раза три всего…

Я вежливо кивала, почти не слушая. Безобразие, конечно. Стыдно. Однако после суток работы над срочным материалом и жалких двух часов сна трудновато воспринимать что-то сложнее прогноза погоды.

Да и вообще, основная часть наших посетителей — это те, кто пришел «не по адресу». Великий вольнодумец Жан-Жак Руссо, якобы придумавший выражение «четвертая власть», и представить не мог, к каким странным переменам в общественном сознании (или в коллективном бессознательном, быть может?) это приведет. «Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести». Ну да, ну да. Меж тем на один «уотергейт» приходятся десятки и сотни тысяч материалов столь же скандальных, но абсолютно не результативных.

Кого только не заносит в редакцию — от изобретателей вечного двигателя до вкладчиков МММ. Плюс, разумеется, «контактеры» всех мастей и прочие уфологи. А уж если течет кран или бывший муж не платит алиментов — тут, конечно, прямая дорога в ближайшую редакцию, куда ж еще? Почему-то принято считать, что журналист «работает для народа» и значит, обязан решать любые проблемы каждого из представителей этого самого народа. Никому почему-то не интересно, что и меня, и моих коллег так же, как и всех, терроризирует водоканал, так же отключают лифт и задерживают зарплату, которая, кстати, могла бы быть и побольше. Нет, это не просьба о сочувствии. Отнюдь. Но раз у журналистов те же проблемы, что и у всех остальных, значит, рычагов для решения этих проблем у газеты нет — разве не ясно? Ну вот чем, скажите, могу я помочь человеку, которого у вокзала облапошила цыганка? Разыскать ее и, используя все богатство великого и могучего, убедить, что «так делать нехорошо и верните, пожалуйста, этому гражданину его денежки»? Смешно.

К счастью, основная масса народонаселения все-таки довольно ленива, поэтому пользуется телефоном или пишет письма — с такими проще. Хотя тоже всякое бывает. Сорок минут выслушивать «гениального» поэта, рифмующего «отдать — продать» и требующего немедленного опубликования… ухо отваливается, и хочется продолжить рифмованный ряд ближайшей родственницей этого самого «поэта» по женской линии.

Или — у нас кран течет. — А вы в ЖЭК звонили? — Нет, лучше вы им позвоните, если из газеты, они быстрее придут. Конечно-конечно. Когда проблемы с водопроводом возникают у нас в редакции, слесаря появляются ничуть не быстрее, чем на обычный квартирный вызов. Проверено.

Или — скажите, сколько в этом году будет стоить проезд электричкой до дачной зоны. — А почему бы не позвонить на вокзал? — Ну, вы же газета, вы должны знать! После этого тебе еще десять минут объясняют, что работаем мы неправильно, а надо вот так и вот эдак.

Иногда вообще возникает желание открыть на месте редакции филиалы справочной, аптекоуправления, пожарной инспекции, почты — не знаю, чего еще. А ЖЭК пусть газету выпускает.

В общем, из сотни обратившихся дай Бог один — по делу. Среди собственно посетителей эта доля еще меньше. Сразу посылать — невежливо, да и непрофессионально: а вдруг перед тобой тот самый сотый, чья проблема — как раз для газеты. Вот и слушаешь вполуха.

Дождь, похоже, решил, что пора заканчиваться. Узкое окно в торце длинной, на восемь столов, репортерской посветлело. Стало заметно, что моем мы его только до половины — слишком высоко.

— И он сказал, что в «Городской Газете» работает Рита Волкова, она наверняка заинтересуется…

Так. Это, кажется, уже какой-то другой «он». С самого начала речь шла о ком-то вроде бы убитом, значит, он вряд ли способен что бы то ни было советовать. Разве что эта дама вдобавок к странностям внешнего вида еще и спиритизмом увлекается, с духами покойников беседует. Ох, спать как хочется, сил никаких нет!

— Простите, Валентина Николаевна, я не совсем поняла. Он — это кто?

— Вы знаете, Рита… ничего, что я просто по имени? — этот вопрос она задавала уже в третий раз, так что я просто кивнула. — Я не запомнила его фамилии. Милиционер, который со мной разговаривал, он так хорошо отнесся, сказал, что всякие совпадения бывают. Потому что не может этого быть, не могла она, понимаете? — Валентина Николаевна смотрела на меня с нескрываемой надеждой. А я из сумбурного получасового рассказа только и поняла, что у нее есть дочь, которую в чем-то обвиняют, хотя «она не могла этого сделать».

Я что — господь Бог? Но милиционер, который рекомендует Риту Волкову — уже интересно. У меня, конечно, есть знакомые «милиционеры» (особенно если считать всех, кто так или иначе имеет отношение к правоохранительным органам — и собственно милицию, и прокуратуры, и суды). К тому же прорезавшийся года два назад талант влипать во всякие криминальные истории способствует увеличению их, знакомых «милиционеров», количества. Но чтобы делать такие вот «подарочки», мало быть просто знакомым.

— Как он хотя бы выглядел?

— Худощавый такой, русый, — с готовностью начала описывать посетительница. — Обыкновенный. Только глаза такие…

— Синие в зелень, да? Очень яркие?

— Да, точно, — обрадовалась Валентина Николаевна. — Вы ведь его знаете, да?

Хороший вопрос.

Позапрошлым летом моя единственная подруга Лелька получила от неизвестного ей благодетеля роскошное наследство — дом в центре Города. В свете тогдашних ее квартирных проблем это можно было считать чудом. Но так же, как у «чудесных средств», которые, судя по рекламе, лечат все телесные и даже душевные болячки, у лелькиного «чуда» обнаружилась масса побочных эффектов.

Вокруг дома заклубились странные и даже жутковатые события. В общем, разнообразных волнений случилось тогда… изрядно.

Одна из этих «волн» и принесла к нашему порогу непостижимого майора с удивительной красоты глазами. Тогда он подвизался в отделе борьбы с экономическими преступлениями, потом непонятным для меня образом вдруг оказался в «особо тяжких», за маньяком гонялся, который девушек кружевными чулками душил. Замок мне новый на дверь поставил — в порядке тимуровской помощи. То есть, замок поставил, конечно, не маньяк, а как раз господин Ильин, или попросту — Никита Игоревич.

Месяца два назад, когда меня угораздило вляпаться в очередную историю с летальным исходом, я обошлась с Никитой крайне невежливо, даже грубо. Попросту выставила его из своего дома совершенно беспардонным образом. Недели две помучилась — как бы помириться, чтобы он при этом лишних вопросов не задавал, но ничего не придумала. Потом навалилась работа, новые знакомые невероятного обаяния, шашлыки, рыбалка — лето все-таки…

И вот, значит, господин майор сам решил напомнить о себе. А я теперь должна заняться борьбой за мировую справедливость? Она, может, и мировая, но так нечестно. Почему это судьба мне вечно какой-нибудь криминал подсовывает? Я, может, хотела бы побывать героиней дамских романов. Как их там? «Роковой поцелуй», «Смертельная страсть» и все такое. Ужасно интересно, как там персонажи себя чувствуют. Пыталась как-то прочитать что-то в этом роде, но никогда не могла пробиться дальше третьей страницы — по отдельности все слова вроде понятны, а в целом джунгли амазонские. «Юная марсианка потянулась ко мне губами, и я длинно и страстно обнял ее. Всю».

2. И. П. Павлов. Не будите спящую собаку.

— А теперь рассказывай, зачем тебе понадобилось напустить на меня эту тетю.

Десять часов сна вернули мозгам должную ясность и ликвидировали дурацкие предположения вроде того, что Ильин отправил ко мне странную даму исключительно из вредности. Во-первых, Никита Игоревич не склонен — в отличие от непредсказуемой меня — к бессмысленным поступкам. Во-вторых, это было бы довольно глупо — с его интеллектом он устроил бы мне «подарочек» поинтереснее. А главное, как-то не очень прилично — использовать для сведения личных счетов чужую трагедию.

Ильин отставил пустую чашку, окинул меня бездонным своим взором и задумчиво молвил:

— Я говорил когда-нибудь, что ты похожа на фокстерьера?

Здрассьте!

Следующие три минуты были наполнены придушенными хрипами, хаотичными движениями всех трех (считая и голову) верхних конечностей и дружескими похлопываниями по спине. Интересно, а рубить ладошкой кирпичи Никита умеет? Ладно, спина у меня крепкая, кофе, попавший не в то горло, куда-то наконец девался, даже дыхание подумало и вернулось.

— Причем тут фокстерьер?!! — возопила наконец возмущенная я.

Но герр майор только ухмыльнулся:

— Давай лучше к делу.

Ну вот что с ним сделаешь? Пришлось слушать.

— Пять дней назад в своей квартире ударом ножа в спину был убит Сергей Сергеевич Челышов. Личность довольно непонятная, хотя, говорят, не лишенная обаяния.

— Прямо как ты! — не удержалась я, чтобы не съязвить. И чего это я, в самом деле?

Укол, к счастью, пропал втуне. Никита обратил на него внимания не больше, чем автогонщик на красоты окружающего пейзажа.

— Официально Сергей Сергеевич работал в театре. Гардеробщиком.

— Летом это особенно актуально.

— Ну да, — согласился покладистый Никита. — Еще приторговывал наркотиками, но не так, чтобы его можно было на этом зацепить. Смерть, как утверждают медики, наступила в промежутке от 15-00 до 15-40. Сопутствующие обстоятельства этот промежуток еще сужают. В десять или пятнадцать минут четвертого к нему заходил сосед из квартиры напротив — принес из магазина хлеб, они вроде бы часто друг для друга что-нибудь покупали, так, по мелочи. Челышов во время соседского визита, как ты понимаешь, был еще жив. Это, кстати, может подтвердить еще одна дама с той же площадки. Это чтоб ты не вопила, что слов одного соседа недостаточно — может, он сам и убил. Но дама тоже Челышова видела, и вряд ли они с этим соседом сговорились. Так что в четверть четвертого покойный был, по всей вероятности, еще жив. Минут через десять в квартиру вошла девушка. Дина Вишневская, живет в одном из соседних домов.

— Это все сосед рассказал?

— Сосед, сосед. Виктор Ильич Гордеев называется.

— Он что, живет в замочной скважине? Все видит, все знает?

— Не то чтобы живет, но… — Никита Игоревич изобразил красноречивую, почти мхатовскую паузу.

— Понятно. Пенсионер? Граждане, будьте бдительны?

— Что-то в этом роде. Так вот. Вышла девушка Дина — из квартиры вышла — без четверти четыре. И вместо того, чтобы поехать на лифте, почему-то направилась к лестнице. А там, между прочим, одиннадцатый этаж. К тому же выражение лица у нее было такое… совсем никакое. Виктору Ильичу это показалось подозрительным. Он решил позвонить в соседскую квартиру, убедиться, все ли в порядке. Звонил, говорит, долго, минут пять. Хотя я думаю, что меньше, но это частности. На звонок никто не ответил. Тогда бдительный сосед толкнул дверь и обнаружил, что она не заперта.

— А может, у него ключи были, только говорить об этом не хочет?

— Да может, конечно. Многие ключи соседям оставляют. На случай потопа и тому подобных коммунальных праздников. Но это дела не меняет. Фактически он в квартиру и шага не сделал, во всяком случае его следов там нет. Рисую обстановку. Квартира двухкомнатная. Нечто вроде гостиной и своего рода кабинет, он же спальня. Дверь в гостиную почти прямо напротив входной. Так что уже с порога Виктор Ильич увидел хозяина. Тот вроде как отдохнуть прилег.

— С ножом в спине?

— Нет, ножа в спине не было. Зато кровь была. Виктор Ильич не только к телу подходить не стал — как-то сразу решил, что уже не надо, — но даже в прихожую шага не сделал. Сразу кинулся к телефону.

— Он что, бывший мент?

— Фу, грубиянка, не забывай, с кем разговариваешь, — фыркнул Никита. — А вдруг я обижусь?

— Как же! Обидишь тебя! Скорее «Титаник» всплывет.

— Товарищ Гордеев двадцать лет, а может, и больше беспорочно охранял один из наших ящиков, — назидательно молвил мой синеглазый гость, как всегда, проигнорировав мои подколки.

— А выйдя на заслуженный отдых, стал доблестно сотрудничать с местным отделением милиции, так?

— Все-то ты знаешь.

— Я много чего не знаю. В частности, где Иван Грозный заныкал свою хваленую библиотеку. Просто у меня в соседнем подъезде такой же кадр обитает. На меня пытался капать — чего это я в рабочее время домой шляюсь. И зачастую не одна. Столько внимания моей скромной персоне. Прямо лестно. Только надоедает.

— А ты не язви. Такие вот пенсионеры, между прочим — незаменимый источник информации. Тем более сейчас, когда каждый день дождь, и бабули не у подъездов сидят, а по квартирам.

— Да я разве против? Бдительные соседи — наше все. Просто негуманно как-то. А вдруг бы тот еще живой был? Вдруг бы его еще спасти можно было?

— Гуманистка, — проворчал майор. — Званцева вспомни.

Намек на недавнюю сомнительную историю и не менее сомнительную мою в ней роль был настолько прозрачен, что я предпочла заткнуться.

— Могу тебя успокоить, — продолжил Никита. — Помощь господину Челышову была нужна, как мумии искусственное дыхание. Умер он если и не мгновенно, то к моменту появления соседа точно был уже там, — Ильин воздел палец к небу. — Зато следов Гордеев не затоптал. И группа быстро приехала.

— И обнаружила возле тела нож с отпечатками пальцев упомянутой Дины Вишневской, — продемонстрировала я блеск интуиции. Хотя какая там интуиция, голая логика. — После чего — или еще до того, не знаю, сколько времени нужно, чтобы с пальцами разобраться — в общем, девушку взяли, она разрыдалась и, давясь слезами, рассказала, что ничего не помнит. А Челышова вообще знать не знает. Или наоборот, знает, ей сердце подсказало, что с ним неладно, она кинулась к нему… Далее по первому варианту — ничего она не помнит. Была в квартире, не была — пустота. А откуда у нее на одежде кровь — понятия не имеет.

— Не смейся, не смешно.

— Да уж чего смешного.

— Нож с ее отпечатками действительно лежал возле тела.

— Ты серьезно?

— Это не я, это эксперты. И на туфлях у нее действительно следы крови.

— Только на туфлях?

— Не только. Еще немного на джинсах возле колена и на левом рукаве рубашки.

— И она, конечно, не знает, откуда эта кровь взялась.

— Она молчит.

— То есть как, совсем?

— Нет, не совсем. На любые вопросы отвечает, кроме тех, что этого дня касаются.

— Понятно. А маму ее ты ко мне прислал исключительно ради того, чтобы отвлечь меня от работы и расцветить мою унылую жизнь прелестью разнообразия, — я осеклась. — Ох, а который теперь час?

Показания моих собственных часов и освещенность окружающего мира находились в явном противоречии: солнце, выглянув ненадолго из-за туч, похоже, начало задумываться — а не пойти ли ему уже спать, а стрелки сообщали о начале пятого. Опять я этот механизм завести забыла! А электронные часы меня не любят, и выходят из строя с нудным постоянством не позднее чем через сутки пользования.

— Девятнадцать ноль восемь, — сообщил герр майор металлическим голосом «точного времени».

— Матка боска Ченстоховска!

Я метнулась в комнату, так что двум табуреткам, оказавшимся у меня на дороге, пришлось в полном беспорядке отступить куда-то под стол. Стол дрогнул. Ильин — вот что значит оперативник! — успел одновременно убрать ноги с пути четвероногих снарядов и подхватить падающую джезву. Впрочем, на восторги времени не оставалось. Как и на приведение себя в парадный вид. Ладно, обойдемся более-менее пристойным. На это ушло три с половиной минуты. Никита Игоревич встретил меня восхищенным возгласом:

— Вах! Впервые вижу женщину, которая умеет собираться действительно быстро.

Век бы слушала, да некогда! Я прервала комплименты, постаравшись все-таки обойтись без грубости:

— Никитушка, солнышко, лапушка моя, извини бога ради, но давай отложим продолжение беседы на завтра? Мне через двадцать минут надо быть на другом конце города.

— Где именно? — лениво поинтересовалось солнышко.

— У филармонии. То есть, у драмтеатра, то есть… ну, в общем, в том районе.

— И чего ты нервничаешь? Давай я тебя отвезу. Если повезет, будем вовремя, если нет — опоздаешь не больше, чем на десять минут.

Я представила, как Ильин высаживает меня из своего рыжего драндулета прямо в распростертые объятья иссохшего от ожидания Бориса свет Михайловича… Картинка, писаная маслом.

Упомянутый Боб явился на моем горизонте недавно, и терять его из виду мне пока совсем не хотелось. Хотелось, наоборот, разобраться в загадке его безумного обаяния. Этим я и занималась с неясной периодичностью и абсолютно безуспешно вот уже третий месяц. И как раз сегодня вечером намечалась обширная культурная программа — от испанского фламенко в исполнении заезжих гастролеров до романтической прогулки под луной.

Но если ловить такси, значит что? Во-первых, опоздать не на десять минут, а на все двадцать пять, так мы и в зал, глядишь, не попадем. А во-вторых, в это время суток, да в направлении центра таксисты дерут так, что всю следующую неделю — до ближайших финансовых поступлений — придется изображать из себя иллюстрацию к известному романсу «Сухою бы я корочкой питалась». Я, конечно, вполне непритязательна в еде, но ведь не до такой же степени! Ни один мужик в мире не стоит того, чтобы ради него сидеть на голодном пайке. Впрочем, тысячи и даже миллионы женщин с таким мнением наверняка не согласятся, ибо изводят себя диетами, от которых загнулся бы даже индийский йог — все исключительно ради Него, Лучшего В Мире. Да еще чувствуют себя от всех этих самоистязаний жутко счастливыми. Жизнь, возложенная на алтарь Великой Любви. Н-да. Любовь — это аргумент. Это я, должно быть, ненормальная.

А, к лешему! Почему я должна беспокоиться о том, кто на кого как посмотрит? Хай хоть поубивают друг друга! Здрасьте, а с кем я тогда фламенко смотреть пойду? Через полсекунды, завершив эти бурные размышления классическим «будь что будет», я просияла самой нежной улыбкой, на которую была способна:

— Спасибо, солнышко! Ты меня просто спасаешь.

Солнышко скептически усмехнулось.

3. Клара Шуман. Любите ли вы Брамса?

Хорошо это или плохо, что мужчины перестали носить шпаги? Обмен взглядами не столь убийственен, как фехтовальные упражнения, но, увы, и гораздо менее зрелищен. Цивилизация, однако! Когда я чмокнула Ильина на прощанье, он едва руль не сломал от удивления — а Боб, джентльмен комнатный, даже не удосужился поинтересоваться, кто это меня подвозил. Более того, и Никитушка на следующий день ни словом не обмолвился о гонках предыдущего вечера. Изверги они после этого!

Ну скажите на милость, как в таких условиях можно наслаждаться испанскими мотивами? Испания — это неистовые страсти, бешеная ревность, а тут — фу. Манная каша пополам с овсяным киселем. Редиски вареные, испортили мне все впечатление.

Несмотря на мою пожизненную любовь ко всему испанскому — кроме корриды — и поистине титанические усилия по сосредоточению, происходящее на сцене затронуло меня в этот раз не больше, чем месса кришнаита. Фламенко требует растворения. Ага! Нет бы плыть в плеске красок, музыки и отточенной пластики танцоров — вместо этого мысли мои были заняты недослушанной загадкой. Хоть беги из зала и разыскивай Ильина, чтобы дорассказал.

Это что же у нас получается. Некто был вполне жив. Потом к нему в гости явилась некая девушка, после чего он перестал быть жив. А на орудии убийства девушкины отпечатки. Восхитительно! Мама девушки, конечно, совершенно убеждена в том, что «этого не могло быть». Но мамы — они такие. Это не показатель. Так вот, спрашивается, за каким таким лешим Ильин решил подсунуть мне эту историю, если все и так ясно?

И при чем тут фокстерьер? Все, что я об этих милых собачках помнила — был у меня один знакомый фокс, хотя и давно — нечто мелкое, угловатое, весьма боевое и очень непричесанное, с бородкой, бакенбардами и сверкающими черными глазками. Ну, бороды и бакенбардов у меня по понятным причинам нету. Глаза серые, иногда голубые. Особой пышностью тоже никогда не отличалась, но рост у меня все же не такой уж мелкий — сто шестьдесят семь, для женщины в самый раз. Угловатое? Надеюсь, что нет, вроде все положенные женскому полу округлости на месте. Непричесанное? Ну я же не виновата, что мою гриву можно ввести в рамки лишь стрижкой «под мальчика», а я предпочитаю, чтобы оно болталось где-то в районе лопаток и ниже. Боевое? Да ну вас, в самом деле! Я тихая, нежная, кроткая… Правда-правда, нечего тут хихикать. И я, значит, похожа на фокстерьера?

Едва дождавшись антракта, я накинулась на Боба с животрепещущим вопросом:

— Что ты знаешь о фокстерьерах?

Если бы не странное выражение глаз, его ответ можно было бы счесть комплиментом:

— Это восхитительно. В следующий раз ты, вероятно, потребуешь разъяснить тебе связь между филологическими характеристиками слова «бетон» и сверлящими свойствами взгляда?

Говорят, что самое «цитатное» произведение русской литературы — «Горе от ума». Но, пожалуй, «Понедельник начинается в субботу» Грибоедову не сильно уступает. Хотя цитата «про бетон», по-моему, суть вольное переложение брюсовского «есть тонкие властительные связи меж формою и запахом цветка». Впрочем, отдаленные ассоциации — одна из самых интересных тем для размышления. Кто только об этом не думал. Поэтому ответила я вполне симметрично:

— Нет, скорее уж между фонетикой и семантикой слов «огонь» и «агни», пирогенезом и руной «пир». Давай оставим великую проблему Ауэрса на совести братьев Стругацких. Сейчас меня интересуют фокстерьеры.

Боб вздохнул:

— Ну фокстерьеры так фокстерьеры. Я, правда, не кинолог, вряд ли много смогу тебе сказать. Порода охотничья. Норная, как легко догадаться. Английский помнишь?

— В этих пределах. «Fox» — лиса. Лисы, насколько я помню, живут в норах.

— Не только лисы, еще и барсуки. А в целом верно. Симпатичные собачки. Хотя и на любителя. Шерсть жесткая. Их, кажется, даже не стригут, а выщипывают.

Я представила, как меня выщипывают, и мне стало нехорошо. Может, оно и улучшает внешний вид, но нельзя ли как-нибудь без этого?

— И все?

— А еще говорят, что если фокстерьер нашел нору — лисе лучше сразу вылезти и сдаться. Все равно докопается.

— Понятно. Очень лестно, хотя и беспокойно.

4. Стас Крячко. Прыгай, старик, прыгай!

Рецептов борща существует, кажется, не меньше миллиона. А это значит, что рецепта не существует вовсе. Есть перечень ингредиентов, точнее, два перечня — обязательный, где всякие свеклы-морковки, и возможный, где фасоль, чеснок и гречневые клецки. Плюс некоторые логические правила, подсказывающие, что с этими составляющими делать. В итоге должно получиться нечто огненного цвета и такого же запаха, причем половник в этом «нечте» должен стоять. Наличие мозговой косточки в недрах «нечта» вовсе не обязательно — на съедобность это мало влияет, что бы там кто ни говорил.

Ильин смел две миски продукта, плотоядно оглядел кастрюлю, где оставалось еще не меньше половины, и грустно вздохнул, процитировав известную рекламу:

— Желудок у котенка не больше наперстка… Почему я не корова?

— Во-первых, коровы не едят борщ, во-вторых, на четыре желудка этого бы не хватило. Не облизывайся, перед уходом можешь хоть все доесть.

— Я постараюсь, — сообщил он жалобно, но с оттенком угрозы.

Это, безусловно, радовало. Я вообще-то не любитель кухонных подвигов, но накормить Никиту мне хотелось — хотя бы для того, чтобы сгладить свое вчерашнее хамство. Идеальным «мужским» вариантом стало бы что-нибудь солидно-мясное, но, увы, на котлеты-бифштексы не было ни сил, ни финансов. То есть, с утра-то они, финансы то есть, были, но в обед одна знакомая попросила одолжить некую сумму «до завтра», и мягкое мое сердце не выдержало. Ясно было, что «до завтра» означает, скорее всего, «на неделю», но как откажешь? Прикинула, что без лишнего куска мяса майор проживет, а на борщ наскребу по сусекам, и одолжила.

Содержимого «сусеков» хватило еще и на салат, а позавчерашний хлеб я нарезала потоньше и, посыпав неизвестно какими приправами, сунула в духовку. Только домовой, наверное, знает, чего там было такое в баночках и пакетиках, но сухарики получились отменные. В морозилке обнаружилась очень одинокая сосиска и пригоршня фарша. Не клецки, но почему бы и нет? В общем, можно патентовать миллион первый рецепт — блюдо, похоже, получилось весьма съедобным. Гость сидел сытый и благостный, знаменитые глаза цвета морской волны светились глубоким внутренним удовлетворением. Хотя плескалась там, в глубине и какая-то другая рыбка. Совсем другая.

Обеспечив «рыбку» минералкой и чаем, я поставила рядом пепельницу, после чего с чувством героически исполненного долга вернулась к вчерашним баранам.

— Сытый? А теперь, как честный человек, ты просто обязан объяснить — зачем ты меня к очевидному делу припахал?

Ильин снова вздохнул, только теперь, кажется, уже не от сытости.

— Многовато хочешь за полкастрюли борща. Я и себе-то этого объяснить не могу. А уж сейчас и вовсе — желудок на мозги давит.

— Вот так всегда. Знала бы — не кормила бы, честное слово. Ладно, обойдемся, про повадки фокстерьеров мне уже разъяснили. Тогда вначале давай уж до кучи все плохое. Может, у девушки Дины Вишневской вдобавок ко всяческим следам еще и мотив был для убийства? Мама уверяет, что Дина этого Челышова два раза в жизни видела.

— Был мотив, и еще какой, — печально сообщил Никита. То есть, «печально» — это в теории. На сытый желудок изображать мировую скорбь трудновато.

Я промолчала, всем своим видом изображая трепетное внимание и готовность слушать дальше.

— Знала она его, видишь ли, весьма близко. О том, что видела, дескать, два раза в жизни, об этом и речи нет. Так только мама может думать.

— Ага, наивность — это когда дочь думает, что ее мать — девушка. А сверхнаивность — когда наоборот.

— Примерно так. Дина около двух лет была любовницей Челышова. Минус последние два-три месяца.

— Погоди, попробую сама догадаться. Два-три месяца назад у нее случилась большая и чистая любовь, а покойник ее не отпускал. Так?

— Почти. Только, если и не отпускал, то не ее, а счастливого избранника, Вадик Демин его зовут.

Я чуть со стула не свалилась.

— Что? Как это — мальчика не отпускал? Покойник что, гулял по обеим сторонам улицы? Если Дина была его любовницей, значит, он должен быть гетеро? А получается… — я замялась, не столько подбирая приличное слово, сколько пытаясь упорядочить «странную конструкцию». — Ничего не понимаю!

Ильин усмехнулся. Но по-доброму — не зря я его все-таки накормила.

— Не там ищешь. Я же говорил, что покойник наркотиками приторговывал. А юный Ромео был как раз из его клиентуры. Собственно, клиентуры-то как таковой у Челышова, в общем, не было, он не пушер, на другом уровне сидел. Посредник скорее, чем продавец. Но трех-четырех человек, из старых знакомых, снабжал напрямую. Вадик как раз из тех. Дина с ним, кстати, через Челышова и познакомилась.

— Ага, понятно. И, почувствовав неземную любовь, естественно, возжелала спасти возлюбленного.

— Он и сам хотел сдернуть, она только помогла.

— Слушай, а откуда у мамы вообще эта формулировка — виделись три раза в жизни? Как-то странно. Тут ведь либо она вообще не в курсе, либо знала, что есть такой… скажем, знакомый.

— Так мама вовсе и не знает, что это знакомый дочки.

— Это как?

— А вот так. Получилось, что Дина познакомилась с Челышовым у себя же дома. Он какой-то дальний приятель ее отчима. По театру. Заходил к ним действительно раза два-три. Он ведь коллекционер был. Карты городов собирал. Причем просто магазинный ассортимент его не устраивал. Карта должна быть куплена непосредственно на месте. Вот ему знакомые и возили. Через двадцать пятые руки.

— Тогда ясно. Официально он знакомый отчима, и мама, естественно, не в курсе. А что с этим, который Ромео? Если Челышов был в основном посредником, вряд ли для него мог иметь значение один клиент. Стал бы он кого-то удерживать? Любовь, конечно, ревность, я понимаю, но все-таки…

— Да там вообще все непонятно. Парнишка странный немного. Сама увидишь. Хотя я тоже думаю, что вряд ли кто-то стал бы его держать. Но ведь никто ничего толком и не говорит. Может, Демин опасался, что его слабость станет известна. Или Дина не хотела, чтобы он узнал о ее отношениях с покойным.

— Ну и что? Кого это сейчас может испугать?

— Да ерунда, конечно. Но чуть-чуть там, немножко тут — вот и мотив складывается. Для следователя, во всяком случае. Я же им не командую.

— А чем тебя, скажи на милость, не устраивает позиция следователя?

— Во-первых, мои смутные впечатления, которые к делу не пришьешь. Я девушку, знаешь ли, видел. Либо мне надо бросать заниматься тем, чем я занимаюсь, либо это не она. Убийство, судя по всему, совершено на рывке эмоций. Девушку задержали часа через три после, скажем так, события. И — ничего, спокойна, как… — Ильин помолчал, вздохнул. — Ладно, тут туман, тут я и сам не понимаю. Вот другие соображения, чуть менее смутные. Скажи на милость, — передразнил меня он, — кто нынче не знает про отпечатки пальцев? Ну пусть она спасала возлюбленного от дурных влияний, пусть беспокоилась о собственной репутации, пусть все, что угодно. Но даже клинический идиот сообразил бы если не унести нож, так хотя бы вытереть.

— Испугалась, потеряла голову? — предположила я.

— До степени полного идиотизма? Это ж все-таки не стандартная бытовуха. Вон на прошлой неделе в тринадцатом отделении тетку взяли. Точнее, сама милицию вызвала, можешь себе представить. Сидели они, понимаешь, с ейным Колей, тихо, культурно, цивилизованно, День Парижской Коммуны отмечали…

— Так он же месяц назад был, даже больше.

— Ну день рождения «чебурашки», какая разница! Не перебивай.

— Какого Чебурашки?

— Не какого, а какой, — назидательно объяснил Ильин и погрозил мне кулаком.

— А, понятно, день граненого стакана, — согласилась я, вспомнив, что «чебурашкой» называли еще и водочную чекушку.

— Вот-вот. Ну, слово за слово, и, несмотря на теплую дружественную обстановку, между сторонами обнаружились некоторые разногласия по второстепенным вопросам… далее приводятся разные аргументы, аргументов не достает… дама хватает, что под руку попалось — и лупит милого по башке. А под руку ей попалась собственная туфля. Килограмма полтора обувка весит. И каблук — знаешь, какие бывают? А ля лошадиное копыто, включая железную подкову. Удар — мечта эксперта, даже гвоздики с набойки отпечатались. А тетка, как только Коля перестал ей возражать, с этой же туфлей в руке и заснула. Прочухалась — и обалдела. Вот только что Коленька свою точку зрения доказывал, а теперь не только не спорит, но и не разговаривает, хуже того — не дышит. И вообще холодный. Ужас! Звонит в милицию: я вот спала, а какой-то злодей воспользовался случаем, проник в квартиру и Колю мово ненаглядного тово… Отыщите супостата, граждане милиционеры!

— Ты что, серьезно?

— Куда уж серьезнее. Тетка не помнит ничего, рыдает, Колю своего зовет, на милицию ругается, дескать вместо того, чтобы злодея-убивца ловить, к несчастной женщине прицепились, кричит, я на вас управу найду, не тридцать седьмой год…

— Фантастика!

— Никакой фантастики. Девять из десяти убийств так и происходят. Прости им боже, ибо не ведают, что творят. Потому как обычно и вправду не ведают. Но здесь-то ничего подобного. Ни грамма алкоголя, никакой ссоры сосед не слышал, а труп налицо. То есть, на полу. И ножик рядом.

— И откуда ножик?

— С кухни. Хороший такой, острый, узкий, удобный.

— Да, действительно странно, очень уж глупо, — согласилась я. — А ты теперь, значит, хочешь, чтобы я кролика из шляпы достала. А еще лучше шляпу из кролика, вроде давно в чудесах не практиковалась, да?

— Разве это не твоя специальность? — ехидно поинтересовался майор. Я сделала вид, что собираюсь кинуть в него кофейной чашкой, он сделал вид, что уворачивается…

— Значит, тебя не устраивает эмоциональное несоответствие, так? Или еще что-то припас?

— Ну… Телефон протерт, ни одного пальчика. Покойник был чистюля, следов по квартире вообще немного, он, кажется, каждый день пыль отовсюду вытирал. Кстати, на правом косяке комнатной двери отпечатки есть, его собственные, так, парочка, а вот на левом нет. Точнее, все следы, что там есть, очень сильно смазаны. Вроде бы протерли его, но этак небрежно. Значит, кто-то за этот косяк хватался, правильно? Но главное — совершенно чистенький телефон. А примерно за час-полтора до смерти покойник звонил в театр, уточнял график работы.

Н-да, покойник, который звонит, чтобы уточнить график дежурств, — это чудесно.

— Разве летом гардеробщики работают?

— А кто же бинокли выдавать будет? Работают, только не все. Получается, что он позвонил и сразу телефон протер. Не каждый же час он этим занимался?

— Да, каждый час — это, пожалуй, чересчур. Разве что гостя ждал. Или гостью… Ладно, уговорил. Тогда мысль номер раз. Если театр был прикрытием, а средства существования господин Челышов получал от наркотиков… Деньги у него были? В смысле — более-менее ощутимые суммы.

— В квартире — нет. Ни следа наркотиков — ну, это как раз понятно, он же посредник, принял-передал, держать что-то в квартире — идиотом надо быть. Денег — во всяком случае серьезных — в доме тоже не было. Впрочем, серьезные суммы он, конечно, мог хранить и за пределами квартиры, это разумно. Но тайничок мы у него таки обнаружили.

— Следы?

— Наркотиков там, по всей видимости, не бывало. А вот деньги случались. В основном — импортные. Но на момент осмотра — пусто. Пользовались тайничком весьма регулярно, но по времени, сама понимаешь, не определить, насколько давно пусто. Плюс-минус сколько-то дней. То есть, изъять содержимое мог и сам покойник.

— А пальчики?

— Пальчики только хозяйские.

— Ясно, — я задумалась. Действительно, все одно к одному. Но глубокая, почти патологическая любовь к детективной литературе дает интересные результаты: обилие улик в отношении какого-нибудь персонажа начинает означать его, персонажа — почти наверняка — невиновность. В жизни, конечно, все проще. Тот, на кого падают самые подозрительные подозрения, скорее всего и есть убивец. И все же, все же… — А какие отношения были с этим типом у Гордеева, ну, у соседа его, который тело обнаружил?

— А вот этого, ненаглядная моя, я тебе не скажу. Чтобы не сбивать. Попробуй сама с ним пообщаться.

5. Элизабет Тейлор. Идеальный муж.

— Валентина Николаевна, вы извините, что я без звонка, мне бы кое-что уточнить…

— Да-да, конечно, проходите, — она посторонилась, пропуская меня в квартиру. Сегодня передо мной было странно перевернутое отражение той женщины, что приходила в редакцию. Негатив. Или негатив был тогда? Тогда передо мной сидела старая тетка, которой безразлично, как она выглядит. Только взгляд, устремленный на меня, горел надеждой. Пусть последней, бессмысленной и безосновательной, но надеждой. Все прочее — будто уже остывшим пеплом подернуто.

Сегодня и руки, и волосы были в идеальном порядке. Впечатление усиливали легкий, но тщательный макияж, неброские, но изящные бриджи и рубашечка — а ведь она меня не ждала, значит, это обычная домашняя одежда. Хорошо выглядела Валентина Николаевна, ничего не скажешь. А вот огня не было, погас…

Квартирка выглядела чисто, но весьма скромно. Прихожая размером с почтовую марку, где двоим уже не разойтись, прямо перед носом одна комната, вправо другая. Ох, знаю я эту планировку, та комната, что прямо передо мной, метров десять, не больше, вторая, кажется, шестнадцать, максимум восемнадцать. Слева от входа вешалка, за ней крошечный аппендикс, весь состоящий из туалетной и ванной дверей, ведет в кухню. Меня, невзирая на возражения, направили в комнату — подождать, пока хозяйка приготовит кофе. В ту, что справа. Раньше это называлось «зал» — жалкая потуга на аристократизм.

Валентина Николаевна представила меня углубившемуся в кроссворд мужчине, лицо которого казалось смутно знакомым. Повернулась ко мне:

— Это Олег, мой муж.

Имя заставило вздрогнуть — так в автобусе вырывает из задумчивости соседский локоть, вонзившийся тебе под ребра. Я как-то сразу поняла, кого мне напоминает новый знакомый. Олег! Ну конечно! Олег Видов, Морис-мустангер из «Всадника без головы», лет двадцать пять, а то уже и тридцать назад снившийся — или наоборот одаривавший сладкой бессонницей женское население тогдашнего Союза. Сколько их примеряли гордый поворот головы и завораживающе-царственное «Я Луиза Пойндекстер. Пойндекстер!»

Впрочем, я по времени не успела стать поклонницей этого актера, видела только «Всадника», и то значительно позже. И вообще, тот «Морис», кажется, не то умер, не то в Штаты давным-давно свалил? Не помню. Конечно, это не он. Помягче, попроще — но похож, слов нет. Добавь мустангеру четверть века, небольшие брыльки, «гусиные лапки», посыпь песком волосы — и пожалуйста. Не мой герой, но понять могу. Хорош. Даже в этом возрасте. Бесстрашный борец со злом, патологический бессребреник и неутомимый любовник. Рыцарь без страха и упрека.

«Герой» вдумчиво обозрел представленную ему фигуру, то есть меня, и произвел рукой широкий гостеприимный жест. Даже с кресла привстал. Ну что же… В конце концов, покойник изначально был его приятелем.

— Олег… — я сделала внушительную паузу, давая ему возможность сообщить отчество. Он аж рукой замахал:

— Просто Олег, что вы, ничего больше.

— Ну хорошо. В общем, удачно, что я и вас застала. Может, вы мне расскажете немного, что за человек был Сергей Сергеевич Челышов?

Из кресла донесся вздох. Что там пучины Мирового океана!

— Боюсь, что… Это ведь, в сущности, было шапочное знакомство. Хотя и долгое, да. Но отдаленное.

Речь несколько выпадала из образа героя. Зато голос соответствовал на все сто — хорошо поставленный вкрадчивый баритон, хотя и с некоторой долей металла.

— Конечно, конечно, мне говорили, — засуетилась я, подыгрывая светскому тону хозяина. — Но все же… Вы его знали довольно долго, быть может, какие-то мелочи отложились в памяти. — я отправила своему визави лучезарнейшую улыбку из серии «ну мы же все все понимаем» — Знаете, как бывает? Казалось, пустяки, а оказалось…

Олег кивнул, сопроводив кивок изящным жестом «мол, вы только намекните, о чем хотели бы услышать, а я уж расстараюсь».

— Собственно, меня больше всего интересует отношение Сергея Сергеевича к женщинам.

Ох! Олег окинул меня таким взором, что я пожалела о том, что на мне не какие-нибудь зимние «доспехи», в которых тело не только не видно, но даже и не угадывается. Летние одежки настолько минимальны, что защитой от «заинтересованных» взглядов быть никак не могут.

— Ну, собственно… вы ведь все равно узнаете, это все знали…

Мой собеседник как-то замялся, точно предложенная тема была ему категорически неприятна.

— И что же?

— Кошмарное было отношение. Безобразное. Наверное, я потому и не смог с ним общаться. Хотя собеседник он был очень интересный. И обаятельный. Но это его «курица не птица»… Ужасно. Непостижимо, — героическое лицо передернулось гримасой отвращения. Потом сразу просветлело, глаза засияли теплым и нежным светом. — Ведь женщины… В их честь надо гимны слагать и подвиги совершать. Женщина — это самое прекрасное, что создала природа, вы согласны?

Еще бы не согласиться, когда тебя обволакивают таким вот взором и — правда, заодно со всем твоим полом, но все равно приятно — возносят на недосягаемую высоту. Будь мне лет шестнадцать, я, пожалуй, решила бы, что оказалась героиней умопомрачительно-роковой любви с первого взгляда, что сидящий напротив вот так вдруг нашел во мне свой недостижимый идеал… Впрочем, нет, для меня и в шестнадцать лет слово «идеал» было ругательным. А Олег, видимо, просто так воспитан. Непривычно, патетики на мой вкус многовато, но приятно. Уж всяко лучше, чем видеть в женщине рабочую скотину.

— А для него женщина была никто. Даже не человек. Все равно что мебель. Или даже накрытый стол. Ведь чтобы вкусно, красиво, с удовольствием поесть, приходится приложить какие-то усилия, правильно? Приготовить, скатерть чистую постелить, сервировать, как следует, — точные и одновременно свободные жесты как бы иллюстрировали все то, о чем Олег говорил: легкий взмах — и на столе появилась невидимая скатерть, на ней серебряные приборы… Потрясающе! Какая пластика! — Или в ресторане заплатить какую-то сумму… — жест, сопровождавший это высказывание, был настолько однозначен, что явственно увидела стоящего рядом официанта. — А потом вы все это съели, получили удовольствие и через несколько часов забыли. Потому что желудок следующей порции требует. А прошедший обед — это даже не прошлогодний снег. Это гораздо хуже.

— А говорят, Челышов пользовался немалым успехом у противоположного пола?

— Да-да. Ухаживать он умел. Как раз в соответствии со своими убеждениями. Если на кухне не постараться, вкусно не будет.

Так, честное слово, говорят только о чем-то хорошо знакомом, поэтому я спросила:

— Олег, вы любите готовить, много времени проводите у плиты?

— Что вы, что вы! — он даже руками замахал. — Я жалкий дилетант.

— Ну ладно. Извините, отвлеклась, больше не буду. Но если женщина уподобляется вкусной еде, тогда получается, что с каждой своей пассией господин Челышов был один раз?

— Ох, нет, не так буквально. У него обычно была более-менее постоянная дама. Ну, полгода, год, когда и больше. И еще параллельно такие, разовые. Ну как будто мороженого человеку захотелось. Заплатил, съел, обертку выкинул и забыл. И когда я узнал, что Дина тоже… Это было ужасно. Я и думать не мог, что… То есть, не так. Я ведь знал его, я обязан был предвидеть, что красивую девушку он без внимания не оставит. Это, безусловно, моя вина…

Кажется, еще немного, и Олег пал бы на колени и вознес к небу покаянную мольбу. Но тут Валентина Николаевна внесла поднос с кофейником, чашками, печеньем и бог весть чем еще. Олег мгновенно вскочил, перехватил поднос, аккуратно поставил на столик и мягко пожурил жену:

— Валечка, надо же было меня позвать. В приготовление я не вмешиваюсь, мне с такой волшебницей не тягаться, но хотя бы как тягловую силу можно меня использовать? Ну разве допустимо такими божественными руками тяжести носить!

Вряд ли поднос с кофейными причиндалами был такой уж и впрямь тяжелый, но на ее губах тенью мелькнула слабая благодарная улыбка. Едва не силой усадив жену в кресло — «сиди, сиди, любовь моя, я, честное слово, ничего не разобью» — Олег ловко и красиво, как настоящий официант, расставил на столике кофейник, чашки, блюда с печеньем и крошечными изящными бутербродиками, убрал поднос…

Воистину, ничто не дается человеку так дешево и не ценится так дорого, как вежливость. А уж о галантности и говорить нечего! Если когда-нибудь вся мужская часть населения догадается о значимости подобных «пустячков» — ох, страшно подумать! Тогда из нас, слабых и доверчивых, веревки можно будет вить. Или пахать на нас, нежных и трепетных. Без перерыва на сон и еду. Нет уж. Пусть такие персонажи останутся приятным исключением.

Разговор тянулся натужно, как остроты провинциального конферансье. То ли за прошедшее время Валентина Николаевна перегорела, настроившись на долгое безнадежное ожидание, — отвечала она односложно, как бы нехотя. Но скорее всего, конечно, я задавала «не те» вопросы. Меня смущал этот Олег. Он пожирал жену глазами, предугадывал каждое ее движение и, кажется, готов был и отвечать вместо нее. Хотя несколько раз я натыкалась на его взгляд. И сразу хотелось вынуть из сумочки скафандр высокой защиты и залезть в него с головой.

Через час я знала все о школьных оценках Дины, о ее работе, об увлечении бильярдом — она играла регулярно и очень неплохо, тратя на это практически все карманные деньги. Посмотрела фотографии. Все это, однако, ни на микрон не приблизило меня к пониманию того, кем же была незнакомая мне девушка. Единственным фактом, хоть как-то оправдывающим мой безрезультатный визит, было сообщение о чьем-то звонке — в Тот Самый День. Кто звонил, Валентина Николаевна не знала, трубку взяла сама Дина. Олега же дома вообще не было. Разговор был очень короткий, не больше минуты. После этого Дина мгновенно ушла. Вернулась минут через сорок и сразу закрылась в ванной.

Сорок минут… Как раз столько ей нужно было на визит к Челышову. Н-да. Информация, безусловно, важная — наверняка этот звонок связан с убийством. Но как, разрази меня гром, это использовать?!

— Валентина Николаевна, а подруги у Дины были. С кем-то она ведь была близка?

— Марина… Да, наверное, только она.

Валентина Николаевна продиктовала мне телефон и адрес единственной подруги дочери.

— И еще. Валентина Николаевна, Дина красивая девушка, за ней наверняка много ухаживали. Вы ведь знаете кого-то из ее молодых людей?

— Да, разумеется, — она вдруг замолчала. — Рита, может быть, вам стоит поговорить с адвокатом Дины? Он вам лучше расскажет. А я, наверное… — Валентина Николаевна как-то растерянно посмотрела на мужа, точно забыла, о чем хотела сказать…

Иногда газовая плита никак не хочет зажигаться. Щелкаешь зажигалкой третий раз, пятый, десятый, и уже кажется, что никакого такого газа просто в природе не существует. И когда наконец Оно срабатывает… Очень убедительно бывает.

Вот и сейчас ничто не предвещало взрыва и вдруг…

— Да не знаю я ничего уже! — Валентина Николаевна с размаху стукнула по подлокотнику кресла, задела кофейную ложечку, лежавшую на краю стола, ложечка улетела в стенку за моей спиной, срикошетила и закончила путешествие аккурат на моем блюдечке. Блюдечко недовольно звякнуло. Где-то я читала про английскую примету: две ложечки на блюдце — к смерти. Знать бы еще — к чьей? Впрочем, спасибо за предупреждение.

Олег мгновенно извлек откуда-то аптечного вида пузырек, накапал в стакан чего-то пахучего:

— Выпей, это поможет. Выпей, Валечка, не нужно так себя терзать, пожалуйста. Дину это не спасет, а тебе повредит. Я уверен, что это глупое недоразумение скоро разъяснится, Диночка будет дома, и все станет по-прежнему. Только побереги себя. Хорошо ли будет, если ты еще и заболеешь? — и зашипел в мою сторону: — Да уйдите же вы! Разве не видите — она не может сейчас разговаривать!

Происходящее здорово напоминало сцену из какого-то забытого фильма или спектакля. Очень много слов, очень много заботливости. Впечатление такое, будто тебя искупали в ванне с сиропом.

6. Р. Крузо (автобиография). Человек, который был Четвергом.

Двор, на который глядела окнами квартира покойного Челышова, был точным близнецом десятка окрестных дворов: две длинные, по шесть подъездов, двенадцатиэтажки вдоль, две поперек — унылый квадрат, при виде которого Витрувий перевернулся бы в гробу. Или римляне гробами не пользовались?

Зато современный человек к ним привыкает еще при жизни. Кажется, городские соты проектирует какой-то человеконенавистник. Или великовозрастное чадо, не доигравшее в детстве в кубики.

Природа не знает прямого угла, человек же, как ни крути, — ее дитя. А жить вынужден в прямоугольном мире: квадратные дворы, квадратные стены, двери, окна, и все это давит на мозги, давит, давит…

Разбить каменную клетку он не может, поэтому разбивает голову соседа.

Стены многоэтажек, расчерченные рядами окон, напоминают решетки. Да еще решетки балконов, лоджий и «пожарных» лестниц с люками. Решетка слева, решетка справа — в целом получается этакий манежик для великанского дитяти. И, как бы для полноты впечатления, внутреннее пространство беспорядочно заполняется «игрушками»: на стене, вместо погремушки, малярная люлька, на «дне» лавочки, песочницы, трансформаторная будка, абстрактные железные конструкции для малолеток, видимо, призванные напоминать, что человек произошел от обезьяны, кое-где чахлая растительность и пыль. Везде пыль. Это, впрочем, неистребимая особенность нашего Города — полгода холодно, полгода пыльно. Бр-р-р! И за что я его люблю?..

В жидких кустах за трансформаторной будкой кучковалась компания, надо полагать, местных бомжей. Они странным образом напоминали перовских «Охотников на привале». Такие же серо-коричневые неброские костюмчики и такие же вальяжные (или вольготные?) позы.

Четыре подъезда из шести в нужном доме стояли нараспашку, два — красовались внушительными железными дверями. С кодовыми замками, естественно. Так. Код подъезда Никитушка мне, конечно, сообщил, но это не имеет значения.

Примем за исходную аксиому, что дивные синие глаза майора Ильина по-прежнему сохраняют свою проницательность, и Дина — не убийца. А поскольку труп таки имеет, то есть имел место быть, и вряд ли, даже при самой богатой фантазии, можно предположить, что можно покончить с собой, засадив ножик в собственную спину, — значит, убийца кто-то еще. Реальный человек, не дух, способный просочиться через вентиляцию.

Вообще-то, по свидетельству соседа, единственным посетителем была Дина, так что какой-нибудь дух был бы весьма подходящей кандидатурой. Вот только дух вряд ли воспользовался бы ножом. У них не те методы. Вселенского ужаса напустить, черепушками светящимися покидаться. Рыдающие скелеты и прыгающие цепи. Нетушки. Скелетов и полупрозрачных дев оставим всяким Скоттам и Шелли.

Чего, спрашивается, меня на мистику потянуло? Должно быть, из-за того, что мотива не вижу.

Ладно, мистика мистикой, а нож — это, значит, вполне реальная рука. А поскольку отдельно от тела они пока что передвигаться не умеют — разве что в триллерах и детских страшилках — значит, рука приделана к человеку из мяса и костей. И прежде, чем попасть в квартиру Челышова — каким способом, это я потом поразмышляю, — он должен был попасть в подъезд. Огражденный вроде бы кодовым замком.

Некоторому количеству знакомых код, очевидно, был известен. Самое простое — сосредоточить поиски убийцы именно в этом «количестве». Однако не выплеснуть бы с водой и ребеночка. Не станем изначально сужать круг поиска и внимательно оглядимся.

Дано: подъезд. Найти: способ попасть внутрь. Да не один, а побольше. Подвально-чердачную экзотику учитывать пока не станем, ограничимся дверью.

Проще всего — потенциальному убийце — дождаться кого-то из местных жителей, входящего или выходящего, безразлично, и воспользоваться открытой дверью. По собственному опыту знаю, что почти никто и никогда у тебя при этом не поинтересуется, кто ты такой и почему заходишь. Простенько и действенно. Однако, для потенциального убийцы довольно опасно — тот, кто тебя впустил, может об этом запросто и вспомнить.

Можно, вдумчиво приглядевшись, определить самые блестящие кнопки. Но это хорошо, когда замок ставили хотя бы с полгода назад. А что мы имеем здесь? Месяц-два, не больше. Все кнопочки равно сияют новизной.

Есть и другая возможность. В моей жизни встречалось немало подъездов с кодовыми замками. И не всегда, подходя к заветной двери, я могла вспомнить нужный «сим-сим». Иногда — при моей патологической восприимчивости к цифрам случай уникальный — по забывчивости, чаще по более прозаическим причинам — нет ничего проще, чем забыть что-то, чего никогда не знал. Но, как подсказывает опыт, не я одна такая недоинформированная. Практически в каждом подъезде обязательно проживает какая-нибудь склеротичная бабуля или молодая мамаша, насмерть затюканная заботами о малыше, поэтому…

Ну конечно, так я и думала. На боковом обрезе дверного проема, прямо на штукатурке, в месте, затерянном среди окружающих выпуклостей и выбоин, но весьма заметном, если знаешь, куда смотреть, — красовались заветные цифры. Тридцать восемь попугаев. То есть, попугаев там, конечно, не было, это я, когда Никита сказал «три-восемь», превратила цифры в запоминающуюся картинку.

Итак, желающий войти в эту дверь не должен был испытать особых затруднений — достаточно внимательно осмотреться. А мне в первую очередь надобно поглядеть, что за персонаж такой — сосед покойного, и можно ли ему — соседу, а не покойному — доверять.

Виктор Ильич Гордеев неодобрительно покосился на мои голые коленки и, поджав губы, долго и вдумчиво изучал редакционное удостоверение, точно наизусть учил. Предупрежденная Никитой, я не поленилась разыскать удостоверение старого образца — красные корочки с внушительным золотым тиснением «ПРЕССА» снаружи и печатью Городского Совета Народных Депутатов (ныне именуемого Думой) внутри. Боюсь, что современный пластиковый прямоугольник Виктор Ильич всерьез бы не принял. Он так тщательно сверял мою физиономию с фотографией, что, пожалуй, майор был прав. Без его, майорского, предварительного звонка меня бы тут и на порог не пустили. И пришлось бы ограничиться изучением дверей.

А они таки были хороши: уж так примечательны, прямо классика. Дверь покойника всем своим видом сообщала, что здесь живет — ох, пардон, уже не живет — человек аккуратный и не совсем бедный. Ровненькие чистые косяки «под дерево», неброская качественная обивка — веревочки с печатями выделялись на этом фоне, как ворона на свежевыпавшем снегу.

Дверь напротив была как отражение в кривом зеркале. Или в зеркале, в которое встроена машина времени. Быть может, лет через двадцать и челышовская станет такой же ободранной. Лишь дверной глазок новизной и ухоженностью напоминал деталь космического корабля: блестящий, современный и — я не поленилась проверить — с широкоугольным обзором.

Хозяин походил на Савелия Крамарова. Когда он, наконец, отступил в сторону, пропуская меня в квартиру, обнаружилось, что его левую щеку — от угла рта до уха — украшает родимое пятно цвета сильно пожилой редиски. Сей факт был мною отмечен с непонятным удовлетворением.

Бдительность — штука полезная. Но неприятная. Есть люди, которым нравится, когда за ними подглядывают в замочную скважину. Но таких немного. Тех, кто сам подглядывает, почему-то всегда больше. Не скажу, что я так уж часто занимаюсь подглядыванием, но когда подглядывают за мной — хочется наблюдателю сделать что-нибудь доброе. Например, подарить мешок скорпионов.

И все-таки — куда денешься! — такие вот наблюдатели — мечта всех участковых и оперативников вместе взятых.

— Да точно это она была, Дина.

— Вы ее хорошо знаете?

— Конечно. Она к Сергею Сергеевичу давно ходила. Вы не сомневайтесь. Вот у меня все записано, — Виктор Ильич одну за другой начал вытаскивать из тумбочки общие тетради весьма потрепанного вида.

Впрочем, потрепанным и потертым в этом доме было все. Протоптанные в полу «лысины» позволяли определить, когда и каким цветом красили — без всяких экспертов, просто на глазок. Обои, когда-то, вероятно, узорчатые, «под штоф», теперь демонстрировали рябенькую серовато-коричневую поверхность. Тумбочка скрипела и пестрела царапинами и пятнами. Телефонный аппарат, ее увенчивавший, явно знавал лучшие времена: битый корпус, трубка замотана изолентой.

— Последние месяцы она, правда, редко появлялась. Вот смотрите: раз в неделю, раз в две недели.

В голосе хозяина время от времени прорезались визгливые нотки. Крамаров, оно, конечно, да, но если бы с меня потребовали максимально точного определения, я сказала бы, что он похож на молодого Плюшкина. Если, конечно, определение «молодой» годится для человека явно за шестьдесят.

— Виктор Ильич, давайте все-таки попробуем восстановить все с начала. Вы принесли соседу хлеб. Вы часто для него что-то покупали?

— Да почти каждый день. Я обычно, как в магазин иду, ему звоню — не надо ли чего.

— А он тоже так делал?

Мне показалось, что вопрос заставил моего собеседника слегка смутиться. Иначе с чего бы возникнуть паузе? Я было подумала, что он меня сейчас к черту пошлет, чтобы не лезла не в свое дело, однако не послал — Ильин, видимо, постарался. Уж не знаю, что он тут наговорил, может, выдал за нештатного сотрудника или еще чего в этом роде — но отвечал Гордеев тщательно и вдумчиво.

— Нет, Сергей Сергеевич никогда меня не спрашивал. Но когда себе всякие деликатесы покупал, про меня тоже не забывал. По-соседски, понимаете, — Виктор Ильич вздохнул и нахохлился, как больной суслик. Не нравилась ему эта тема, и я, пожалуй, понимала, почему. Старость не радость. Вкусненького покушать хочется, а пенсия маленькая. Вот и приходится милостыньку соседскую принимать. И делать вид, что это «по-соседски» и вообще в благодарность за его собственные походы по магазинам. Хотя по деньгам оно, конечно, вовсе несоизмеримо. И очень может быть, что Челышов его не только вкусностями подкармливал, но и деньжонок подбрасывал. Во избежание лишнего стука, например. Но как разнообразен человек! Подглядывать за соседом, записывая каждый его шаг — и одновременно принимать от него подачки. Непостижимо!

— Конечно, конечно, — успокоила его я. — Значит, вы принесли хлеб…

— Хлеб, помидоры, перчики, знаете, сладкие, болгарские, правда, зеленые, но толстенькие, спелые, красных не было хороших, зелень еще, ну там укроп, петрушку — три пучка всего, — сосредоточенно перечислял Виктор Ильич.

Да, в самом деле. Никита говорил, что на кухне осталась еда: готовый, но не заправленный салат, хлеб на тарелке, открытая банка маслин, что-то еще такое, закусочное — ветчина и осетрина, кажется. К моменту осмотра они успели подсохнуть, но совсем чуть-чуть, не больше двух-трех часов пролежали. Готовил, судя по отпечаткам, хозяин. Получается, что незадолго до смерти. Съесть не съел еще ни кусочка. И не выпил ни грамма, даже бутылки ни одной из холодильника не достал.

— Он сразу вам открыл?

— Да-да. Таня как раз выходила, ключи в сумке искала, она тоже его видела.

— Таня?

— Из восемьдесят девятой. Наверное, тоже на рынок собралась. Муж у нее поздно приходит, а она по полдня работает, с обеда уже дома, уют наводит.

Виктор Ильич с сомнением покачал головой. И снова вспомнился «Понедельник»: «Если чай пьет — прекратить! Были сигналы — не чай он там пьет!»

— И во сколько это было?

— На часы я посмотрел уже у себя. Было ровно пятнадцать-пятнадцать. Убрал хлеб, поставил чайник, слышу — лифт на нашем этаже остановился. Я посмотрел — Дина. Двадцать две или двадцать три минуты четвертого было. Потому что, когда я посмотрел на часы — они, видите, в комнате — было двадцать пять минут. А Дина минуты две у двери стояла.

— Просто стояла?

— Мне показалось, что она постучала, но точно не знаю, врать не стану. Я же только спину ее видел. Звонить она никогда не звонила, и ключи у нее были. Кажется, — Виктор Ильич покачал головой и поморщился, как бы недовольный тем, что вынужден говорить «кажется». — А стука не слышно, дверь у Сергея Сергеевича мягкая.

— Так если его не слышно у вас, значит, и в той квартире тоже?

— Не знаю. Говорю, что видел. Постояла, дверь открылась, и Дина вошла, тут дверь немного лязгнула, она металлическая, только сверху вроде обивки что-то наклеено.

— Челышов ей открыл или она своим ключом открыла?

— Не знаю. Мне кажется, она ее просто толкнула.

— А могла она открыть своим ключом за те две минуты, что у двери стояла?

— Конечно, могла. Замки практически бесшумные. Я и не слышу, когда ту дверь отпирают, слышно только, когда она открывается. Точнее, когда закрывается.

— Вы всегда так точно время замечаете?

— Всегда, — отрезал бывший вохровец.

— А Дина не показалась вам… взволнованной, расстроенной?

— Она всегда очень спокойная, я потому и заволновался, когда она вышла, никогда ее такой не видел.

— Что, у Сергея Сергеевича бывали и неспокойные гостьи?

— Бывали, — констатировал Виктор Ильич. — Хорошо, что редко.

— Когда Дина вошла в квартиру, после этого вы что-то еще слышали?

— Да где же тут услышишь? Если бы в маленькой комнате, там стена общая…

— Ну хоть что-нибудь? Стук, крик, удар? Громкие звуки могли бы и до вас дойти.

Я понимала, что те же самые вопросы он уже слышал и от оперативников, и от следователя. А что делать?

Виктор Ильич молчал не меньше двух минут. Наверняка ведь подслушивал! Приоткрыл свою дверь и…

— Мне почудилось… Но учтите, если придется давать показания, я под этим не подпишусь. Может, и с улицы что-то донеслось. Почти сразу, как дверь закрылась, мне послышалось, что она очень громко сказала «хватит!», а потом вроде что-то упало.

— На что это было похоже? Звон, грохот, стук?

— Нет, мягкий такой удар, как будто мешок уронили.

— Почти сразу — это сколько?

— Не больше минуты, я думаю. Даже скорее меньше.

— А потом?

— А потом — ничего. У меня чайник засвистел, я чай заварил, тут опять дверь лязгнула. Пятнадцать сорок четыре было. Я выглянул — Дина вышла. Подошла к лифту, постояла чуть-чуть, кнопку нажимать не стала и к лестнице повернулась. Лицо белое-белое и губы синие. Начала по лестнице спускаться, медленно так, и за стенку держится. Я даже дверь отпер, подумал — не упала бы, хотел валидолу ей дать.

— Виктор Ильич, скажите, вы сами как думаете — это она?

— Я ничего не думаю, — отрезал несгибаемый пенсионер. Ну Робеспьер, да и только! — Я вам рассказал, что видел и слышал, а думать — ваша работа.

Что же ему все-таки Ильин про меня наговорил?

7. Жиль де Рец. Душечка

Таня оказалась стройной аппетитной шатеночкой не более чем тридцати весен от роду. Дверь мне открыла мгновенно, даже, по-моему, в глазок посмотреть не удосужилась. Фраза «я по поводу убийства» удовлетворила Таню совершенно, никакие другие объяснения не понадобились.

— Да что-то после трех. Пятнадцать по радио точно пропикало, а вот через сколько после этого я вышла… — на ясном лбу нарисовалось та-акое умственное усилие, что мне ее аж жалко стало. — Сумку взяла, причесалась, туфли надела… вспомнила про банку для сметаны, мой-то магазинную не ест, только деревенскую… свет везде выключила… или не выключила? Ведь день был… нет, не знаю, во сколько вышла.

Да уж… Все, что она перечислила, можно проделать за полминуты, ну, пусть за две минуты, а можно и полчаса ковыряться. «Как женщина должна одеваться на торжественный прием? — Быстро!!!»

— Виктора Ильича на площадке встретили, помните? Он к Челышову звонил.

— Да, меня спрашивали. Точно, стоял у соседской двери, не у своей.

— А самого Челышова видели?

— Челышова? А, Джеймс-Бонда!

— Почему Джеймса Бонда?

— Ну как же! Всегда такой… такой… ну, точно Джеймс Бонд. Очень интересный мужчина! Очень. Видела, а как же, улыбнулся мне и кивнул, — вспоминая, она с явным удовольствием тоже улыбнулась, но тут же стерла с лица неуместную веселость. — Кто бы мог подумать, что через полчаса…

Интересно, откуда это она знает, что через полчаса?

— А у Виктора Ильича в руках что-то было?

— Пакет был, еще пакет, значит, два пакета, батон длинный он в руке держал…

— А пакеты непрозрачные? Не видели, что в них было?

— В одном не знаю, а этому… Челышову, да? Челышову Виктор Ильич отдал «маечку» розовенькую, так в ней зелень всякая была, помидорки были, ровненькие такие, я еще хотела спросить, откуда, потом подумала, что раз все равно на рынок иду, значит, и сама увижу, правильно?

Мне захотелось расковырять Танечке ее прелестную головку и поглядеть, чем же она там ухитрилась «подумать». Однако ни одного подходящего инструмента в поле зрения не обнаружилось. К счастью. В конце концов, отсутствие мыслительного аппарата у Танечки вполне удачно компенсировалось недурной наблюдательностью и памятью. Вероятно, в соответствии со знаменитым, пусть даже отвергнутым физикой принципом «природа не терпит пустоты». Если в голове нету того, чем думают, значит, должно же там быть хоть что-нибудь! Впрочем, можно ведь емкость как-то использовать. Например, рассаду цветочную выращивать. На натуральном обогреве…

От технологических измышлений меня отвлек танечкин возглас:

— А, вспомнила!

Я напряглась…

— Он еще батон Челышову — Челышов он, да? Он ему еще батон длинный отдал. Точно-точно, не сомневайтесь. Пакет с помидорками и батон.

Еще немного — и на этой площадке случилось бы второе убийство. Но я пожалела Ильина, собрала в кулак всю свою несуществующую силу воли и быстренько распрощалась. Интересоваться, не заметила ли Танечка чего, когда сидела в понятых на осмотре Челышовской квартиры, у меня терпения уже не хватило. Может, йог какой-нибудь и выдержал… А ведь расспросила бы поподробнее — и многое стало бы ясным. Если не личность убийцы, то по крайней мере загадка времени и закрытого пространства.

8. Бодлер. Цветы маленькой Иды.

Поднявшись на один лестничный пролет, я присела на ступеньку. Подстелить было нечего, юбку стирать придется, ну да Бог с ней, не до того. Лишь бы никто не вздумал по этой лестнице подниматься. Миниюбка и лестница — сочетание и само по себе экстремальное, а уж сидя и вовсе. Ну и ладно. Хотелось подумать, пока впечатления смазаться не успели.

Как ни странно, мне показалось, что уважаемый гражданин Гордеев очень неплохо к незнакомой мне Дине относится. И однако, все, что он говорил, свидетельствует против нее. Честный очевидец?

Мотив для убийства Челышова мог, судя по всему, быть у тысячи людей. Ну, пусть, не тысячи, пусть у десяти. Одна из обиженных дам, один из обманутых мужей (ведь у кого-то из «дам» были мужья? или могли быть), один из тех, кто знал, что у покойника были деньги, один из тех, кому он поставлял «товар». В общем, кто угодно. Ну и что? Будь их хоть миллион, это не объясняет, как убийца попал в квартиру — мимо недреманного соседского «глазка» — и как он вышел. Ну, положим, войти еще можно было, а вот исчезнуть — особенно если учесть, во сколько появилась там Дина — это вряд ли. Не так невероятно, как падение метеорита на главную городскую площадь, но почти.

Неужели Ильин ошибается, и это банальное бытовое убийство? То есть, Дина?

Правда, в ее пользу, если соседу не померещилось — это непонятное «хватит» и звук падения. По времени получается, что Дина входит в квартиру, тут же заявляет что-то вроде «хватит, мне все это надоело, оставь нас в покое», в то же время подхватывает с кухни нож, бьет им хозяина — видимо, для придания дополнительного веса своим словам… После этого непонятно чем занимается в квартире еще около двадцати минут — и уходит, бросив возле трупа нож со своими отпечатками. Если бы не эти пятнадцать-двадцать минут, все неплохо бы укладывалось в «состояние аффекта». Если все случилось быстро, про нож — на нерве — могла от потрясения и забыть.

Но ведь чем-то она эти двадцать минут занималась? Любовалась на лицо бывшего возлюбленного? Так он лицом вниз лежал, так что любоваться можно было в крайнем случае затылком. Деньги искала? Следы своих визитов в эту квартиру? Чушь! Тогда точно от ножа избавилась бы, тут уж на потрясение не свалишь. Да и эксперты говорят, что никаких таких особых поисков в квартире не производилось. Значит, пришла, накричала, убила, посидела четверть часика — и восвояси отправилась? Бред! Таких идиотов не бывает. Даже идиоток таких — все равно не бывает.

А предполагаемое поведение самого хозяина? Разгневанная женщина — если Гордеев не ослышался с этим «хватит» — предъявляет ему претензии — а он, лапочка, спиной к ней поворачивается. Ничего ни с чем не вяжется. Ах, да, нож-то хозяйский, из кухонного набора. То есть, Дина входит и одновременно с объяснениями «милый, ты не прав» успевает сходить на кухню за ножом. А хозяин на все это благодушно смотрит и даже предупредительно подставляет спину. Воля ваша, такого не может быть, потому что не может быть никогда!

Хороший адвокат от подобных обвинений камня на камне не оставит. Особенно, если дело будет перед присяжными рассматриваться — а это опять же, от адвоката зависит. Кстати, что-то такое Валентина Николаевна насчет адвоката говорила, а я не слушала…

Однако насчет «хватит» и звуков падения Гордеев мог ослышаться.

Тогда Динины дела плохи. Совсем плохи. Уж больно складно все подобралось. Предполагаемый мотив — для меня он сомнителен, а на деле очень может быть. Любовь, понимаешь. Народ вокруг нее такого, бывает, накрутит, что Шекспир в гробу ворочаться начнет. От зависти. Значит, мотив у Дины, в общем, был — это раз. Пальчики на ноже и кровь на одежде — два. Гордеевские показания, то есть отсутствие других подозреваемых — три.

А если не Дина, то кто? Понять бы — как, так, глядишь, пойму и — кто. Если убийца пришлый, очевидно, он должен был уложиться в те восемь-десять минут, которые прошли между «визитом» Гордеева и появлением Дины. Прокрался, значит, пристукнул Челышова и смылся. Да еще ухитрился сделать это так, чтобы сосед его не заметил. Шустрый такой убивец. Прямо Карлсон какой-то.

Нет, все-таки со временем что-то не то. Перчики-помидорчики соседу Гордеев принес — это и Танечка сказала. Даже если хлеб, ветчину и осетрину Челышов нарезал до соседского визита — салат он начал готовить после. Чтобы все помыть — кладем минуту, вряд ли меньше. Начинаем резать. Одна помидорина, даже маленькая — полминуты, перец не меньше минуты, из него еще серединку вычистить надо. И что получается? Четыре помидориины и три перца — уже как минимум пять минут получается. Да еще зелень.

К тому же салат покойник резал на кухне, а убили его в комнате. То есть, сложил он все в миску, и в этот момент прилетел наш шустрый Карлсон, сделал свое черное, ох, пардон, кровавое дело и испарился. Тут и Диночка появилась, дабы свои пальчики оставить и в крови испачкаться. А через полчаса после того, как двое соседей видели Челышова еще живым, и труп, и нож, и пальчики были уже на месте. Не то со временем, совсем не то. Получается, что у Карлсона на все про все было от силы минуты две, а скорее всего, и того меньше. Пришел, зарезал, улетел? Или все не так происходило?

Или господин Гордеев врет? Видел кого-то, кого не желает называть? Или, быть может, он сам соседа жизни лишил? Это хорошо объяснило бы противоречие между явной симпатией господина Гордеева к Дине и убийственными для нее его показаниями. А за мотивом и ходить далеко не надо. Деньги должны были у Челышова иметься. Уже тысяч десять долларов для скромного пенсионера — сумма почти фантастическая. А могло быть и гораздо поболе. Но почему тогда господа эксперты не нашли следов гордеевского пребывания в квартире покойника?

Впрочем, чушь все это несъедобная. Гордеев это или еще кто-то неназываемый или чудом незамеченный — как Он ухитрился на орудии убийства динины пальцы оставить?

И собственно, чего это я тут сижу? Курить вредно, сидеть на камне — тем более. А теперь, после трех сигарет подряд, еще и пить хочется по-страшному. Может, зайти еще раз к Гордееву, стакан воды попросить, а лучше сразу ведро.

Или к Танечке?

Ох, нет, эту девушку я больше не вынесу! Лучше погибнуть от жажды! Лет через двадцать чей-нибудь запоздалый гость, не дождавшись лифта, наткнется на мою иссохшую мумию в углу и, сраженный ужасом, даст страшную клятву — больше никогда, ни капли, даже кефира…

На двенадцатом этаже открылась чья-то дверь. Я передумала становиться мумией и вскочила со ступеньки. Из квартиры над гордеевской явилось фантастическое создание. Из-под крошечной шляпки сияли чистые голубые глаза, розовое улыбающееся личико обрамлялось седыми кудряшками, почти букольками, ручки были чинно упрятаны в беленькие нитяные перчатки. Создание не то растерянно, не то задумчиво обвело ясным до прозрачности взглядом окружающую действительность. Заметив меня, оно улыбнулось так, точно я была подарком небес.

— Деточка, вы ведь мне поможете?

Я изобразила на лице самую любезную и доброжелательную из улыбок и поднялась к открытой квартире. Создание повело ручкой:

— Видите? Им ведь нехорошо без свежего воздуха, правда? Им тоже погулять хочется. А я одна не справлюсь.

Сразу возле двери в квартиру, на подзеркальнике трюмо, еще более древнего, чем сама хозяйка, красовалось полдюжины цветочных горшков. Герань, фиалки, алоэ и еще какая-то обыденная растительность. Вся наличная флора явно знавала лучшие времена. Не знаю, как насчет свежего воздуха, но пропылесосить бы их не помешало.

Голубенькие глазки глядели на меня с безграничной надеждой. Судя по всему, бабуля решила вынести своих питомцев на прогулку. На прогулку. Цветочки. Да. А ведь такой ясный взгляд…

— В обычный день они и дома посидят, а сегодня пенсию принесли, несправедливо, если я буду одна радоваться?

Я обреченно наклонилась к подзеркальнику, соображая, как бы это ухватить пять горшков сразу — надо полагать, с одним-то хозяйка и сама справится. Нагнувшись, я оказалась с ней примерно одного роста, и меня едва не снесло к противоположной стене — от божьего одуванчика шел та-акой факел, что мой бедный организм не вынес токсического удара и немедленно потребовал закуски — причем в совершенно непарламентарных выражениях.

Праздник, говорите, пенсию, говорите, принесли? Ну-ну. А общественное мнение полагает, что к старости нужно относиться с почтением. С детского сада долбят.

Здоровые инстинкты боролись с воспитанием секунд десять. Победило воспитание. Приняв единственно возможное решение — не дышать в сторону, точнее, со стороны очаровательной старушки, — я ухитрилась сгрести в охапку не пять, а все шесть горшков и двинулась к лифту, попутно соображая — каким из локтей удобнее будет нажать на кнопку вызова. На сообразительность любительницы цветочков надежда была слабая.

Отделаться от тети Флоры — так я для себя назвала милую старушку — удалось лишь через час. И нет худа без добра — диковинный персонаж сдвинул мысли с мертвой колеи. Подумаешь, динины пальчики! Задачка для дошкольника.

9. Д. Копперфильд. Вверх по лестнице, ведущей вниз

По чести сказать, лучше бы голова моя оставалась на месте. А еще говорят, что маразм не заразен. Как же! Уж если начался всесоюзный съезд крыш, никуда не денешься, поедешь вместе с окружающими.

Приехала я в итоге к некоей идее. В первый момент она восхитила меня своей бредовостью настолько, что я сочла ее гениальной. И внутренний голос меня не остановил — заснул, надо полагать.

А решила я — всего-то — понаблюдать за господином Гордеевым. Вопреки логике, вопреки собственным впечатлениям — из чистого абсурда. А вот!

Топография местности привела бы в восторг любого топтуна. Площадка между одиннадцатым и двенадцатым этажом позволяла устроиться так, чтобы не выпускать из виду гордеевской двери, оставаясь при этом незамеченной. Если, конечно, ему не взбредет в голову посетить мусоропровод. Или Танечке… У каждого из них тогда возникнет естественный вопрос — чего это я тут сижу — ответить на который будет весьма затруднительно. Или, хуже того, еще какая-нибудь гениальная идея родится у тети Флоры.

Да, ясно, что вот просто взять и устроиться посидеть — неосторожно будет. Я задумалась…

У любой уважающей себя героини современного детективного романа в случае необходимости при себе обнаруживается полный комплект барахла, потребного для радикального изменения внешности. Разумеется, дамская сумочка суть вещь в себе, наружные размеры которой не имеют никакого отношения к потенциальной емкости. Но все же, все же. Ведь они, героини, оттуда извлекают все подряд — от париков до армейских ботинок. Воля ваша, это уже магия. Скромная журналистка Рита Волкова такому, увы, не обучена. Отвертка или там плоскогубцы в моей торбе еще могут случиться — но не более того. Хотя армейские ботинки мне сейчас не помешали бы. Или даже лучше ролики. Плюс наколенники, налокотники и бандана. Подростка на роликах никто всерьез не воспримет. Увы, бесплодные мечтания…

Кое-что, если постараться, я найду — косметику там, пару булавок, шпильки. Прическу, положим, тоже смогу поменять. Ну и что толку? Воспринимается-то в первую очередь общий рисунок. Будь я хотя бы в джинсах, можно было бы не пожалеть и сделать из них шорты. Но как превратить мини-юбку в штаны или хотя бы в макси? Ярко-оранжевая маечка в смысле возможных трансформаций тоже не выглядит перспективно. Хотя вообще-то она очень даже выглядит. Бросается в глаза и запоминается.

Вот если бы поблизости нашелся какой-нибудь завалящий секонд-хэнд, проблема переодевания решилась бы радикально, быстро и недорого.

Ага, а если бы у дедушки были колеса, был бы не дедушка, а трамвай. А если бы у меня была шапка-невидимка, никаких проблем не было бы вообще.

Честертон уверяет, что лучшая маскировка — какая-то униформа. Например, почтальона или посыльного из бакалейной лавки. Их вообще никто в упор не видит. Логично. Только мы-то не в Англии. Почтальоны наши ходят, в чем бог послал, а как выглядит посыльный из бакалейной лавки, я себе что-то плохо представляю. Скорее всего, остальное население тоже. Разве что разносчик пиццы, но эта фигура для нашего Города пока почти экзотика. Можно еще попытаться раздеть ближайшего постового, но, боюсь, после этого мне придется либо просить помощи любимого майора, либо как минимум на неделю моя жизнь станет размеренной и… Стоп! Не отвлекайтесь, Маргарита Львовна! Униформа может быть разной, вопрос лишь в том, что именно считать униформой.

Часы сообщили, что с того момента, как тетя Флора скрылась в своей квартире, прошло две с половиной минуты. Пора, однако, чего-нибудь уже решить. Так. Помнится, в одном из соседних дворов мелькал пивной киоск. И еще не забыть для себя взять минералки, иначе точно помру от обезвоживания. Я вздохнула, проверила по карманам наличность и отправилась на подвиги.

10. М. Ходорковский. Кому на Руси жить хорошо.

Компания у трансформаторной будки, к счастью, еще не рассосалась. Более того, в печальных взорах, устремленных на остатки пиршества, без всякого переводчика читалось «маловато будет». Обстановка для знакомства имела место быть самая благоприятная. Если даже у народа и были какие-то сомнения на мой счет, предложение «а может, по пивку?» ликвидировало их в самом зародыше. Нужный мне подъезд от будки был виден, как на ладони, что позволяло более-менее убить сразу двух зайцев. Немного смущал час, потерянный с «тетей Флорой», но тут уж я ничего поделать не могла, оставалось надеяться на лучшее.

Меньше чем через полчаса я оказалась временной владелицей странного вида рабочих штанов типа «советская джинса», почти целой тельняшки и разбитых шлепанцев. Меня заверили, что «не сомневайтесь, чистое, для себя берегу», а запах подтверждал: совсем недавно барахло проходило через дезкамеру. Непонятно, но здорово. С покойника, что ли? Ладно, будем надеяться, что он помер не от проказы. В штанах, правда, могло поместиться две таких, как я, но тем лучше. Вместо пояса пришлось использовать ремешок от собственной сумки. Шлепанцы я, поморщившись, надела на босу ногу.

Поменять лицо — не проблема для любой женщины. Правда, обычный макияж призван улучшить внешность, но какая, собственно, разница? Тут главное — не переусердствовать. Орудуя тремя-четырьмя карандашами, я нарисовала себе мешки под глазами, наметила морщины и главное — сделала воспаленную, неровную кожу. Темные очки сняла. Волосы неровно, оставляя «петухи», зачесала, собрав в старушечий пучок на затылке. Чтобы не блестели, слегка намазала для жирности гигиенической помадой и потерла пудрой — пылью не отважилась, пожалела. Из зеркала на меня смотрело нечто почти бесполое, лет если и не шестидесяти, то уж пятидесяти — наверняка. Под девизом «жизнь ее пыталась прожевать, но от отвращения выплюнула». Великолепно!

Тот тип, что бегал за пивом — уже из чистого альтруизма, ей-богу — одолжил мне еще и пластиковый водочный ящик и даже самолично отволок его в нужный подъезд. Он вообще вился вокруг меня, как курица над только что снесенным яйцом. Щелкал зажигалкой еще до того, как я успевала достать сигарету, и все пытался угостить меня на мои же деньги купленным пивом. Кавалер, блин! Интересно, где он ванну принимает? А что принимает регулярно — мой нос свидетель. Остальная компания, кто меньше, кто больше, но благоухала вся. Такими, знаете ли, природными ароматами. А этот — нет, ничего. И зажигалочка у него была стильная, обтянутая по бокам светло-коричневой кожей, с гравировкой на металлической пластине. Небось, стырил где-то. Откуда бы у бомжа такая явно дорогая штучка?

Впрочем, что мне до чьих-то криминальных наклонностей? Зато устроилась я со всем мыслимым в данных условиях комфортом и в ожидании развития событий предалась размышлениям. Точнее, собралась им предаться. Мысли вились, как стайка комаров: приблизится, кольнет, только нацелишься его прихлопнуть — фигушки, он уже опять зудит в воздухе и ухмыляется, собака!

К комарам у меня вообще давняя любовь. Ладно бы только кусались — так ведь звенят, проклятые, никаких нервов не напасешься. Сосредоточишься тут, пожалуй.

Я подышала глубоко. Я подышала мелко. Я подышала диафрагмой. Не помогло. Строгую элегантность логических построений раздирал какой-то невидимый диссонанс. Или видимый? Окно, немытое со дня окончания строительства дома, превращало внешний пейзаж в скопление туманных полос и пятен. Только фантасмагорически устремленный к небесам ярко-синий колосс нового железнодорожного вокзала блестел весьма отчетливо… Тьфу на вас! Я повернулась к окну спиной, морок пропал, мысли перестали изображать из себя броуновские частицы и начали, наконец, сцепляться в какую-то правдоподобную конструкцию.

Если Челышова убил сосед, все может быть очень просто. Танечка-то подтверждает, что в начале четвертого Челышов был еще жив, и Гордеев к нему не заходил, только пакет с покупками отдал. Но «начало четвертого» и «четверть четвертого» — это, как сказали бы в Одессе, две большие разницы. А точнее, те самые десять минут, которых хватило бы не только Карлсону, но и кому угодно, а уж тем более Гордееву. Предположим, минут через десять после вручения покупок, он зашел — уже именно зашел! — к Челышову еще раз. Зачем зашел? Сказки братьев Гримм попросить для вечернего чтения.

Прошлепал на кухню, взял нож, зарезал соседа, схватил деньги и смылся. И тут повезло — пришла Дина.

А может, это даже и не везение вовсе? Гордеев-то вполне мог знать о ее предполагаемом визите — и использовал его. В таком раскладе Дина могла схватиться за нож вполне случайно, вот вам и пальчики. А уж в кровь наступить еще легче.

Неувязки в такой версии есть, конечно. Но все же не такие громадные, как у гипотетического Карлсона.

Неувязка первая. Мог ли Виктор Ильич знать, где Челышов деньги хранит? Маловероятно, но возможно. Мог ли, не зная, быстро их найти? Тоже не исключено, хотя тоже маловероятно.

Неувязка вторая. Почему он сказал, что громкое «хватит» и звук падения раздались почти сразу, как Дина вошла в квартиру? Это настолько глупо, что может быть и правдой. Ибо соврать можно было и поубедительнее.

Неувязка третья. С какой стати Диночка вообще хваталась за нож? Да не просто хваталась — если бы «хватка» не подходила к удару, эксперты бы тут же о том сообщили.

Неувязка четвертая. Почему она, Дина, то есть, торчала в квартире почти двадцать минут?

Или не торчала? Это ж Гордеев сказал, во сколько она пришла, во сколько ушла? Может, она пришла уже, например, без двадцати четыре и тут же убежала, обнаружив труп — только и успела, что схватиться за нож и уронить его возле тела.

Кстати, вторая неувязка с этим очень хорошо сочетается. Подсознательно Гордеев помнит, что визит Дины был весьма краток, вот и сказал, что крик и удар раздались почти сразу после ее появления.

Ох, вот что мне нужно: во сколько Дина появилась в квартире Челышова — по ее собственному мнению.

В общем, эти четыре дырки с некоторыми допущениями залатать можно. А другие?

Честно говоря, я почти уверена, что Виктор Ильич говорил мне правду. Это раз.

Почему сама Дина молчит? Это два.

И что все-таки означает чистенький телефонный аппарат?

11. Дуглас Энгельбарт. Щелкунчик.

На двенадцатом этаже открылась какая-то дверь. Женский голос строго сказал:

— И смотри у меня, чтобы никаких лифтов!

Женскому голосу ответил детский, причем крайне возмущенный:

— Ну, мам, я что, маленький?! Я же обещал!

— Ладно-ладно, беги уж, взрослый, — женщина рассмеялась.

На лестнице послышалось странное ритмичное бумканье. Через минуту в поле моего зрения явилось дитя лет примерно шести от роду в сопровождении велосипеда типа «Дружок» — бумкали по ступенькам его колеса. Велосипед выглядел видавшим виды, дитя напоминало негатив: загар а ля индеец, выгоревшие до белизны волосы, светло-зеленые шорты и такая же майка. Из «негативного» образа выпадали лишь глаза, темные и блестящие, как спелые вишни. Вишни некоторое время изучали меня, затем дитя придвинулось ко мне и спросило страшным шепотом:

— Ты шпион, да?

Я чуть не свалилась с ящика.

— Как тебя зовут, проницательный ты мой?

— Славик, — ответило чадо и вдумчиво пояснило. — По-настоящему Вячеслав, это когда папа считает, что я неправильно себя веду. А взрослые, значит, всегда неправильно себя ведут? Их ведь всех по-настоящему зовут? Я у мамы спрашивал, она только смеется. А его, — дитя кивнуло на велосипед, — зовут Рокки. Он только делает вид, что маленький, а на самом деле — у-у!

— Серьезная машина, — согласилась я. Причем совершенно искренне — вряд ли этот велосипедный детеныш проходил трассу Париж-Дакар, однако, судя по внешнему виду, вполне мог.

— Рокки значит каменный, а он железный, смешно, правда? А что такое Вячеслав, мама не знает. И папа тоже, так его дедушку звали, и меня теперь в честь него. А ты не знаешь?

Вообще-то «рокки», значит, скалистый, но поправлять пустяковую неточность я не стала. Зато я могла ответить на интересующий чадо вопрос. Ну, кажется, могла.

— Имя старинное, так что точно сегодня уже никто не знает. Есть разные варианты, — дитя слушало, распахнув глаза, и даже, кажется, чего-то понимало. — Чаще всего считают, что имя Вячеслав произошло от слова «вече». Было в древнем Новгороде такое народное собрание.

— Знаю! Вроде нашей Думы. У меня есть эн-цик-ло-пе-дия, — выговорив трудное слово, Славик перевел дух. — По истории. Для детей, — уточнил он с нескрываемым презрением. — Там картинка. Все серые и шапки бросают.

Признаться, более краткого и точного описания принципов народовластия я не встречала — «все серые и шапки бросают», ну надо же!

— Вот-вот. Тогда получается, что Вячеслав — тот, кого прославило народное собрание. Вече.

— Там же «е»! А у меня «я», — удивился Славик.

— А ты уже буквы знаешь? Может, ты еще и читаешь?

— Конечно! — оскорбленно фыркнуло чадо.

— Тогда ты можешь знать, что гласные умеют чередоваться. Ты загораешь, — я выделила голосом «о», — и на тебе появляется загар, — я ткнула в блестящую коричневую коленку. — Со словом «вече» то же самое. Тем более столько лет прошло. И опять же все равно сегодня никто точно не знает, как на самом деле в те времена произносилось «вече». Устраивает?

— Нормально.

— Можно теперь я спрошу?

Чадо пожало плечами, дескать, валяй, не возражаю.

— Почему ты решил, что я шпион?

Дитя фыркнуло:

— Подумаешь! Сразу видно. У таких старых тетенек не бывает таких ногтей. И вообще у них все руки в узлах, а у тебя гладкие. И шея, — добавил он после некоторого раздумья.

Да-а. Шея ладно, на шею можно платочек повязать. А с маникюром я прокололась. Ногти-то короткие, но обработанные как полагается. Впрочем, все одно я ничего сейчас с этим не сделаю.

— А ты по правде шпион? — настойчиво повторило дитя свой вопрос.

— Нет, не совсем, — честно ответила я. — Знаешь, несколько дней назад у вас…

— А-а, — чадо равнодушно повело узким плечом. — Этого зарезали, — он махнул в сторону нижнего этажа, — который дурью торговал.

— Господи, ты-то откуда знаешь? — обалдела я. Ну и дети пошли… Времена что ли такие перевернутые? Глядишь на дошкольного ребенка, слушаешь его и кажется, что ему по меньшей мере лет шестьдесят. Жуть!

Дитя хмыкнуло.

— Милиция приехала, труп выносили — как в «Разбитых фонарях»…

Он замолчал, вероятно, полагая, что прочие объяснения излишни.

— Про убийство понятно, про дурь откуда?

— Все знают, — опять фыркнуло хорошо информированное дитя.

Следующий вопрос я задала по какому-то наитию. Прямо не выходя из шока, вызванного продвинутостью современной молодежи. Это уже потом появились всякие логические объяснения — раз Славик видел, как приехала милиция, значит, гулял во дворе и, возможно, гулял достаточно долго для того, чтобы что-то видеть. Но рассуждения постфактум стоят недорого, а озарения необъяснимы.

— А нет ли чего-то, чего никто, кроме тебя не знает? Может, до того, как милиция приехала, ты что-то видел? Кто-то в подъезд входил или выходил…

Я глядела на Славика, как святой отшельник на посланца небес, но мой юный собеседник, похоже, уже потерял всякий интерес к разговору.

— Я че, смотрел, что ли? — но, подумавши, все же добавил нечто более содержательное: — А! Машина за нашим углом стояла, я ее раньше не видел.

— Ты что, все здешние машины знаешь?

— А как же! — Славик сиял вполне заслуженной гордостью.

— И когда она стояла? Когда милиция приехала?

— Не, раньше. Я поел и гулять вышел, дом объехал, а она за углом стоит.

— Когда милиция приехала, она еще стояла?

— Не, уехала, давно уже.

— Ты видел, как она уехала?

— Ага. Интересно было — чья это.

— И чья же?

Ребенок нахмурился:

— Не знаю, дядьки какого-то, не нашего.

— В каком смысле «не нашего»?

— Ну-у… Он из нашего подъезда вышел, а сам тут не живет, я его не знаю.

— Что за дядька?

— Дядька как дядька, обыкновенный. А это он убил?! — в глазах снова заблестел интерес.

— Не знаю, Славик, — вздохнула я. — Как он хоть выглядел?

— Да обыкновенный. Старый уже.

Старый? Что за новости? Ах, ну да, ребенку даже восемнадцатилетние кажутся стариками.

— Старый, как тот, которого убили или как его сосед?

— Не, сосед совсем уж… Как тот, которого убили.

— Черный, белый?

— Негр, что ли? — развеселился Славик. — Нет, обычный дядька, — и серьезно добавил: — Не кавказец.

— Наверное, в большой шляпе, да?

— Не было у него никакой шляпы!

— Волосы какие?

— Не помню, — дитя пожало узкими плечиками. — Средние, наверное.

— Очки темные, шпионские и борода?

— Не, бороды не было. Очки? Не помню, может, и были. Да не смотрел я на него! — Славик, кажется, обиделся сам на себя: вот, может, видел самого убийцу и внимания не обратил. — Я же за машиной смотрел, она долго стояла. Я три раза дом объезжал, а она все была.

— Машину-то хоть запомнил?

— Че там запоминать! Так себе тачка, обыкновенная.

— Ну, какая обыкновенная? Цвет хотя бы…

— Белая «пятерка». Стекла не тонированные. Уже подгнившая. Красили давно, — скучно перечислял Славик. — На правом крыле клякса, ну, наклейка. Новенькая.

— Почему ты так решил?

— Гладенькая, блестящая… да видно же, что новая, недавно приляпали.

Какой наблюдательный мальчик…

— А на ветровом стекле ничего не висело?

— Три обезьянки.

— Что, сразу три? — удивилась я.

— Ну, эти, которые спиной друг другу и… — дитя поочередно зажало уши, глаза и рот, демонстрируя позы классической восточной троицы «не вижу, не слышу, не говорю злого». — Вот такие, — он показал размер в половину своей ладошки. — Вроде все. Номер надо?

Тут я чуть не свалилась со своего ящика во второй раз.

— Славик! Хочешь, я тебе мороженого куплю? Три порции. Или пять? Сколько хочешь!

— Не, я не люблю сладкое, — равнодушно отказалось дитя.

— А что ты любишь? — поинтересовалась я с некоторым трепетом. Я ведь уже знала, что чадо любит машины. А вдруг оно пожелает последнюю модель «ягуара». Или гоночный велосипед. Или хотя бы черной икры. Финансы, оставшиеся у меня после угощения трансформаторной компании, таких роскошеств не позволяли. К счастью, дитя за свою жизнь, похоже, уже успело научиться соразмерять свои желания с действительностью и поведало жутким шепотом, что любит минералку, особенно с газом, так что мама его даже дразнит — «и все мои подружки пиявки да лягушки. Фу, какая гадость!» — дитя довольно точно изобразило фрагмент арии Водяного из популярного мультика. Это была удача. В смысле — любовь к минералке. Я отдала ему свою бутыль, где не хватало не больше стакана. Славик тут же отвинтил пробку и забулькал. А я тем временем достала блокнот и ручку. Запомнить три буквы и три цифры — не проблема, но когда записываешь, оно внушительнее выглядит.

— Номер сильно грязный был, но все точно — А семь два шесть ХО, наш, городской, — сообщило дитя и, распрощавшись, двинулось вниз, бумкая на каждой ступеньке. Судя по ритму бумканья, ребенок останавливался не только на площадках, но и посередине лестничных маршей — должно быть, для того, чтобы приложиться к любимому напитку. От этого почему-то хотелось улыбаться.

Странно. Все вокруг кричат о разрушении генофонда, о том, что юное поколение ничем не интересуется, а мне как-то везет на совершенно восхитительных детей. Причем разнообразно восхитительных. Вот Славик этот. Острый, наблюдательный, котелок варит так, что дай Бог взрослому. Лелькин Дениска — ох, что-то давно я у них не была — живой огонечек. Ненаглядный мой гений компьютерный — Кешка. Если бы не вечные школьные фокусы, уже, надо думать, аттестат бы экстерном получил, так что не совсем вроде и дитя, но все же. Да и прочие разные, встречавшиеся на моем жизненном пути…

А может, это не мне так везет — может, все дети такие талантливые? Это взрослые их потом под себя обтесывают…

Лифт остановился на одиннадцатом этаже. Так, так, так. Не зря я тут сижу, сейчас поглядим. Я осторожненько выглянула из своего укрытия…

И почувствовала себя примерно как та кошка, перед которой биологи-экспериментаторы поставили миску сметаны, взорвали над головой хлопушку, почесали за ухом и щелкнули фотовспышкой. Одновременно. Из лифта вышел Гордеев. И направился, как легко догадаться, к двери своей квартиры.

Пока я угощала трансформаторную публику пивом, я глаз с подъездной двери не сводила. Значит, прозевала, когда гримировалась. Или пока растительность выгуливала. Да какая теперь разница! Тьфу! Мата Хари уездного разлива!

12. В. Гаганова. Негоже лилиям прясть.

Телефонный звонок я услышала еще на площадке, поэтому отпирание двери заняло вдвое больше времени, чем обычно. Почему так получается — когда торопишься, хочешь побыстрее, тратишь времени больше? Телефон, конечно, успел замолчать, но, когда дверь наконец подчинилась, зазвенел снова.

— Маргарита Львовна, я Вадим Демин. Вам это что-нибудь говорит?

— Да, — кратко отозвалась я, ожидая продолжения. В трубке, однако, молчали, слышны были лишь обычные шорохи и потрескивания. Безмолвие длилось так долго, что я, заподозрив неполадки на линии, решила уже трубку повесить. Но она вдруг ожила:

— Валентина Николаевна говорит, что мне надо с вами встретиться.

Это прозвучало довольно-таки странно. В самом деле — его возлюбленную подозревают в убийстве, дело почти закончено, вот-вот уйдет в суд, а он? Да он должен бегать по всем инстанциям и спасать свою ненаглядную! «Валентина Николаевна говорит, что мне надо с вами встретиться». Чудеса!

— Ну, если Валентина Николаевна так считает, давайте встретимся, — я не стала дожидаться результатов очередного «размышления» на той стороне провода — хрустальный шарик там у него, что ли, для «консультации»? — и пригласила к себе.

Надо отдать Дининому аманту должное — явился он минута в минуту. И в первый момент я, признаться, малость обалдела. За дверью стоял сказочный принц. Тот самый, которого, по общему убеждению, ждет любая девушка. Я даже выглянула на площадку — нет ли там белого коня. Коня не было.

— Можно войти?

В светлом пространстве кухни «принц» выглядел еще возвышеннее и нереальнее. Темноволосый, изящный, даже хрупкий — таких можно увидеть на иллюстрациях к волшебным сказкам. Джинсы и футболка смотрелись на нем сущим анахронизмом. Ему бы расшитый камзол, берет со страусиным пером, развевающийся плащ…

И даже, пожалуй, не берет с перьями — нет, корона. Высокая такая, с загнутыми кончиками. Я не думаю, что в обыденной жизни представители царствующих династий и вправду носили короны — это ведь страшно неудобно — но в мультиках и детских книжках принцев принято изображать именно так. Или не принц? Я попыталась рассмотреть его уши — у эльфов они, помнится, остроконечные. Хотя эльфы, кажется, все поголовно блондины. Но плащ, конечно, да, плащ — это само собой. Куда ж романтическому герою без плаща?

Увы, на этот раз первое впечатление не обмануло. На «ты» удалось перейти мгновенно, и на этом успехи закончились. Беседа получилась примерно такой же аморфной и беспредметной, как пресловутые воздушные замки. Любит — не любит, плюнет — поцелует, к сердцу прижмет — к черту пошлет. Информация в ней, беседе, грех жаловаться, содержалась — примерно в тех же количествах, что золото в стакане воды из-под крана. И не то чтобы да, и не то чтобы нет.

Вадим впервые встретил Дину у Челышова — когда деньги принес. Предпоследние. Понять было трудно — беканье да меканье — но вроде бы как он уже все это безобразие бросил и оставалось только расплатиться по прежним долгам. Он, видите ли, будущий медик, и, узрев на практике последствия, — испугался. Услыхав, что он будущий медик, я, признаться, испытала некоторый шок, до такой степени избранная профессия не совпадала с внешним обликом. Медицина — профессия предельно земная и сугубо практическая, примерно как ассенизатор, а тут такое небесное создание.

Впрочем, это пустое. Итак, встретил Дину и в первый момент решил, что она тоже… Не в смысле тоже бросила, а в смысле тоже у Челышова снабжается. Впечатление она на Вадима произвела неслабое, и он, как и положено сказочному принцу, решил ее спасти. Очень благородно. Спасти для себя, конечно. Чтобы уж получилась та-ака-ая любовь…

Короче, чистое кино, мечта домохозяек! Жаль, продюсера поблизости не нашлось, потому сериал развернулся прямо посреди обыденной жизни. Серии примерно во второй Дина услыхала о Вадимовых предположениях на свой счет — очень деликатно высказанных, только намеки, что вы! — и вместо того, чтобы со слезами благодарности кинуться избавителю на шею, заявила что-то вроде «ты с ума сошел!» Еще пару серий сказочный принц сомневался, потом вроде перестал. А уж когда девушка его мечты ответила на его чувства — сомнения и вовсе развеялись. Как облака под весенним ветром — это, господи спаси, не я так говорю, это он так выразился.

Все полтора часа я безуспешно пыталась понять — а знал ли милый мальчик об отношениях Дины и Челышова. То мне казалось так, то эдак. По его сценарию требовалось, чтобы принц долго и упорно обхаживал заколдованную принцессу. Естественно, ему и в голову не могло прийти, что у принцессы в это время любовь — пусть даже умирающая — с кем-то еще. Но ведь принцесса могла бы сама сказать, и тогда… Либо банальная ревность, либо возвышенное стремление избавить возлюбленную от проблемы — как благородные рыцари убивали дракона, в чьем замке томилась искомая принцесса. А что? Чем не мотив и чем не подозреваемый? Ума и силенок не густо, только и есть, что смазливая рожица да возвышенные идеалы, но если он будущий медик, удар ножом в нужное место — не проблема. И принцесса будет спасена…

Отчаявшись разобраться в изливаемых на меня романтических наворотах, я в конце концов избрала тактику прямолинейную, как телеграфный столб. Вдруг разозлится и наговорит лишнего.

— Вадик, ты давно последний раз у Сергея Сергеевича был?

Принц задумался.

— Недели две назад… И еще…

Не дождавшись продолжения, я уточнила:

— Что — и еще?

— Да нет, ничего, пустяки.

— Может, ты его видел не дома, а где-то в городе?

— Нет, конечно! — возмутился «принц».

О как! Можно подумать, я обвинила его в чтении чужих писем. Разве в том, чтобы с кем-то увидеться, может быть какой-нибудь криминал?

Странный мальчик.

— А в тот день, когда он погиб, ты с ним не виделся?

Я-то знала, что нет — покойник весь день сидел дома, а въедливый Гордеев никаких визитеров не видел — но мало ли… Вадик ведь про Гордеева не знает…

— Нет! Я…

Признаться, эти паузы уже начали меня раздражать. Так и хотелось пнуть, чтобы слова побыстрее выскакивали. Но принц же!

— Что?

— Ничего. Не был я у него!

Прямо как в школьном анекдоте: «Кто взял Бастилию?» — «Я не брал, Петр Петрович, честное слово!»

— Вадик, да ты не нервничай так. Если ты, например, договорился с ним в тот день встретиться и не пришел — в этом ведь нет ничего дурного.

— С какой стати я должен был с ним встречаться? — ощетинился Вадик.

— Да ни с какой, я же сказала — например.

— Если меня кто-то видел, то это вранье, я… я на пляже был!

Ладно, ладно. Чего это он так раскипятился-то?

— Вадик, а у Дины дома ты часто бывал?

— Да нет, мы обычно гуляли. У нее с отчимом не очень хорошие отношения были, она старалась с ним не пересекаться. Заходили, когда дома никого. Может, раз в неделю, не чаще.

— Прошу прощения за нескромность — вы с ней спали?

— Мы любили друг друга! — гордо отрезал сказочный принц. А что это он — в прошедшем времени? Не «любим друг друга», а «любили». Под влиянием вопроса, который был в прошедшем, или?

— Понятно-понятно. Но все-таки? Не сердись. Я просто хочу понять ваши отношения. Может, у вас было сплошное родство душ, так что физическая сторона вас просто отталкивала.

— С чего бы это она должна была нас отталкивать?!

Ох, и внушаемый мальчик, сил моих нет. Нет бы послать наглую Маргариту Львовну куда подальше — мол, насколько далеко наша любовь зашла, к смерти господина Челышова отношения не имеет и иметь не может, и вообще не ваше дело. Нет, выкладывает, как на духу:

— Нам было хорошо вместе, в том числе и в постели, если угодно знать!

Резкость заявления поразительно контрастировала с манной кашей предыдущих ответов и рассуждений. Не надо было и хрустального шара, чтобы понять — врет. Врет, как сивый мерин. Ставлю золотой запас США против позавчерашней газеты — не допускала его Дина до себя. А вот почему… Такой весь из себя принц, не мальчик — мечта ходячая… Может, он «не совсем» мальчик? С такой-то эльфийской внешностью, а? Но стесняется. Ну ладно, пусть его.

— Вадим, а как Дина к Челышову относилась?

— К Сергею Сергеевичу? Она его ненавидела.

— Из-за тебя?

— Почему из-за меня? — удивился Вадик. — У меня там все нормально закончилось. Зачем я ему нужен? Нет, она… Она говорила, что он всю душу из нее вынул, а на самом деле ему нужно было только тело.

— Это ты так думаешь, что ему только тело было нужно?

— Дина так говорила.

Н-да, весело. Остается предположить, что этот сказочный принц при столь восхитительно одухотворенной внешности мозгов не имеет абсолютно. Только полный идиот может сообщать все это и не понимать, что каждым словом он затягивает веревку на дининой шее. Собственно, не веревку, у нас не вешают, да и вообще пока что на смертную казнь мораторий — но это уже не принципиально. Закапывает, одним словом. Только крестик воткнуть осталось.

13. Д. Потрошитель. Этюд в багровых тонах.

Как рекомендуется во всех классических детективах, я выписала на отдельный лист всю известную информацию.

Дина. Ей кто-то позвонил, после чего она кинулась к покойнику. То есть, еще не покойнику, поскольку в четверть четвертого он, по словам вдумчивого Гордеева, отчасти подтвержденным соседкой Таней, был еще жив. Появилась там, по словам того же Гордеева, в двадцать пять минут четвертого, ушла без четверти четыре. Что делала в эти полчаса — неизвестно. Молчит, на вопросы не отвечает.

Валентина Николаевна сперва рьяно бросалась в бой, затем как-то остыла.

Гордеев сразу после моего визита куда-то уходил. Может, просто на рынок за продуктами, может, прогуляться, а может, и еще куда-то. Имеет ли это значение? Черт его знает!

Вадик врет, что они с Диной были близки, и врет, что в момент смерти Челышова был на пляже.

У дома в это время стояла чужая белая «пятерка».

На орудии убийства динины пальчики, зато на телефоне — вообще никаких.

В целом получался бред. Злокачественный. Шизофренический. А может, параноидальный. В общем, пора звонить психиатру.

— Ильин, мне кажется, что после того, как ты втравил меня во все это безобразие, ты, как честный человек, просто обязан на мне жениться, — в трубке послышалось сдавленное бульканье, затем непонятный хруст. Мне почему-то сразу представилось, как Никита наливает стакан воды из унылого стандартного графина, пьет — а затем откусывает кусок стакана. Никак иначе я услышанные звуки интерпретировать не смогла. Голос ненаглядного, последовавший за звуками, был, однако, ясен и чист:

— Когда мадам угодно? Завтра? Сегодня уже поздновато.

Тут уж я едва не откусила край кофейной чашки. Однако сдержалась и, как-то вдруг вспомнив, что звоню не ради сантиментов, а по делу, ответила почти спокойно:

— Мадам пока угодно истребовать аудиенции. И только попробуй сказать, что занят до самой пятницы!

— Не попробую, — хмыкнул Никита Игоревич. — Тем более что пятница — сегодня.

Явился он моментально. Вот если бы не труп господина Челышова, маячивший где-то в отдалении — о господи, ну и картинки у меня получаются! — можно было бы потешить самолюбие и решить, что Никитушка неровно ко мне дышит. И «ковать железо». Сразу. Но — дело прежде всего.

Да что же это за напасть — такой дивный мужик, и вечно между нами какие-то трупы валяются! Н-да, Маргарита Львовна, картинки у тебя получаются действительно… м-м… впечатляющие..

Я пыталась воспринять честно изливаемый на меня поток информации, но размышляла почему-то о совершенно посторонних вещах. Вот за что я Ильина до сих пор терплю? Глаза, конечно, фантастические — но сам-то, при всех своих достоинствах, совершенно невыносим. Призовой зануда. Фирменный. Наверное, за голос, больше не за что.

Ох, ну надо бы уже слушать — что он говорит, а не как. А, Риточка? Сосредоточиться надобно на смысле слов, а не на звуке. Да поняла, отвяжись, огрызнулась я на внутренний голос. Сосредоточиться? Это мы запросто. Хорошо рассказывает, зримо так: багровая лужа крови возле тела и миска ярко-красного салата на кухонном столе. Плюс нежно-розовые оттенки ветчины и контрастные акценты петрушки с укропом.

Что-то, однако, в этой картинке было не так. Наверное, желтого не хватает — и будет полный светофор. Кстати, а с чего это мне вдруг Бах вспомнился?

Из задумчивости меня вывел голос Ильина:

— Может, тебе подушку принести? Никогда бы не подумал, что описание места убийства может служить такой эффективной колыбельной.

— И ничего я не сплю! — огрызнулась я. — Это ты все время о сне думаешь, вот тебе и мерещится. А мне с закрытыми глазами слушать удобнее. Я, может, так лучше сосредотачиваюсь.

— А-а… — понимающе протянул Никита. — Тогда приношу свои извинения. И какие же плоды принесло ваше сосредоточение?

— Желтого не хватает! — автоматически выпалила я. Потом задумалась. — А может, и не желтого…

— Почему желтого? — обалдел Никита. Он, конечно, привык к моим неожиданным броскам, но это, похоже, было чересчур.

— Чтобы полный светофор был. Ладно, забудь, проехали, — слушала я и впрямь не очень внимательно, и, должно быть, поэтому почувствовала настоятельную необходимость поделиться полученной за день информацией. Или хотя бы той ее частью, что поддавалась пересказу и могла бы показаться значимой солидному сотруднику правоохранительных органов. — А знаешь ли ты, что примерно в то время, когда убивали господина Челышова, возле дома, точнее, почти за ним стояла чужая машина?

— Откуда дровишки? — Ильин заинтересованно вздернул бровь.

— С народу, вестимо. А Дине перед тем, как она к Челышову побежала, кто-то звонил.

— Угу, с челышовского номера.

Вот так вот, запросто, да? Я, понимаешь, мучаюсь, пытаюсь придумать, что за звонок выдернул Дину из дома и погнал к бывшему, а тут все, оказывается, совсем просто. Р-рр-р! Вслух рычать я не стала.

— А ты откуда знаешь?

Никита хмыкнул и пожал плечами.

— Обижаешь честного оперативника. И что, тебе легче от того, что звонок был из челышовской квартиры?

— Да вообще-то не очень. Я и сама так думала, только не знаю, куда это прицепить.

— Вот и я не знаю, — вздохнул Никита. — Лучше объясни, что еще за машина?

— Народ не в курсе. Чужая, не местная.

— А твой «народ» что, все местные машины знает?

— Все, — подтвердила я.

— Это, часом, не сосед?

— Нет, тем более что у него окна не туда выходят. Да и чего там с одиннадцатого этажа разглядишь.

— Ну хорошо, стояла машина, и что? Сколько в доме народу? С чего ты взяла, что машина, даже чужая, имеет отношение к убийству?

— Да скорее всего никакого и не имеет, конечно. В подъезде сорок восемь квартир, и приехать могли куда угодно. Правда, в это время в половине квартир хозяева отсутствуют, но, конечно, и двадцать четыре многовато.

— Да погоди ты, не тарахти. С чего ты вообще взяла, что машина приезжала именно в этот подъезд?

— Потому что из нее вышел некий мужчина, вошел «именно в этот подъезд», — передразнила я Никиту. — Затем вышел — «именно из этого подъезда», сел и уехал. А через какое-то время приехали ваши.

— Черт! Ох, извини. Придется повторно опрашивать — к кому был гость. Может, он кого-то дома не застал?

— Это вряд ли. Слишком долго машина стояла.

— Ладно, твой «народ» описать этого визитера может?

— Нет, не думаю. Возраст средний, рост тоже, не негр, бороды нет, очки, может, и были, цвет волос неизвестно какой.

— Мда. Ну и то хлеб, не все же свидетели вроде Гордеева. А машину, значит, запомнил?

— Значит, запомнил, любит он их, видишь ли. Я сказала бы даже, более чем запомнил.

— В каком смысле?

Я пересказала Ильину все, что услышала от Славика. Сохраненный для потомков номер произвел на него даже большее впечатление, чем на меня.

— С ума сойти! Если только машина не в угоне, конечно. Да и сам водитель скорее всего не имеет отношения к убийству — что-то не верится в такой полный идиотизм: приехать, поставить машину у дома, подняться, зарезать и уехать, не обращая внимания на то, что машину мог кто-то заметить — но это ж возможный свидетель. И какой — мечта! Был в подъезде примерно в нужное время, мог что-то видеть, слышать и вообще… Ну, Рита, не ожидал. Пора тебе фамилию менять.

Я едва не свалилась с диванчика. Фамилию менять? Как-то раз господин Ильин уже пробовал примерить мне обручальное кольцо — я, правда, решила тогда, что это такой специфический юмор. Хотелось бы знать — сейчас тоже юмор? Я похлопала глазами — этакое безмозглое создание, из тех, которые так нравятся мужчинам. Но получилось не очень убедительно. Роль очаровательной идиотки мне никогда не удавалась.

— Чего-то я не понимаю. При чем тут моя фамилия?

— При таких талантах, свет моих очей, тебе не Волковой надо называться, а Кио. Или Акопян. Кроликов из шляпы доставать.

Тьфу ты! Интересно, мания величия присуща всем женщинам или это только у меня сдвиг на почве собственной неземной привлекательности для противоположного пола? Почему это формула «пора менять фамилию» тут же пробудила в памяти не что-нибудь, а историю с обручальным кольцом?

Самое смешное, что ясные и недвусмысленные предложения руки и сердца — их, наверное, получает время от времени любая особа женского пола, даже если она совсем Баба Яга — меня эти «предложения» пугают до такой степени, что я начинаю озираться в поисках чего-нибудь, способного заменить сапоги-скороходы. Но тем не менее, если месяц-два никаких предложений не поступает, как-то не по себе становится — как при авитаминозе.

Кстати сказать, популярную легенду про то, что, мол все женщины хотят замуж, наверняка придумали сами мужики. По моему скромному опыту, дело обстоит как раз с точностью до наоборот: только-только романтическая история расцветет всеми положенными ей цветами — мужики сразу «давай жениться». И, конечно, тут уж не до романтики.

14. Генри Шлиман. Путешествие дилетантов.

Вячеслав Платонович, адвокат и по совместительству друг семьи Вишневских, встречу с которым устроила Валентина Николаевна, оказался маленьким кругленьким мужчинкой. Лысина, окруженная серовато-седым венчиком, перхоть на воротнике и в довершение всего — обгрызенные ногти. М-да! Воля ваша, но преуспевающего адвоката я представляла себе как-то иначе.

— Вячеслав Платонович, скажите мне — не как адвокат, как адвокат вы обязаны быть убеждены в невиновности подзащитного — просто как человек. Вы сами верите, что Дина не убивала?

Вячеслав Платонович внимательно посмотрел на меня и очень серьезно ответил:

— Да, — он помолчал и очень мягко пояснил. — Понимаете, Рита, я очень хорошо знаю Валю. Дину, конечно, я знаю не так близко, но она росла на моих глазах…

— И вы, следом за Валентиной Николаевной, — абсолютно невежливо перебила его я, просто сыта была по горло этими «туманными соображениями», — полагаете, что «она этого сделать не могла».

— Не совсем так, — все так же мягко возразил Вячеслав Платонович. — Я почти тридцать лет работаю адвокатом, поэтому знаю — убить может любой человек. В зависимости от сложившейся ситуации. Но некоторые вещи не меняются. Я имею в виду особенности склада личности. Дина умная девочка, а умный человек не может в одночасье поглупеть. Тем более что история тянулась достаточно долго. Валя… Она мать, она, конечно, ничего такого не предполагала. Но я-то видел, что у Дины кто-то появился и… Мне, знаете, трудно это сформулировать… В общем, мне казалось, что Дина попала в какую-то зависимость и пытается из нее выбраться. Каюсь, я даже заподозрил наркотики. Было такое. Потом понял, что дело не в этом. Я видел как-то ее с этим, с Челышовым. И… Ей-богу, лучше бы это были наркотики. Грех так говорить, но, положа руку на сердце, так я в тот момент и подумал. Когда увидел, как она на него смотрит.

— Я, наверное, не понимаю. Ведь в таком случае у Дины был о-оч-чень основательный мотив.

— Да-да, конечно. Извините, я отвлекся несколько. Видимо, вы уже предполагали что-то подобное. Но в сущности, как бы она ни относилась к Челышову, как бы ни пыталась от него освободиться… Я ведь не утверждаю, что Дина не могла убить. Каждый может. Но сама ситуация… если хотите, сама структура этого убийства… Это совершенно противоестественно. Невероятно. Во-первых, я не могу поверить, что Дина способна впасть в состояние аффекта. Чего-чего, а уж трезвости в помыслах и поступках ей всегда было не занимать. Даже в пятилетнем возрасте. И… может, это прозвучит, как противоречие с предыдущим, она всегда была немного…

— Не от мира сего?

— Что-то в этом роде, — милостиво согласился господин адвокат. — Еще точнее «вещь в себе». Видите ли, я полагаю, что, если бы она убила… Хотя нож и она — совершенно несовместимы. Но об этом чуть позже. Даже если бы все сложилось именно так. Она вообще не стала бы выходить из квартиры, я думаю. И уж тем более не стала бы так странно молчать перед следователем.

— У нее что, атрофирован инстинкт самосохранения?

— Он не атрофирован, он развился в довольно странной форме. Валя не очень активно занималась дочерью, и знаете, мне кажется, что это лучший вариант воспитания. Дине не мешали расти, как ей хочется. А в результате… Это трудно объяснить, но меня действительно больше всего настораживает именно ее молчание. Она могла бы отказаться объяснять, почему. Но никогда не попыталась бы скрыть сам факт, само событие. Дина — очень гордая девочка. Очень. Ее, насколько я ее знаю, ни на волос не волнует ни мнение окружающих, тем более таких далеких для нее людей, как, например, следователь, ни последствия, которые это может повлечь с точки зрения закона. Нет, я неправильно выразился. Вряд ли можно сказать, что ее это не волнует. Но она этого не боится.

— А хоть чего-то она боится?

— Мне кажется, единственное, чего она боится — это обидеть кого-нибудь, сделать больно. Она ведь сама очень остро чувствует, про таких говорят «человек без кожи».

— И при этом ее не волнует мнение окружающих? Как-то не очень вяжется.

— Мне трудно это объяснить, но поверьте, это на самом деле так.

— Вячеслав Платонович, а убить «человек без кожи» способен?

— Ради чьего-то спасения — наверное, да.

— А солгать?

— Тем более. Если это убережет близкого — или даже не очень близкого — человека от боли. Святая ложь. Дина, с одной стороны, вся в себе, с другой… наверное, точнее всего будет — самоотверженная. Странно, да? Мне иногда думается, что ее любимой героиней должна быть леди Годива.

Я, конечно, мало знаю адвокатов, но этот был какой-то странный. Еще чуть-чуть и он, пожалуй, прослезился бы. Не хочу сказать ничего плохого, меня и саму восхищает поступок леди Годивы — но принимать так близко к сердцу историю, случившуюся не то восемь, не то десять веков назад, воля ваша, странно. А еще говорят, для адвокатов нет ничего святого.

— А что Дина вообще читала?

— Стихи, исторические романы, фэнтэзи.

— С толкиенистами не зналась? Знаете, ролевые игры, мечи, плащи и все такое.

— Насколько мне известно, нет.

— Понятно. Вячеслав Платонович, почему вы сказали, что Дина и нож несовместимы?

Мой собеседник как будто воспрял духом:

— Она совершенно не переносит вида крови. Бледнеет, зеленеет, может и сознание потерять. У нее вообще часто голова кружится, давление пониженное. А при виде крови ей совсем плохо становится. Ей, помню, лет двенадцать, кажется, было, Валя ее к домашнему хозяйству приучала. Котлеты она, что ли, тогда затеяла? Не помню точно. Давай, говорит, устанавливай мясорубку, доставай мясо из холодильника… Дина ей — мама, я не могу. И чуть не плачет. Валя рассердилась — что еще за капризы. Ставь мясорубку, говорит. Мясо сама достала, обернулась — а Дина уже на полу. Так и сползла по стеночке. Валя больше и не настаивала, сама перепугалась. Хотя вообще-то Диночка очень хорошо готовит. Только не мясо. Крови видеть не может, это точно.

— Странное свойство для особы женского пола, — прокомментировала я.

Вы не поверите — «адвокат с тридцатилетним стажем» смутился и заалел, как выпускница Смольного, впервые в жизни услышавшая неприличное слово. Я мысленно восхитилась и продолжила свои бестактные вопросы:

— Мать она любит?

— Да. Очень. Все сделает, только не дай Бог Вале лишнее огорчение доставить.

— То есть ради того, чтобы уберечь мать, Дина могла бы сделать что угодно?

— Но не убивать же! — возмутился Вячеслав Платонович. — Несколько странный способ, вы не находите?

— Ну… разные обстоятельства бывают. Хотя я-то, собственно, о другом. Пытаюсь понять, почему бы Дина могла молчать…

— Пожалуй, — он покачал головой. — Чтобы сберечь покой матери, она могла бы промолчать и всю жизнь. Но я не понимаю, как это может относиться к убийству. Не Валя же его?

Честно говоря, я и сама не понимала. Теоретически все эти разрозненные факты и соображения были просто камешками, кусочками, из которых потом — если набрать их достаточно много — должна сложиться какая-то картинка. Но пока… То ли камешков маловато, то ли смотрю я на них не с той стороны или не под тем углом — кучка никак не связанных между собой фрагментов. Рассыпается все.

Исключительно для очистки совести я задала последний вопрос:

— А с отчимом у нее какие были отношения?

— Прохладные.

— Ревновала мать к большой любви?

— Любовь… Да… — непонятно ответил Вячеслав Платонович. — Ревновала? Нет, не думаю. По-моему, он Дине просто не нравился.

Странно. Такой весь воплощенное благородство, герой девичьих грез… Дина — девушка романтическая. И вдруг — «не нравился».

15. М. Тэтчер. Маленькая хозяйка большого дома.

Звонить пришлось так долго, что я было решила — никого нет. Ну же, ведь договаривались!

Дверь, наконец, распахнулась, да так энергично, что треснулась о стену. Кажется, даже штукатурка посыпалась. В проеме мелькнула белобрысенькая шустрая девица росточком едва повыше швабры. Собственно, что девица — это уж я догадалась, потому как о встрече договаривалась с Мариной. А так — пацан и пацан. Мелькнула — и унеслась куда-то в глубь квартиры, только и бросив через плечо:

— Ой, извините, я звонка не слышала, вы Рита? Проходите, я сейчас.

Удивительно было не то, что она не слышала звонка — напротив, не понимаю, как она все-таки ухитрилась его услышать. В ванной гудела стиральная машина, в комнате взревывал пылесос, на плите что-то булькало, причем на всех четырех конфорках сразу.

Я догадывалась, что единственная подруга героини «кровавой сказки» должна быть особой незаурядной, но действительность превзошла самые смелые мои ожидания. Она, действительность, очень это любит. Иногда начинает казаться, что превосходить чьи-то ожидания — вообще ее единственное занятие и любимый спорт. Подробности зависят от ожиданий.

Уже через пять минут мне казалось что хозяек по меньшей мере полдюжины: Марина бултыхала чем-то в ванной, гремела в комнате, влетала на кухню, помешивала в кастрюльках — и снова исчезала, успевая выпалить две-три фразы. Причем, возникая вновь в поле зрения, продолжала точно с того места, на котором остановилась.

— Ой, извините, я сейчас быстренько со всем этим разделаюсь и поговорим. Динка? Да с ума сойти! Чушь какая-то! Правда, правда! Да подумаешь — свидетель! Может, ему соринка в глаз попала. Или понос прошиб — а он сказать стесняется. Знаете, какие совпадения бывают? Бабулечка моя поехала в поликлинику за талончиком, зубы чинить затеяла. Хвать-похвать — сумки нет. Ах, я маша-растеряша, ах я ее в прихожей забыла, ах, голова дырявая! Давай домой. Садится в автобус, глядь — ее сумка. Представляете? Это она от дома этим же автобусом, значит, ехала, а пока в поликлинику заходила, он успел доехать до кольца, развернуться и обратно поехать. А сумка так и стоит. И ведь никто не позарился! Наверное, думали — бомба. А может, побрезговали — ридикюльчик-то — без слез не взглянешь, наверное, еще с первой мировой. Да чтоб тебя!

Возглас относился к пылесосу, который никак не хотел влезать на свое место в стенном шкафу. Марина нырнула в недра шкафа, скрывшись там почти целиком. С полминуты из шкафа доносилось неясное бормотание и шурум-бурум — чего-то она там двигала. Потом из шкафа вылетела босоножка. Правая. Затем на свет божий появилась сияющая Марина, торжественно воздевшая над собой левую босоножку под пару первой.

— Так я и знала, что это мамулечка их куда-то задвинула. Все лето искала — а она не признается. Прямо генерал Карбышев! — она подумала и добавила: — А может, просто склероз.

Марина поразительно чувствовала ритм событий. Или темп? Последняя фраза совершенно не укладывалась на всю эту скорость — так она меланхолически замерла посреди прихожей с этой левой босоножкой. Ненадолго, на минуту, не больше — на фразу хватило, и гармония смысла и формы была соблюдена.

Интересно, в какой театральной студии ее этому учили?

Пылесос наконец благополучно разместился в шкафу, Марина скрылась в ванной, стиральная машина смолкла, минут пять до меня доносилось неясное бултыхание, затем стихло и оно. Марина появилась на кухне, заглянула во все кастрюльки и сковородки, безжалостно сдвинула одну из них на подставку, плюхнула на освободившуюся конфорку чайник, набулькала себе в чашку холодной заварки, мне налила чего-то желтого и холодного — «сейчас кофе будет, а пока вот компот, вкусный, правда, правда, из алычи, только, может, кисловат, можно сахару добавить… не надо?.. я тоже мало кладу, люблю, когда кисло, лимоны вообще прямо так ем, мамуленька говорит, я в пять лет от всех спряталась и три кило втихую смолотила, пока они ящик смотрели… а я не помню, жалко, да?» — жестом фокусника раздобыла откуда-то из под шкафа черную керамическую пепельницу, в которой лежала сигаретная пачка — и с облегчением плюхнулась на диванчик, едва не придавив громадного серого котофея.

Говорят, в самом центре тайфуна всегда прекрасная погода — тишь и полный штиль. Наверное, да. В квартире бушевал смерч, самум, ураган, а котище безмятежно дрых, лишь в моменты появления хозяйки на кухне слегка приоткрывал левый глаз — может, пожрать дадут? Убедившись, что надежды пока беспочвенны, возвращался к прерванным сновидениям. Вот у кого терпению учиться!

Марина энергично прикурила и продолжила монолог, свободной рукой почесывая мохнатый кошачий бок:

— Мамулечку мою угораздило ногу сломать. Есть-то ей чего-то надо? Иначе никакой уважающий себя перелом зарастать не будет, правильно? Тем более, ей же не двадцать лет. А от больничной еды нормальный же человек сразу помрет. Или наоборот, от голода. И еще дед бабулю в санаторий отправил, суставы лечить. В местном собесе — или как это теперь называется? — путевка бесплатная нарисовалась. Чудеса, правда? А сам теперь на сухомятке сидит. Матушка в третьей лежит, за мостом, знаете? Дедуля в районе первой набережной живет. А я вот тут. Вертолетик бы мне какой-никакой завалящий, — она прыснула и дернула за ухо сонную животину. Животина, видать, привыкла к такому обращению, ибо не повела даже усом.

Было бы вполне естественно, если бы словесный поток звучал где-нибудь в регистре Буратино: вся логика на месте, только скорость кто-то перепутал. Но голос у Марины был на удивление низкий, звучный и красивый — только очень уж быстрый. Впрочем, нет, слова она произносила с обычной скоростью, только темы менялись уж больно… калейдоскопично. Но связно, ничего не скажешь.

— Хорошо хоть, каникулы сейчас. Иначе только разорваться. Так и мотаюсь между тремя районами. Можно бы и у деда пожить, да этого охламона не бросишь, его тоже кормить да вычесывать надо.

«Охламон» приоткрыл глаз, дернул ухом и недовольно мявкнул.

— И к деду его не возьмешь, дедуля от него чихает. Вам сколько сахару?

Кажется, даже чайник заразился хозяйкиной лихорадкой, потому как вскипел вдвое быстрее, чем положено. Я показала на пальцах, что, мол, одну ложку и вернулась к интересующей меня теме.

— Да вы что! — отмахнулась Марина. — Если бы Динка его убила, она бы так и сказала, ни за что молчать не стала бы.

— А она могла убить?

— Черт ее знает, чужая душа потемки. Вообще-то она жутко добрая. Но нервов он ей помотал от души, это точно. Уж если кого и надо было пристукнуть, так это его, — она попыталась сделать очередной глоток, с удивленным выражением «как? когда это я успела все допить?» заглянула в опустевшую чашку и уставилась на меня. — А может, он сам? Чтобы Динку подставить? А что, с него станется…

— Да нет, вряд ли сам, — усомнилась я. — Чтобы себе в спину нож воткнуть — это акробатом надо быть, человеком без костей.

— Нож?!! — воскликнула Марина. — Тогда точно не Динка. Она ж крови вообще не переносит. Представляете, переходим мы через дорогу, а там голубь, ну то есть, уже не голубь, а то, что от него осталось. Зрелище, конечно, так себе, но Диночка-то моя прямо падать начинает, еле удержала. Она, в общем, девушка хрупкая, но все ж покрупнее меня будет. Мамулечка шутит, что меня в конце квартала делали, сверх плана — поэтому материала не хватило. А что? — пристроилась острым подбородком на подставленный кулачок и нахмурилась. — Нет. Динка? Ножом? Бред!

— А если в запальчивости? Схватила что-то со стола, не сознавая, что это такое, и ударила?

— Динка? Сгоряча? — Марина помотала головой. — Да она десять раз себя на тарелочку сложит и на кусочки порежет, только бы никому больно не сделать.

— Она что, настолько себя не ценила?

— Что вы! Наоборот. Это все от гордости. Ой, ну я не могу объяснить, но точно от гордости. Обязательств сама на себя навешает — конечно, все, кому не лень, будут верхом садиться. Даже Вадик этот. Обормот, тьфу. Диночка, ах, Диночка, ох, только что не молится, а на самом деле та же пиявка. А Динка еще считала, что она перед ним виновата, представляете? Он же ногтя ее не стоил, слизняк. Получил то, о чем и мечтать-то не должен был — ну, не то чтобы совсем получил, но все к тому шло — и она же перед ним виновата.

— Почему виновата?

— Ну как же! Он ее так любит, так любит, а она вроде не отвечает тем же. Из Вадечки и правда, такое обожание лилось… только я думаю, что это тоже все вранье.

— В каком смысле?

— Да ой! Не все же на наркоту садятся, да? И пьют не все, да? И не надо про обстоятельства. Если уж человек на что-то подсел, значит, ему это надо — от чего-то зависеть. Вырос он такой. Винтика не хватает, вот он этот винтик везде и ищет. Ах, я без нее жить не могу! Или не без нее, а без того, сего, пятого, десятого. На филателистов посмотрите — вынь да положь ему розовую Гвиану, иначе помрет. Тот же наркотик. Не понос, так золотуха. И если уж он на чем-то уже сидел — так и будет всю жизнь на чем-то сидеть. На игле, на любви или этикетки собирать будет. Какая разница? Нет, я не говорю про тех, у кого талант какой — музыканты там, художники или актеры. С этими все ясно — отбери у него скрипку, он и впрямь помрет. Повезло с талантом уродиться. Но про них что говорить — их один на миллион. А марки все подряд собирают. Ну или не марки, не знаю.

— То есть, Вадик ее не любил?

— Да что вы! Там вовсю любовь была, не сомневайтесь, еще какая! — Марина усмехнулась. — В том-то и дело — какая. Ему ведь на саму Динку, в общем, наплевать было. Он только что соскочил, его ломало. Ну, не физически ломало, а внутри. Как это — ни от чего не зависеть? Они это не умеют. Да еще, по-моему, героем себя вообразил, раз уж спрыгнуть смог. А герою героиня нужна, как же без принцессы? Тут Дина и подвернулась. Большего и пожелать было нельзя. Она ведь правда потрясающая. Удивительная. Красивых много, но в ней еще что-то. И этого не объяснишь. Ты не думай, у меня с ориентацией все в порядке. Но и меня от Динки крыло, хоть святых выноси. Есть в ней что-то… не знаю. Настоящее, да. Полчаса пообщаешься — и сам себе начинаешь казаться таким благородным, таким прекрасным… Ужас! Я вот жаловалась, что рук-ног не хватает на все, да? Это мне Динки не хватает, точно! Чайку попить — и вперед, на баррикады, давайте еще полдюжины параличных старушек, сущие пустяки, у меня-то ноги на месте. И ухаживала бы за ними не как сейчас, вроде сумасшедшей ракеты, а спокойно, изящно, красиво. У Динки, по-моему, никогда не возникало вопроса «а почему именно я должна». Гордость все это… но дай Бог всем такой гордости. Хотя Вадик, по-моему, этого так и не понял — влюбился просто в первую попавшуюся красотку. Да плюс обаяние, да плюс манеры. С ней хоть на дипломатический прием можно пойти, хоть на дискотеку самую дурацкую. В общем, как швейцарские часы — неброско, но престижно. Штучка. Потому и Челышов ее не отпускал. Хотя на самом деле она ему уже надоела, ему все надоедали, все время чего-нибудь новенького надо было. А тут, наверное, чувствовал, что таких у него никогда не было и никогда не будет, вот и держал при себе. На поводке. Раз в месяц дернет — моя, не забывай. Убила бы!

Воистину, замечание было в самую точку — ведь его по правде убили, не на словах.

— А Дина?

— Сначала-то все классно складывалось. Родство душ… ну и тел, конечно… сказка страсти и прочее в таком духе. Когда потом все эти дерганья начались — любит, не любит, плюнет, поцелует — уже поздно было. Влипла. По самую маковку, так что и вздохнуть нечем. Динка ведь не дура, понимала, что она там двадцать девятая, нет никто и звать никак, что ее просто употребляют, ну, как пиво, например, для кайфа, или, может, для престижа, что драпать надо со всех ног, но понимала-то головой, а что толку? Дерг-дерг и никуда. Душа-то на привязи. И да, там было во что влипнуть. Он дрянь, конечно, первостатейная, но тоже штучный мужик. Не инкубаторский. Умный, обаятельный, ухаживал стильно, интересно с ним было. Умел в душу влезть, ничего не скажешь.

— В общем, обаятельный злодей? Коллекционер, да?

— Да нет, какой там коллекционер. Просто мальчишка, несмотря на возраст. Ребенок, который занят только собой, по-другому не умеет еще. Если бы Динка резко отвернулась, он наверняка не стал бы заново добиваться — зачем ему эта морока, прошло и проехало, других длинноногих вокруг толпы, только свистни, сама дура, еще пожалеет. Только она оторваться никак не могла, на любой свисток тут же летела. Раз свистит — значит, еще нужна. Считала, что — она ведь обо всех хорошо думала — его тоже к свету тянет, только пустяковины всякие заели, нужно помочь, а то пропадет. Тоже логика, знаешь ли. Но ему-то на все эти возвышенности плевать было. Всегда. Ну да, Динка классная, это он понимал и даже ценил, но — спокойствие важнее. Динка пыталась, конечно, вырваться, но разве легко? С корнями, с мясом, с кровью. Вот и Вадик так появился. По принципу — клин клином. Кто угодно, только не этот. Чтобы хоть кем-то себя занять. Да и время тоже. Чтоб не смотреть на телефон, не ждать звонка. Лучше на свидание пойти.

— Ты считаешь, что это плохо? — надо же, я и не заметила, как мы на «ты» перешли…

— Да нет, почему плохо? Это, наверное, единственный способ. Только лишнего на себя грузить не надо было. Обязательства всякие.

— Какие обязательства?

— Ну, моральные. Вот, он меня так любит, а я его как таблетки от головной боли употребляю, значит, должна как-то недостающую любовь возместить. Заботой, понимаешь ли. Нет уж, пусть бы он заботился. Хотя вообще-то он заботился, это правда. Только все куда-то не в струю. Так, знаешь — «а я думал, это тебе понравится». Думал он! Если бы думал, все бы в точку попадало. Вот Челышов, чтоб ему, он как раз обычно думал, потому и желания угадывал — тем и привязывал. А этот… Думал! Придумывал! Динка, конечно, виду не показывала — ах, милый, как ты меня порадовал. Ну, и в ответ тоже… То курсовую ему перепечатывает, то галстук подарит, то зажигалку, то книжку нужную. Свитер ему связала, представляешь?! Р-романтический герой! А она благодарная героиня.

После долгого-предолгого молчания Марина задумчиво молвила:

— Ножом? Нет, ей-богу, не могу себе представить. Ну, стрельнуть, наверное, еще могла бы. А его точно ножом? У меня тетку двоюродную однажды положили аппендицит вырезать, оказалось — внематочная беременность. Слу-ушай! Грех на людей напраслину возводить, но… А слизняк ее, ну, Вадик этот, не мог Челышова грохнуть? Он дохлый, конечно, но от крови в обморок не падает. Может, он? Ох. Если Динка что-то такое подозревает — все, кранты, будет молчать до морковкина заговенья.

— А еще кого-нибудь она стала бы так же прикрывать?

— Ну, мать, само собой, Динка в ней души не чает. Меня, наверное. Больше не знаю, честно. Подумаю еще, но, по-моему, все. Еще бабушка у нее любимая, но она… не то в Муроме, не то в Астрахани живет. Буква «р» там точно есть, больше не помню. А! Еще с классной руководительницей нашей — бывшей, конечно, — у нее дивные отношения были. Но это как у всех. Мы ее знаешь, как звали? Самая классная классная. Но она вроде тоже переехала куда-то.

— Еще отчим, — робко предположила я.

— Нет, — отрезала Марина. — Точно нет.

— А если ради матери?

— Ради матери? Да Динка только и мечтала, когда тетя Валя с ним разойдется.

— Что так?

— Да ну его! Кобель автоматический. Ко всем примазывается, даже ко мне ручонки тянул. А уж Диночку обхаживал, ужас. Она даже собиралась матери все рассказать. Нет, его бы точно прикрывать не стала.

16. Альфред Нобель. Много шума из ничего.

Ближе к вечеру позвонил Боб.

— Ну вот, оказывается, ты и дома бываешь, а я уж было решил, что ты раздобыла метлу и усвистала на какой-нибудь Брокен. Хотя вроде и не сезон. Куда ты, скажи на милость, пропала?

— В каком смысле — пропала? — удивление мое было совершенно искренним. Мне казалось, что фламенко мы слушали не далее чем вчера. Хотя голова и подсказывала — да нет, это было «несколько» раньше.

— Ну ничего себе! К телефону ты неделю не подходишь, на свидания не являешься. Может, я тебя обидел чем?

О дьявол! Позор на мои седины! На все, которые у меня когда-нибудь появятся. Ведь должны же у меня когда-то седины появиться, а? Буду старенькая, тихая, начну грехи замаливать. И судя по последним событиям, грехов у меня накопится к тому моменту много.

Нет, ну ведь это ж надо же! После фламенко договорились, что через два дня Борис свет Михайлович выведет меня — ох, не помню даже куда. Нет, чтобы взирая на луну, лелеять в памяти милые подробности прошлого свидания и мечтать о следующем — а я чем занимаюсь? Кстати, а в самом деле — чем? Ага, если я не перепутала, то как раз в тот день, когда мы договорились встретиться, мне взбрело в голову следить за господином Гордеевым. Стыдно, Маргарита Львовна! Ведь решила же, что Боб — это редкость, уникум, лучшего и желать невозможно, что пора уже полностью раствориться в простом женском счастье… Когда еще такая лапушка на моем пути окажется? Ведь не мужик — мечта. Шедевр, праздник души и вообще таких больше не делают.

Н-да, полностью раствориться у меня что-то никак не получается. Ну, Ильин, ну, душка синеглазая, ну, подложил свинью! Вот разрази меня гром, это все из ревности. Сам не ам и другим не дам!

— Каюсь, каюсь, каюсь! Виновата, постараюсь исправиться!

— О Господи! Только не это! — возмутилась телефонная трубка. Затем в ней раздался слабый смешок. — Все равно у тебя не получится. Сама ведь говоришь — такая уродилась.

— Ну, Боб, ну, солнышко, ну, извини, тут много всего случилось…

— Что — собаку себе завела?

— Почему собаку? — обалдела я.

— По крайней мере когда мы последний раз виделись, тебя больше всего интересовали как раз повадки фокстерьеров. Благовоспитанной леди, которую пригласили на концерт, положено бы тонко и изысканно делиться со спутником переживаниями, навеянными прекрасной музыкой. А благовоспитанная леди вместо этого про каких-то собак спрашивает. И ладно бы еще про борзых там или еще каких-нибудь левреток аристократических — а она про фокстерьеров. Кстати, я за истекший период даже литературу кое-какую почитал. Так что, могу теперь со знанием дела докладывать.

— А? Да нет. То есть, извини, да, конечно, спасибо, я с удовольствием послушаю, но вообще-то это уже не очень актуально.

— Я так понимаю, теперь тебя интересуют исключительно пиявки. Или ракеты? Или венецианские стекольщики?

— Пиявки? Да, наверное, пиявки. А может, и стекольщики, они ведь первыми начали настоящие зеркала делать, если мне память не изменяет… Михалыч, свет очей моих, хватит издеваться, а? Я понимаю, что все это жуткое хамство с моей стороны, и нет мне оправдания, но горбатого могила исправит. Мне правда ужасно жаль, что так получилось. Ну прими мои извинения — самые что ни на есть глубочайшие.

Трубка фыркнула:

— Фигушки! Мучайся. Ты чего в самом деле? Какие извинения? В кои-то веки повела себя как истинная женщина — и тут же назад? Боюсь надеяться, но неужели ты просто-напросто забыла о встрече?

— Боб, мне ужасно стыдно, но в самом деле забыла.

— Какой бальзам на мое измученное сердце! Какой прогресс! Только не разочаровывай меня, не говори, что у тебя работы много было. Работа — это, конечно, святое, но лучше бы ты новую шляпку выбирала…

— Ох, боюсь, что шляпки там как раз не было, — я вспомнила маскировочные эксперименты в трансформаторной компании, потом почему-то — обратным ходом часовой стрелки — бабулю с цветочками и развеселилась. Шляпку вам? Да пожалуйста, — хотя вру, собственно, шляпка как раз была, только не у меня. А мне надо было проследить за одним типом.

— Ну вот, а я-то надеялся… — заявил мой «идеал» вроде бы огорченно, но, по-моему, он был доволен. — Вокруг тебя детективные истории, вероятно, самозарождаются. Вот нет бы крестиком вышивала… — это прозвучало уже вовсе жалобно. Борис свет Михайлович явно начал валять дурака. Это мы тоже запросто!

— Ну и пожалуйста, не нравится — не ешь! И чего тогда звонишь?

Трубка засмеялась.

— Исключительно из любви к окружающему миру. Если вас, мадам, не отвлечь, ему тяжко придется. Да и тебе не вредно время от времени побыть в роли типичной женщины. Глядишь, понравится?

— Короче, Склифосовский!

— Фи, мадам, что за стиль, что за выражения! Все, пора немедленно браться за твое воспитание. Сегодня вечером у тебя не намечено никаких преследований, перестрелок и тому подобных криминальных развлечений?

— Да вообще-то я собиралась посидеть и подумать…

— Брось! Это вредно, а женщинам и вовсе не положено — от думанья морщинки появляются, не слыхала? Впрочем, если уж тебе никак без этого не обойтись, сможешь заняться этим в культурной обстановке. Ибо я намереваюсь сводить тебя в театр. А если ты предпочитаешь общество своего дивана, мне придется подарить твой билет первой попавшейся ночной бабочке — боюсь, театральная общественность будет этим шокирована. Ну-с, мадам, ваш верный рыцарь с трепетом ждет ответа.

— Так сезон вроде бы еще не начался? И про гастроли ни про какие я не слыхала.

— Мадам, вы поразили меня в самое сердце, и так уже разбитое! Вы не доверяете моему вкусу или опасаетесь, что я под видом культурной программы завлеку вас в обиталище порока? Жемчужина моя, запомни — благородная леди в ответ на приглашение должна довериться выбору приглашающего, мило покраснеть и либо послать приглашающего ко всем чертям, либо смущенно молвить «Ах, милорд, с вами — куда угодно!» Ну попробуй, потренируйся, глядишь, когда и пригодится.

Ну, что с таким будешь делать? Я расхохоталась и как могла смущенно молвила:

— Ах, милорд, с вами — куда угодно!

Хотя до начала неизвестно какого представления оставалось еще часа три, Боб пригрозил заехать за мной через час, заявив, что раз я начала приобретать истинно женские привычки, на мою обязательность он уже не рассчитывает.

17. М. М. Исаев. Человек-невидимка.

Сверх всяких ожиданий, культурная программа оказалась шире и ярче запланированной. Спектакль? Да, спектакль вполне заслуживал того, чтобы его смотреть. Однако куда более яркое впечатление поджидало меня в антракте. Среди привычно-изысканной театральной публики в фойе обнаружился Николя Ни Двора — трезвый!!! То есть совсем трезвый — и даже не с похмелья. Столь удивительного явления человечество не знало, пожалуй, со времен Валаамовой ослицы. Если, конечно, легенда не врет, и она в самом деле говорила.

Театральная общественность, впрочем, занималась беседами разной степени изысканности и не спешила толпиться вокруг уникума. Несчастные! Они и не догадывались — какое зрелище упускают.

Увольняли Николя только на моей памяти раза три — правда, каждый раз «по собственному» — обычно после особенно громкого пьяного скандала. То Брюсом Ли себя вообразит, то неприличный натюрморт у начальственных дверей из подручного материала выстроит. Творческая, понимаешь, натура. Проходил месяц-другой, и блудный сын тихо и незаметно возвращался в родные редакционные стены. Принимали его обратно практически без звука — несмотря на беспробудное пьянство, писал он просто гениально. Заметочка о возгорании упаковочного картона на складе сантехники превращалась в подлинный бриллиант. Чувство стиля, точность, яркость… Как такой талант ухитрялся выжить в насквозь проспиртованной голове — непонятно. Однако ухитрялся. Количество выпитого у Николя никоим образом не сказывалось на качестве текстов. Сказывалось лишь на их количестве: если запой тянулся больше месяца, объем «продукции» неуклонно сокращался. Сама же «продукция» оставалась неизменно первоклассной.

Представить редакцию «Городской Газеты» без Николя Ни Двора было не легче, чем святого Петра без ключей. Комната, где он, в зависимости от времени суток, «творил» или отсыпался — хотя там обитало еще трое-четверо журналистов — называлась Николин Двор. Даже после его окончательного исчезновения, случившегося года полтора назад. Из очередного увольнения он не вернулся. Временами докатывались всяко-разные слухи — мол, в Австралию подался, в Тибет, в Израиль… Действительность явно превзошла самые смелые предположения. Нет, правда, правда, трезвый Николя — это малонаучная фантастика. Примерно как пьяный далай-лама.

Для моей хрупкой психики это зрелище оказалось чересчур сильным. Хотя, конечно, неприлично спрашивать о таких — почти интимных — вещах, но от вопросов я удержаться не смогла. Николя, однако, тут же отмел нездоровые предположения о кодировании, зашивании и… чем там еще закоренелых алкоголиков пользуют? Отмел легчайшим мановением руки:

— Да брось, я год не пью, это уже археология. С какой стати лечиться, я тебе что — больной? Просто надоело, пора делом заниматься. Лучше расскажи, кто там у нас еще остался.

Я вкратце изложила ему последние редакционные новости: кто пришел, кто ушел, кто какие перлы прозевал. «Уполномоченные послы» и «наиболее распространенные стоматологи», выловленные на прошлой неделе у одного из новичков (причем выловленные в последний момент — едва-едва номер не ушел в типографию), Николя восхитили не меньше, чем меня.

Мои представления об окружающем мире поплыли куда-то со страшной скоростью. Образ трезвого Николя в них не помещался. Ну никак. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. И вот однако же…

Оставалось развести руками и вслед за одним давним-предавним знакомым всепонимающе заметить: «Жизнь — большая». Много в ней разного помещается, это правда.

Боб и Николя мгновенно нашли общий язык, ударившись в рассуждения не то о художественных достоинствах спектакля, не то о боевых качествах чего-то огнестрельного. Терминология, которой они кидались, на слух приближалась к непечатной, хотя скорее всего, я просто этих слов не знаю. К счастью, минуты через три «мальчики» вспомнили о моем присутствии и начали наперебой меня развлекать. Боб стал пародировать то, что мы полчаса назад видели на сцене — не в обиду актерам будь сказано, но у него получалось куда смешнее — а Николя принялся рассказывать забавные случаи про тех, чьи портреты висели в фойе.

Хохотала я беспрерывно. Минут пять, если не все десять. На седьмом — а может, семнадцатом портрете я увидала смутно знакомые черты. Надпись сообщала, что это какой-то неизвестный мне Олег Садыков. Николя отмахнулся:

— Почти ничего не знаю, он недолго тут работал.

— Что так?

— Да не наш человек.

— Ну, Николя, ты прям как главный режиссер…

— Ото ж! Забыла уже? Я ж в театре не меньше торчал, чем в редакции.

— Ладно, чем же он «не наш»? — я, кажется, вспомнила, где я видела это лицо. Правда, в жизни оно было постарше.

— Фактура — сама видишь, дай Бог каждому. Телом владел изумительно, голос — отпад, портрет лица такой, что Аполлон от зависти удавится. В общем, бабы штабелями под ноги складывались. Герой-любовник как по заказу. У него и истории все с прекрасным полом были связаны.

— И много историй?

— Неужели тебе это интересно? Скукотища. Сперва Галюнчику из-за него пришлось уволиться, после того, как она его в туманную даль послала. Молоденькая актриска, без году неделя в театре, как посмела! Кстати, актриска-то средненькая. И не прогадала на всем этом. Сейчас в Питере, замужем за директором банка или что-то в этом роде. А потом народ Садыкова даже зауважал. Он Машку Царькову ухитрился с трона сбросить.

— В каком смысле?

— Она тогда в фаворитках у главного ходила, ну и глядела на всех несколько… сверху. Стерва та еще. Темпераменту в ней… ну, ты понимаешь?.. было примерно столько же, сколько в мороженой селедке. Так что Садыков в качестве любовника ей нужен был, как микроскопу пропеллер. А герой-любовник, натурально, обиделся, накапал кому надо… тут-то леди Макбет и капут настал. Да ничего интересного, обычная труппная жизнь.

— И что Садыков?

— А что Садыков, — передразнил меня Николя. — Ты наш репертуар знаешь. Много там ролей для героя-любовника? А характерности у Олежки — ноль. Ему бы, конечно, в кино, в костюмных сериалах сниматься… Полная касса была бы. Видова вспомни. Какой был успех, а? И на чем? На одном экстерьере. Так и Садыков. Актер ничего себе — на соответствующие роли. Но нашему театру — как пейсы митрополиту. Ну и сгинул куда-то.

Тут звонок, возвещающий окончание антракта, избавил меня от необходимости следить за выражением лица. «Це дило трэба розжуваты».

Вот всегда со мной так: накрепко запоминаю лицо, но, хоть убей, не могу потом связать его с ситуацией, в которой видела. Лишь когда Николя сказал про Видова, я вспомнила. Потому как похож. Именно Садыков, хотя и постаревший, рассказывал мне несколько дней назад про отношения Челышова с женщинами и окидывал меня таким взором, что хотелось залезть в скафандр. Ну и совпаденьица, однако!..

Минут через десять — должно быть под влиянием прекрасного драматического искусства — я несколько остыла и закатила сама себе выговор, даже внутренний голос вызывать не пришлось. Вспыхиваешь ты, Маргарита Львовна, как порох, и с чего? Вроде журналист, с достаточно большими людьми постоянно контактируешь — и ничего, никакого такого трепета. Чего это тебя вдруг разобрало? Что уж тут такого удивительного — встретить в обыденной жизни бывшего актера. Они что, не люди? Не женятся, по нужде не ходят, питаются амброзией и живут не в наших коробках, а в неземных эмпиреях? Да пройди по рынку — наверняка найдется какой-никакой главный инженер, торгующий клубникой. Это тебя не царапает, не взрывает? Ну да, взрывает — когда узнаешь. Вот и сейчас так же. Наверное, дело в том, что с «большими» людьми изначально знакомишься как с «большими», чего трепетать-то. А если вдруг видишь знакомое — по жизни знакомое — лицо в «портретной галерее», оно уже как бы и странно. Был обычный человек, а оказался… Эвона!

Одно неоспоримо — надо бы расспросить Олега еще раз. Да не об отношениях с женщинами, а о «делах давно минувших дней». Ведь Олег худо-бедно, но лет восемь в нашем театре проработал. Да, актер и гардеробщик — карты разных достоинств, но в театре, как в редакции — ничего не скроешь. Селезенкой чую — должен Олег что-то про покойника знать. Хотя может и сам не понимать — что именно ему известно.

18. Нил Армстронг. Повесть непогашенной луны.

После спектакля Николя Ни Двора увязался с нами гулять. Причем Боб, как ни странно, не был особенно против такой компании, а я… Кто я такая, чтобы возражать? Молчи, женщина, твое слово Восьмого марта!

Вы, может, полагаете, что я против такой позиции? Феминизм форева и так далее? О-ля-ля! Вовсе даже нет. Даже наоборот. Но — увы! а может, ура? — мужчины, которым хочется подчиниться, встречаются в нашей жизни не чаще, чем грамотные журналисты.

Да-да-да, большинство моих коллег, увы, к орфографии, пунктуации и элементарной стилистике относятся как-то свысока — на это, мол, корректоры есть.

Впрочем, к Николя это, безусловно, не относится. В его текстах корректорам делать было нечего: запятые стояли на своих местах даже тогда, когда автор не стоял на ногах. Но Николя Ни Двора — вообще уникум. В чем я и убедилась во время нашей прогулки.

Самые авторитетные источники утверждают — а жизнь их подтверждает — что завязавший алкоголик не может выпить уже ни капли, иначе сорвется. Но нет правил без исключений. Видимо, талант и впрямь сам себе устанавливает законы — и не только в искусстве, но и в обыденной жизни. Трезвость Николя ничуть не отдавала фанатизмом. За пятичасовую прогулку он с удовольствием употребил литр пива, причем стремления «продолжить и углубить» отнюдь не замечалось. К слову, я за тот же исторический период употребила тоже литр, а Боб и вовсе полтора. Кошмарная распущенность!

Зато веселились от души. Вплоть до взятия интервью у постового, который, кстати, совсем не возражал, а на мое и Николя удостоверения «ПРЕССА» глянул вполглаза, для галочки. Зато двадцать минут жаловался в мой диктофон на тяготы милицейской службы и дурость начальства — только попросил не называть фамилии. Потом на нашем пути откуда ни возьмись оказался пруд, в котором я утопила босоножку. То есть не то чтобы совсем утопила — пробковая подошва гарантирует обуви некоторую плавучесть. Но было бы совсем замечательно, если бы обувь еще и микродвигателем оборудовали, чтобы она к берегу подплывала…

Минут десять мы акробатически пытались дотянуться до босоножки какими-то палками, и когда я уже почти согласилась с необходимостью принести жертву местной ундине, Боб вспомнил, вероятно, средневековых рыцарей с их подвигами во славу прекрасных дам, пожертвовал внешним видом (точнее — штанами, поскольку ботинки он все-таки снял) и, храбро булькая зеленой водой, поймал беглянку.

Дальнейшее путешествие... Впрочем, пожалуй, хватит. Когда начинаешь шалить — не думаешь, чем это закончится. Хотя заканчивается всегда одинаково. Небеса постепенно теряют сходство с балахоном астролога, и когда закрываешь, наконец, глаза, они, небеса, напоминают больше железнодорожное белье, бледно-серое, влажное и холодное.

К тому моменту, как зазвонил телефон, мне удалось проспать часа четыре, максимум пять. Даже для одного глаза не совсем достаточно, а их у меня два, и оба спать хотят. Решительно, Госдуме следовало бы принять Закон о запрете таких «пробуждений» — уж очень они нравственность разлагают. Воспитываешь в себе любовь к ближним, воспитываешь, а тут раз, и все насмарку. Когда грубая действительность в лице телефонного звонка громко и беспардонно вторгается в твои прекрасные грезы, хочется сказать в трубку много разных слов, большинство которых для телефонной беседы совершенно не пригодны — хотя бы потому, что противоположная сторона лишена возможности в ответ швырнуть в тебя чем-либо тяжелым.

А может, все наоборот, и телефон в роли будильника — лучший из возможных тренажеров, способствующих воспитанию человеколюбия или хотя бы приличных манер. Обычно через полминуты после каждого «телефонного» пробуждения я преисполняюсь гордости и самоуважения. Ах, какой я молодец, я вновь победила звериные инстинкты и сумела удержаться в рамках общепринятой вежливости! Вы не понимаете, чем тут гордиться? Ну, значит, вы произошли от ангелов — те, насколько я понимаю, вообще не спят.

Некоторые, впрочем, особо наблюдательные, вроде любимого Ильина, опознают мое состояние даже по телефону:

— Разбудил, что ли? Ну извини, с меня выкуп. Чем пожелаешь?

— Ватными затычками! Или из чего там беруши делают? Вот мне полмешка, пожалуйста. Давай говори уже, чего сообщить-то хотел? Вряд ли ты позвонил только ради того, чтобы мой голос послушать, нет?

— Это почему это? Я что, уже и соскучиться не могу? — продолжал издеваться лучший в мире майор.

— Можешь, можешь, — довольно неласково буркнула сонная я. — Но тогда позвонил бы ближе к вечеру. В это время суток в моем голосе теплоты и нежности маловато, нечего слушать.

— Спрячь коготки, киска, никто замуж не возьмет.

— Вот спасибо, утешил. А то я сижу и вся по маковку в панике — того и гляди под венец потащат. Но раз правоохранительные органы считают, что «никто не возьмет», можно жить спокойно.

— Ну? Проснулась?

Какой редиска, а? Все знает. Легонькая пикировка и впрямь быстро переключает из сна в бодрствование. Прелесть именно этого способа в том, что собственных усилий прикладывать не приходится.

— Ага… — я в последний раз сладко потянулась и даже зевнула.

— Слышу, слышу, — отозвался Никита. — И даже верю на слово. Воспринимаешь?

— Угу. Излагай.

— Номерок, помнишь, называла?

— Ну…

— Жаль тебя огорчать, но ошибся твой свидетель. Под упомянутым номером зарегистрирован темно-синий фольксваген. Хозяйка — некая Ольга Кравцова, довольно успешная бизнес-леди. Продукты питания, косметика и еще что-то в этом духе. Небольшая фирмочка, три-четыре торговых точки, никаких конфликтов с законом, никаких контактов с Челышовым. Вообще первый раз эту фамилию слышит. Что скажешь?

— Озадачил. Свидетелю я доверяю. Отсутствие контактов с покойным меня не очень удивляет. Можно ведь и с другой стороны зайти. Хотя нет, тоже вряд ли. Темно-синий фольксваген под белую «пятерку» не замаскируешь. Погоди, — я задумалась. — А если исходить не из номера, а из марки?

— И что ты предлагаешь? Проверять все белые «пятерки» в городе? Ты представляешь, сколько их?

— Не очень, но думаю, что много.

— Несовпадение по одной букве или цифре я проверил — ноль. Нет таких машин.

— Что, совсем ни одной белой «пятерки»? Их же, с несовпадающими по одной цифре номерами должно… — я призадумалась. — что-то около сотни должно получиться, чуть меньше.

— Не напрягайся, голова заболит. Я сразу среди белых «пятерок» искал. Есть, но ничего похожего. Если хочешь, могу тебе списочек представить.

— Хочу. Сбрось заодно и все данные на этот синий фолькс. И на его хозяйку. Что-то тут не так. Не мог мой свидетель ошибиться.

— Он что у тебя — господь Бог?

— Нет. Он из тех, чьими устами истина глаголет.

19. Диоклетиан. Короли и капуста.

Ольга Григорьевна Кравцова производила впечатление.

Не какое-нибудь, а вообще — впечатление. Похоже, это было ее главным занятием в жизни. В чистых карих глазах сиял один-единственный вопрос: «Как?! Вы еще не попадали в обморок от восхищения?! Тогда где аплодисменты?! Неужели вы еще не поняли, какая я необыкновенная?! Тогда, тогда…»

И удачный бизнес выглядел всего лишь одним из инструментов для создания образа. «А я еще и вышивать умею… И на машинке тоже…»

Мы сидели с Ольгой Григорьевной в том самом синем фольксвагене, с «тем самым» номером. По идее, это должно было куда-то меня продвигать. Однако не продвигало.

Насчет «продуктов питания» Ильин несколько ошибся. Ну, то есть, не то, чтобы ошибся, но… Тьфу! В наших законах, постановлениях и инструкциях кто угодно запутается. «Продукты питания» на поверку оказались пищевыми добавками — ну, знаете, свекла, водоросли, отруби и все такое — а косметика, кою распространяла фирмочка, возглавляемая Ольгой Григорьевной, была отнюдь не «какая-то», а «исключительно натуральная» и «фантастически действенная». В общем, гербалайф номер семьсот восемьдесят четыре. На чем только люди деньги не зарабатывают…

Зато сам по себе нарисовался повод для встречи. Журналисты тоже люди, им тоже случается чем-то заинтересоваться… Не могли бы вы рассказать поподробнее? Да, мне хотелось бы об этом написать… Какое небо голубое, мы не сторонники разбоя…

Кто же откажется от бесплатной рекламы? Только намекни — и интересующий тебя объект любит тебя пуще трех родных мам и готов рассказывать, о чем угодно. Минут двадцать послушаешь, с умным видом записывая что-то в блокноте — а еще лучше диктофон включить — после этого можно осторожненько менять тему беседы и вытягивать из человека то, что нужно тебе.

— Челышов? — она нахмурилась. — Кто это?

Она не притворялась — она действительно слышала эту фамилию впервые. Зайдем с другой стороны.

— Может быть, вы Вишневскую знаете?

— Вишневскую? Валентину Николаевну?

Я-то имела в виду Дину, но тем не менее кивнула.

— Не очень хорошо, конечно. Она меня причесывает. Прекрасный мастер. У меня ведь волосы — видите? — она тряхнула головой. Я, признаться, не очень поняла, что она хочет мне продемонстрировать: волосы как волосы. Не Анжела Дэвис, но вполне приличная шевелюра.

— Честно говоря, не вижу. По-моему, у вас великолепная прическа, редко такую красоту увидишь.

— Это только благодаря Валентине Николаевне. Никакого сладу с этим безобразием, — она гордо повела головой. Да, всем бы такое «безобразие». — Чего я только не перепробовала. В школе меня из-за них крыской дразнили. Тонкие, жирные, прямые, тусклые — в общем, как говорится, полный букет моей бабушки. Укладки дай бог на час хватало. Ужас! А Валентина Николаевна просто чудеса делает. И стрижку специальную для меня придумала, и химию как-то особенно делает, и укладывает тоже… Я уж боялась, мне всю жизнь в париках ходить придется, да, спасибо, Олег посоветовал.

— Олег? — поинтересовалась я с жегловской интонацией: дескать, «кто такой, почему не знаю?».

— Ну да, муж ее, — в голосе Ольги Григорьевны явственно были слышны очень своеобразные — и разнообразные — оттенки. Так герцогиня могла бы говорить о горничной, на которой женился соседский принц. Нет-нет, самой герцогине этот принц был вовсе не нужен, но — мезальянс-то какой, сущее неприличие!

— А вы и его знаете?

— Да я по правде как раз его и знаю, а Валентина Николаевна… Прекрасный парикмахер, конечно, но это ведь даже и знакомством считать нельзя.

Мне стало смешно. Авиаконструкторы, торгующие редиской и полуграмотные президенты миллионных фирм — все смешалось в доме российском. Смешалось до того, что стало общим местом. Нам ли выражать снобизм? Откуда бы? Откуда, откуда — оттуда. Из грязи — в князи.

— А с Олегом вы прямо на сцене познакомились?

Ирония моя, однако, пропала втуне. Похоже, Ольга Григорьевна ее просто не заметила.

— Ах нет, он тогда уже в театре не работал. Это ужасно, согласитесь, когда такой актер не находит применения? — вопрос был явно риторический, во всяком случае моего ответа тут не требовалось. — Представляете, они его даже квартирой не смогли обеспечить, потрясающее безразличие!

Меня это не потрясало. Ситуация в нашем драмтеатре выглядела вполне обычно: жилищные проблемы годами и десятилетиями не могли решить и куда более известные актеры.

— Да, Ольга Григорьевна, вы совершенно правы. Я думаю, об этом тоже стоило бы написать. А то все думают, что у актеров сплошные аплодисменты. Но где же вы в таком случае познакомились?

Если Ольгу Григорьевну и удивила моя настойчивость, демонстрировать свое удивление она не стала.

— На какой-то презентации, я точно уже не помню… Мой бывший муж, — она назвала фамилию, несколько лет назад в Городе довольно известную, — был не последний человек в шоу-бизнесе, он иногда занимался организацией таких мероприятий. И Олег на той презентации замечательно пародировал разных знаменитостей.

— Он и сейчас выступает?

— Ах нет, сегодня ведь все больше эти в моде, с длинными ногами, танцы топлесс вокруг столба и все такое, — Ольга Григорьевна поджала губы, всем своим видом выражая презрение «порядочной женщины» к «этим». Как же, как же, помнится, «ее бывший муж» завершил свою деятельность в Городе тем, что женился на одной из молоденьких «звездочек» и укатил с ней не то в Австралию, не то в Швецию. Да, у Ольги Григорьевны есть основания сильно не любить «молодых, длинноногих». Или, наоборот, мужчин, которые «молодых, длинноногих» предпочитают…

— Вы с ним часто видитесь?

— С Олегом? — уточнила моя собеседница. — Нет, последние годы практически не видимся. У него теперь дела семейные, нужно о доме заботиться, вы ведь понимаете?

Я не понимала, но согласилась. Пожалев — уже в семнадцатый раз — о брошенных на ветер двух часах, грозивших перерасти в четыре, я предпочла распрощаться. Ветер — ладно, но ведь дул он явно не в ту сторону! Как нос на лице было очевидно — ничего полезного Ольга Григорьевна мне не скажет. И вообще — никакого отношения к смерти (или даже к жизни) господина Челышова она не имеет. А знакомство с Олегом — чистое совпадение. Все вот думают, что я шучу, когда говорю, что у нас очень маленький Город (подумаешь, миллион жителей), а на самом деле — чистая правда. На знакомых натыкаешься (я имею в виду — неожиданно натыкаешься) каждую неделю, а уж на знакомых знакомых — вообще на каждом шагу. В общем, ясно, что ни Ольга Григорьевна, ни ее машина тут вовсе ни при чем.

20. Ф. Фогг. Очарованный странник.

С Вячеславом Платоновичем мы встретились в том же кафе. При своей, мягко говоря, непритязательной внешности вел он себя истинным джентльменом. Ну, знаете, всякие милые пустячки — недорогой цветок при встрече, отодвинуть стул, налить даме воды. И выглядело у него все это не ухаживанием, а как-то мило, по-домашнему — так вежливый хозяин оказывает внимание гостье.

— Вячеслав Платонович, а вы знаете, что звонок, после которого Дина заторопилась к Челышову, был сделан из его квартиры?

— Да-да. Мне когда Валечка про этот звонок рассказала, я сразу память их аппарата посмотрел. В пятнадцать восемнадцать был звонок с того номера. После этого Дина сразу убежала. А Гордеев говорит, что к Челышовской двери она подошла в двадцать две, двадцать три минуты четвертого. Как раз добежать. Надо бы с Гордеевым как следует поговорить, да я его застать никак не могу. Вы не знаете, он никуда уезжать не собирался?

— Нет вроде. Я так поняла, что он большую часть времени дома проводит, — я проглотила просившееся на язык «за подглядыванием».

— Да, и у меня такое же впечатление сложилось, — покивал мой собеседник. — А сейчас звоню, звоню — телефон не отвечает. Сегодня даже заходил к нему перед тем, как с вами встретиться. Думал, может, с телефоном какие-то неполадки. Минут пять и звонил, и стучал — в квартире тихо. И телефон у него в порядке. Я пока у двери стоял, набрал его номер с сотового — все нормально, его телефон звенит, мне на площадке слышно было.

— Странно.

— Очень странно, — Вячеслав Платонович нахмурился. — Я ведь почему хотел поскорее с ним поговорить. Он вчера звонил Вале, звонил из дома. Не то он что-то вспомнил, не то понял — она не очень хорошо расслышала, да и волновалась сильно. Но что-то в пользу Дины. Вы ведь с ним разговаривали?

— Да, конечно. И мне показалось, что он сам переживает от того, что по его показаниям все на нее указывает.

— Вот-вот. А тут он что-то вспомнил — или понял, что-то он вроде про посетителей говорил и про время. Или про дверь, Валя не расслышала. Она еще помнит, что он хотел все точно обдумать и потом к следователю пойти.

— А ей зачем звонил?

Он вздохнул:

— Это моя ошибка, я ему свой телефон забыл оставить. Вале звонил — меня искал. Хотел Дине помочь.

— И после этого пропал? Может, передумал?

— Тогда почему он на звонки не отвечает? У него-то телефон без определителя.

— Вот еще некстати! — рассердилась я. — Не хочется о плохом думать, но может, он в больницу попал? Пожилой человек, разволновался, да еще душно который день, грозы эти… прихватило сердце…

— Я в «скорую» звонил — не выезжали они к нему.

Вячеслав Платонович восхищал меня с каждой минутой все больше и больше. И номера телефонные посмотрел — Валентина Николаевна, между прочим, этого сделать не догадалась — и домой к Гордееву успел заехать, и исправность телефона сообразил проверить, и о «скорой» подумал… И зачем тут я, когда вот он, готовый сыщик?

— А если на улице прихватило?

— Ни одного Гордеева за вчера и сегодня вообще «скорая» не забирала.

Я тем не менее не сдавалась. Раз уж идея родилась, ее надо довести либо до естественной смерти, либо до какого-нибудь вывода. Идеи должны плодоносить, иначе зачем их вообще на свет производить, правда?

— Но мог ведь он выйти из дому и без документов? Лето, класть их особо некуда…

Вместо ответа мой собеседник достал свой сотовый. Быстро соображает, однако…

— Вячеслав Платонович, быть может, мне удобнее будет? Вроде внучка беспокоится о пропавшем дедушке? Или племянница о дяде?

Он протянул мне телефон. Номер справочной несчастных случаев я помнила наизусть — как аварийные горгаза и водоканала — всякое в жизни бывает.

Через пять минут я тихонько положила телефон на столик. Вячеслав Платонович очень спокойно попросил официантку принести две рюмки коньяку. Ни думать, ни даже дышать не хотелось. Информация не оставляла и крошечной щелочки для сомнений: мужчина лет шестидесяти пяти с большим родимым пятном на левой щеке был вчера сбит машиной, от полученных травм скончался на месте. Место это находилось в пятнадцати минутах ходьбы от гордеевского дома, на улице Карьерной. Знаю я эту улочку — пустыри, гаражи да бродячие собаки. Ни одной человечьей души. Машину, совершившую наезд, не нашли. Впрочем, этого отвечавшая мне девушка точно не знала.

Вячеслав Платонович бросил в рот какую-то таблетку, запил коньяком.

— Но почему… А может, это не Гордеев? — он посмотрел на меня растерянно и с непонятной надеждой. — Наверное, нужно на него посмотреть…

— Может, и не придется.

Я снова взялась за телефон.

— Ильин, сделай одолжение, выясни у гаишников — не знаю, по какому протоколу у вас вообще это делается, и кто на какие происшествия выезжает — кто занимался вчерашним наездом на Карьерной. Там неопознанный труп. Вероятно, Гордеев.

Я сообщила ему номер адвокатского телефона и отключилась.

По-моему, Никита там у себя уронил телефон. Или сейф. Или письменный стол. Или все сразу.

— Кой черт понес его на эту Карьерную?! — слишком злобно рявкнула я и — видимо, в наказание — поперхнулась — ладно бы коньяком, все не так обидно, а то кофе. Вячеслав Платонович тактично переждал мой кашель и деликатно предположил:

— Может, у него там приятель какой живет?

— Это Ильин выяснит. Только, по-моему, вряд ли. Не верю я в таких приятелей.

— Или с кем-то встретиться договорился? — предположил Вячеслав Платонович.

— Вот это мне больше нравится. Для полного счастья не хватает свидетеля, который сообщит, что Гордеева переехала белая «пятерка».

Та-ак. Кажется, я что-то не то сказала. Вячеслав Платонович выглядел совершенно ошарашенным. И коньяк, видать, не помог. Я пододвинула ему свой, он выпил его, по-моему, даже не заметив, что делает.

— Почему?.. У Вали белая «пятерка»…

— Номер? — едва не завопила я.

— Леонид триста двадцать пять Ульяна Семен.

Я облегченно вздохнула и покачала головой — ничего похожего, только двойка в середине.

Воля ваша, можно еще представить, как мать убивает любовника дочери — хотя бы ради сохранения остатков «чести». Но чтобы при этом дочь же за это еще и села — это уже материал для психиатров.

Хотя и такое бывает. Помню, года три назад мы писали об истории, достойной если не Шекспира, то как минимум Софокла или Расина. Дама в одиночку вырастила дочь и решила, что пора уже и о себе подумать. Нашла себе мужа и принялась наслаждаться семейным счастьем. Но недолго. Поздняя любовь, как детские болезни у взрослых, — протекает тяжело и со всякими осложнениями. Стало даме страшно, что счастье ее недолговечно. Далеко ходить она не стала, приревновала долгожданного возлюбленного к дочери. И недолго думая, накормила кровиночку крысиной отравой. Был к тому повод, нет — сказать трудно. И ошарашенный муж, и дочь, которая, к счастью, выжила, уверяли, что никогда друг на друга даже не взглянули неподобающе, но кто их там разберет. Я, кстати, думаю, что если бы в этой истории у дочки «кто-нибудь» был, никакими шекспировскими страстями там бы не запахло.

— А у Вадима этого, ну, Демина, есть машина?

Вячеслав Платонович кивнул. Все-таки потрясающий он источник информации! О чем ни спроси — все знает. Откуда?

— Тоже белая «пятерка», — сообщил он совершенно убитым голосом. — Ему отец отдал, когда себе новую купил.

— Номер! — на этот раз меня едва хватило на придушенный шепот.

— Сейчас-сейчас, — Вячеслав Платонович лихорадочно листал громадный черный блокнот. — Нашел. Георгий семьсот восемьдесят три Николай Олег.

— Тоже не то, — совсем расстроилась я. — Только семерка и Олег совпадают.

— А какой номер нужен?

— Антон семьсот двадцать шесть Харитон Олег. Только такой машины в природе не существует.

— Как это?

— Под этим номером зарегистрирован темно-синий фольксваген. Ездит на нем некая Ольга Григорьевна Кравцова, которая никаких Челышовых и Гордеевых никогда в глаза не видела. Валентину Николаевну, правда, знает, но постольку-поскольку. Причесывается у нее.

— Да-да, к Валечке многие стараются попасть, у нее рука легкая. Но я не понимаю, какое отношение…

— Белая «пятерка» с упомянутым — не принадлежащим ей — номером стояла возле челышовского дома примерно в то время, когда тот был убит. Из машины вышел некий мужчина неопределенной наружности и возраста, вошел в челышовский подъезд, через какое-то время вышел и уехал. Ильин считает, что мой свидетель — которого, кстати, все равно ни допросить толком, ни к следователю привести невозможно — Ильин полагает, что он неправильно запомнил номер. А я с ним, со свидетелем, лично разговаривала. Одну цифру он, предположим, и мог еще перепутать, но никак не больше.

— Как это — допросить нельзя? — удивился Вячеслав Платонович.

— Мелкий еще. Ему дай бог лет шесть.

— И он номер запомнил? — недоверчиво протянул господин адвокат.

— А у него сдвиг на машинах. Он коллекционер своего рода. Увидел незнакомую тачку — как это, чтобы я в своем дворе чего-то не знал — вот и запомнил.

— А ведь и Валя говорила, что Виктор Ильич какую-то машину упоминал. Или что-то связанное с машинами…

— Вячеслав Платонович, я сейчас поеду домой. Буду думать — что такое мог вспомнить или понять Гордеев. Если бы он просто вспомнил, что видел у дома знакомую машину — он позвонил бы следователю. Или своему участковому, с которым у него были наилучшие отношения. И только потом начал бы вас разыскивать. А тут — если и было что-то, связанное с машиной — это было не главное. Главное он «понял или вспомнил».

— По валиному рассказу он упомянул, что, когда осматривали соседскую квартиру, он заглянул на кухню.

Настала моя очередь удивляться.

— На кухню? При чем тут кухня? Ладно, подумаем и про кухню. Вячеслав Платонович, а к вам у меня будет просьба.

— Все, что в моих силах…

— У вас, наверное, есть список, — я призадумалась. — Тех, с кем покойник, ну, скажем, контактировал.

— Неполный, к сожалению. С нашей милицией иногда бывает сложно… Олег мало кого знает, он редко с ним виделся. А Дина улыбается и молчит.

— Улыбается?!!

Общий привет! Я думала, меня ничем уже не удивишь.

— Улыбается и головой качает, — подтвердил Вячеслав Платонович.

— Оч-чень интересно. Выходит, она знает — кто…

— Очень смелый вывод, — произнес он с некоторым сомнением. — Хотя что-то она, безусловно, знает…

— Ладно, не клещами же из нее вытягивать. Нравится быть жертвой — пусть. Это все потом. Хотя тоже наводит на размышления. Мне же вот что нужно. У кого из тех, кто вам известен, белые «пятерки»? Машина очень распространенная, так что кроме двух, уже имеющихся, наверняка еще что-то обнаружится. Можно такую информацию добыть?

Вячеслав Платонович пожал плечами:

— Сделаю все, что в моих силах.

21. Ф. Ф. Конюхов. Дороги, которые мы выбираем.

Подумать, однако, не удалось. У дома меня дожидался любимый майор.

— Может, ты мне объяснишь, как ты на этот раз меня опередила?

— Нет уж, дорогой мой, сначала ты мне расскажешь, что ты узнал, договорились?

Ильин тяжко вздохнул, налил в чайник воды и поставил его на огонь. Ну вот, я даже не заметила, как мы до квартиры-то добрались — все пыталась взглядом его убить.

— Ты улицу Карьерную себе представляешь? — уныло начал Никита.

— Более-менее. В сторону вокзала сплошные гаражи и буераки, еще базы какие-то, автосервис, кажется, есть, непонятно, что он в таком месте делает, с другой стороны метрах в десяти, может, в двадцати, за деревьями, дома. Двенадцатиэтажки, насколько я помню. В общем, курмыши. Я там каблук когда-то сломала.

— Эк тебя туда занесло!

— Пыталась напрямик пройти. Обходить показалось долго. Поспешай не торопясь, называется. Ты не отвлекайся, ты рассказывай.

— Тут еще повезло, что будний день. А то он мог бы там и сутки, если не двое пролежать. Какой-то КамАЗ ехал на одну из этих баз не то грузиться, не то разгружаться. Заметил лежащего, думал, алкаш какой отдыхает. Часа через два едет обратно, а человек все лежит. Водила оказался душевный, забеспокоился. Да и костюм у Гордеева — рубашка и брюки — светлый, непохоже на алкаша. Мужик остановился, вылез и кровь увидел.

— Много?

— Да нет, не особенно, но на светлом здорово заметно. Там ведь камней да железок навалом, просто упасть — и то наверняка на что-то наткнешься. А уж если машиной ударили…

— А точно машиной?

— Точнее не бывает. На одежде и в ранах следы автомобильной краски. Чуть-чуть, но достаточно.

— Белой?!

— Белой, белой. К сожалению, по микрочастицам не определишь, «пятерка» это была или еще кто. И уж тем более номера на них не нарисованы. А белых машин в городе, сама понимаешь… Каждую не проверишь.

— Ну теперь-то ты сможешь следователю доказать, что Дина — далеко не самый подходящий подозреваемый. И уж по крайней мере не единственный.

— Попробую, — вздохнул ненаглядный. — Сперва нужно уточнить, не было ли в тех домах у Гордеева приятелей.

— Ну-ну. Это какого же дьявола он к приятелю шел в такой обход? Если бы к кому-то, шел бы дворами. Тем более, что жара стоит. Во дворах какая-никакая тень, а на этой Карьерной — как на сковородке.

— Тоже верно. Хотя приятель мог, например, в одном из автосервисов работать — их там, кстати, целых три. Шанс, во всяком случае есть. Свидетель гибнет под колесами именно тогда, когда главный подозреваемый в камере. Это странно как минимум.

— Вот-вот. Так своему следователю и скажи.

— Скажу, конечно, — согласился Никита. — Меру пресечения хотя бы поменяют, и то хорошо бы. Черт! Ты спиритизмом никогда не увлекалась?

— Да нет вроде. А зачем тебе?

Ильин дернул плечом:

— Не обращай внимания, это я от злости. Выходит, Гордеев еще что-то знал?

— Ну вообще-то, если бы не твой визит, я собиралась посидеть и повычислять именно это. И если ты тихонечко притаишься в уголке и сделаешь вид, что тебя тут нету, я таки попробую этим заняться.

Ильин посмотрел на меня, как Мария на архангела Гавриила.

— И как ты собираешься это вычислять?

— Без понятия. Может, само получится. Не знаю. Призову на помощь внутренний голос и хваленую женскую интуицию, может, втроем до чего-то и додумаемся. Попробую оттолкнуться его звонка Валентине Николаевне.

— Стоп. Какой звонок? Когда? Почему я не знаю?

Ну прямо Жеглов: «Кто такая? Почему не знаю?»

— Да вчера же. Хотел связаться с адвокатом, поговорить, потом пойти к следователю. Чего-то он не то понял, не то вспомнил, а может, узнал. Упомянул время…

— Какое? — перебил меня мой любимый, хотя и невежливый милиционер. Впрочем, один раз не считается, я и сама вечно всех перебиваю.

— Да никакое, просто время. А может, и не время вовсе, а дверь. Валентина Николаевна, к сожалению, автоматической памятью на текст не отличается, да и волновалась сильно. Еще упомянул вроде бы посетителей, какую-то машину — или машины? И еще сказал что-то про кухню.

— Какую кухню?

— Челышовскую. Мол, когда квартиру осматривали, он, то есть Виктор Ильич, туда заглянул. Это она точно запомнила — странным показалось. Мне, в общем, тоже. Может, тут собачка и зарыта.

— Ну и что?

— Пока не знаю. Сейчас сяду и буду думать.

22. Д. Быков & М. Ефремов. Размышления у парадного подъезда.

Предположим, Гордеев вспомнил, что, возвращаясь с рынка, видел у дома какую-то знакомую машину — ту самую белую «пятерку», вероятно. Нет, сомнительно. Что значит — «знакомую»? Белых «пятерок» в Городе легион, номер, который сообщило юное дарование, ложный. Подвеска и клякса? Ну, допустим. Это все-таки какие-никакие, а приметы.

И что? Искать по всему Городу белую «пятерку» с кляксой на правом крыле и обезьянками за ветровым стеклом? Во-первых, как? Зарегистрирован хозяин может быть по одному адресу, а живет по другому, или вовсе на машинке кто-то по доверенности катается. Во-вторых… Снять подвеску и отклеить кляксу — полминуты. Нет, это не примета.

Так, а если белая «пятерка» вообще ни при чем? Может, там стояло нечто куда более редкое? Нет, все равно, Гордеев был дядька въедливый, к тому же принципиально и привычно въедливый. Если бы заметил хоть что-то знакомое — вернувшись домой, записал бы в свой талмуд-поминальник. У него в этом вся жизнь состояла. А после рассказал бы тому же Ильину. Не рассказал — значит, ни о каком «узнавании» речи быть не может. Узнал, не узнал — сейчас уже не спросишь, и упираться в эту стенку смысла нет. Скорее всего, Валентина Николаевна чего-то недослышала или недопоняла. Даже если я ошибаюсь в оценке гордеевского характера и привычек и он все-таки какую-то машину вспомнил — чью именно, уже не узнать. Разве что и впрямь столоверчением заняться.

Нет и нет, вариант «машина» бесперспективен.

Тогда остаются время, посетители и кухня.

Ну, время и посетители — почти ясно. Виктор Ильич сложил два и два, после чего до него дошло, что его показания о том, что кроме Дины никто в квартиру Челышова не входил — гроша ломаного не стоят. Я и то там две во-от та-акущих дыры обнаружила. В том самом времени. Стадо слонов пролезет, не то что один разнесчастный убивец. Так что попасть-то в квартиру можно было незаметно. И выйти тоже. А вот с убийством сложнее. Времени на это уже не хватает. Дина должна была застать Сергей Сергеича уже в виде тела. Ну не при ней же убивали, в самом-то деле! Хотя… этот вариант тоже, пожалуй, заслуживает рассмотрения. Потом.

Итак, кухня. Что же Виктор Ильич там такого увидел, что сначала не обратил особого внимания, а потом понял, что…

Так. Начнем с того, что он там вообще увидел. Ну, может, минус окна, двери и выключатели — они величины постоянные. Итак, сначала «вообще», потом «что именно». Тепло, Маргарита Львовна, радостно сообщил внутренний голос. Отстань, без тебя знаю, огрызнулась я. А чего он, в самом деле! Лезет совершенно не тогда, когда это полезно. А когда надо, наоборот, молчит.

Значит, входим на кухню… Эх, надо было у Никитушки попроситься поглядеть, как оно там все выглядело, иначе трудно выстраивать картинку. Хватит оправдываться, одернул меня внутренний голос, думай давай, планировка стандартная, плюс Ильин весь протокол осмотра пересказал! Думаю. Входим. Так, медленно, по часовой стрелке…

Слева холодильник, за ним шкаф, напротив двери окно и дверь на балкон, в углу плита. Плита? Нет, ничего там не было, чайник Челышов не ставил. Небольшой стол между плитой и раковиной, на нем пусто. Холодный чайник да солонка. На стене над этим столом две длинные держалки. Одна для лопаточек-половников, другая для ножей. Хозяйственный мужик был покойник. Ножа не хватает одного, длинного, которым воспользовался убийца. А должно бы не хватать еще по крайней мере одного короткого. Ни в жизнь не поверю, чтобы кто-то чистил перчики длинным ножом — неудобно страшно. Значит, уже вымыл? Тогда один из коротких ножей должен висеть мокрый, ну, влажный. Надо уточнить. Раковина. Пустая. А овощи он куда чистил? От помидорчиков, тем более от перчиков куча очисток и обрезков остается. Да и от зелени хвостики… Сразу в ведро? Вероятно. Над раковиной сушилка, вроде ничего в ней интересного. Смотрим дальше, видим стол — справа от входной двери. На столе тарелки с нарезанной ветчиной и осетриной, хлеб, бутылка с оливковым маслом, доска, на которой резали… Стоп! Не было доски. Ни одной. А должна быть. Даже если он резал ветчину и помидоры на одной и той же доске, что вряд ли… Ага, значит, все, что было нужно нарезать, к моменту убийства было уже нарезано. Сразу помыл доски и повесил на место. Вместе с ножом. Это возможно, аккуратность и педантичность — они или есть, или нет.

Только когда же он успел? Или убийца вымыл? Зачем? Нет, не то.

Так, кухня-то почти закончилась. Беспорядка там не было, Ильин бы сказал. Стол. Стол. На столе только то, что готово — остальное уже убрали в холодильник. Хлеб, ветчина, кроваво-красный — как предвестник убийства — салат, присыпанный зеленью, но еще не заправленный, масло для него… Стоп! Неужели…

— Ник! — завопила я так, что меня, должно быть, слышали космонавты на орбите. Никита же, должно быть, решил, что я по меньшей мере подверглась неожиданному нападению вражеского десанта. Ибо появился он в дверях кухни, когда я еще не успела закрыть рот, и на лице его была явственно была написана готовность защитить меня как минимум от дюжины террористов. Жаль только, террористов под рукой не было — интересно бы посмотреть… Давно уж меня никто ни от чего не защищал.

— Никитушка, солнышко, два вопроса. То есть, вообще-то больше, но главных два. Вопрос первый — из чего был салат?

— Помидоры, перец, зелень, соль…

— Какой перец?

— Что значит — какой? Обычный, болгарский, сладкий. Сорт не знаю, могу уточнить.

— Красный?

— Ну да.

— Можешь считать меня гением, — заявила я. — Я знаю, что именно Гордеев понял.

— Ну! — усомнился Ильин.

— Сейчас расскажу, погоди. Сначала уточню кое-что. Зелень какая в салате была?

— Укроп, петрушка, кинза, — послушно перечислил герр майор.

— Отлично. Теперь холодильник. Ветчину и осетрину он всю нарезал?

— Нет, в холодильнике остатки были.

— А овощи какие? В холодильнике. И сколько чего.

— Помидоров десяток, перцев шесть штук…

— Каких?

По моей спине отчетливо бегали мурашки. Целыми стадами.

— Да болгарских же, что ты к ним прицепилась?

— Красных или зеленых?

— Ну, зеленых.

— А зелень была?

— Пучок петрушки, пучок кинзы, полпучка укропа, — сообщил Ильин.

— Все, достаточно. Можешь еще сказать, хотя бы один из ножей на держалке был влажный?

— Насколько я помню, даже два. У них ручки деревянные, долго сохнут.

— А доски разделочные?

— Одна была влажная. Да скажешь ты, наконец, в чем дело?

— Не-пре-мен-но, — гордо пропела я. — Ты мне теперь должен по гроб жизни.

— Если ты немедленно все не расскажешь, гроб тебе будет очень быстро, — Никита поджал уголок рта и забарабанил пальцами по столу.

— Ладно уж, слушай.

23. А. Фоменко. Три цвета времени.

Я вольготно развалилась на кухонном диванчике и начала вещать, изображая великого сыщика.

— Не знаю, как ты, а я сначала исходила из гордеевских показаний: никто к Челышову, кроме Дины, не входил и не выходил. По правде сказать, даже самого Гордеева из-за этого заподозрила.

— И ты тоже? — усмехнулся герр майор. — Почему же?

— Деньги, конечно. Сосед его подкармливал, от этого обычно в людях зависть произрастает. «У них денег куры не клюют, а у нас на водку не хватает». А тут можно и человечество облагодетельствовать — пришлепнуть разносчика заразы, то бишь наркотиков — и все деньги сразу заграбастать. Ну, может, не все, но много. Мог Челышов в квартире тысяч десять баксов держать?

— Мог. Мог и больше.

— Вот, вот. Представляешь, какая это сумма для нищего пенсионера? Да еще то, что он тебе не рассказал, а мне доложил. Дескать, сразу, как Дина в квартиру вошла, он услышал что-то вроде «хватит!» — довольно громко — и потом звук падения.

— Сразу? — с некоторым сомнением переспросил Ильин. — Влетела в квартиру, закричала «хватит!» и на хозяина с ножом? Причем с его же собственным. Значит, влетела в квартиру, пронеслась на кухню, вопя «хватит!», схватила нож и… А все в один голос твердят, что Дина девушка очень сдержанная…

— Да вот мне тоже это странно показалось, потому и заподозрила.

— То есть, ты решила, что тут Гордеев врет, да?

— Ну… врет — не врет, но что-то в этом такое… сомнительное. А если он убил — то и врет, конечно.

— Так, а при чем тут тогда получилась Дина? Ну то есть, если убийца — Гордеев.

— А ни при чем, так, подвернулась. А может, знал, что она должна прийти. Да ладно, проехали. На самом деле не версия, а решето позапрошлого века, дыра на дыре. Сейчас-то ясно, что Гордеев ни сном, ни духом…

— Это да, сейчас-то ясно, — вздохнул Никита. — И кто тогда?

— Может, тебе его сразу в наручниках привести? Не знаю я — кто. Я тебе реконструкцию события предлагаю. Надо?

— Так предлагай, что ж ты кота в мешке продаешь. Я пока версии не слышу, одни… м-м… намеки.

— Продолжаем. На самом деле в гордеевских показаниях есть две замечательных дырки. Дырка первая — когда он ходил на рынок. Злостный убивец вполне мог в это время к Челышову явиться. А уйти, пока Гордеев в милицию звонил. Уже после ухода Дины.

— Ну… Продолжай, солнце мое, слушаю тебя оч-чень внимательно.

— Меня сбивал этот дьяволов салат. Гордеев притащил перчики-помидорчики где-то в пятнадцать-четырнадцать, в пятнадцать-восемнадцать — через четыре минуты, обрати внимание! — случился звонок от Челышова к Дине, а в пятнадцать-двадцать три Дина была уже на месте и, если я правильно понимаю, застала уже труп. Приходится предположить, что хозяина убивали при ней, а это уж бред какой-то. В общем, если в качестве аксиомы брать динину невиновность, остается единственная хоть сколько-нибудь разумная возможность — Челышова убили прямо перед приходом Дины.

— А при чем тут салат?

— При времени. На салат — я считала — надо не меньше десяти минут. Помыть, почистить, нарезать. По времени не получается.

— А если салат резал убийца?

— М-да. Это мне, признаться, в голову не приходило. Но зачем? Чтобы все запутать? Бред какой-то. Ему смываться надо, а он салат рубит.

— Ох, Рита, — усмехнулся Ильин. — Ты и не представляешь, чего только не делают люди ради того, чтобы «все запутать»…

— Может быть. Только очень уж глупо. Мне кажется, тут все немного проще было. Вот смотри. Я не спрашивала у Гордеева, сколько помидорин он принес, зато точно помню, что он сказал: «Перчики, правда, зеленые, но толстенькие, сочные, красных хороших не было». Зелени он принес, по его же словам, три пучка. Ровно. Петрушка, укроп и кинза. И что получается? Гордеев перцы принес зеленые, а в салате красные. И зелень цела. Только укроп Челышов и использовал из свежепринесенного, а? А укроп помыть и нарезать — минута на все про все.

— Ну… — нетерпеливое недоумение на майорском лице постепенно сменялось интересом.

— Баранки гну. Значит, все не так. Значит, какое-то количество овощей у покойника — тогда еще вполне живого — в холодильнике еще оставалось. Так что когда он получил от Гордеева пакет с овощами и хлеб, он уже — понимаешь, уже! — приготовил салат из того, что было, и ему осталось нарезать лишь укроп, так? Ну, хлеб еще…

— Хлеб был не нарезан.

— Тем более! Значит, и салат убийца не готовил. Сам подумай: если бы он это сделал, чтобы всех запутать, то уж хлеб-то нарезал бы, да? Значит, салат все-таки готовил хозяин. Но заранее. К четверти четвертого ему осталось нарезать укроп, потом сполоснуть нож и доску. Одну доску он снял с крючка — на крючках они у него висели, я правильно поняла? — а хлебную доску снять не успел. На все про все — минута. На часах где-то пятнадцать-шестнадцать. Дальше возможны варианты. Вот тебе один, для примера. Сергей Сергеич звонит Дине, что-то ей говорит, требует придти. Это слышит убийца — который вошел, пока Гордеев ходил на рынок, может, и специально выжидал момент, если заранее планировал убийство — а может, он и не планировал, не знаю пока. Пока Челышов говорит по телефону, дойти до кухни, взять нож, вернуться — полминуты, может, и меньше. Челышов кладет трубку, направляется на кухню, по дороге проходит мимо убийцы, получает удар в спину… Убийца протирает ручку ножа и прячется — за штору, на балкон, во вторую комнату, не знаю. Возможно, перед этим изымает из тайника деньги — на этом я не настаиваю. Может, так, может, эдак.

— А телефон?

— Приходится признать, что убивец его протер. Хотя, если звонил сам хозяин, протирать телефон было совершенно незачем, кому мешают хозяйские пальчики? А телефон таки протерли. Но это детали, есть немного другой вариант, давай пока дальше. Через пять-семь минут является Дина. При виде крови, естественно, хлопается в обморок…

— С какой стати?

— Здрассьте! Она всю жизнь крови не выносит. Вплоть до обмороков. Белеет, зеленеет, теряет сознание.

— Действительно, здрассьте. Почему мать мне про это не сказала?

— А уж это ты спроси у матери! Мне она, по правде говоря, сильно умной не показалась. Ей запросто могло не прийти в голову, что этот факт может иметь какое-то значение. Кстати, она и мне не упомянула о том, что Дина крови не выносит. Вячеслав Павлович — ну, адвокат — сообщил.

— Ладно, готов согласиться. Дальше?

— Дальше? Дина в обмороке, убивец выходит из укрытия, вынимает нож из раны — а может, и с пола поднимает, не знаю, это зависит от того, сколько там крови было — вкладывает ей в руку, прижимает пальцы, аккуратненько бросает его на прежнее место, прячется и ждет, пока Дина очнется. Дина приходит в себя и отправляется восвояси… Хотя есть вариант, что не совсем сразу… Ладно, Дина уходит. Убивец ждет. Виктор Ильич через несколько минут после ухода Дины появляется на пороге квартиры, видит труп, убегает звонить в милицию. Убивец, неплохо знакомый с соседскими привычками, пользуется моментом и делает ноги. Уезжает — очень мне нравится мой свидетель — на белой «пятерке». О кей?

— Солнышко мое, ты понимаешь, кого ты описала? Человек, либо достаточно часто бывавший у Челышова, чтобы быть осведомленным о месте хранения наличности, либо имеющий другой мотив для убийства, человек, который ездит на белой «пятерке», человек, не только знающий о способности Дины хлопаться в обморок при виде крови, но и достаточно ей близкий… Она ведь почему-то молчит, ты не забыла?

— Не забыла, дорогой мой. И ты не забывай о том, что именно Гордеев, кажется, слышал — «хватит!», потом звук падения тела. Причем почти сразу после того, как Дина вошла в квартиру. А?

— Не понял.

Я встала и вышла из кухни в комнату. Там я — довольно громко, не то с возмущением, не то с удивлением — произнесла одно слово и… тут надо было бы упасть, но скелета своего пожалела. Один он у меня, не грех и поберечь, жизнь длинная, еще пригодится. Вернулась в кухню.

— Что ты слышал, солнышко?

— «Хватит!», потом ничего, падать ты, я понимаю, не стала, так?

— Так, мое сокровище, — улыбнулась я. — Только я воскликнула не «хватит!», а «Вадик!» Вопросы есть?

Вопросов не последовало.

— Я ведь сразу предупредила, что возможны варианты. То ли Дина увидела этого своего Вадика, плюс кровь — и плюхнулась без сознания. Второй вариант — звонил сам Вадик. В переживаниях от происшедшего — потому как Челышов уже лежал с ножиком в спине. Тогда более чем ясно, почему телефон чистый, да? Вадик его и вытер.

— Да, драгоценная моя, продолжай.

— Тогда совершенно не обязательно, чтобы Дина его видела — она его с порога окликнула — уж не знаю, что там по телефону было сказано, но должно быть, что-то впечатляющее — увидела кровь, далее со всеми остановками. Естественно, она молчит. Как сказал Вячеслав Платонович — самоотверженная. А может, ждет, что он сам во всем признается. Как подобает истинному рыцарю.

— А машина у рыцаря есть?

— Есть, любовь моя. И как на грех, опять белая «пятерка».

— А номер?

— Георгий семьсот восемьдесят три Николай Олег. Ничего похожего. Только семерка и Олег. Ну, Никитушка, неужели так сложно сделать фальшивый номер?

Майор пожал мускулистым плечиком.

— Да нет, теоретически ничего сложного. Хотя практически… Тебе что, этот парень так сильно не понравился?

— Врунишка — раз, на женщину клевещет — два, без мозгов — три, Дину просто топит…

— Да уж, не очень симпатичный мальчонка, — согласился Ильин. — Думаешь, специально топит?

— Вообще-то нет. Что специально — это вряд ли, скорее просто дурень. Ведь одно дело с большого ума не сообразить, что копаешь соседу яму. И совсем другое — копать ее сознательно. Пальчики-то, а?

— А может, она все-таки сама за нож схватилась? Или даже вытащила его из раны — в растерянности, а? Перед тем, как в обморок грохнуться.

— Может, и так. Тогда все-таки Вадик.

— Ладно, допустим. Но Гордеев-то мертв почему-то. Откуда Вадик узнал, что Гордеев чего-то там не то вспомнил, не то понял, не то выяснил? С чего он взялся его ликвидировать?

— А почему ты думаешь, что обязательно узнал? Запаниковал, решил перестраховаться. Решил, что его видели, например. Мальчик-то далеко не Эйнштейн. Еще один вариант — может, Валентина Николаевна не только адвокату, но и Вадику о звонке Гордеева доложила. У нее вообще, по-моему, привычка — любую проблему на кого-нибудь перекладывать. Лучше всего на мужской пол.

Ильин хмыкнул:

— Что, и она тебе не понравилась?

— Ну почему же? Наоборот, есть чему поучиться. Вон как вокруг нее вьются.

— Ты чего это? — Никита погрозил мне пальцем. — Никак завидуешь?

— Зачем же? Зависть портит цвет лица, а вот позаимствовать чего-нибудь полезного — отчего же и нет?

— Ладно, одну машину проверить — это мы сделаем. Ну и распорядок молодого человека за эти два дня. Хотя не нравится мне это. Трудно поверить, чтобы человек стал так безумно рисковать. Он ведь не мог быть уверен, что сосед не подсматривает, а?

— А откуда ему вообще знать про подсматривающего соседа?

Ильин хмыкнул:

— Это мысль. Действительно, откуда бы…

24. Чарльз Гудьир. Третий ингредиент.

Ожидая весточки от Ильина, я схватилась, наконец, за то, чем следовало заняться давным-давно. Нет, я не про газетную текучку. Эта деятельность происходила как бы сама по себе, на уровне спинного мозга, оставляя голову свободным для всего остального. Хотя журналистику и считают работой творческой, но результаты исключения головы были, как ни странно, самые положительные. На планерках меня регулярно хвалили, а я сидела с видом медитирующего осьминога и строила одну за другой версии, которые потом сама же и разбивала.

После одной из планерок, осчастливленная — о Господи! — обещанием небольшой премии, я отправилась к челышовскому дому. Понаблюдав минут десять за окрестностями трансформаторной будки и убедившись в наличии интересующего меня персонажа, я запаслась баллоном пива и «пошла в народ».

Встретили на высшем уровне — в том смысле, что не вопросили тупо «кто такая, чего надо?» — а вполне мило поздоровались. Меня, впрочем, интересовал лишь один из присутствующих. И даже не он сам, а нечто, ему принадлежащее. Когда он в очередной раз поднес мне «огоньку», я попросила предмет «на посмотреть».

Ничего не скажешь, зажигалка была стильная. Ровный, слегка скругленный параллелепипед, сверху и снизу блестящий металл, основная часть обтянута чайного цвета кожей. На коже — тиснение под цвет металла. С одной стороны — сплетенные «В» и «Д», с другой — не то феникс, не то жар-птица. Цвет кожи был неровный, кое-где даже пятнистый. Я принюхалась. Кроме положенного газового душка, зажигалка отчетливо припахивала, пардон, свалкой. Почему-то все мусорные баки пахнут одинаково, что бы наш щедрый народ туда не выбрасывал. А кожа, как известно, держит запахи практически вечно. Тем не менее, вещица была классная. Штучная.

— Последнее, что осталось от прежней жизни, — с нужной долей горечи в голосе сообщил «владелец».

Я позволила себе усомниться в предложенной версии. Мой собеседник обиделся, даже возмутился моим недоверием и немедленно продемонстрировал глубокие познания в родном языке и мировой литературе. Во всяком случае, некоторые периоды явно восходили к Вийону, а некоторые ассоциативные ряды — к Япониии. Я немного послушала — мастерство, в чем бы оно ни проявлялось, всегда притягивает меня магнетически — затем отозвала демосфена в сторонку и постаралась как можно более кратко, но доходчиво объяснить: возвращение предмета не входит в мои планы, тем более что запах уже ничем не выведешь, но мне крайне хотелось бы услышать что-нибудь более близкое к реальности, нежели легенду о «последнем осколке прошлого».

Он осмотрел меня с головы до ног, потом с ног до головы, подумал и уточнил:

— И я тебе ничего не рассказывал?

Я это поняла, как «сообщение не для печати, на меня не ссылаться» (в журналистике дело самое обыкновенное) и успокоила «источник»:

— Не больше, чем памятник Александру Третьему. Сорока на хвосте принесла, годится?

— Договорились. Мужика в том подъезде порезали, знаешь? — он махнул рукой куда-то за правое плечо.

— Ну, — кратко подтвердила я свою информированность.

— Вот на следующее утро, когда мусоропровод выгребали, я пошел посмотреть, она и блеснула.

— Больше никто не видел?

Он помотал головой.

— Черта с два я ее тогда подобрал бы.

Я представила себе выуживание зажигалки из мусоропроводных залежей… Бр-р-р!

— И часто ты так?.. Впрочем, неважно, твое дело. Значит, говоришь, в мусоропроводе…

— А чего? — ощетинился «информатор». — Хорошая же вещичка! Ну, воняла, конечно. Я уж ее отмывал, отмывал, бесполезно. Но правда ведь штучка красивая. И мне подходит. Меня Виктор Денисович зовут.

— А чего ментам не сказал, Виктор Денисович? Ясно же, что не просто так она в мусор попала, да и пятна тут, видишь? Ничего не напоминает?

— Я что, на больного похож — по собственной инициативе ментам докладывать? — обиделся бомж. — Они мне зарплату не платят. Мало ли какие там пятна. Выбросили и выбросили.

— Ладно, не обижайся, спасибо за информацию, иди, пока все пиво без тебя не выпили.

Да уж, странно все это. Зажигалка, судя по всему, принадлежала Вадику, а в мусоропровод ее выбросила наверняка Дина. Из этого следуют два вывода. Первое — она молчит, потому что считает убийцей его. Второе — его самого она в квартире не видела, а видела — и подобрала — только знакомую зажигалку.

Значит — Вадик?

Явился к Челышову, убил — хотя, быть может, и не собирался этого делать — в панике позвонил драгоценной возлюбленной и сбежал. При этом ухитрился потерять зажигалку, но не оставить в квартире больше никаких следов своего присутствия. Зато зажигалку уронил прямо в кровь.

И тут начинаются неясности. Как Дина ухитрилась не заметить вадиковой машины? И, собственно, его ли это была машина? Когда он покинул квартиру? Как на ноже оказались динины пальцы?

Первая неясность могла бы объясняться вполне невинно — машину Дина не заметила, ибо была в сильном волнении. Либо потому, что ее — машины — в тот момент у дома уже не стояло. Либо потому, что машина была другая. Непонятно. И с третьим вопросом туман.

И с пальчиками… Все-таки сама за ножик схватилась? Это в какой же, интересно, момент? До обморока — вряд ли. После? А чего тогда с собой не унесла?

Зажигалку-то унесла, сообразила. И вот что — откуда там вообще взялась эта зажигалка? Все-таки сам Вадик и обронил? Ну, знаете ли! Он, конечно, идиот, но не до такой же степени! Хотя… паника сильно мешает проявлять умственные способности. Тем более, когда они и так невелики…

Так. Допустим, с зажигалкой все так и было: Вадик по дурости обронил, а из-за паники не подобрал, ну а Дина вещицу узнала и выбросила. Что дальше?

Раз уж я оказалась в этом дворе, не вредно было поглядеть на то место, где в момент убийства стояла несуществующая машина. Может, она и вправду несуществующая, а дитя надо мной просто подшутило?

Однако уже через полчаса стало ясно, что дитя отнюдь не пошутило.

Раздобыть нужную информацию оказалось на удивление легко. Помог беличий инстинкт, присущий большинству представителей российского народа. Я не издеваюсь, сама такая. А уж у поколений, выросших на вечном дефиците, этот инстинкт разрастается нередко до размеров патологических. Например, запасание соли и спичек в количествах, которых хватило бы, чтобы обеспечить годовые потребности небольшого города.

Зато еще одно проявление того же инстинкта — страсть превращать каждый мало-мальски доступный кусочек земли (даже посреди многоэтажек) в стихийный огородик — дело, безусловно, полезное. Особенно увлекаются такими огородиками бабушки, которым на дачу ездить уже трудно. А обиходить две-три грядки «на заднем дворе», под собственным окошком — это запросто.

Злополучная машина, судя по рассказу чада, встала точно впритирку к одному из таких огородиков. Его хозяйку я нашла без малейших усилий.

— Стоял, а как же, стоял, ирод, аккурат на петрушку влез, самую капельку до фасоли не достал. Точно, в тот самый день, что мужика полюбовница зарезала. Только это я потом узнала. Выглядываю в окошко — стоит, злодей, точно, белый и клякса на боку блестит. А уж какая машина — не скажу, не разбираюсь я в них. Но встал прямо на грядку, чтоб у него все колеса полопались! Не для него ведь сажено! Совсем от машин этих дышать негде, скоро прям в подъезд заезжать начнут. Я думала, дождусь да скажу ему все… А пока спустилась вниз-то — его уж и след простыл, — бабуля горестно вздохнула.

— Безобразие! — согласилась я. — А когда примерно это было?

— Ох, не знаю, на часы-то я не смотрю, у меня радио работает. Точное время пропикало, а уж потом я его увидала, злодея этого.

— А когда вышли на улицу, его уже не было?

— Не было, не было, — закивала бабуля.

— И никого больше не видели?

— Как же не видела? Видела! Никитичну видела, ей все рассказала, потом…

— Чужих кого-нибудь? — не очень вежливо перебила я, потому что бабуля, кажется, собралась перечислять всех своих местных знакомых.

— А полюбовница его как раз из подъезда выскочила.

— Чья полюбовница? — не поняла я.

— Эта, которая мужика своего зарезала. Гулял небось? — она с каким-то хищным интересом ждала, что я отвечу. Ну еще бы! Такое событие посередине серой действительности. Я покачала головой.

— Вряд ли. Да и не она его зарезала…

— Я и то подумала, когда ее забрали — Машка из их подъезда рассказала, — выдала бабуля источник информации, — как же так, думаю? Жалко, красивенькая такая, и не намазанная совсем. Хотя и полюбовница… — снова вздохнула бабуля. — А кто же его тогда?

— Эх, если бы знать… — я вздохнула не менее горестно.

25. Жюльен Сорель. Приглашение на казнь.

За размышлениями я не заметила, как оказалась дома. На автопилоте проскочила полгорода. Чудеса! А говорят, что сомнамбулы только по ночам ходят... Не то меня ангел-хранитель оберегал, не то какая-то часть сознания все же бодрствовала и воспринимала светофорные сигналы, но пять транспортных артерий, лежавших на моем пути — в том числе совершенно бешеный перекресток у трамвайного депо — я пересекла, похоже, вполне благополучно. Или по крайней мере без видимого вреда для здоровья.

Дьявольщина! Я все время исходила из того, что убийца должен был покинуть квартиру после Дины, пока Гордеев звонил в… ну, в общем, кому он там звонил. Это единственный момент, когда можно быть абсолютно уверенным, что тебя не засекут. Но бабулечкин рассказ все меняет. Либо эта машина к убийству никакого отношения не имела, либо все было совсем не так, как я сочинила. Логика логикой, но как пишут в объявлениях, «возможны варианты». Виктор Ильич ведь не сидел полчаса у глазка, как приклеенный.

Да и не полчаса вовсе. Полчаса — это если считать все время с того момента, как Челышова видели живым и невредимым, до того, как Виктор Ильич наткнулся на тело. На самом деле меньше получается.

Но все едино — не торчал Гордеев все это время у глазка. Марина правильно заметила — может, его понос прошиб. Понос не понос, но туалет он мог за это время посетить? Вполне. И чай опять же заваривал, на это минуты две-три надо. А чтобы тихонечко покинуть квартиру, нужна примерно минута. Рискованно, конечно, но возможно. Рискованно, потому что знать нельзя — не глядят ли на тебя в это время в дырочку. Через стены не определишь. А звук спускаемой в гордеевском туалете воды из челышовской квартиры не услышишь — между ними подъезд. Кто же это у нас такой рисковый?..

Стоп — остановил меня внутренний голос. А телефонный звонок? От него до прихода Дины прошло минут пять-шесть. Звонил либо Челышов, либо убийца. Но хоть так, хоть эдак, а покинуть квартиру убийца мог только после звонка, значит, возможное время «исчезновения» еще сокращается.

Запуталась я совсем. Пора распутываться.

До телефонного звонка убийца покинуть квартиру не мог. Иначе кто же тогда звонил? Челышов поднялся с пола, чтобы прохрипеть в трубку последнее «прости», потом аккуратненько вытер аппарат и снова улегся «как было»? Да ведь как ровненько улегся — даже при осмотре не определили, что тело перемещалось. Бред. За такое умное предположение Ильин меня в цирк сдаст. Ладно. Будем считать, что в момент звонка убийца еще в квартире. На часах пятнадцать-восемнадцать.

Разумнее всего удалиться после ухода Дины. Логичнее. Но у него, похоже, другая логика. Если эта чертова машина с кляксой имеет к убийству какое-то отношение, тогда убийца покинул «поле битвы» раньше Дины.

Нет, не получается. Когда Дина пришла, Гордеев начал прислушиваться да присматриваться. Так что во время ее присутствия из квартиры и мышь бы не прошмыгнула. Значит, убийца должен был исчезнуть до ее прихода — сосед в это время как раз чай заваривал или что-то в этом роде. А динины пальчики на ноже — чистое везение. Для убийцы то есть.

Что-то у меня не связывается. Какой-то убийца… двусмысленный. Вроде балбес балбесом. Машину на виду ставит, квартиру покидает, рискуя, что сосед его почти наверняка заметит… И все ему с рук сходит. Машина у дома? Какая такая машина? Нет такой машины. Гордеев тоже ничего не замечает. Дуракам везет? Ох, не верю я в такое фантастическое везение.

Что же все это такое? Скопление слабо связанных между собой удачно-неудачных случайностей? Или тщательный расчет?

Может, их вообще двое? Ага, не квартира, а прямо фонтан в ГУМе. Место всеобщих встреч. Народ толпами бродит, а сосед сидит у своего глазка телескопического и ничегошеньки не видит.

Да остановись ты, Маргарита Львовна! — внутренний голос уже просто-таки рычал. Выспался, чтоб его! Где раньше-то был? Туточки и был, — ехидно шепнул голос — все надеялся, что собственными мозгами додумаешься! Оставалось только возмутиться. Ну что за дела, ей-богу? А завтра моя левая нога заявит, что я хожу неправильно, и следует мне внимательнее прислушиваться к ее, левой ноги, рекомендациям… Минуты две мы с внутренним голосом переругивались — выясняли, кто чьими мозгами пользуется, по какому праву и с какой квалификацией. Потом надоело, он сжалился и намекнул: не надо путать квартиру с консервной банкой, тем более с закупоренной консервной банкой…

А ведь и в самом деле… Что я так на этой входной двери зациклилась? В квартире, кроме нее, еще два окна и балкон, то бишь лоджия. А сто лет назад еще и черный ход был бы… Спасибо современной панельной архитектуре.

Окна? Я представила себе личность, вылезающую из кухонного окна — при ясном свете дня, на глазах у всей дворовой изумленной публики — и по ровной стеночке ползущую… куда? Вниз? Вверх? Влево-вправо? Ага, скалолаз-невидимка. Если он невидимка, то ему незачем быть скалолазом, верно? А вот и нет — съехидничал внутренний голос. Невидимки разные бывают. Ты ведь тоже маскируясь, пыталась из себя невидимку изобразить, не помнишь?

Я помнила. И помнила очень даже хорошо. А в самом деле, почему бы и не случиться невидимке?

В тот день, когда я впервые посетила господина Гордеева, над крайним, шестым подъездом болталась малярная люлька. Почему бы ей в день убийства не висеть над подъездом Челышова?..

Помолясь Меркурию (он, как известно, заведует всеми видами связи) и святому Видикону Катодскому (этот симпатичный персонаж Сташеффа призван защищать от законов Мерфи — и нередко впрямь помогает), я принялась терзать телефон очередной неисполнимой задачкой. А все от лишней гордости. Ведь абсолютно всю нужную информацию можно было получить за три минуты и без затрат нервной энергии — достаточно было позвонить Ильину. Нет, все непременно надо самой сделать.

Сначала разные безымянные голоса долго доказывали мне, что никаких маляров в том районе вообще не было, и никаких люлек ни на каких домах висеть не может. Через полчаса, когда я совсем уже уверилась в том, что страдаю навязчивыми галлюцинациями, кто-то наконец проговорился — была люлька, и не просто была, до сих пор висит. На соседнем доме. Правда, работали с нее не маляры, а не то ремонтники, не то связисты, но это уже неважно. И создалось у меня впечатление, что работали более-менее неофициально.

А главное — в день убийства их там не было. Ибо работать они начали днем позже.

Может, мне опять чего-то не говорят? Нет, так я увязну. Про окна пока лучше забыть. Предположим, что я — убийца. Люлька там или не люлька — полезу я средь бела дня при всем честном народе из окна? Конечно, одиннадцатый этаж — не первый, наверх люди редко смотрят… Нет, все равно не полезу, рискованно, заметят.

Лоджия куда перспективнее. Вверх-вниз тот же риск, что и с окнами, а вот если на соседнюю лоджию… Перегородочка там до края не доходит, одно движение — и ты в другом подъезде.

А что? Если знать, что в «соседней» квартире в это время никого нет — чем не путь отступления?

Нет, ребята, что-то тут не так. Не могу представить себе «сказочного принца», который занимается высотной акробатикой. Да и умное чадо утверждает, что хозяин машины вышел из их подъезда. Не могло же дитя свой подъезд с чужим перепутать. Или могло?

Закрыв глаза, я представила челышовский дом…

Нет, перепутать подъезды дитя не могло, а вот я, оказывается, прозевала кое-что немаловажное. Никуда не денешься, придется звонить Ильину, просить данные на пять квартир — с шестого по двенадцатый этаж — те, что над и под челышовской.

Ильин, однако, куда-то пропал. Ни один телефон не мог ответить мне ничего вразумительного, все только пытались меня допросить — кто такая, да по какому делу. А Никиты Игоревича, извините, нет, и неизвестно, когда будет. Прямо Ливингстон, затерянный в дебрях Африки, или Джеймс Кук, растворившийся в толпе гостеприимных туземцев. Может, его — Ильина то бишь — тоже съели? Начальство, к примеру? А что, начальство — оно такое… Когда они не в духе, любой Хичкок отдыхает. На одном курорте с Фредди Крюгером.

Хотя Никитушка тоже… не Бэтмэн, конечно, но и не младенчик беспомощный. Посмотрела бы я на тех, кто попытается его съесть… В лучшем случае подавятся. Но куда же он подевался?!

От неопределенности я обгрызла все углы в квартире и начала, как Пенелопа, распускать балконный коврик. К полезным деяниям следовало отнести внеплановую генеральную уборку — мало того, что навела порядок и отчистила, наконец, сковородки — вдобавок еще нашла любимую питерскую зажигалку с карабинчиком и цепочкой, чтобы к поясу цеплять. Несмотря на такие предосторожности, она давным-давно пропала из виду, а обнаружилась в ящике для овощей, под некондиционной картошкой.

Занятно, хотя и не рекорд. Рекорд был, когда я как-то раз нашла лучшие свои ножницы — числившиеся во всеквартирном розыске уже третью неделю — в морозилке. Долгие попытки реконструировать ситуацию привели к созданию примерно следующего сюжета: полезла я в холодильник, вероятно, за рыбой, заранее приготовив ножницы для обрезания плавников, в этот момент зазвонил телефон… Далее ясно.

Зажигалка опять свернула ход моих мыслей в направлении, о котором я старалась забыть, а восторг от ее обретения наполнил душу жаждой общественно-полезной деятельности. Никита пропал? Ну и… сами с усами. Ежели съели, значит, съели. А Стэнли из меня все одно не выйдет. Никуда не денешься, придется по квартирам самой походить.

Пожелав — мысленно — Никите Игоревичу всяческой удачи, я вдумчиво поглядела на удостоверение, коим он меня снабдил для визита к тогда еще живому Гордееву… На всякий случай, если красных корочек с надписью «ПРЕССА» бдительному пенсионеру покажется недостаточно.

Ну, будем надеяться, что и сейчас обойдется. Не дай Бог кому-то вздумается позвонить в УВД, а там сильно удивятся незнакомому сотруднику. Впрочем, об этом пусть у Ильина голова болит. Когда он вместе со своей головой объявится. Главное — уверенный, даже самоуверенный вид, тогда никакое удостоверение вообще не понадобится.

И хватит уже разглагольствовать, пора двигаться! Хоть куда-нибудь.

26. Т. Х. Морган. Повелитель мух.

На двенадцатом этаже, в квартире напротив «прекрасной цветочницы» и над челышовской, угрюмого вида дядька в драных фиолетовых трениках мрачно заявил, что красть у них нечего, но на лоджию пустил без возражений. Даже помог — для убедительности — сдвинуть ящик с какими-то железками, угнездившийся на крышке интересующего меня люка. Одна бы я ни в жисть не справилась — ящик, похоже, прирос к полу. А люк наверняка не открывали с самой постройки дома.

Квартира под челышовской, на десятом этаже, стояла непрошибаемо безмолвная. После пятиминутного трезвона из двери напротив высунулась внушительная тетя в трикотажных шортиках и безразмерной футболке, которой — и тети, и футболки — хватило бы на четверых таких, как я. С доброжелательностью экскаватора и доходчивостью электродрели она начала допытываться, кто я такая, чего трезвоню, и вообще, сейчас, мол, в милицию позвоню. Я вежливо объяснила тете цель своего похода и приготовилась предъявить «ильинское» удостоверение, но не понадобилось. Не то вид мне удалось сделать достаточно уверенный, не то внушительная формулировка «профилактика квартирных краж в соответствии с постановлением правового комитета при городской администрации» ее убедила — но тетя сменила гнев на милость и сообщила, что соседи появляются раза два в месяц, проверить, все ли в порядке, а сами не живут, а если очень надо, так она передаст все, что нужно. Я записала ей телефон ближайшей библиотеки — никакого другого в голову не пришло — и пообещала зайти дня через два.

Больше всего я боялась, что тетя удивится, почему это я проверяю по одной квартире на этаже и не делаю попыток позвонить к соседям. Не дожидаясь, пока эта странная избирательность ее насторожит, я двинулась вниз. На прощанье она посоветовала мне в нижнюю квартиру не ходить, «там Санька живет, у него красть нечего, одни тараканы, только обматерит, да и стукнуть может, если чего помстится, да и дружки у него такие же».

Судя по двери, «мстилось» хозяину квартиры на девятом нередко. Кто бы мог подумать, что из самой обыкновенной двери можно сотворить Такое! Многообразие творческих приемов, которые применялись при создании находившегося передо мной произведения урбанистической живописи, производило впечатление неслабое. В душе цвел трепет восхищения, смешанного отчасти с ужасом. Передо мной «сиял» разноцветьем готовый экспонат для музея «Бытовые источники художественных традиций русского народа». Не дверь, а летопись. «Повесть временных лет». На выставке «Абстракционизм как зеркало российского менталитета» за такую дверь отдали бы целое состояние. Специалисты с пеной у рта спорили бы о роли прокисшего кетчупа и кислой капусты в достижении единой славянской гармонии, а коллекционеры били бы друг друга по головам толстыми бумажниками и платиновыми кредитными картами, борясь за право обладать шедевром.

Но я, к счастью, не коллекционер и тем более, не специалист. Мой неискушенный глаз определял — и то не слишком уверенно — не более трех-четырех компонентов из тех двух-трех десятков совершенно неаппетитных жидкостей, которыми поливалась эта дверь. Тем более что некоторые «мазки» поражали — м-м… как бы это поточнее выразиться… с точки зрения анатомии было не совсем ясно, как их вообще можно было произвести. Если же отвлечься от красочного слоя и сосредоточиться на результатах механических воздействий — ну, простите, я не отличу след от удара пивной бутылкой от следа газового ключа. Лучше умолкнуть и оставить это пресловутым специалистам.

Звонок, естественно, не работал. Собственно, его вообще не было. Даже проводочков не торчало. Но за дверью явственно слышались голоса. Я осторожно — очень осторожно! — постучала. Ответа, как и можно было ожидать, не последовало. Я постучала чуть сильнее. Потом еще. На четвертый раз дверь подалась.

Голоса — теперь было ясно, что они доносятся справа — стали громче. Нестерпимая кисло-сладкая вонь, ударившая мне в ноздри, и тучи мух, с диким жужжанием заполнявшие то, что играло роль воздуха, заставили отшатнуться. Но… Квартира с хозяином-алкоголиком, тем более в такой стадии — лучшего «черного хода» и представить себе нельзя. Ох, как сейчас меня тут треснут по кумполу… Я стиснула зубы и шагнула внутрь.

Голоса происходили из сетевого радиоприемника, но это я поняла позже. Значительно позже.

Желудок у меня крепкий. Обычно я этим горжусь, а вот теперь пожалела. Тошнота накатывала сильно и безрезультатно. То, что лежало посреди кухни, судя по запаху и количеству мух, находилось здесь никак не меньше двух суток. Может, и больше, я не эксперт. А термометр последние три дня бил под тридцать.

Черт бы побрал этого Ильина!

Прижмурившись, вдоль по стеночке я добралась до балконной двери. Вышла. По «пожарной» лесенке — тот самый архитектурный элемент, который я вначале прозевала — поднялась выше, толкнула люк верхней лоджии… Он открылся легче, чем пивная бутылка. Ни стука, ни скрипа. Вылезла на лоджию, про которую тетя в шортиках сказала «не живут», поднялась по их лесенке. Люк челышовской лоджии открылся так же легко, но только на пару дюймов, и дальше подниматься не хотел — чего-то на нем тяжеловатенькое стояло. Для меня, то есть, тяжеловатенькое. Нормальному мужику не только открыть, но и закрыть люк прямо с грузом на крышке было бы несложно. При некотором усилии, конечно, я тоже могла бы его открыть и вылезти наверх, но делать этого не стала — путь явно существовал, а проверять, чего там сверху навалено, не хотелось, очень желудок протестовал. Я согласилась с его доводами и спустилась вниз. О Господи! Сейчас ведь опять придется проходить мимо «этого»…

Минералки в этот раз у меня с собой не было. Вырвав из блокнота листок, обернула им ручку крана в ванной, открыла воду, прополоскала горло, стало немного легче. Еще сообразила спрятать листок в сумку…

Аккуратно, ногтями подцепила дверную ручку, открыла дверь. Вышла в подъезд.

Меня хватило ровно на два шага. До лестницы. Прислонившись к стенке, я жадно глотала подъездный воздух, настоянный на продуктах жизнедеятельности кошек и невоспитанных граждан. Какая свежесть!

Увлекшись собственными ощущениями, я и не заметила, откуда взялся этот мужик. Белая рубашка странно контрастировала с помятой, сильно несвежей физиономией. Он направлялся явно к той двери, из которой я только что вышла. Должно быть, и у меня личность выглядела — как с долгого перепоя, потому что он вдруг спросил: «Санька дома?»

Нервный смех, забурливший где-то в районе подвздошья, помог прийти в себя. «Санька дома?» О да! Он теперь всегда дома.

Глаза мужика сияли тем неземным блеском и жаждой духа, которые любой русский человек понимает без переводчика. «Духовной жаждою томим, в пустыне жалкой я влачился…» Крыльев у меня нет, но сыграть роль серафима можно все-таки попробовать. Слава Богу, отвлечь человека с такой однозначной духовной жаждой во взоре несложно.

— Выпить хочешь?

Мужик ошарашенно посмотрел на меня…

Через двадцать минут мы с ним уже сидели на бревнышке под старым кленом с «тыльной» стороны дома в компании пузыря и кое-какой закуси. Ох, разорят меня эти, с позволения сказать, расследования! Впрочем, выпить мне и самой надо было. После шандарахнутых одним махом семидесяти, если не восьмидесяти граммов желудок успокоился, нервы и вовсе отключились, а жуткая вонючая картинка стала далекой и нереальной. Можно было продолжать заниматься общественно-полезной деятельностью, то бишь вынимать из чудом набежавшего свидетеля все, что он знает. Мое невнятное объяснение «обидели меня, надо выпить, а в одиночку не могу» его вполне устроило, а после «второго глотка» (который я совершенно нечестно пропустила) он уже готов был рассказывать мне всю свою биографию и географию, вместе взятые.

Звали его — мой несчастный, только-только успокоившийся желудок едва не отдал обратно выпитую водку — тоже Саней. К тому Сане, что кормил сейчас мух посреди собственной кухни, он, как легко догадаться, ходил отдохнуть от «своей пилы». Ходил частенько. Так что лучшего источника информации и придумать было нельзя.

Приводить «беседу» целиком, да простят меня особо любопытствующие, я не стану. Едва перевалив за середину бутылки (с меня, как легко догадаться, хватило «первого глотка», мой компаньон принял это как должное, а может, просто не заметил), источник начал заговариваться, растекаться мысию по древу, приходилось каждые две минуты осторожными наводящими репликами возвращать его в нужное русло. При этом девять десятых его речи составляли «слова, которые мужчины обычно используют для связи слов в предложениях» — самая народная часть «великого и могучего русского языка». Причем относилась эта часть исключительно к его невыносимо возлюбленной супруге и меня, конечно, не интересовала ни на грош.

Нужная мне часть рассказа Сани живого (в отличие от «Сани на кухне») вкратце сводилась к следующему.

Дня два, а может три назад заглянул к Саньке. А там этот сидит, гэбист недобитый. Ну, может, не гэбист, а так, вохра, но стучит точно. Только хотел назад, западло с таким сидеть, не то что пить. Да Санька меня остановил, брось, говорит, обижаешь. А куда денешься? Дома Нонка, змея, опять зудеть будет, то ей кран почини, то за картошкой сходи, денег не приносишь, никакой пользы от тебя. Как будто я и не мужик. Санька разлил, и этому тоже, на меня цыкнул, не косись, я сам, говорит, его позвал, помянуть надо хорошего человека Сергей Сергеича. Кого? Ну, этого, которого зарезали, как раз девятый день. Хороший был мужик, щедрый, каждую неделю бабок подбрасывал — ни за что, чтобы гости его, которых соседу видеть не положено, могли втихую уйти. И уважительный. Сам и люки все смазал, все сам. Щедрый мужик: был кто, не был, денег все равно давал. Да и эти, которые через балкон ходили, тоже совесть имели, подбрасывали за беспокойство. Не все, но раза два в месяц добавок случался. И последний от души добавил, до сегодня хватило. Этот, шавка ментовская, аж перекосился, как услышал. Когда, говорит, он был? А чего когда, тогда и был, когда зарезали, надо думать, только ушел, тут девка с ножиком и явилась. Может, не ушел бы, Сергей Сергеич до сих пор живой бы был. Жалко мужика. От баб все зло. Этот давай выспрашивать, что за гость, да как выглядел. Но Санька молоток, кремень, сразу его осадил — почем я знаю, мне без разницы, я на них и не смотрю. Вроде, сивый, а может, и черный, кто его разберет, мужик как мужик. Точно мужик, бабы тут не ходили, баб он через парадную дверь водил. Это он так говорил — тут мой черный ход. А чего, черный не черный, лишь бы денег давал. А теперь уж все. Этот Саньку все расспрашивать пытался, а тот ни в какую. Ничего не знаю, не помню. Никого больше в тот день не было, они всегда поодиночке ходили. А Сергей Сергеич говорил — черный ход главнее парадного, его беречь надо. Все зло от баб, вон и моя тоже — того и гляди во сне зарежет. А этому и расспросы впрок не пошли, говорят, машиной его сшибло, и поделом.

Меня опять затошнило. Вот, значит, что узнал Виктор Ильич. И, наверное, хотел поточнее выяснить — что за посетитель, как выглядел и вообще. Ясно, что перед приятелем «Санька с кухни» распинаться бы не стал. А вот с глазу на глаз… Старики-разбойники… Довыяснялся.

27. Вл. Цепеш. Я приду плюнуть на ваши могилы.

— Где тебя носит, жемчужина моя?

Вот те раз! Я его разыскиваю по всему Городу чуть не с собаками, выслушиваю нотации от разных телефонных голосов, и вот теперь, значит, это меня где-то носит.

— Весь день тебе звоню, а ты как в Антарктиду уехала.

— Не уехала, там холодно.

Однако в чем-то Ильин был прав.

Оставив Саниного приятеля уничтожать остатки «духовного» продукта, я в рекордные сроки добралась до дома и на полтора часа залезла в душ. Несколько раз мне и впрямь послышалось, что звонит телефон, но вылезать из-под воды не стала — хотелось отмыться до самого нутра. Казалось, запах той кухни въелся навечно. Бр-р!

— Чего молчишь, или не рада слышать?

— Думаю, — сердито буркнула я.

— Дело хорошее. Обо мне хоть думаешь-то?

— Угу. О тебе и всех ваших. Лоджию прозевали, даже осматривать не стали, а?

— Почему это не стали? Там ничего интересного не было. Две табуретки да полмешка картошки.

Вот, значит, что на крышке люка лежало — картошка.

— Ага, а черный ход господина Челышова — это вам уже не интересно?

— Какой еще черный ход?

— А лесенки там пожарные, не обратил внимания? А под лесенкой — и над тоже — люк.

— Так эти люки никогда не открываются… — растерялся Никита.

— Очень вредно, солнце мое, следовать распространенным убеждениям, они нередко заводят в тупик. Никогда не открываются, а этот вот как раз открывался. Два этажа вниз — и прости-прощай, моя любовь. Специалисты! Кто ж в такую жару картошку на балконе держит?

— Чего ты на меня-то накинулась, не я осмотр проводил, — как-то виновато пробурчали в трубке.

— Ну, если это тебя утешает, можешь радоваться. Все равно два последних трупа на вашей совести.

— Как — два? Где?

Слегка успокоившись — и чего это я в самом деле на хорошего человека набросилась? — я в двух словах доложила обстановку. «Хорошего человека» сообщение о свежем трупе почему-то не порадовало. Может, потому, что труп был не очень-то и свежий? Ну извините, чем богаты.

В ответ Ильин, добрая душа, поделился своей информацией. Увы, она была подобна курице, погибшей от старости — переварить, наверное, можно, но животом помаяться придется. Или дело не в курице? Многоумный классик утверждал, что головы человеческие подобны желудкам — одни переваривают попавшую в них пищу, другие от нее засоряются. Что же это нынче моему желудку так не везет? И голове заодно.

С одной стороны, все было не так уж плохо: Дине изменили меру пресечения, и она, по идее, должна быть уже дома. Но с другой…

По «некоторым данным» у Челышова на момент смерти должно было иметься не меньше двадцати пяти тысяч долларов. А возможно, что более тридцати. Где теперь эти деньги — непонятно. Это раз.

В день, когда погиб Гордеев, Вадика в городе не было — это два. То есть совсем не было. Кто-то там пригласил его отметить чей-то там день рождения — на лоно природы. На этом самом лоне, которое, к слову сказать, находилось в двух часах езды от города, милый мальчик и провел двое суток. Безвылазно. На глазах у дюжины человек. Причем смерть Гордеева пришлась на день первый этого празднества, на самое его начало, когда народ еще не успел достичь не только нирваны, но даже того состояния, в котором за приятеля принимают ближайший столб, особенно если он, столб, лежит. И наоборот.

Вадик — экземплярчик, конечно, тот еще: возлюбленная в камере, а он на природе веселится. Вероятно, для снятия общего стресса. Но моральные качества — вещь эфемерная, а вот алиби вышло железобетонное. Бронированное. Непробиваемое, как сейф Английского Национального Банка.

Но я личность патологически упрямая, чувство противоречия во мне преобладает даже над здравым смыслом. И любая бесспорность для него — как тапки для малолетнего щенка, надо обязательно изгрызть. Я тут же начала сочинять, как можно втихую сбежать с празднества — ну, например, прогуляться до кустиков, а тем временем смотаться в Город и вернуться — и сколько на это может понадобиться времени. Алиби, подтвержденное дюжиной человек, всегда казалось мне куда более уязвимым, чем то, что подтверждают, например, двое. Когда народу много, вспомнить, кого ты, собственно, в какое время видел, кого нет — задача не из простых. Тем более, когда картинка впоследствии щедро смазана алкоголем…

Я совсем было уже разработала нужную схему, но тут Ильин угробил на корню все мои домыслы. Вадикова «пятерка» Гордеева не сбивала. Следов на машине нужных нету. С днем, когда погиб Челышов, такой ясности нет, но ведь очевидно же, что вторая смерть — явное следствие первой.

Никуда не денешься, все нужно начинать сначала. Остаток разговора я провела примерно так же, как бегает по двору обезглавленная курица, — автоматически. Рефлексы — удивительная вещь.

— Никитушка, солнце мое, а как же ты ухитрился осмотр деминской машинки провернуть? Не по официальным ведь каналам?

— Нет, конечно. А тебе что за разница? Хорошие отношения с людьми имеют обыкновение приносить очень ценные плоды.

— Тоже мне, Карнеги Мценского уезда. Используешь личное обаяние…

— …в общественно-полезных целях, моя дорогая. Исключительно ради торжества справедливости.

— Ладно, Робин Гуд, ты сам эту машину видел?

— Видел, конечно. Стоит кисонька в гаражике, так что посмотреть можно было без свидетелей.

— У него на ветровом стекле ничего не висит?

— У него не только обезьянки на ветровом, но и клякса на правом крыле. Ну и что? Я же тебе русским языком сказал: эта машина Гордеева не сбивала. Против мнения экспертов не попрешь. Кстати, если тебе от этого станет легче, сообщаю заодно и приватное мнение упомянутого эксперта. Следы на одежде и теле Гордеева не совсем типичные. То есть, одним лишь столкновением с машиной дело, вероятно, не обошлось. Но толку от этого немного. Даже если после наезда его добили вручную, первый контакт — и, кстати, следы на дороге тоже — все равно предполагает наличие автомашины. Не той, что принадлежит господину Демину. Еще что-то непонятно?

— Все мне понятно. То есть в том, что касается мнения экспертов. Но это ведь не значит, что деминская «пятерка» не стояла у челышовского дома в момент убийства?

— Не значит. Но даже если и так — непонятно, какую ты собираешься варить кашу из факта этого стояния — кстати, недоказанного. Предложишь мне теперь проверять все белые «пятерки», принадлежащие знакомым Вадика Демина? Или угоны?

— Ну, Ильин… — заканючила я. — Сам меня втравил, и сам в сторону, да? Я тебе два трупа раскопала, а ты…

Что-то я сама на себя не похожа. Погода, что ли, меняется?

28. Л. и О. Люмьер. Тени в раю.

Трубка еще не успела остыть от бурных переговоров с любимым представителем правоохранительных органов, как а я начала разыскивать Вячеслава Платоновича — если Дина уже дома, не грех бы с ней встретиться. Хотя вообще-то, если она молчала, даже сидя в КПЗ, сомнительно, чтобы удалось ее разговорить сейчас. Но, как заявлял один забавный довлатовский персонаж — «попробовать-то можно!» Правда, заявлял он это по поводу печатания фотографий на обычном картоне — мол, фотобумага слишком дорого обходится…

Вячеслава Платоновича не было нигде. Ни дома, ни в конторе — даже сотовый был отключен. Что за притча! Неужели и его тоже…

Отчаявшись, я набрала номер Вишневских. Ну хоть кто-то же должен быть живой?

«Кто-то» живой был, хотя и весьма неожиданный. Театр абсурда продолжался. Голос, ответивший мне, явно принадлежал господину адвокату — если только он не одолжил его кому-то.

Ан нет, не одолжил — обладатель голоса узнал меня, едва я успела поздороваться.

— Рита?

Получив подтверждение своей проницательности, Вячеслав Платонович, однако, не обрадовался:

— Рита, вы извините, но у меня сейчас совсем нет времени…

Голос звучал холодно и незнакомо. Странно. Вроде бы мы так мило с ним общались, и с тех пор я не успела — кажется! — ни взорвать какой-нибудь памятник архитектуры, ни примкнуть к каким-нибудь экстремистским группировкам… С чего бы начинать плохо ко мне относиться? Похоже, случилось нечто неординарное и совсем неожиданное. Знать бы еще — что.

— Вячеслав Платонович! — взмолилась я.

— Ну хорошо, хорошо, возможно, это и к лучшему, — сжалился мой собеседник. Слава Богу, ничего похожего на неприязнь в его голосе уже не прослушивалось. Впрочем, и особой приязнью тоже не пахло. — Давайте сделаем так. Я примерно помню, где вы живете… — он на несколько секунд замолк, что-то подсчитывая. — Так. Через какое время вы можете быть у ипподрома?

Вот те на!

— Если повезет, минут через двадцать, а так через полчаса.

— Хорошо. Через полчаса мы вас подберем на той стороне кольца, что от центра, договорились? — и, не дослушав моего «о кей», отключился.

Вот так, между прочим, и возникают сердечно-сосудистые заболевания. И не зря в современном мире — как бы там ни пугали онкологией — они держат первое место по количеству смертей. Тревога, гнев, растерянность — все эти прелестные состояния объединяет одно — выброс адреналина. Спору нет, биологически оно очень даже оправданно. Адреналин, как известно, из самой забитой мышки может сделать свирепого ягуара. Это называется: жить захочешь — соберешься. Идет себе, понимаешь, древняя обезьяна, из которой труд еще не успел сделать совсем человека, идет это «оно» по своим родимым джунглям, и вдруг нежный зефир доносит до грубых неандертальских ноздрей тонизирующий аромат, например, саблезубого тигра. А то и сам прапрадед Шер-Хана на тропинке появляется. А тропинка-то узенькая… А древний человечек сильно поменьше тигра будет. И тут в крови появляется друг-адреналинчик. Допинг. Дальше — кому что нравится. Хочешь — дерись, хочешь — беги (а это уже ближе к реальности), хочешь — на ближайшее дерево взбирайся. Но хоть так, хоть эдак, адреналин израсходовался. Свойство у него такое — сгорать от физической нагрузки. И, увы, ни от чего больше.

А что прикажете делать жителю современных каменных джунглей, где саблезубые не водятся, а стрессов, тем не менее, не убавилось. Начальник косо посмотрел — надпочечники послушно адреналин в кровь выбросили, шальной водитель тормознул в миллиметре от раритетной люстры, о которой вы мечтали последние пять лет и наконец смогли приобрести, — опять опять он, родимый. Физиология, однако, против нее не попрешь. А чуть дальше — продавцы с пробелами воспитания и гаишники, которых вообще по отдельному заказу делают. А дома — родные и близкие. У жены третий день задержка, а сынуля директору школы скорпиона подбросил, стоит теперь с невинным видом, агнец божий… И в голосе вашем начинает позвякивать металл, и все скандал быстрее и быстрее набирает обороты, жена кричит «Не смей травмировать ребенка», теща высказывает свое мнение, в корне отличное от вашего…

Все весьма логично. Адреналин-то куда девать? Только и остается, что падать замертво от его избытка. Кстати, орать на изобретательного сынулю в подобной ситуации бессмысленно — свой адреналин почти не израсходуете, а у «ребенка» случится такой же выброс. Вы для него в этот момент тот самый саблезубый. Только ни подраться с вами, ни сбежать он не может — общество таких фокусов не поощряет. Вам надо, чтобы ваше дитя стенокардией или язвой желудка маялось?

По уму-то неплохо бы в критической ситуации и побегать малость — не рекордов ради, а здоровья для. А теперь представьте, что каждый замученный стрессами житель нынешнего Вавилона куда-то побежит… Картинка для Бидструпа: «Молитва святому Адреналину».

Забыв — усилием воли — о существовании общественного транспорта, у ипподрома я оказалась через семнадцать минут.

Следующие десять я уже относительно спокойно пыталась понять: кто такие «они» — ведь Вячеслав Платонович явно говорил во множественном числе — и что же все-таки могло случиться. Через десять минут бесплодных размышлений адреналин опять пошел такой волной, что организму явно требовался еще один двухкилометровый рывок. Но рывок пришлось совершать на заднем сиденье «пятерки» модного некогда цвета «белая ночь». Ей-богу, еще дня три в таком духе, и подсознание заполнит этими чертовыми «пятерками» весь Город. Хоть бы под цвет фамилии перекрасили, что ли!

За рулем сидел Вячеслав Платонович — а если гаишник остановит, они что, акробатический этюд «смена позиции» будут изображать? Или у него доверенность на вождение? Оч-чень интересно!

Впрочем, то, что я могла лицезреть в зеркале заднего вида, заставляло лишь по достоинству оценить кандидатуру водителя. По идее, за рулем должна была сидеть Валентина Николаевна. Но глаза ее напоминали один из сигналов светофора, цвет лица — два остальных сигнала одновременно, а руки и губы тряслись так, что хотелось скомандовать «Стоп! Сейчас птичка вылетит!» Хотя какая там птичка…

За следующие семь-восемь минут я пыталась обратиться к Вячеславу Платоновичу трижды — и каждый раз безуспешно. Наконец машина встала. Справа возвышалась громада областной больницы, слева воняла автотрасса. Вячеслав Платонович бережно вывел из машины Валентину Николаевну и сделал в мою сторону некий жест — я истолковала его как просьбу подождать — после чего пара удалилась в сторону главного входа больницы, оставив меня в некоторой растерянности.

Я поерзала на тертом сиденье, устраиваясь поудобнее. Да, не кадиллак. Мне, правда, не случалось кататься на кадиллаках, но думается, что некоторые отличия между ним и «пятеркой» есть. Должны быть. Иначе за что же люди такие деньги платят. А тут даже кондиционера нет. И коленки в спинку переднего сиденья упираются.

И вообще… В кадиллаке, надо думать, на заднем сиденье наверняка бы лежало небрежно сброшенное манто из какой-нибудь бриллиантовой норки. Или на худой конец тончайшие лайковые перчатки. А в бардачке — кстати, а в кадиллаке бардачок есть? Или там сразу сейф? — нет, все-таки в бардачке — что-нибудь внушительно-огнестрельное. И нитка розового жемчуга для полноты картины.

Я тщательно осмотрела окрестности, убедилась, что никто к машине не направляется, и через проем между передними сиденьями дотянулась до бардачка, кляня себя последними словами за недопустимое поведение и вообще невоспитанность. Дверца, как и положено советскому изделию, открылась с таким скрежетом, словно делала это в первый и последний раз в своей жизни. Ничего экзотического внутри, к сожалению, не наблюдалось. Ни жемчуга, ни мрачно поблескивающего вальтера… Хоть бы кастетик какой завалященький или ножичек. Правда, ножичек как раз был. Перочинный, с коричневыми пластиковыми щечками. Владелец кадиллака на такой и взглянуть бы постыдился, не то что в руки взять. Кроме ножичка в бардачке располагался неизбежный комок ветоши, лейкопластырь, отвертка, маленький рулончик черной изоленты, какие-то бумаги, темные очки, яблоко и... И, кажется, все.

Яблоко было красивое: глянцевое, с темно-красным бочком.

На заднем сиденье дело обстояло не лучше. Вместо норкового манто в углу валялась серо-голубая ветровка и пластиковый пакет с изображением скудно одетой брюнетки. В пакете ничего интересного и вовсе не обнаружилось. Хотя бы потому, что в нем не обнаружилось ничего. То есть, совсем ничего, как сказал бы один мультипликационный персонаж…

29. Айседора Дункан. Хищные вещи века.

Вячеслав Платонович вернулся минут через пятнадцать. Один. Устало, как-то потерянно влез в машину…

— Знаете, Рита, быть может, и к лучшему, что вы здесь. Я не совсем понимаю, что происходит…

Н-да, славен ваш Бог. Вот лично я того, что происходит, совсем не понимаю. Какая разница между «не совсем понимаю» и «совсем не понимаю»? Велик и могуч наш язык, а?

— Вячеслав Платонович, может, вы мне сначала объясните… Я ведь знаю только, что Дине изменили меру пресечения. Ее выпустили? Домой то есть?

— А?.. — господину адвокату понадобилось некоторое время, чтобы понять, о чем его спрашивают — точно меня интересовали подробности смены династий в средневековом Китае. — Да, конечно, отпустили еще вчера. Ее никто ни о чем не спрашивал, вообще никаких разговоров не было. Вы же понимаете — после… после камеры, что бы там ни было, человеку нужно время, чтобы как-то прийти в себя…

Интересно, с чего бы это я должна такое понимать?

— И первое, что нужно — это отоспаться.

— Да, да, конечно, — понимающе закивала я.

— А сегодня ночью Валя наткнулась на нее… Дина сидела в коридоре…

Ему явно тяжело было продолжать, но догадаться было, в общем, нетрудно.

— Она что-то приняла?

— Да, вероятно, валины глазные капли… Валя говорит, зрачки были такие, что радужки не видно.

— Капли на атропине?

— Да. У Дины начались галлюцинации, бред и…

— Не надо. Я примерно представляю, как действует атропин. Она в сознании?

Он покачал головой.

— По-моему, у нее до сих пор бред. Или что-то в этом роде. Она все время повторяет «Я этого не делала».

— Чего — этого?

— Непонятно. Вообще все непонятно. Валя говорит, что проснулась от каких-то непонятных звуков. Это Дину и спасло. Если бы не это… Поневоле в ангела-хранителя уверуешь…

Да уж. Ангел-хранитель — это хорошо. Но, как говорят на Востоке, на Аллаха надейся — а ишака привязывай.

— Знаете, Вячеслав Платонович, мне кажется, что ангел-хранитель, вовремя разбудивший Валентину Николаевну непонятными звуками, тут ни при чем, и звуки были не такие уж непонятные, и вообще Дину спасло не мамино пробуждение, или, по крайней мере, не только оно… Я ошибаюсь?

Вячеслав Платонович несколько запунцовел. Ей-богу, странная стыдливость для адвоката со стажем. При каждой следующей встрече он казался все более и более растерянным. Или это так проявлялась его личная заинтересованность в событиях?

— Вообще-то…

— Думается мне, что ее таки в нужный момент стошнило, еще до того, как ей приспичило разгуливать по квартире, и Валентина Николаевна на нее наткнулась.

— Да, Валя сказала, что там возле дининой кровати… И в коридоре, где она сидела…

— Понятно. Вообще-то атропин не обладает собственно рвотным эффектом, но в данном случае… Отрава есть отрава, и любому организму не очень нравится, когда в него что-то неудобоваримое поступает. Правда… сколько там, в пузырьке объему? Унция? Пол-унции? Никакие спазмы не спасут, если только… Всасывается эта гадость, помнится, довольно быстро. Чтобы хоть сколько-нибудь эффективно желудок очистить, надобно, чтобы в желудке хоть что-то еще было. Вячеслав Платонович, вы, часом, не в курсе, Дина, оказавшись дома, поужинала?

— Я точно не знаю, но, думаю, Валечка ее очень хорошо покормила. Вы же понимаете…

— Я-то понимаю. Вот это ее и спасло, а то, что на нее в коридоре наткнулись, это уже следствие.

— Но все-таки… Если бы она выпила какие-то снотворные…

— Ох, Вячеслав Платонович, на снотворные у разных людей тоже бывают… разные реакции. Медики говорят — нетипичные. И вместо того, чтобы мирно уснуть, человек начинает чертиков ловить, или с всемирным разумом отношения выяснять, или так, за здорово живешь, мышцой играть. Знаете, как весело окружающим, когда кто-то начинает физическую силу демонстрировать, а мозги у него при этом набекрень? Бросьте, дело не в атропине и не в снотворных. Просто организм — или душа, или астральное тело, если эти термины вам больше нравятся — полагает, что жизнь еще не закончилась. И тогда корми его хоть чем, толку не будет. Если человек внутренне хочет выжить — он выживет. А если нет — и в чайной ложке утонет. Но дело даже не в этом. Вам самому не кажется странным, когда человек с намерением отравиться плотно ужинает? В сочетании с отсутствием классической записки. Ведь никакой записки, насколько я полагаю, не было?

Нет, все-таки личная заинтересованность на скорости соображения сколько-нибудь серьезно не сказалась. Думал господин адвокат не больше полминуты.

— Не было. Да… Пожалуй… Если посмотреть на события под таким углом… Действительно странно. Вы полагаете, что… — теперь пауза длилась аж целую минуту, но прерывать ее и выкладывать свои соображения по этому поводу мне что-то не хотелось, пришлось господину адвокату самому изобретать безобидную формулировку, — что события не совсем таковы, какими выглядят?

— Или, проще говоря, Дина отнюдь не пыталась покончить с собой? — сердито буркнула я. — Да ничего я не полагаю. Только одно с другим не вяжется. Хотя, конечно, человек — существо на редкость разнообразное. За какие-нибудь десять минут у него, бывает, жизненные планы меняются прямо-таки радикально. Со всеми вытекающими последствиями. Впрочем, извините за лирическое отступление, давайте по делу. Складывается у меня странное впечатление, что кто-то усиленно старается убедить нас — или соответствующие органы — что смерть Челышова все же на дининой совести, а попытка самоубийства — прямое признание вины, ибо должно свидетельствовать об угрызениях этой самой совести. Или, если хотите, вот вам другая версия: попытка самоубийства — результат разочарования в том, кого Дина столь благородно, хотя, по-моему, весьма бессмысленно, прикрывает. Но, как бы там ни было, нужен был какой-то толчок. Резкая смена курса на пустом месте не возникает. Что-то должно было случиться. Вячеслав Платонович, Дине звонил кто-нибудь? Уже когда она дома была.

— Нет, совершенно определенно нет.

— Во сколько Валентина Николаевна ее… обнаружила?

— Ночью, часа уже в два.

— Из дома она вчера, конечно, не выходила?

— Нет.

— А она кому-нибудь звонила?

Вячеслав Платонович ненадолго задумался.

— Это могло быть. Если она тихонько забрала телефон к себе в комнату… Да, это могло быть.

Господин адвокат, невзирая на личные переживания, глядел на меня со странным интересом, переходящим местами в испуг. Да, надо полагать, Рита неделю назад и Рита сегодня порядком друг от друга отличались. После «Сани на кухне» я казалась сама себе каким-то автоматом, машиной, не знаю, как еще это можно назвать. Наверное, какие-то предохранители в мозгу полетели. Для нежной хрупкой девушки, каковой я пытаюсь — хотя и не очень успешно — если не быть, то хотя бы выглядеть, весьма вредны такие вот… впечатляющие атмосферы. Поневоле станешь роботом, чтобы с ума окончательно не сдвинуться. Дело-то сделать надо?

30. Р. Никсон. Вся королевская рать.

Вот уже две, не то три тысячи лет умные люди уверяют, что пешая ходьба способствует мыслительной активности. Дескать, размышляйте, прогуливаясь, — и результаты ваших прозрений превзойдут самые смелые ожидания. Перипатетики, блин греческий им в сандалию!

Двадцать минут, потребных на то, чтобы дойти от клинической больницы до собственного дома, я потратила на попытки выделить из путаницы событий и обстоятельств какое-то подобие системы. Результаты не удовлетворили бы не только главного ходока по лабиринтам — Тезея, но даже и Минотавра, на что уж у него мозги бычьи.

Самый удобный подозреваемый, если исключить Дину…

А почему, собственно, я ее так уж уверенно исключаю? Потому что все вокруг в один голос уверяют, какая она благородная да замечательная и потому ничего подобного сделать не могла? О-ля-ля! У благородных и замечательных могут быть просто немного другие мотивы, разве нет? Разве не могла она полагать, что избавляет мир от мерзавца, который недостоин существовать? Уж чего-чего, а оснований к тому, чтобы считать Челышова мерзавцем, у Дины было предостаточно. А и Вячеслав Платонович, и Марина независимо друг от друга сообщили оч-чень интересную подробность — Дина сама себе «устанавливала правила», и плевать ей было на мнение окружающих. Отсюда до роли Благородного Ассенизатора, избавляющего мир от грязи, прямо рукой подать. При этом даже у благородных и замечательных вполне может наличествовать стремление избежать контактов с законом. Тем более, если тот не в состоянии покарать пресловутого мерзавца. А у некоторых еще и мозгов вполне достаточно для того, чтобы «избегнуть». И тогда вся наблюдаемая карусель — исключительно запутывание следов, почему нет?

Не выносит вида крови? Так лучшего аргумента в собственную защиту и не придумать. Все знают, что ты «не можешь» этого сделать… В конце концов, сознание-то она теряет от вида крови, а не от мысли о ней — кто мешает садануть человека ножом, а после — если уж и впрямь невтерпеж — грохнуться в обморок?

Отпечатки пальцев? Да то же самое. Можно ведь предположить, что они оставлены намеренно, в расчете как раз на то, что все будут думать — «не бывает таких идиотов, которые не позаботились бы о том, чтобы уничтожить отпечатки».

Один пустячок во все это не укладывается — Ильин полагает, что Дина не убивала. Но, в конце концов, и на старуху проруха бывает.

Зажигалка? Для лишней путаницы.

Машина? Ну, машина может вообще не иметь никакого отношения к происходящему.

Впрочем, может и иметь. Не обязательно ведь Дина действовала в одиночку. Можно предположить наличие «напарника» — да хоть того же Вадика. Вон как он мнется, смущается и явно что-то скрывает. К тому же был ведь у Челышова в тот день какой-то «последний посетитель» — которого Виктор Ильич не видел. А главное — два «лишних» трупа, объявившихся в то время, пока Дина была «под стражей». Причем оба персонажа явно из тех, кому с точки зрения Благородного Ассенизатора в этом мире делать нечего — без них чище. Виктор Ильич — осведомитель, к которым все без почтения относятся. «Саня с девятого этажа» вообще утопил в алкоголе все, что можно было, причем давным-давно. Оба — свидетели, и смерть каждого отводит подозрения от Дины. Кстати, не исключено ведь, что обе смерти, или хотя бы одну из них, следует отнести к категории печальных совпадений. Так вот сложилось. Жизнь большая. В ней всегда есть место… совпадениям.

Что там еще? Попытка самоубийства? Ну, это вообще запросто. Ах, бедная девочка, все эти переживания для нее оказались слишком тяжелы… Или, опять же, для вящей путаницы… А уж позаботиться о том, чтобы тебя обнаружили до того, как процесс смерти станет необратим, — детская задачка.

Н-да. Красиво получается. Хоть кино снимай. Вот только вначале придется выяснить одну-единственную крошечную детальку: кто и зачем протер телефонный аппарат?

Вот и опять приходится возвращаться к исходной точке: кто вызвал Дину к Челышову? Либо он сам, либо убийца. Если сам, то стирать с аппарата следы не было никакой необходимости. Значит, убийца? И Дина по его звонку мгновенно рванулась на помощь? Марина же сказала, что есть лишь три человека…

Да, как ни крути, а самый подходящий подозреваемый — все равно Вадик. Тут и мотивов, и улик — как у Ленина псевдонимов. И зажигалка эта несуразная, и машина, и динино непонятное молчание, и даже ее попытка самоубийства.

Но способен ли сей «сказочный принц» на ту холодную расчетливость, которую я чувствую прямо-таки позвоночником? Может, и он так же, как Дина, налетел на труп, в общем, случайно?

Прямо не квартира, а анатомический театр: в центре лежит труп хозяина, и все приходят на него посмотреть.

Хорошо бы, вообще-то, чтобы убийцей оказался кто-то неизвестный. Мало ли кто на Челышова зуб имел. Опять же денег никаких в квартире не нашли, а двадцать пять тысяч баксов — сумма немаленькая, убивали и за вдесятеро меньшее. Кто-то же должен был знать, что они там есть, а? Вот только как теперь этого «кого-то» вычислить? Тут бы с теми, кто «в поле зрения» разобраться.

И кто же у нас в поле зрения? Валентина Николаевна? Ее муж — с мозгами, состоящими из мускулов и кое-каких желез, цивилизованно именуемых гонадами? Или лучше — оба сразу. И Ольга Григорьевна там же, номер свой одолжила, например. Сговорились, понимаешь… А Дина — издержки производства.

Ох! От таких «предположений» я аж начала спотыкаться на ровном месте.

Марина? Милая, шустрая, очень неглупая, хотя и пытается выглядеть этакой легкомысленной особой. И Вадика, и Челышова явно не любит. Явно. Даже чересчур, пожалуй. Кто знает, какие там на самом деле могли быть взаимоотношения. Всю жизнь дружит с Диной и ни разу красавице-подруге не позавидовала? Бывает, конечно, и такое, но редко.

Или Вячеслав Платонович?.. А что, это было бы даже забавно… если предположить, что он с покойным был знаком — а кое-какие оговорки вполне позволяют сделать такое предположение — тогда почему бы господину адвокату не быть, например, одним из «поставщиков»? Или, наоборот, посредником? Чем не последний посетитель? Уж у него-то были замечательные возможности обнаружить опасность, исходящую от Гордеева или «Сани с девятого этажа», и вовремя их ликвидировать. Услуги свои сам предложил, крутится постоянно рядом, сообразительный — на десятерых хватит. И нервничает все время, чем дальше, тем больше.

Или вот еще забавный вариант: Саня с девятого этажа. Вот кому проще всех было Челышова убить. Поднялся на два этажа, сделал свое черное дело, спустился — и никто его не видел, и никому в голову не придет. А Гордеева грохнул, испугавшись его настойчивых расспросов о «последнем посетителе». Ведь ясно же, что никакого последнего посетителя в таком раскладе и не было. А сам, убрав Гордеева (машину где-то угнал, что ли?), на радостях надрался так, что организм не вынес издевательства над собой и отбросил копыта. Так сказать, кара господня. Хороший вариант. Тогда и деньги где-то в саниной квартире должны обретаться. Если не стащил еще кто-нибудь.

А проще всего предположить, что смерть Челышова — дело рук неизвестной мне (и Ильину, и вообще всем) мафии. А Дина там так, нечаянно затесалась. На мафию вообще все, что угодно, можно списать. Любую нелогичность, любую несуразность. Это одиночный убийца поневоле логичен, так уж мозги человечьи устроены. А когда каким-то делом занимается сразу много народу — такой сумбур получается, что любо-дорого. Но мафией пусть уж Ильин занимается, не моя сфера.

31. Д. Дулиттл. Винни-Пух и все-все-все...

Кр-расота! До дому дошла, а ясности не прибавилось. Сплошные вопросительные знаки. И окружающая действительность соответствует. Вон на скамеечке у подъезда еще один, скрючился, бедолага, в три погибели, наглядный символ тяжких жизненных вопросов.

При ближайшем рассмотрении «вопросительный знак», украсивший скамейку у моего подъезда, оказался Вадиком. «Прекрасный принц» теперь больше всего походил на мокрую курицу, а отнюдь не на сказочного персонажа.

Он даже не попытался встать, когда я подошла. Только смотрел — ну точно, как больная собака. Я вздохнула и присела рядом. Вадик не отрывал от меня глаз:

— Я не понимаю… Мне сказали…

М-да. И дар речи «принц» тоже почти растерял.

— Кто и что именно тебе сказал?

— Я не знаю… Что с ней?

— С Диной? Дина в больнице.

— Что с ней?

— Вот что, рыцарь. Вопросы будешь задавать как-нибудь в другой раз. Вряд ли известие о том, что Дина в больнице, могло так уж тебя потрясти, что-то еще было, так? Давай-ка рассказывай все по порядку.

Может, я говорила чересчур сурово, но уж больно он мне был несимпатичен, этот «принц». Удивительно, но он поглядел на меня, как проштрафившийся первоклассник на директора, и послушно принялся рассказывать.

— Я не знал, что Дину… отпустили. Когда она позвонила, я понять сначала не мог…

— Стоп. Она тебе вчера звонила?

— Ну да. Я ничего не понял, бред какой-то… А сегодня говорят, что ее увезли, что она, она…

Я почти готова была поверить в подлинность его переживаний, но сочувствия это не прибавило. Ни. На. Грош.

— Вспоминай как можно точнее, что она тебе сказала.

— Я попробую. Я не понял. Какие-то обрывки. «Вадик, прости, я не думала, что будет так тяжело… Не бойся, я никому ничего не скажу… Если бы ты хоть немного помог… Прости меня. Я не могу больше… Это слишком тяжело». Что-то такое.

— Оч-чень интересно. Ты не заметил ничего особенного в этом звонке?

— То есть? — не понял Вадик.

Либо этот «принц» — гениальный актер, во что трудновато поверить. Либо он говорит правду. Тогда уже я ничегошеньки не понимаю.

— Дина нормально говорила? Тебе не показалось, что она… ну… она не запиналась, ничего такого?

— Нет, только очень напряженная была… а говорила нормально. Что я, людей под кайфом никогда не слышал? Ничего похожего.

— Ладно, проехали, нормально, значит, нормально. И ты не понимаешь, о чем речь.

— Нет…

Вы не поверите, но милый мальчик глядел на меня с нескрываемой надеждой.

Сразу анекдот вспомнился. В тему. Некий мэн встречает приятеля, который за щеку держится и вообще с лица несколько бледен. «Чего к зубному не идешь? — Да был уже. — Ну, и что? — Говорит, вылечил. — Так болит ведь, я же вижу! — Ну… он сказал, что вылечил, теперь ответственность на нем…»

М-да… До анекдотов ли тебе, Маргарита свет Львовна? Вернись-ка к «объекту» и все подробненько выясни, ага? Ага.

— Во сколько это было? Ну, во сколько она позвонила?

— Поздно уже, после двенадцати. Наверное, около часу ночи.

— Во сколько?! — я едва не свалилась со скамейки.

— Ну, после двенадцати точно, а… Понимаете, я заснул уже… По-моему, уже около часу было. У нас магазинчик во дворе, до двенадцати работает, они после закрытия еще чего-то грузят и гремят. Когда полчаса, когда больше. А когда Дина позвонила, уже тихо было.

Чудеса! К часу ночи Дине было уже совсем не до звонков. Она что, разговаривала в бессознательном состоянии? И Вадик не заметил, что любимая не в себе? Ну, знаете ли! После атропинсодержащих препаратов язык заплетается так, что разобрать произносимое почти невозможно. Ничего не понимаю!..

Или понимаю?

— Я… Может быть, это я виноват… Я ведь наврал в прошлый раз, я испугался сильно… вообще-то я должен был как раз принести ему деньги… последние…

— В тот день, когда его убили?

— Ну да… Я испугался, что… ну… мало ли… знаете, как у нас цепляются…

Как цепляются — знаю, а вот с чего же это ты, милый мальчик, опять вдруг на «вы» заговорил…

— Дина знала, что ты должен к нему прийти?

— Да.

Мне показалось, что он сейчас разрыдается. Только этого не хватало! Нет уж! Командный тон и никаких истерик! Кстати, нередко помогает.

— И что?

— А я… ну, я был… в другом месте… Но я не… Понимаете, у меня деньги пропали, но я… я нашел для него… вот… — Вадик вытащил из кармана нечто, очень напоминавшее сильно потертую оберточную бумагу, сложенную до размера покетбука, — он ведь по картам загонялся, а эта редкая, правда…

Про любовь покойного к картам городов я уже слышала. И неоднократно. А «оберточная бумага» вполне могла оказаться каким-нибудь коллекционным экземпляром, почему нет?

— И в каком же это другом месте ты изволил быть, а? Странно как-то — тебя кредитор ждет, а ты гуляешь где-то… Где, интересно знать?

Молчал он долго. Неужели можно забыть, где ты был, когда неизвестный благодетель убрал твоего… в общем, того, кого убрал. И вот, наконец, он «вспомнил»:

— Ну, на пляже… то есть, на набережной. Жарко было. Да, на набережной.

Не нужно было быть ясновидцем, не нужно было ни магического кристалла, ни даже хрустального шарика, чтобы понять — врет юноша, врет не хуже кандидата на предвыборной встрече с избирателями.

— На набережной, говоришь. Жарко, говоришь, было…

— Да, на набережной.

— Так ведь дождик в тот день как раз случился, или запамятовал? Да даже если бы и не дождик. Не умеешь ты еще врать. Не был ты ни на просто набережной, ни на пляже, хоть десять свидетелей приведи.

Если раньше поза Вадика напоминала вопросительный знак, то теперь он превратился в микеланджеловского «Скрюченного мальчика». Никогда бы не подумала, что на обычной дворовой скамейке можно усесться в таком положении. Да уж, жизнь прижмет, и не так еще скрючишься…

И вот эта амеба воткнула нож в спину Челышова? Невероятно!

— И… что ж сразу так и не сказал? Что на набережной был. А то — «в другом месте».

— На набережной я был, — упрямо повторил Вадик.

— Свидание, что ли?

— Вот еще! — возмутился он. И между прочим, совершенно искренне, ручаюсь. Значит, не свидание. Оч-чень интересно.

— Что, просто вдоль по набережной гулял? И где же?

— Ну… на второй очереди… — не мгновенно, но и не задумываясь, ответил Вадик.

— Замечательно. А где же ты машину там поставить ухитрился? — спросила я на чистом наитии, потому что уже просто не знала, о чем еще спрашивать.

— Я без машины был, — голос и выражение лица его демонстрировали полное изумление. — Она в гараже третью неделю, — он немного подумал, что-то подсчитывая. — А может, и четвертую… Нет, третью.

— А в чем дело-то?

— Да колодки менять надо, а с деньгами никак…

Явное облегчение, сквозившее в его голосе, неоспоримо свидетельствовало: я ухитрилась проскочить какое-то «опасное место». Беседа о машине его не волновала совершенно. А от вопроса, где он был, когда обещал быть у Челышова, он вздрагивал не хуже гальваниевских лягушек.

Вторая очередь набережной… И как он сказал — «деньги пропали»?

Я велела Вадику приклеиться к тому месту, где он находится, и под страхом жестокой смерти не пытаться куда-нибудь сдвинуться — из-под земли достану.

Домой я влетела со скоростью дьявола, за которым гонится цистерна со святой водой. Телефон работал. Ильин — о счастье! — был на месте.

— Никитушка, солнышко, лапушка, надо сделать одно дело, которое я сделать не могу. Физически.

О-ля-ля! Звуки, донесшиеся из трубки, оставляли на долю фантазии немного: либо наша АТС подверглась нападению армии бульдозеров, либо господин майор свалился не то со стула, не то со стулом вместе. Опасаясь возникновения свежего трупа, я поспешила его успокоить.

— То есть, не то, чтобы совсем не могу. Но у тебя это получится гораздо проще. У вашей конторы должны же быть какие-то способы получения информации из всяких злачных мест?

— Ну… — осторожно донеслось из трубки. — Надеюсь, ты не собираешься отправить меня в бордель?

— Нет. В бордель — нет, это лишнее. Проверь, пожалуйста «Джокер», как его, казино, что ли?

— На набережной которое, на второй очереди?

— Ну да.

— И что тебе там нужно проверить?

— Мне лично — ничего. Меня игорные дома не интересуют, ибо я не верю в случайности. Это все как раз тебе надо. Есть такая мысль, что мальчик Вадик в момент убийства Челышова находился именно там. И, кстати, он говорит — и кажется, не врет — что его тачка третью неделю на приколе. Кажется, все.

— Ты что, хочешь сказать, что у него алиби и на первое убийство тоже?!

— Почему «тоже»? Его, с позволения сказать, алиби на момент убийства Гордеева, по-моему, гроша ломаного не стоит. Может, и это такое же. Проверь, Никитушка, тебе это проще. А я ничего не знаю. Этот милый юноша, по-моему, не украшение человечества — но это еще не значит, что он убийца, правда?

Вадик послушно дожидался меня у подъезда. Я посоветовала ему отправиться домой и носа оттуда не показывать. Хотя бы дня два.

32. С. Мавроди. Дары волхвов.

На протяжении следующих полутора суток — две ночи и один день — я, отключив телефон и оставив из всех мозгов работать только спинной, мирилась с собственным организмом. В первую очередь с желудком, который совсем перестал подавать признаки жизни, что несколько пугало. Я ж все-таки не индийский йог. Двух-трех-дневную голодовку я еще как-нибудь переживу, но чтобы совсем без еды — это уж слишком.

За тридцать шесть часов я побила все рекорды, употребив чуть ли не килограмм скумбрии — в жареном и копченом виде, по полкило ветчины и сыра, пачку пельменей, почти дюжину яиц, сковородку жареной картошки, немереное количество всевозможной зелени, восьмикилограммовый арбуз и три больших пачки пломбира. Это не считая всяких приправ в лице кетчупа, майонеза, горчицы и сметаны. Ну и хлеб, разумеется. Неподалеку от моего дома есть хлебный киоск, где продают очень редкий в нашем городе хлеб под названием не то «Красногвардеец», не то «Комсомолец» — в общем, что-то коммунистическое (видать, название от «тех» еще времен осталось). Откуда-то из области привозят. Вкусноты сей продукт необычайной. Так что, буханка исчезает в мгновение ока.

В Книгу рекордов Гиннесса я не попала только из-за того, что поблизости не оказалось их представителей. Желудок урчал от удовольствия и даже пытался насвистывать что-то вроде колыбельной. По крайней мере я думаю, что это была колыбельная — потому что все время, свободное от поглощения еды, я спала.

Через тридцать шесть часов такой терапии, в восемь часов двадцать пять минут дивного летнего утра, довольный организм сказал «мр-р, мя-яу» и проснулся — свеженький, как деревенская сметанка, и деятельный, как пионерский отряд.

Итак, что там сообщил Вадик? Значит, машина на приколе, а Дина звонила около часу ночи?

И опять в качестве катализатора событий выступает телефонный звонок. Прямо традиция уже какая-то? А? Сойдет за версию?

А семь два шесть ХО — нарисовала я в блокноте «несуществующий» автомобильный номер, что сообщило мне умное чадо на челышовской лестнице… А семь два шесть ХО. Потом еще раз, и еще…

И вдруг все стало ясно. И грядущий юбилей Валентины Николаевны, и чистый телефон, и даже изолента с лейкопластырем в бардачке. Осталось лишь несколько вопросов, которые следовало задать — хотя ответы на них были мне уже известны.

Ах, да! Телефон-то я отключила…

Только я воткнула телефонную вилку на место, как… Собственно, следуя логике жанра, телефону в этот момент следовало взорваться звоном. Он, упрямый, однако, молчал, нарушая все каноны. Безобразие! Я глядела на него в понятном изумлении и пыталась поубедительнее напомнить самой себе истину о неподвижной горе и Магомете. Не помогало.

Не помню, кто из «великих» сказал, что жизнь успешно имитирует искусство. Мудрый был человек. Вместо ожидаемого телефонного звонка ожил дверной. Законы жанра, черт их раздери, действовали!

Но, пожалуй, чересчур резко. То, что за дверью стоял майор, можно было предвидеть. Но он был не один! «Мальчик» рядом с ним был похож на зеленый шкаф и… Да что там описывать! Найдите по какой-нибудь программе боевик и посмотрите сами, как выглядят все эти «альфы» и «омеги».

Ильин же выглядел… злобно.

— Что у тебя происходит? — отодвинув меня в сторону, он метнулся вместе с мальчиком в квартиру, но через пару минут, не обнаружив ни одного притаившегося в углу злодея, вернулся к прежнему вопросу:

— Почему телефон не отвечал?

По всему стоило на него рявкнуть «ты мне не муж, не брат, не свекор, какое твое дело» — но тридцатишестичасовой отдых давал себя знать. Умиротворение сочилось из меня в таких количествах, что впору было обращаться к церковным властям за канонизацией. Огрызаться я не стала. Вместо этого вкратце объяснила ненаглядному, куда он должен отправить своего сопровождающего.

Никита удивился. Но нужные распоряжения тем не менее сделал и ключи от машины сопровождающему выдал. После чего потребовал с меня немедленного и полного отчета. Я же, в противовес ильинскому бешенству, излучала полное благодушие:

— И чего ты нервничаешь? Уже, считай, все. Если…

33. Скарлет О’Хара. Последний дюйм.

Я не закончила фразу. Массаракш! За те тридцать шесть часов, что я изволила «отдыхать», убийца мог успеть многое. Это ведь я так думаю, что он сейчас постарается слинять с челышовскими деньгами куда подальше — но у него самого могут быть и другие планы…

Отмахнувшись от Никиты, я схватилась за телефон. Зажав трубку между плечом и ухом, я одной рукой набирала номер — точнее, два номера поочередно — другую держала со скрещенными пальцами. Только бы не опоздать, только бы не ошибиться…

Один из номеров был занят. Со вторым все было в порядке, я извинилась, немного расслабилась и вернулась к первому. В этот момент зазвонил ильинский сотовый. Беседа была краткой. Причем говорил все больше невидимый мне абонент. Сам Никита произнес не больше трех слов. Только глаза у него при этом стали как у василиска. Будь это лет пятьсот назад, я наверняка бы окаменела.

— Ты что, знала?

Я пожала плечами.

— А что случилось?

— А то и случилось, что его нет нигде, похоже, свалил из города! Где его теперь искать?

— Ай, брось, в Москве перехватите, не столько у него денег, чтобы всерьез куда-то намылиться. Просто решил сменить место жительства, вот и все. Дайте запрос по всем российским ЗАГСам — на браки, в которых жених берет фамилию невесты. Ну, а добрачная фамилия жениха вам и так известна. Думается мне, что не станет он тратиться на фальшивые документы, поменяет фамилию законным образом и тогда уже снова исчезнет. Если перехватить не успеете. Но я почему-то думаю, что успеете. Доллары челышовские у него должны быть с собой, а на долларах — пальцы покойника. Да в конце концов, он не может быть абсолютно уверен, что не наследил в квартире. Это уж ваша забота — чем его напугать. Нажать посильнее — треснет, как гнилой орех.

— Ну, Рита… — на большее Ильина не хватило.

Обеспечить присутствие Дины оказалось не труднее, чем достать из шляпы кролика. Я просто попросила кое-что ей передать. Могло, конечно, случиться так, что Дина мне не поверит. Или посчитает, что человека, который избавил мир от такого монстра, как Челышов, вовсе не нужно преследовать. Второго я, впрочем, не особенно опасалась — уже поняла, что «героическое» молчание Дины объясняется вполне личными причинами.

Хотя если бы она заявила «знать ничего не знаю, ведать не ведаю, отстаньте от меня» — как оно и происходило на протяжении всего последнего времени — моя задача бы порядком осложнилась. К счастью, все сработало, как надо.

Еще я попросила привезти мне какой-нибудь автомобильный номер. Лучше с машины Вишневских, а в общем, сойдет любой. Вячеслав Платонович удивился, однако номер привез.

Господин адвокат был угрюм, Дина — бледна, почти прозрачна. Ну прямо средневековая мадонна. После того, что ей пришлось перенести, оно и неудивительно.

Все-таки выдержка у нее была потрясающая! Вместо того чтобы — как можно было ожидать — потребовать от меня немедленных объяснений или хотя бы задать хоть какие-то вопросы, она тихонько уселась в уголке, сложив на коленях сцепленные в замок руки. Попросила только воды и больше не произнесла ни слова.

Я чувствовала себя несколько не в своей тарелке. Одно дело — разыгрывать мисс Марпл перед Никитой, который не видел меня разве что в папской тиаре, совсем другое — ломать комедию перед посторонними, в общем-то, людьми. Но без Дины было не обойтись, приходилось терпеть.

— Маргарита Львовна, не тяни! — кажется, Никита готов был меня если не убить, то как следует пристукнуть — точно.

— Сначала один-единственный вопрос, который мне до сих пор неясен. Дина, скажи пожалуйста, ночью, когда… когда тебя увезли в больницу. Ты перед этим звонила Вадику?

— Я?!! — даже если бы я ставила себе целью ее удивить, и то вряд ли бы смогла достичь настолько впечатляющего результата. Такого вопроса она явно не ожидала. У нее даже глаза стали в два раза больше. — Не-ет. Я, конечно… Ведь не может быть, чтобы я этого не помнила? Ну, то есть…

— Ладно, остановимся на том, что не звонила. Тогда… Я примерно представляю себе ваш… м-м… распорядок в тот вечер, и кое-что не складывается. Нет ли у тебя, случайно — ну то есть, не случайно, конечно — нет ли у тебя привычки по ночам пить воду? Не оставляешь ли ты возле кровати стакан, графин или что-то такое?

— Холодный несладкий чай, — ответила «мадонна». — Я обычно ставлю стакан на тумбочку. А что?

— Да нет, ничего. Я так и думала, но это потом. Третий вопрос: Дина, не могла бы ты рассказать про телефонный звонок? Тот самый, после которого ты рванулась к Челышову.

— Но… — растерялась Дина. — Я не понимаю… Я думала… А вы сказали, что…

— Я попросила тебе передать, что Вадик в это время торчал в «Джокере», и это может подтвердить полдюжины человек.

— Но как же тогда…

— Как — это чуть позже. Сначала — что? Итак, ты сняла трубку и…

— Звонил Вадик… Но… если Вадик был в «Джокере»…

— Забудь пока об этом. Что он сказал?

— «Динь, это я. Ты можешь сейчас подойти к Сергеичу? Я, кажется, влетел. Динь… Я не хотел, но так вышло. Я не знаю, что делать. Приходи, пожалуйста»… Вот.

Ей-богу, это было, кажется, самое потрясающее «дежа вю» за всю мою жизнь. Две сцены рифмовались, как близнецы, да не абы какие, а сиамские. Вадик физически не мог в тот момент звонить Дине — ну или по крайней мере не мог звонить с челышовского телефона, а память дининого телефонного аппарата неоспоримо свидетельствовала именно о таком звонке — и тем не менее позвонил. Дина не звонила Вадику в ночь своего якобы самоубийства, о чем я догадывалась и без ее слов, просто исходя из свойств атропина — и все-таки звонила.

Даже если бы я еще раньше не сообразила, в чем секрет, то уж теперь все было ясно, как майское утро. Ильин, судя по разъяренным взорам, бросаемым на мою персону, тоже уже сложил два и два. Вячеслав Платонович напрягся и даже привстал из кресла, точно собрался в следующую секунду куда-то бежать.

34. Н. Карамзин. Скучная история.

— Львовна, я тебя сейчас придушу, прямо при свидетелях, — прошипел Никита, — Уже докладывай.

— Слушаю и повинуюсь, — я изобразила в его сторону восточный поклон. — На мой взгляд, история зародилась довольно давно, но та ее часть, финал которой мы имеем счастье наблюдать, началась в тот момент, когда несложившийся, хотя и оч-чень обаятельный актер Олег Садыков…

— Олег?! — воскликнула Дина. Выраженье ее лица — нет, даже не лица, а лика — подошло бы приговоренному, которому уже на эшафоте зачитали королевский указ о помиловании. Похоже, она убедила себя в виновности Вадика не то что на сто — на все триста процентов.

— Олег, конечно, — подтвердила я. — Кто же еще? Он вдруг обнаружил, что его падчерица не только весьма привлекательна, но и… как бы это помягче… не совсем недоступна. По крайней мере гардеробщик — обратите внимание, всего-навсего гардеробщик! — бывшего садыковского театра, с которым — гардеробщиком, а не театром — Олег же падчерицу и познакомил, оказывается, пользуется ее… м-м… благосклонностью. Значит, ему, великому любовнику Садыкову, должна быть вообще зеленая улица. Но увы! Не получилось. Хуже того, пригрозили… как бы это выразиться… отказать от дома. Я правильно излагаю?

— Он мне прохода не давал. Только когда я точно обещала все маме рассказать, отстал.

— Что значит «точно обещала»? Если не отстанет, или без всяких условий?

Дина мгновенье помедлила.

— Я не хотела маме юбилей портить. У нее подруги собираются, пришлось бы объяснять, вопросы всякие возникли бы… Мама… она ведь… я думаю, она бы его не простила.

— Ага, а он ведь еще и бездомный ко всему прочему? Если бы Валентина Николаевна его выставила за порог — куда бы он делся? В общежитие? Но главное, по-моему, в том, что он и впрямь обиделся. Как это! Его, Героя-Любовника всех времен и народов — и вдруг отвергли! Ну он и решил одним ударом двух зайцев убить — и себя обезопасить, и обидчицу заодно покарать. Хитрости ему было не занимать, а талант к интриге у него, должно быть, врожденный. Только чувства меры — а может, и ума — недостаточно. Лишнего наворотил и учел далеко не все. Хотя… могло и проскочить.

— Ритуля, нимб не жмет, а? От тебя сияние уже, как от собаки Баскервилей, — осадил меня Ильин.

— А ты засохни! Сам мне все это подсунул, скажешь — нет?

— Уже молчу, рассказывай.

— В общем, я не знаю, что подсказало Олегу всю эту комбинацию. Пари держать не стала бы, но очень может быть, что вадикова зажигалка, которую он, вероятно, обронил — или просто забыл — у Дины. Так или иначе, а идея родилась. Главное было — обезвредить Дину. Плюс победить Челышова, который вроде нет никто и звать никак, а вся жизнь у него — и по доходам, и по успеху у женщин — куда лучше, чем у Олега, складывалась. Ну и вдобавок при некотором везении еще и заграбастать какие-никакие денежки.

Попытавшись сделать глоток, я обнаружила, что чай в моей чашке неожиданно кончился. Увидев, как над чайником — в стремлении обеспечить Меня (!) добавкой — столкнулись руки Никиты, Вячеслава Платоновича и на секунду отставшей от них Дины, я почувствовала себя настоящим Сыщиком (не хуже мисс Марпл!) и гордо продолжила:

— Я попробую реконструировать события Того Самого Дня. Это, правда, наполовину предположения, но кажется мне, что большая их часть попадет в точку. Я думаю, что Олег позвонил Челышову и сказал, что достал какую-то сверхзамечательную карту. Это самый вероятный повод для встречи. Мол, принесу, посмотришь, если договоримся, купишь. Челышов, естественно, согласился. Перед тем, как приехать к Челышову, Олег остановился где-то на задворках и загримировал машину. Кстати, я ведь до сих пор не знаю, чья у вас, собственно, машина.

— Мамина.

— Валечкина.

Обе реплики — Дины и Вячеслава Платоновича — слились в одну.

— О кей. И ездит Олег, я так понимаю, по доверенности, быть может, даже генеральной, но это дела не меняет. У всех все есть — машины, квартиры, деньги, а он, гениальный актер и герой-любовник, как сирота казанская. Обидно. Ладно, дальше. Налепил он на крыло «кляксу», на ветровое повесил таких же обезьянок, как у Вадика, — нынче восточные мотивы в моде, такой сувенир в каждом втором киоске купить можно. То ли не знал, что у парня машина не на ходу, то ли просто хотел путаницы добавить.

— А номер?

— А-а, это в самом деле интересно. Я вначале думала, что Олег каким-то образом одолжил номер у Кравцовой, они ведь были знакомы и, по-моему, довольно близко, хотя и давно. Нужную идею подсказал мне рулончик изоленты в бардачке вашей, Дина, машины. Черной изоленты, не синей, заметьте. Я ничегошеньки не понимаю в автомобилях, может, изолента и нужный предмет, но черная… Она ведь встречается куда реже, чем синяя. Он сделал так…

Я положила на стол номер, привезенный Вячеславом Платоновичем. Номер был от машины Вишневских, так что демонстрация должна была получиться особенно наглядной. Правда, у меня черной изоленты не нашлось, только синяя, но и так сошло. Наклеив несколько кусочков в нужном месте и подровняв лезвием края, я продемонстрировала собравшимся результат: Л превратилась в А.

— Черт побери! — выругался Никита, а я пояснила:

— Черные участки точно так же превращаются в белые с помощью лейкопластыря. Конечно, не каждую цифру в каждую превратишь, но ведь каждую ему и не требовалось, надо было просто номер замаскирвать. Из пятерки сделать шестерку легко. Из тройки семерку посложнее, но тоже возможно. А уж превратить С в О или У в Х вообще проще пареной репы. Потом немного испачкать номер — и готово.

Олег выждал у дома, когда Гордеев отправится на рынок, и поднялся в квартиру. Челышов возился на кухне, Садыков нервно ждал визита Гордеева. Сразу после него началось собственно действие. Олег вызывает Челышова с кухни. Это нетрудно. Ну, что-нибудь вроде «да брось ты свою кулинарию, иди смотри, что я тебе раздобыл». Челышов идет в комнату, Олег за ним, прихватив нож — Челышов ведь лежал головой к окну, правильно? — значит, Олег ударил его почти на пороге комнаты и стоял при этом у хозяина за спиной, так?

Убедившись, что присутствующие не только поняли, но и оценили мои рассуждения, я продолжила:

— Через минуту, убедившись, что Челышов мертв, Олег начинает приводить в действие свой план. Для него, профессионального актера, имитировать по телефону голос Вадика — детская задачка. Три-четыре истерических фразы — и через пять минут Дина была на месте. Сам Олег, естественно, в это время куда-то спрятался. Ну хоть бы на балкон. Уж кто-кто, а он-то знал, что, увидев кровь, Дина хлопнется в обморок, так что не было нужды скрываться особенно тщательно. Я даже подозреваю, что этих пяти минут ему должно было хватить еще и на то, чтобы изъять из тайника деньги.

— А откуда он мог знать, где покойник их хранил? — перебил меня Ильин.

— Из личных наблюдений, к примеру. Уж конечно, он был знаком с Челышовым куда ближе, чем ему хотелось демонстрировать. Мне бы сразу обратить внимание, как он анализировал челышовское отношение к женщинам. Если это называется дальним знакомством, то я Христофор Колумб. В один из визитов мог что-нибудь заметить. Или просто повезло. Хотя… А почему мы вообще думаем, что он их нашел, а? Он бы тогда сразу куда-нибудь исчез, чего ему в Городе оставаться, еще два, даже три трупа на себя вешать? Деньги-то покойник мог спрятать и не в тайнике, а, к примеру, в квартире этого алкоголика Сани. Или в театре, не знаю… Ты, Никитушка, только не смейся — явилась в мою голову совершенно бредовая идея… Позвонил бы ты своим ребяткам — а вдруг и вправду?

Выслушав «идею», Ильин приподнял бровь, хмыкнул «а это мысль», ушел в комнату — тоже мне, конспиратор, мог и с кухни позвонить — и, вернувшись через три минуты, махнул мне рукой, мол, продолжай.

— Итак, Дина вошла в квартиру, окликнула Вадика, ответа, естественно, не дождалась, увидела труп хозяина, кровь, потеряла сознание… Так?

Дина на мгновение задержала дыхание и кивнула.

— Причем, теряя сознание, рефлекторно схватилась за косяк, так по нему и сползла. Мне бы сразу догадаться, но увы. После этого… Ах да! Дина, вспомни, пожалуйста, когда ты увидела тело — нож был в ране?

Дина вздрогнула и побелела. Вячеслав Платонович кинулся подсовывать ей стакан с водой — хотя ему до этого самого стакана было полтора метра, а ей только руку протянуть. Она отвела предложенный стакан и едва заметно качнула головой — не нужно.

— Да, — тихо, но очень твердо ответила она. — Он… Да. Я помню. Это я помню.

— Вот видите. А Гордеев увидел этот нож уже лежащим возле тела. Значит, мизансцена такая: Дина в обмороке, труп рядом, нож в спине. Дальше все примитивно, как некрашеный забор. Олег аккуратненько — Дининой рукой — вытаскивает нож, роняет его возле трупа…

— Зачем такие сложности? — снова перебил меня герр майор. — Почему было сразу после удара нож не вынуть? Так и в руку Дине проще его было бы вложить.

— Ильин, тебе же сказали: нож был в ране!

— Мне-то сказали, но ты, похоже, была заранее в этом уверена!

— Не то чтобы уверена, но думала, что такой расклад самый вероятный. Во-первых, меньше риска испачкаться кровью. Во-вторых… Никитушка, я не знаю, насколько это соответствует истине, я не спец. Но ведь и Садыков не эксперт-криминалист. В тыще детективов подозрения возникают из-за того, что отпечатки пальцев на орудии убийства как-то не так расположены. А если нож в ране, рука ляжет как надо. Я в самом деле не спец по следам, но именно поэтому… Мифология общественного сознания. В общем, все было очень хитро задумано. Конечно, расчет был на впечатление — как будто нож вынули сразу после удара. С момента смерти прошло всего минут десять, и рана все еще должна была кровоточить. Может, не так сильно, как если бы нож вынули сразу, но на это либо просто не обратили внимания, либо не стали этого подчеркивать. Мало ли у кого какая свертываемость.

— А если бы Дина очнулась в тот момент, когда он производил свои манипуляции? — не унимался Ильин.

— Если б у дедушки были колеса, был бы не дедушка, а трамвай, — довольно невежливо огрызнулась я. — Не очнулась ведь! Ну, может, если бы очнулась, по голове ее немножко стукнул, чтоб еще полежала. Не придирайся! Вот поймают, сам у него спросишь. Дальше осталось только подбросить к телу зажигалку и удалиться. Через балкон, конечно. Дина, когда ты очнулась, нож видела?

— Я… нет… не знаю… мне было страшно… я старалась не смотреть…

— Но зажигалку-то подняла?

— Погоди, Львовна, я не успеваю, — вклинился Никита. — Какая еще зажигалка?

— Олег подбросил на место преступления вадикову зажигалку, а Дина ее подобрала и выбросила, окончательно убедив себя, что Челышова убил Вадик. Забудь, это уже неважно, ясно же, что Вадик ни при чем.

— Тогда я не понимаю, откуда ты вообще про зажигалку знаешь?

— Не только знаю, но и в руках держала. Красивая штучка, только пахнет не очень. А откуда я знаю… В народ ходила, а народ все знает. Сказала же — забудь, какая разница. Дина?

— Да, она лежала прямо около меня. Я еще удивилась, как сразу не заметила. Я… ну, в общем, сначала я думала ее просто забрать, но на ней пятна были и…

— И ты решила ее в мусоропровод бросить, да?

— Это уже на лестнице… я не знала, что с ней сделать… я хотела Вадику позвонить, но телефон… надо было обойти…

— Ладно, с этим все ясно. К телефону ты не пошла, потому что прямо перед тобой лежал труп, зажигалку в итоге выбросила в мусоропровод, ножа, естественно, не заметила. Это все неважно. Обеспечив Динины пальчики на орудии и подбросив зажигалку, Олег место действия покинул.

— А ты говорила, что убийца ушел, пока Гордеев в милицию звонил.

— Ну, говорила. Так это когда еще! А народ, который все знает, меня поправил. Эта чертова «пятерка» уехала до того, как Дина вышла из подъезда. Значит, Олег ушел, пока Дина была в обмороке — через балкон и пожарные люки. Впрочем, это я уже говорила. Дальше все понятно. Когда Гордеев, узнав от соседа снизу про эти самые люки и про гостя, посетившего покойника в день и, видимо, час убийства, позвонил Валентине, Олег почувствовал опасность. До этого ему и в голову не приходило, что его могут заподозрить — кстати, может быть, он не сбежал сразу именно поэтому, а вовсе не из-за денег. Я-то грешным делом полагала, что этот звонок связан со временем. А оказалось, с местом. Я думаю, что договориться с Гордеевым о встрече Олегу было несложно. Ну, к примеру, пообещал отвезти его к Вячеславу Платоновичу и так далее. Встретился, поговорил… Вероятно, Гордеев добился от «Сани с девятого этажа» обещания «вспомнить» приметы последнего челышовского визитера. Потому что Олега-то он не заподозрил, значит, либо описание было так себе, либо его вообще еще не было. Но, на свою беду, он сообщил об этом Олегу, чем подписал приговор не только себе, но еще и Сане. Олег заехал на Карьерную, под каким-то предлогом попросил Гордеева выйти, сшиб его, возможно, и добавил еще «от руки», это пусть эксперты разбираются. Ну и на машине следы должны были остаться. Затем, шустрый такой, отправился к Сане — например, предложил «помянуть». Скажу честно, труп я не разглядывала, но внешних повреждений на нем, кажется, не было, так что, думаю, Олег его чем-то угостил. В смысле, чем-то нехорошим. Ильин, не просветишь на этот счет?

— Просвещу, — вздохнул Никита. — Но тебе не понравится. Очень уж банально.

— Клофелин, что ли?

Ильин кивнул.

— Действительно, скучно, — согласилась я. — Ну, а дальше вы все знаете. Когда Дина вернулась домой, вернулась и опасность, исходящая от нее. Но было совсем нетрудно налить в ее стакан глазных капель. Это, кстати, косвенное подтверждение того, что деньги он еще не нашел. Иначе можно было просто уехать и плевать на то, что она матери расскажет. Так что, Никитушка, у вас есть хороший шанс его еще и в Городе задержать.

— А доказательства?

— Ну, знаешь, солнышко! Ты хочешь, чтобы тебе мамонта загнали, завалили, да еще и зажарили.

Убедившись, что в этом доме сегодня ничего больше не подадут, Ильин мгновенно испарился. А Вячеслав Платонович на прощание ошарашил меня неожиданным предложением:

— Рита, а вы не захотели бы поработать в нашей конторе? Консультантом. Гонорары у нас вполне приличные. Я, знаете, много видел частных сыщиков. Но они все по большей части бывшие госслужащие. В смысле, юристы. А у вас настолько изощренный и при том настолько не юридический ум…

Вот и думай — опустили тебя или комплимент самый что ни на есть изысканный подарили…

Боб, объявившийся на следующий день, заверил меня, что, вне всякого сомнения, то был комплимент…