Смерть голубки
— Да, Рита, в моем возрасте профессиональная ошибка — это просто стыдно. Но я и подумать не мог…
Григорий Семёнович, психиатрическое светило нашего Города, выглядел искренне расстроенным. Я еще раз посмотрела на фотографии, которые выдал мне главный редактор. «Ошибка» профессора Калинкина неловко раскинутыми руками обнимала грязный асфальт. Русые волосы слева потемнели от крови, лица не видно, под левой ладонью ком смерзшегося снега, под правой — какие-то перья, вроде бы голубиные.
В «Городской Газете» я работаю так давно, что моя способность ввязываться во всяческие детективные истории известна шефу не понаслышке. Вот и предложил «разобраться».
Тихая филфаковская девочка, замуж перед Новым Годом вышла. Со здоровьем никаких проблем. Выяснилось, правда, что с месяц назад девочка к психиатру ходила — по причине «расстроенных нервов». Вряд ли, конечно, там было что-то серьезное, раз сам специалист «и подумать не мог». Но — распахнутое окно (девятый этаж, между прочим), тихая девочка внизу, на асфальте. Родные — тетка и бабушка — в полном шоке: Таточка, голубка наша, да как же это могло случиться! Ну, а шеф наш, судя по всему, их близкий знакомый. В общем, странно все это, Маргарита Львовна, разберитесь, а то милиция дело как несчастный случай закрыла.
Пожалуй, действительно странно: все-таки не май месяц — февраль, до весны, как до Китая. Ни один нормальный человек при морозе минус двадцать просто так окно открывать не станет. То есть случайно не выпадешь, а для самоубийства — ну никаких оснований.
Правда, определение «тихая девочка» меня всегда смущало…
— Я ведь и сейчас не понимаю, в чем моя ошибка, — профессор пытался оправдаться. — Обычная история: супруг после свадьбы становится уже не столь пылок, девушка начинает переживать, старается привлечь внимание разными способами. Капризы, перепады настроения, голоса мерещатся… Типичные истероидные реакции, но все в пределах нормы, никакой патологии…
— А «голоса», про которые она вам рассказывала, — это тоже «в пределах нормы»?
— Я решил, что «голоса» она сочинила. Демонстративная личность. Театр одного актера. Ну, я ей выписал слабенькие транквилизаторы, посоветовал гулять побольше, в бассейн походить, в спортзал.
— Григорий Семёнович, но мы ведь все-таки в России, не в Америке живем. Если уж человек обращается к психиатру, значит, ситуация серьезная, а?
— Так она ведь и не сама обратилась, муж ее позвонил: мол, у жены не в порядке нервы, галлюцинации, настроение скачет, просил принять. Так что я его и видел-то мельком: типичный современный бизнесмен, здоровый, башка бритая, затылок, как у штангиста. Впечатление довольно бесцветное. Не знаю. Может, он и в самом деле после свадьбы стал жене меньше внимания уделять. Это ведь нормально.
— И вы не допускали, что она может покончить с собой?
— Да нет конечно! К тому же такие дамы, если и совершают попытку, то — на публику. Таблеток наглотаться, ну, быть может, вены полоснуть — но так, чтобы кто-то заметил, чтобы спасти успели, чтобы утешали, прыгали вокруг, жалели… А в окно — нет, и сейчас не понимаю.
Способность попадать в разного рода «истории» приводит к тому, что и знакомые заводятся вполне… соответствующие. Следователи, адвокаты, участковые. Даже один замечательный дядька — патологоанатом. Но лучший из всех, безусловно, — старший опер городского убойного отдела майор Никита Игоревич Ильин по прозванью «герр майор». Душка, лапочка, практически — мечта. Мои «исторические» таланты он терпеть не может, однако терпит. Ибо — куда деваться? Перевоспитывать поздно, легче убить, а если меня не контролировать, ситуация может вовсе выйти из берегов.
В этот раз герр майор почему-то воспитывал меня без особого энтузиазма — «Львовна, ты опять за свое?» — и даже нужную информацию добыл моментально. А то обычно клещами тянуть приходится.
Тихая девочка Тата — в девичестве Татьяна Голубкина — осталась на попечении бабушки и тетки лет десять назад, когда ее родители погибли в автокатастрофе. Благополучно закончила школу, потом институт, немного поработала в школе, потом еще где-то, потом с полгода трудилась в строительной компании «Квартал», вышла замуж за ее владельца, уволилась и предалась витью гнезда, чтению книжек и прочим приятным занятиям. На бывшей работе, впрочем, ходили туманные слухи, что семейная жизнь у нее складывается не так чтобы радужно: молодой супруг после свадьбы успокоился и расслабился, розами каждый день не осыпал и на руках не носил. Обычное дело. Впрочем, если какие проблемы и были, то не особенно серьезные: ни тетке, ни бабушке Тата о них не рассказывала. Те были абсолютно уверены, что в семье у девочки все замечательно.
Хотя… о визите к психиатру дамы тоже не знали. В курсе была только ближайшая подруга. Может, Тата с родней вообще не слишком откровенничала? Тем более, что там и так забот хватало: кроме племянницы-сироты, у тетки имелся обожаемый сынуля. Удобно устроившись на материнской шее (бабушку оседлать как-то не удалось), он уже который год дожидался, пока человечество наконец признает его, сынулину, гениальность. Не то в литературе, не то в музыке, не то в духовных исканиях. А может, и не дожидался, просто паразитировать на материнском сердце гораздо удобнее, чем делать что-то самому.
На этом фоне, конечно, жизнь Таты выглядела абсолютно прекрасной. Даже более чем.
В свое последнее утро она посетила женскую консультацию, получила справку о беременности, засияла (по словам врача и медсестры) от счастья, подробно записала все рекомендации, взяла направления на анализы (все бумажки аккуратно лежали в кармашке сумочки), позвонила мужу и… поехала почему-то не домой, а в бабушкину квартиру, где жила до свадьбы.
…Часа через три-четыре один из местных собачников наткнулся на ее тело.
Разбилась она сильно, но других повреждений нет: ни синяков необъяснимых, ни ссадин, ни — боже упаси! — уколов. Ничего. Немного порвана рубашка на груди, но Тата падала вдоль соседних балконов, а там из каждого второго чего-нибудь торчит: бельевые рамы, цветочные горшки, лыжи…
Консьержка из соседнего дома уверяет, что посторонних никого не видала. Только вскоре после Таты в подъезд зашел ее муж.
Восхитительно. Вот только в квартире никаких следов чужого присутствия. Если кто-то и был, не по воздуху же он летал! На кухонном столе еще теплый заварочный чайник, две чашки — из одной пила сама Тата, другая чистая. Окно распахнуто, снегу рядом намело, подоконник тоже мокрый, так что следов не густо. На подоконнике отпечаток — смазанная ладонь (точнее, пол-ладони), рядом вроде бы след колена. Как будто она вставала на подоконник и опиралась растопыренной пятерней. Рамы практически чистые: не цеплялась, не хваталась, не упиралась. На рубашке и джинсах тоже ничего постороннего: ни ворсинок с чужой одежды, ни микрочастиц от бейсбольной биты (или хоть разводного ключа) — ничего. Спереди, конечно (падала-то на грязный асфальт), всего навалом: вековой мусор пополам с растаявшим снегом — каша, одним словом. Под ногтями чисто, только на правой руке немного голубиного пуха — там, где Тата упала, незадолго перед тем какая-то собака или кошка голубем пообедала.
В крови ни малейших следов алкоголя, наркотиков или еще чего-нибудь постороннего. Не пила, не курила, не нюхала, не кололась… Тихая девочка.
Что же получается?
Пришла в квартиру, заварила чай (приготовила две чашки — явно ждала кого-то), выпила и…
И что дальше?
Распахнула окно и бросилась?
Распахнула окно, забралась на подоконник и поскользнулась?
Распахнула окно, а неведомый (и бесплотный! никаких следов не оставил!) злодей в это время за ноги дернул?
Или — как в одном классическом детективе — дождавшись, пока Тата заберется на подоконник и высунется наружу, злодей двинул ее чем-то с крыши?
Впрочем, нет. От толчка сверху на теле какой-никакой след да остался бы — на шее, на затылке, на спине.
Или психиатрическое светило все-таки ошибалось, и галлюцинации у девочки были настоящие? Ну, в том смысле, что ничего она не сочиняла, а? Тогда вторая чашка очень даже в тему.
— Наташа, почему посторонние в приемной? Где договор с «Марсом»?
Лысый череп блестел, как шар для боулинга (хм, а разве они розовые бывают?) — только над ушами туманился наивный белесый пушок. Глаза, впрочем, глядели жестко, почти жестоко. И вообще безутешный муж (то есть — вдовец) Александр Викторович Каменщиков производил довольно угрожающее впечатление. Кинг-Конг в офисном костюме. Фамилия Каменщиков подходила ему изумительно.
А вот Наташины родители явно ошиблись — ей бы Клеопатрой называться: смоляное «египетское» каре, кошачьи глаза с яркими черными стрелками, узкие алые губы.
Конечно, я попыталась нежного супруга разговорить. Ни про родственников (мало ли какие у них отношения), ни тем более про шефа упоминать не хотелось, поэтому распиналась о том, что просто так люди из окна не падают, а милиция, конечно, ничего не предпринимает, далее со всеми остановками. Вотще.
— Бросьте свое… расследование, — Александр Викторович выплюнул это слово так, будто в нем было не две «с», а по меньшей мере восемь. — Вам, журналистам, лишь бы в сплетнях поковыряться. Прекратите, ясно? К милиции у меня претензий нет. Тату не вернешь, а всем и так тяжело.
Не мужик — бастион. Великая Китайская стена. Форт-Нокс.
— Извините, Александр Викторович, — секретарша («по совместительству» та самая ближайшая подруга Таты) подала начальнику синюю папку, достала из шкафа мою куртку, неловко, кучей, сунула ее мне в руки, пожала виновато плечами…
Мне оставалось только удалиться. Куртку натянула уже в коридоре, автоматически сунула руку в карман… Шуршит что-то…
Бумажную четвертушку пересекала корявая строчка: «Я работаю до пяти».
Ага, значит, лучшая подруга совсем не такая упертая, как безутешный вдовец. Вот и славно.
Правда, я собиралась, пока светло, глянуть на место происшествия. Но, во-первых, снегопада вроде не намечается. Во-вторых, «светло» — понятие относительное, низко нахлобученные облака превращают день в почти сумерки, а фонарей там, скорее всего, нет. И, в-третьих, милиция и без меня все осмотрела, так что «визит» все едино формальный. А посему — подождет до завтра.
Ну, нет худа без добра.
Курилка — традиционный клуб любого офиса — обнаружилась на лестничной площадке: просторная, чистенькая, стоячих пепельниц аж четыре штуки, только кожаных диванов не хватает.
Сухопарая дама в безукоризненном английском костюме бросила в мою сторону короткий, но абсолютно «фотографический» взгляд. Ее собеседница, полная, коренастая, в ажурной пушистой кофточке с блестками и оборочками, увлеченно дирижируя тонюсенькой сигареткой, меня, кажется, даже не заметила.
— А я тебе говорю, она всегда себе на уме была. Тихоня, воды не замутит. Ах, бродячая собачка, ах, голодная, ах, котенок бездомный, ах, надо его пристроить! Глазки вниз, спасибо-пожалуйста, аж противно! У меня невестка такая же, я про этих тихонь все знаю. Книжки они читают! Мечты мечтают! Вот и домечталась!
— А ты не думаешь, что Каменщиков, — «английская» дама произнесла фамилию так тихо, что я скорее угадала ее, нежели услышала, — ее довел?
— Да ладно! — «пушистая» энергично махнула рукой. — А чего она хотела? Думала, он прынц бельгийский? Пылинки с нее будет сдувать? Все мужики от законных жен налево ходят, у них натура такая, не переделаешь.
— Вот именно, — сухо подытожила «англичанка».
Дамы синхронно погасили сигареты и удалились.
Как интересно! Точка зрения офиса почти дословно совпадает с мнением психиатрического светила. Вот только светило и сейчас считает всю эту р-р-романтику демонстрацией…
Шуганув громадного дымчато-серого кота, Наташа приготовила чай и пригорюнилась.
— Это же я ее сюда на работу устроила. Саша… ну, Александр Викторович ко мне клеиться начал. Не ссориться же с начальством. Место отличное, платят хорошо. Вот я и пожаловалась, что устала, ушла в отпуск, чтоб с глаз долой, понимаете? А на замену Татку привела. Думала, мужикам ведь все равно, пусть на нее переключится. Вот и переключился…
— И Тата не возражала против такого?
— Да ой! Я еще в школе ей мальчиков сплавляла. Она ведь тихоня… была. Ни с кем сама не знакомилась. Если б не я, так монашкой и ходила бы. Ой, что ж я говорю-то!
— Значит, вы давно дружите?
— Да еще с детского сада! Мы же соседки. Подъезды разные, а квартиры рядом. С моего балкона до ее кухни рукой подать. Я теперь туда и выйти не смогу, придется квартиру менять.
Я все-таки вышла. Стеклянная клетка, фигурные решетки по торцам, на них вразнобой цветочные ящики.
— Как же вы до цветов-то добираетесь?
— Рамы на лето снимаю. Да что уж теперь?
Кот, воспользовавшись нашим отсутствием, копался в углу комнаты, яростно царапая ковер. Наташа выставила его в прихожую, вздохнув:
— Весна скоро, Пушок опять беситься начал, — она потерла темную ссадину на левой ладони и поморщилась. Потом опять вздохнула:
— Нас еще Тата-Ната звали… Господи! Ну я же не знала, что он такой козел!
— Так вы думаете, Тата из-за него?
— А как же! Она же влюбилась как… как… как ненормальная. Сашенька то, Сашенька се. А Сашенька после свадьбы сразу соскучился, давай по сторонам поглядывать. Татка последнее время сама не своя была. Ах, Сашенька так изменился, смотрит на меня, как на пустое место. Переживала она ужасно. И врач бестолковый попался. Я тогда за канцтоварами ездила, встретила ее, она мне пожаловалась, что даже врач ей не верит. В общем, здорово на нервах была. Только когда о беременности узнала, вроде расцвела. Звонит мне: давай посидим, отметим…
— Значит, в этой квартире она с вами собиралась встретиться?
— Ну да. Только мы на шесть договаривались, мне в налоговую надо было, это долгая история. А она почему-то раньше пришла… Знаете? Я думаю, после меня она ему еще звонила, и он ей чего-нибудь такое сказал, что… Или вы думаете, что он за ней шел? Тетя Надя говорила, что видела его тогда…
— Тетя Надя — это консьержка?
— Ну да.
— А она как, видит нормально? Наверное, старенькая уже?
— Да у нее глаз орлиный, через три стены все разглядит, не то что через дворик.
Следующий день выдался ясным и ярким, почти апрельским, правильно я вчера «на место происшествия» не пошла! По солнышку-то даже в мороз гораздо веселее.
«Соседний» дом, консьержка которого в тот самый день видела Александра Викторовича, правильнее было бы именовать «домом напротив». Практически подъезд в подъезд, метров пятьдесят, не больше, на таком расстоянии среди бела дня не обознаешься.
Позвонив, я на суровый вопрос «кто там, в какую квартиру?», каюсь, слегка приврала:
— Наташа сказала, хорошо бы с тетей Надей поговорить…
Замок сразу бибикнул — мол, открываюсь, входи.
Повезло. Дежурила как раз тетя Надя. Возраст ее я определить не взялась бы: плотная, многолетний «деревенский» загар, перманентные кудри «под красное дерево», серый пуховый платок, овчинная жилетка. Может, пятьдесят, а может, и все семьдесят. На столе в комнатушке — недовязанный носок, электрический чайник, газетка с кроссвордом…
Похоже, имя было своего рода паролем — поздоровалась тетя Надя очень дружелюбно:
— А ты подружка Наташенькина? Может, чайку? — она щелкнула кнопочкой чайника и гордо приосанилась. — Видишь, какой? Она подарила, не забывает старуху.
— Да какая вы старуха! — честно возразила я. — Небось, и видите получше многих молодых.
— Да уж не жалуюсь. Ты про мужа таткиного спросить хотела? Видела, как есть видела. Сперва Татка пришла — она теперь редко тут бывает — а после и он в подъезд шастнул.
— Он на машине приехал? — я спросила это совершенно автоматически, ибо представить себе господина Каменщикова в общественном транспорте было затруднительно.
Тетя Надя замялась…
— Вот не знаю, машину не видела, видела, как он в подъезд входил, а машину…
Так. Если «входил в подъезд», значит, видела со спины…
— А обознаться не могли?
— Да ты что! — возмутилась консьержка. — Я ж его знаю как облупленного, раньше-то он почитай каждый день сюда шастал, а уж как женился — все, не бывал. А чего ты спрашиваешь-то?
— Так, проверяю кое-что.
Я поблагодарила тетю Надю за невыпитый чай и пошла наконец «осматривать место происшествия». Обошла дом (квартира Таты выходила на тыльную, не подъездную сторону), посчитала окна…
Крови уже почти не осталось — так, какие-то невнятные темные пятна. Грязь и грязь. Пивные пробки, бычки прошлогодние, половинка пластиковой бутылки, полутораметровый кусок ржавой арматуры, кривой от сырости обломок текстолита, аптечный пузырек из-под перцовой настойки… Мусоропровод системы «Карлсон» в действии.
Два темных пятна были заметнее других. Как-то ярче, что ли? Все-таки кровь? Подойдя вплотную, я поняла, что вижу две мертвые розы. При жизни они, видимо, были бордовыми, но на морозе скукожились и потемнели почти до черноты. Половинка бутылки оказалась импровизированным подсвечником — на дне застыл слой стеарина.
Неподалеку обнаружился вполне целый ящик. Я уселась и принялась ждать.
Минут через двадцать стало ясно, что еще немного — и ящик станет неотъемлемой частью моего тела. Я попрыгала, постояла, опять попрыгала, еще постояла… Стоять было как-то глупо, непрерывно прыгать — утомительно.
Вдоль стены, как обычно, тянулась узкая полоска асфальта, вполне пригодная для ходьбы. Вот пройду три раза до угла и обратно — и ну их всех!..
Я увидела Его не то на седьмом, не то на одиннадцатом повороте: худой (насколько можно судить в зимней куртке), весь в темном, с пакетом. Достал из пакета еще один «подсвечник», установил, щелкнул зажигалкой… Подтянул поближе «мой» ящик, уселся и замер, сосредоточенно глядя на свечу…
Осторожно подойдя поближе (вообще-то могла и не осторожничать, Он и стада слонов не заметил бы), я увидела, что место двух мертвых бордовых роз заняли две белые, свежие. На часах было около трех — примерно в то же время Тата совершила свой страшный полет.
Минут десять я стояла молча, потом решилась, шагнула поближе:
— Вы ее знали?
Подождала, считая до ста (не на часы же смотреть), потом еще раз до ста… Шагнула почти вплотную:
— Какая она была?
Только кошки умеют сохранять такую неподвижность. Может, он вообще глухой? Вздохнув, я вполголоса сообщила ближайшей березе:
— Я не верю, что Тата сама упала…
Он вскинул на меня совершенно безумные глаза, вскочил и ринулся прочь. Надо же, вовсе не глухой.
В забытом пакете, как я и ожидала, обнаружились останки бордовых роз и предыдущий «подсвечник». Сегодняшней свечи оставалось еще, должно быть, на полчаса.
Конечно, я рванулась следом за «черным человеком». И, конечно, не догнала: троллейбус, в который он вскочил, захлопнул двери перед самым моим носом. Сперва огорчилась, а затем дошло: ну догнала бы, и что? Схватила за рукав и потребовала объяснений? Смешно.
Ладно, этот от нас не уйдет. Пора уже нанести визит тем самым родственникам, которые меня во все это втравили. Пусть хоть они мне хоть что-нибудь объяснят!
Маленькая бледная женщина с учительским пучком на затылке безропотно впустила меня в квартиру и провела в довольно большую комнату, подвинула стул, чтоб мне было удобнее сесть, принесла чай — все это молча — и присела напротив, на самом краешке дивана, кутаясь в оренбургскую шаль.
— Меня зовут Нина Борисовна, маму — Роза Викентьевна.
Вообще-то кресло в углу было первым и едва ли не единственным, что я заметила в комнате. Когда-то я уж не помню у кого вычитала странное выражение — «великолепная руина». Никогда не понимала, что это значит, а тут увидела собственными глазами. Бесформенная груда, восседавшая в кресле, была, бесспорно, руиной и, не менее бесспорно, — великолепной. Она внушала не жалость — преклонение. Не поздоровалась, и вообще никак не показала, что заметила мое появление, но невозможно было отделаться от ощущения, что я пришла именно к ней.
— Расскажите мне о Тате, — попросила я Нину Борисовну.
— Да что рассказывать? Никаких проблем никогда не было. Тихая, спокойная… Упрямая, правда. Подберет бездомного котенка и торчит на остановке до посинения, пока не пристроит кому-нибудь. Мне помогала очень, всегда на нее можно было положиться… Да не знаю я! Вы лучше спрашивайте.
Так. К моему шефу явно обращалась не Нина Борисовна.
— Вы думаете, что смерть Таты — случайность?
— Да что я могу думать! У меня своих забот хватает, — она понизила голос. — Это мама себе все придумывает, возраст-то уже…
— Не шепчи, я все слышу! — проинформировала «руина». Голос у нее оказался неожиданно… ну, не молодой, конечно, но и никак не старческий. Ясный, даже звонкий, с абсолютно внятной, что называется, актерской дикцией. — Расскажи девочке.
— Нина Борисовна, вы не знаете, у Таты был какой-нибудь… ну, очень верный поклонник?
— Олежек? — оживилась та. — Ох, нет, Коля. Нет, погодите…
— Ярослав, — сообщили из кресла.
— Да-да, правильно, Славочка. Такой странный мальчик, знаете. Тата ему никогда повода не давала, а он все ходил за ней и ходил. У подъезда дожидался, у института, у работы. Розы носил. Не к праздникам, а в обычные дни. И молчал все время.
— Это Наташка, зараза, ее пристукнула!
Парень, ввалившийся в комнату, доверия не внушал. Внушал желание куда-нибудь быстренько скрыться. Большой, мрачный, опухший, на сизом черепе островками пробивается темная щетина, на левой скуле ссадина… Впрочем, если бы его побрить, переодеть и заставить улыбнуться… очень может быть, что он сущий обаяшка. Во всяком случае для тех, кто предпочитает брутальных мужчин.
— Русенька, ну как ты можешь так говорить? — всполошилась Нина Борисовна.
— Могу и говорю! А тебя сколько раз просил не сюсюкать! Раз уж угораздило наградить меня этим дурацким имечком, то хоть зови как следует — Руслан. Все. Поняла?
— Поняла-поняла, — закивала она. — Пойдем, Руслан, тебе лежать надо, пойдем.
Как ни странно, сыночек послушно пошел с мамой.
— Не слушайте его, — поморщилась Роза Викентьевна. — Руслан уже сто лет Наташу ненавидит. Они с Татой на первом, кажется, курсе были, когда он… — старуха запнулась, подбирая слово.
— У них роман был? — удивилась я.
— Да нет, что вы, какой роман. Просто он…
— Под юбку к ней полез?
— Ну да, — она, вздохнув, покивала. — Он же слова «нет» не понимает, сами видите, какой. Наташа ему и… двинула. От души так двинула. Вот Руслан с тех пор и злится.
— Роза Викентьевна, именно вы, как я понимаю, не верите, что смерть Таты — несчастный случай или, тем паче, самоубийство?
— Да, Рита. Я… Как бы вам объяснить. Герочка у меня учился, — она покосилась на дверь, видимо, опасаясь возвращения Нины Борисовны. А я даже не сразу поняла, что Герочкой она называет моего шефа. — И сейчас навещает, про вас рассказывал. Понимаете, мне нужно знать… — она опять запнулась.
— Вы думаете, что это мог Руслан сделать?
— Нет. Не знаю. После таточкиной свадьбы он бешеный стал: отдай мне квартиру, не могу больше на ваши старые рожи смотреть! А я… Конечно, муж у Таты вполне обеспеченный, но ведь в жизни все бывает. Я хотела, чтобы у ее детей было жилье. Хотела правнуков дождаться и им квартиру отписать. А когда… когда Таточка погибла, Руслана весь день не было, и не ночевал, утром только пришел, весь какой-то… То ли с похмелья, то ли побитый… Видите, как Нина над ним кудахчет… Нет, все-таки — нет. Я много думала в эти дни… Руслан, конечно, совершенно неуправляемый, видит только себя, но… Он, знаете, очень примитивный. Вспылить, ударить, даже придушить — да, возможно. Но задумать, выследить и аккуратно исполнить… Нет, он на это не способен. Да и потом… Тата его и в квартиру не пустила бы…
Уходя от Голубкиных, я пребывала в еще большей растерянности, нежели до визита.
Вот черт побери! Делать-то теперь чего? Дипломат из меня, как из змеи балерина.
Продолжая чертыхаться, я спустилась вниз.
Из угла перед подъездной дверью выдвинулось что-то большое, темное и схватило меня за воротник…
— Ты! Не лезь в это дело, поняла? Сдохла Татка, туда ей и дорога, теперь бабка квартиру мне отдаст, никуда не денется, с собой-то не заберет! — «оно» загоготало и тряхнуло меня за шкирку (как щенка!), довольно чувствительно приложив к стенке. — А ты не лезь! Поняла?
Я пискнула что-то невнятное, и «оно» исчезло. Я вывалилась на улицу. Вся сцена продолжалась… ну… полминуты, я даже испугаться не успела, не то что крикнуть или стукнуть. Да и стукнешь такого, пожалуй, — он в два раза меня крупнее.
Вот уж воистину черт побери!
За окном, как и полагается в феврале, мело. Я тупо смотрела в снежную муть, ибо в голове было ничуть не яснее. Когда Ильин, порычав для порядка, сообщил, что в день смерти Таты Руслан с утра ухитрился надраться до поросячьего визга, после чего буянил возле здания, где разместился офис Каменщикова, и к часу дня был заперт в «обезьяннике» ближайшего отделения милиции, откуда вышел лишь на следующее утро, — в моей черепушке все смешалось не хуже, чем в доме Облонских. Ну ведь так все складывалось! И вот пожалуйста!
В голову лезла всякая белиберда. Интересно, у Розы Викентьевны хотя бы сиделка есть, или Нина Борисовна все в одиночку крутится? И мать-старуху обихаживает, и сыночка своего отмороженного. Есть женщины в русских селеньях…
И Наташа-Клеопатра что-то темнит. Она-то должна бы знать, на кого «переключился» нежный муж. Тогда почему не говорит? Хотя, конечно, «работа отличная, и платят хорошо». Никто не станет кусать руку, которая кормит. Или Наташа прикрывает кого-то?
Славочка этот… Вот скажите, как в наше время можно след в след за ненаглядной ходить? Он учится? Работает? Или что? А ведь возле женской консультации он тоже должен был торчать, а? И сияние счастья, значит, видел?
И консьержка эта… как ее? тетя Надя? Обозналась? Тогда почему так настаивает на своем? Или нежный супруг приходил в другую квартиру?
Нет, это идиотизм. Даже если вахтерша не обозналась… если Александр Викторович проследовал за супругой в ее квартиру… Две чашки…
Нет, не может быть. Он, конечно, дядька крупный, вытолкнуть Тату из окна ему было бы не трудно. Но со следами-то как быть?
Мне казалось, что я упускаю что-то совсем очевидное. Вот оно, перед глазами, а я не замечаю.
Психиатр, тихоня, бездомные котята…
Открыв блокнот, я начала разглядывать дымчато-серый клочок, прихваченный с ковра в Наташиной квартире. Шерсть почему-то попахивала курицей. Точнее, курятником…
Черт! Черт! Черт! Так вот в чем дело… Дайте мне точку опоры, и я переверну землю, так, кажется? Это не шерсть, это пух! Или я опять ошибаюсь?.. Руслан тоже подходил по всем статьям…
Так. Надо позвонить и спросить…
Позвонила. Профессор Калинкин опять сказал, что мужа несчастной девушки помнит смутно, но описание повторил: большой, на штангиста похож или на борца, бритоголовый, причем, скорее блондин, судя по пигментации кожи, бровей и ресниц. Ну да, Александр Викторович белобрыс, как герой русских народных сказок.
Меня смущала одна-единственная деталь, и я задала наводящий вопрос.
Профессор даже обиделся:
— Да что вы, Рита! Я, конечно, психиатр, а не дерматолог, но тут только слепой может ошибиться.
Так. Теперь консьержка, как бишь ее там? Ведь Ильин все фамилии назвал, я же записывала… Ага! Вот. Через двадцать минут копания в адресных, медицинских и прочих компьютерных базах все стало ясным, как новогоднее утро. И столь же тошнотворным. Эх, тетя Надя, тетя Надя, как же вас угораздило?
Никуда не денешься, надо Ильину звонить, пусть найдет, кто там в районе на падение с высоты выезжал. Пора отправляться с визитом к господину Каменщикову.
Вообще-то надо не выпендриваться, а доложить свои соображения, и пусть милиция сама копает, но… Копать вряд ли начнут — предъявить-то нечего. А главное — уж очень меня этот безутешный вдовец разозлил. Я ему кто — блондинка безмозглая? Представитель желтой прессы в погоне за скандалом? Ну нет, Александр Викторович, это вы ошиблись…
Вот честное слово, я не мстительная. Просто иногда заносит.
Ильин привез с собой мальчика-опера из районного отдела. Мальчик назывался Костя, и вид имел совершенно ботанический. Пригласили, разумеется, и Нину Борисовну. Без Руслана, Славика и тети Нади решили обойтись. Разместились прямо в приемной. Костя устроился возле Нины Борисовны, Ильин — между Каменщиковым и Наташей.
Господин Каменщиков едва скрывал недовольство нашим визитом. У Наташи горели глаза.
Начала я тем не менее с Руслана. Нина Борисовна, разумеется, тут же взвилась из своего уголка:
— Оставьте мальчика в покое! Он ни в чем не виноват! Он не мог!
— Как же, как же, мы в курсе. Милицейский «обезьянник» — лучшее алиби, да? Очень умно. Мальчик, надо же! Не сегодня-завтра тридцатник стукнет, ни работы, ни жилья, а тут квартира пропадает. А если бы Тата родила, у него точно никаких перспектив. Впрочем, это потом. Александр Викторович, вас не удивляет, что двоюродный брат Таты как раз в день ее смерти у вашего офиса скандал устроил?
— Я что, на каждого алкаша должен внимание обращать? — высокомерно бросил нежный супруг.
— И на Славика, который за Татой, как приклеенный, ходил, вы тоже внимания не обращали?
— Он же ненормальный, что с него взять?
— Понятно. Этот алкоголик, тот ненормальный, у Таты вообще галлюцинации. Не многовато ли психов на квадратный километр?
Минут через десять безутешный вдовец вышел из себя:
— Я вам в десятый раз повторю: не знаю я никакого психиатра! Я в тот день с утра на объектах был, к обеду уже сюда вернулся, вот Наташа может подтвердить.
— Наташа ездила за канцтоварами и, когда именно вы вернулись, не видела. Так что к психиатру вы вполне могли успеть.
— Рит, а при чем тут вообще психиатр? — вмешался Ильин.
— Ну, как же! Такой свидетель! Он ведь искренне подтверждает, что у девушки психика нестабильная, голоса ей какие-то слышались. Правда, по его мнению, голоса она сама сочинила, поскольку перед нами типичный истероид, демонстративное поведение, никакой патологии. И суицидальные попытки у подобных личностей если и случаются, то такие же демонстративные. А в окно — это уже другой стиль. Ну, может, и другой, психиатрия — дело темное. Так что профессор Калинкин — отличный свидетель. Вопрос — в суде, к примеру: могла девушка совершить попытку самоубийства? Профессор мнется, пытается объяснить, что могла, но не такую. Но ответ-то получается — могла. И причина веская — муж разлюбил. Вообще странный какой-то муж, а? На супругу ему наплевать — ну, по крайней мере, так она рассказывает ближайшей подруге, и, кстати, даже в консультацию Александр Викторович ее не сопровождал — а к психиатру за ручку ведет. Нина Борисовна, а вы про психиатра тоже ничего не знаете? Как странно. Ну, хоть про Славика вспомнили, и то хлеб. Такой верный поклонник, и никто его не замечает, удивительно. Я думаю, он в скором времени должен был покончить с собой на месте гибели Таты. А то ведь мало ли, что он мог видеть…
— Послушайте, господин майор, — у Каменщикова аж глаза покраснели. — Что здесь происходит?
— Вообще-то мы выясняем обстоятельства гибели вашей, между прочим, жены, — сурово ответил Никита свет Игоревич. Даже нахмурился, обожаю!
— И вы намекаете, что это я? Таточку?!
Герр майор картинно повел плечом:
— Собственно, про убийство тут еще никто ничего не говорил, что ж вы впереди паровоза-то бежите? Вас вроде не обвиняли... Пока неясно главное: как можно здорового трезвого человека вытолкнуть из окна — и никаких следов? — все-таки актерские данные Ильина выше всяких похвал, так искренне спросил, даже я почти поверила, хотя загодя обо всем договорились.
Я развернула плечи, подняла голову и вообще изобразила приступ гордости:
— Сейчас продемонстрирую… Да вот хоть на этом окне, оно почти такое же. Наташ, помогите?
Александр Викторович кинулся было на помощь, но Ильин, поймав мой предостерегающий взгляд, быстренько усадил безутешного вдовца на место:
— Нет уж, вы лучше посидите, окно и Наташа откроет.
Вдовец, кажется, заскрипел зубами. Нина Борисовна совсем съежилась в своем уголке.
Рама и впрямь была непростая. Теперь уже я дернулась помочь и довольно сильно Наташу толкнула. Она поморщилась.
— Ох, извините, я медведь. А у вас рука еще болит, да? Перевязать надо бы.
— Да само пройдет, не беспокойтесь.
— Да как же само, такое сильное воспаление…
Позвоночнику стало холодно, даже коленки ослабли. Пришлось вздохнуть поглубже — не хватало еще, чтобы голос задрожал. Ну, давай, Рита, улыбнись и…
— Ржавчина попала, да? — я продолжала улыбаться, — А на железке, что у стены дома валяется, следы крови. Вашей, я полагаю. А может, и волокна с рубашки Таты сохранились… И голубиный пух на вашем ковре остался. Никакая это была не кошачья шерсть… Ильин!
Наташа вдруг побелела и начала валиться на меня. Коленки все-таки подломились, скользкий подоконник куда-то поехал… Да не подоконник, дура, это ты поехала! Этаж третий, не девятый, но падать будешь головой вниз, тебе хватит! Рука успела схватиться за внутренний край подоконника — гладкий, зараза, ни желобочка, ни впадинки! — пальцы свело судорогой, но поверхность скользила, выворачиваясь… Ну, ты же всегда хвасталась, что ногтями шурупы отворачиваешь — держись, идиотка!
В следующую секунду я поняла, что Наташи рядом уже нет, и подоконника — тоже! И стою я на собственных ногах, а Ильин — солнышко, душка, сокровище мое! — придерживает меня за свитер. «Клеопатра» обморочно (ага! так я и поверила!) раскинулась на диванчике, а ботанический Костя внимательно ее разглядывает, придерживая за вывернутую руку.
— Ну, основное я понял, — задумчиво сообщил герр майор, усадив меня в кресло подальше от энергичной секретарши. — Наташенька на Александра Викторовича свои виды имела…
— Вот-вот. А он как-то навстречу не шел. Ну, она решила временно отступить, посадила в офис Таточку — для контраста. Кто же на такую тихоню позарится? Наташа была абсолютно уверена, что Александр Викторович быстренько осознает «потерю» и по ней, такой восхитительной и несравненной, соскучится. Когда поняла, что ошиблась, уже свадебные колокола гремели. Наташа разозлилась и решила все же добиться своего. А для начала надо было от лучшей подруги избавиться, чтоб место освободить. Стала потихоньку слухи распускать, что у Таты в семье отнюдь не рай, что нервы у нее расшатаны. Ну и гениальная задумка — визит к психиатру. Если с Наташи египетский макияж смыть, явится самая обыкновенная славянская внешность. Рост и комплекция у них с Татой одинаковые, лица не то чтобы похожие, но одного типа. Ведь никто психиатру труп не стал бы предъявлять.
— Да там и нечего предъявлять было. Она же вперед падала.
— Тем более. А на фотографиях одна за другую вполне могла сойти. У Александра Викторовича тоже внешность довольно типичная. Как профессор сказал, «такой современный бизнесмен, большой и бритоголовый». Правда, Александр Викторович лысый, а не бритый. Ну, лысого знакомого подходящей внешности Наташе не подвернулось, решила, сойдет и бритый, Этот… «муж» у профессора-то лишь мельком появился. Он, скорее всего, и не знает ничего. Ну, попросила проводить, жалко, что ли?
— А почему ты решила, что у психиатра был другой человек?
— Ну, во-первых, профессор все время говорил об истероидном типе личности со склонностью к демонстрациям. Насколько я успела понять, на Тату это было совсем не похоже. И — самое главное — он сказал «бритый». А я сама видела, что у Александра Викторовича самая натуральная лысина. Позвонила Калинкину, уточнила — он ответил, что тот «супруг» был именно бритый, никакой ошибки. И еще. Визит к психиатру нужен только для подтверждения татиного расстройства. Если этот спектакль задумывал или режиссировал муж, то почему он отрицает и нервы, и психиатра? Значит, не он. Значит, и сценарист, и режиссер кто-то еще. Я еще было подумала, что это их с Наташей общая идея — ну мог же он и в самом деле начать в ее сторону поглядывать. Но будь они сообщниками, разнобоя в… м-м… показаниях не было бы. Слухи о татиных проблемах в семье бродили только в конторе, ни муж, ни тетка, ни бабушка ничего об этом не знают, равно как и про психиатра. Так что и замысел, и исполнение Наташины.
Заманить Тату в старую квартиру было несложно, тут еще и визит в консультацию подвернулся. Тата действительно ей звонила — поделиться радостью. Но о чем еще они говорили, мы знаем только с Наташиных слов. Думаю, это она, а не Тата, настаивала на встрече. Посидим, отметим.
Когда Тата пришла, Наташа уже притаилась на своем балконе. И декорации подготовила. Боковую раму сняла, под перила арматурину длинную подсунула, чтобы, как только Тата из окна высунется, зацепить и дернуть — ну, резко встать, рванув свой конец железки вверх. Если стоять на подоконнике на колене, да еще и наклониться вперед и вбок, позиция получается очень неустойчивая, так что огромных сил для смертельного рывка вовсе не нужно.
— Но с какой стати Тата должна была из окна высунуться?
— Наташенька заранее голубя поймала — это, знаешь ли, не проблема, они ведь тупые. Я же видела, как кот с ковром воевал. Запах чуял. Голубя Наташа привязала к одному из цветочных ящиков на балконной решетке — вроде как он в сухом стебле запутался и не вырвется. И, наверное, чем-то острым его колола, чтобы голос подавал. А может, еще сначала Тате в окошко кухни палкой стукнула, чтобы внимание привлечь. Тата, разумеется, полезла несчастную птицу спасать, оперлась о подоконник, потянулась к ящику, Наташа моментально выдвинула железку, зацепила за рубашку и рванула. Тогда и руку ссадила. Рычаг рычагом, но все равно тяжело. После чего спокойно вернулась на работу — как будто из налоговой. Голубю шею свернула и выбросила, его, небось, собаки сразу слопали. Железку ночью с балкона скинула, на помойку побоялась нести, вдруг заметит кто? А так — валяется и валяется. Через неделю ее бы охотники за металлом уволокли. Все чистенько.
— Погодите, — вмешался Костя. — Но консьержка ведь Александра Викторовича видела. Обозналась?
— Ну уж нет. Никого она не видела. Она Наташина тетка и очень сердилась, что подлый буржуй ее племянницу поматросил и бросил. Когда племянница попросила, она с удовольствием согласилась буржую нагадить. Вот и все.
Уже вечером, у меня дома, за чаем, Ильин поинтересовался:
— Тетку-то, ну, Нину Борисовну, ты туда зачем приволокла? Ей и так несладко, а тут еще нервотрепка.
— Здрасссьте! Чтоб было на кого стрелки переводить, чтоб Наташа совсем запуталась. А Нина Борисовна так хорошо нервничала и пугалась… Сынуля ей про «обезьянник» наверняка не сказал, вот она и думала Бог знает что, и готовилась чадушко грудью прикрыть. Очень даже убедительно получилось.
— Но зачем тебе вообще понадобилось весь этот спектакль устраивать? Рисковать. Собрали бы следы, побеседовали с этим Славочкой, доказали все в лучшем виде. Так нет, некоторым непременно нужно героиню изобразить…
Да, даже лучшие из мужчин иногда туго соображают.
— Брось, Никита, я просто блефовала. Сам подумай, ну какие следы, что там могло сохраниться? Зима, снег. Кровь Наташина — в лучшем случае. А это не улика. Да, выкинула с балкона железку, нехорошо, конечно, но не криминал. Славочка — тоже не свидетель. Сидел-то он наверняка у подъезда, с другой стороны дома. Мог разве что Наташу видеть, как она входила, да и то не факт — если она явилась раньше. Да и внимания мог не обратить, его ведь никто, кроме Таты, не интересовал. К тому же Славочка, по-моему, не слишком вменяемый. Так что никто ничего бы не доказал. А тут Наташе соображать некогда было. Вроде на Каменщикова наезжают, хотя и довольно тупо, да еще и Нина Борисовна тут, очень похоже, что это ее на испуг берут. И вдруг сразу... Нервы-то и не выдержали, решила еще один несчастный случай устроить. Так что не придирайся, это был единственный способ ее расколоть.
Стыд vs совесть
— Сперва она требовала тело ей отдать — мол, «не позволю резать мою девочку». Хотя мы люди подневольные — нам привезли, мы вскрываем. Смерть-то насильственная, наше дело разобраться, что там: несчастный случай, самоубийство или, боже упаси, убийство. Ладно, вроде убедил, что так положено. Но дальше — больше. Разве, говорит, у вас женщин нет? Это же неприлично! Неприлично, понимаете? — Олег вытаращил глаза, что при его кинг-конговских размерах выглядело диковато. — Я вот не понял. У нас, конечно, всякого навидаешься, но тут я, честное слово, офонарел: в каком смысле — неприлично? Дама смотрит на меня, как на идиота, — она же девочка, а вы, мужчина, ее раздевать будете! В общем, вынь да положь ей наше начальство, пусть немедленно пресечет этот стыд, позор и непотребство. Ну, Максимыч на месте оказался, он ей быстро мозги вправил: вы, говорит, всегда врачей по половому признаку выбираете? Она сперва обалдела — врачей? При чем тут врачи? Потом дошло, что мы тоже медицина. И как-то сразу успокоилась: мужчине на голую девушку смотреть неприлично, а если он врач, то ничего, нормально.
Олег — танатолог, «доктор мертвых». Я, Рита Волкова из «Городской Газеты», знакома с ним вовсе не по работе — начальство пытается повесить на меня криминальную тематику столь же безрезультатно, сколь регулярно — а просто по жизни.
Ну да, случаются со мной всякие истории, но я же не виновата! Майор Никита Игоревич Ильин, старший опер нашего убойного и старый мой приятель, считает, что таки виновата — слишком часто эти «истории» случаются. А сам, между прочим, время от времени подбрасывает мне свои «рабочие» загадки: дескать, у меня идеи настолько завиральные, что иногда в них обнаруживается зерно истины. Особенно там, где дело касается «бабской логики».
Вот я и думаю: сейчас он меня вызвонил, просто чтобы украсить свои с Олегом посиделки милым дамским обществом или именно ради завиральных идей?
— Девчонку жалко, конечно: молодая, красивая, — вздохнул Олег. — В собственном дворе, представляешь? Там трубы, что ли, какие-то меняли, котлован метра четыре, на дне бетонные блоки, железо всякое. Ограждение весьма условное: ленточки по самому краю, в темноте и не разглядишь.
— И чего ее, молодую и красивую, там ночью носило? — хмыкнул Ильин.
Олег пожал плечами:
— Ну как — ночью? Скорее вечером. Смерть наступила, по моим прикидкам, часа в два, в три, а умерла она не сразу. Я бы сказал, что голову она разбила часа за два-три до смерти, значит, примерно в районе полуночи, а может, и раньше. Ты не подумай, не с гулянки возвращалась и спьяну свалилась. Девочка трезвая абсолютно, мусор пошла выносить. Пакет мусорный там тоже лежал — она даже до баков не дошла. А если ты насчет того, что мусор — это повод, что девушку кто-то вызвал на беседу и в яму столкнул — вряд ли. В телефоне последние вызовы еще дневные. А когда тетка забеспокоилась, телефон уже отрубился — к полуночи ливень стеной зарядил.
— Телефоны — это ж вроде не твоя специальность? Или у тебя там личный интерес к следственным органам проявился? — Ильин подмигнул, явно на что-то намекая.
— Ой, я тебя умоляю! — рыкнул Олег. — К кому личный интерес? Нет никакого следствия, никто ничего не возбуждал, все так, в порядке проверки обстоятельств. Посидели, покумекали, мне же тоже интересно: вроде несчастный случай, но неочевидный. Вдобавок девушка беременная, недель десять примерно, что, сам понимаешь, добавляет сомнений.
Никита поизучал совершенно гладкий потолок и задумчиво повторил:
— Неочевидный, говоришь?
— Да есть кое-какие мелочи, — Олег поморщился. — У девушки на левой скуле гематомка небольшая. Что-то она мне не нравится.
— Тю! Ты ж сам говоришь — куски бетона, железки. Могла не только голову проломить, но и скулой удариться, — пожал плечами Никита Игоревич.
— Могла, — согласился Олег. — Но тогда, по идее, должна быть ссадина. А кожа не повреждена. Да, девушка могла щекой и об землю приложиться. При мягком ударе покровные ткани целыми останутся, а синячок будет. Но лицо чистое. Хотя, — перебил он сам себя, — под таким дождем не мудрено. Не исключено, что я на воду дую. Гематома может вообще не относиться к падению: свежая-то она свежая, но когда точно получена — за три или, например, за шесть часов до смерти — я не скажу. Это только в кино с точностью до минуты определяют. На самом деле так не бывает, разве что травма предсмертная.
— Погоди, — остановил его майор. — Лицо чистое? Как это? Если человек оступается, он падает ничком. Судорог при черепно-мозговой вроде не должно быть. Или она могла в себя прийти и изменить позу?
Олег вздохнул:
— Она могла и вообще все это время быть в сознании. Но заметь: дождь стеной лил, там грязь, как сметана, а у нее под ногтями абсолютно чисто. Так что — нет, не двигалась она. Да и судя по положению тела…
— А на труп-то кто выезжал? — опять перебил его Никита.
— Я и выезжал, если ты про первичный осмотр. Не протокол тебе пересказываю, а личные впечатления. Так вот, судя по положению тела, она как упала головой на камень, так и лежала. Как раз боком. На камушке под ее головой и кровь сохранилась, не смыло дождиком.
— Почему — боком? — не унимался Ильин. — Не боком же она шла?
Я решила сунуть свои пять копеек:
— Могла в последний момент вспомнить про яму, хотела обойти, в смысле повернуть — и не успела.
— Похоже, — согласился Олег. — В общем-то, ничего особенно необъяснимого, так, мелочи. Сам не пойму, что мне в этом случае не нравится.
И опять поморщился.
— Странно, зачем она телефон с собой брала, если только мусор пошла вынести? — добавил Никита.
Но тут возмутилась уже я:
— Ильин! Я вот тоже мусор выношу с телефоном в кармане, хотя мне до мусоропровода куда ближе, чем от хрущевок до мусорных баков. Погоди, Олег. Если бы ее быстро нашли — она могла бы выжить?
— Я тебе кто, пророк? Черепно-мозговые не прогнозируются. Я даже время падения не могу точно определить. Но вообще, раз не мгновенно умерла, могла, думаю, и выжить. Вполне. Несколько часов она там лежала еще живая.
— Жуть какая! — я поежилась, представив незнакомую девушку, умирающую в грязи под проливным дождем. — И телефон был, можно было «скорую» вызвать.
— Вот и я говорю — жалко, — вздохнул обычно невозмутимый «доктор мертвых». — Но ты, впечатлительная наша, зря вздрагиваешь. Раз она не двигалась — а она как попала головой на камень, так на нем и лежала — значит, сразу сознание потеряла.
— Ну хоть не мучилась. А то и впрямь мороз по коже.
— Она, кстати, неподалеку от тебя жила, — зачем-то добавил Олег. — Я даже в гости к тебе хотел с осмотра заглянуть, но время было не очень подходящее.
— Неподалеку? — удивилась я. — У нас вроде нигде не раскопано.
— За вашими девятиэтажками стадо хрущевок, знаешь?
— Вон где... Я там не хожу, не видела. Никит, а ты можешь мне номер телефона этой девушки погибшей добыть?
— Ну все, начинается, — обреченно вздохнул Ильин.
Да, хороша была Данюша, краше не было в селе. Или гримеры из похоронной конторы постарались? Снежно-белое, как будто свадебное, платье, на волосах и вокруг шеи что-то воздушное. На лице ни царапин, ни синяков — даже классических при черепно-мозговых травмах «очков» нет. Может, вблизи что-нибудь и разглядишь, но подходить вплотную я не стала: мрачная группа возле белого, шелково поблескивающего гроба не источала дружелюбия. Полтора десятка дам в черном, с уныло-вытянутыми лицами, напоминали стаю ворон.
Дамы были от пятидесяти и старше. Странно. Неужели у девушки не было ни одной подруги — хотя бы со своего курса?
Неподалеку от похоронного автобуса стояла бронзово-зеленая «субару». Водитель курил в приоткрытое окно и, казалось, кого-то — или чего-то? — ждал.
Обойдя «траурный митинг» под прикрытием катафалка, я узнала у его шофера, что хоронить будут в «Березовой роще». Рита, проснулся внутренний голос, тебе это надо? Две пересадки, да там еще километра два пешком. Зачем тебе? И вправду, зачем?..
…Добравшись до кладбища, я увидела, что «траурная компания» уже грузится в автобус. Ну да, две пересадки, пробки, да еще и пешком — конечно, они опередили меня на час, а то и полтора.
Ворона, расклевывавшая на кладбищенской ограде кусок булки, косилась на «компанию» неодобрительно. На меня, впрочем, тоже.
Поодаль стояла знакомая «Субару», на этот раз пустая.
Из-за кладбища наползала угрюмая туча на четверть неба. Листва, третий день висевшая тряпочками, начала слегка шевелиться.
Так. «Субару». Совпадение? Ну-ну, фыркнул здравый смысл.
Ладно. Для таких случаев у меня есть лохматое несовершеннолетнее создание по прозванью Иннокентий — невинный отрок, ага. Я как журналист, разумеется, и сама недурно «рыбачу» в информационном море, но Кешка делает это в триста двадцать восемь раз быстрее. Гений, чего уж там. Только бы он телефон не отключил.
Ура, есть!
— Кешенька, можешь машинку пробить? «Субару», госномер…
Через две минуты (да здравствуют информационные технологии!) «гений» продиктовал мне все данные владельца, включая семейное положение и адрес фирмы. В ответ на бурное изъявление благодарности дитя только фыркнуло:
— Да брось! Тебе же еще что-то надо?
— Ну… — я продиктовала номер Дашиного телефона.
— А чего конкретно-то? — хмыкнуло чадо.
— Кеш, я не знаю. На твою интуицию. Особое внимание обрати на пятнадцатое мая.
— Опять покойник, что ли? — в отличие от Ильина, Глебов относится к моим «историям» вполне добродушно. Мол, у каждого свое хобби: кто-то марки коллекционирует, кто-то убийства. Добрый мальчик.
— Покойница, — сообщила я. — Это как раз ее телефон.
— Ясно. Посмотрю. Только это не две минуты. Как чего найду — позвоню, лады?
Слегка поплутав, я отыскала свежие захоронения. У соседнего ряда — уже с оградками и даже с памятниками — стоял коротко стриженый шатен в светлом летнем костюме.
Мне вдруг вспомнилась статуя Командора. С чего бы? В мужчине не было ничего театрального, нарочитого. Он даже не смотрел на последнюю в сегодняшнем ряду могилу — он просто стоял.
На закаменевшей от жары глинистой глыбе грелась зеленая ящерка. Под моей ногой хрустнул сухой стебель бурьяна. Ящерка изумрудным ручейком соскользнула вниз и пропала среди глинистых комьев.
— Борис Викторович?
Он вздрогнул.
— Что вам нужно? — он даже не повернулся ко мне, даже не взглянул. Вздрогнул — и опять застыл.
— Расскажите мне о Даше.
— Кто вы?
— Рита. Это неважно. Пожалуйста.
— Послушайте! — «командор» наконец удостоил меня взгляда, надо сказать, довольно неласкового. — Кто бы вы ни были — неужели не понятно, что я не могу сейчас…
— Пожалуйста, расскажите.
Он неожиданно спросил:
— У вас воды какой-нибудь нету?
Я достала из рюкзака минералку.
Пил он, тяжело двигая кадыком и расплескивая воду. Капли мгновенно впитывались в бледную ткань, и мне некстати подумалось, что костюм «командора» не из дешевых.
— Даша чудесная… была. Я… я не знаю, как про нее словами рассказывать… — он произносил слово-два, делал очередной глоток, потом еще два-три слова — и опять глоток. Точно без воды слова застревали.
— Вы знали, что она беременна?
Мой вопрос Бориса Викторовича не шокировал, даже не удивил. Он только плечом слегка повел.
— Я просил, чтобы она сделала аборт, а она… Ну не могу я сейчас разводиться!
— Бизнес? — самым понимающим тоном уточнила я.
И промазала.
— Какой еще бизнес, — он горько усмехнулся. — Моя жена… она… она сейчас лечится. В Германии. И… в общем, это надолго. Если я сейчас подам на развод, я же сам себе в глаза посмотреть не смогу. А Дашка… Дашка все понимала. Но сказала, что рисковать не собирается — первая беременность, потом может вообще детей не быть. Сказала, что родит и подождет. Пока у меня… ну… пока ситуация не изменится.
Борис Викторович нахмурился и неожиданно спросил:
— Вы на машине?
— Нет.
Он отодвинулся от чужой оградки. Вздохнул, выпрямился.
— Давайте я вас подвезу, куда скажете? Чего уж теперь тут стоять, — казалось, он говорит не мне, а куда-то в пространство. Бесцельно, механически, монотонно.
В машине монолог продолжался:
— Это я, конечно, виноват. Я ведь сто раз предлагал ей снять квартиру — да хоть купить, пожалуйста. А Даша не хотела тетку бросать: та ее после гибели родителей вырастила, нехорошо. Надо было настоять, конечно. И чего ее на ночь глядя понесло этот чертов мусор выносить?! Ксения Федоровна, конечно, та еще аккуратистка и чистюля, недаром химию преподает, но ведь можно было до утра подождать? Наверное, поругались в очередной раз, вот и…
— Борис Викторович, извините, а откуда вы узнали про… про то, что случилось?
Он сглотнул, пальцы на руле сжались чуть сильнее. Но голос звучал спокойно, почти безразлично:
— Света мне позвонила, подружка Дашина. Ну не то что подружка, однокурсница. Они и в школе вместе учились, Света в соседнем доме живет. А ей, кажется, бабушка сказала. Света Ксении-то Федоровне попыталась позвонить — может, помощь нужна, когда похороны и так далее. А та ее послала: чтоб духу никого из ваших возле гроба не было! Ну и всякого еще добавила. Света с приятелями и решили: нет так нет, у человека горе, что ж ему переживаний добавлять.
Как и следовало ожидать, Ксения Федоровна даже дверь мне не открыла. Только рявкнула через цепочку:
— Мне с тобой разговаривать не о чем!
Ну кто бы сомневался!
— Вы знали, что Даша беременна? — не слишком громко, но внятно поинтересовалась безжалостная я.
Дверь распахнулась, Ксения Федоровна втащила меня в прихожую и зашипела:
— Ты что несешь, дрянь такая! Да еще и на площадке! Ты ляпнула — и наплевать, а я как людям в глаза посмотрю? Так и пойдут шушукаться — Дашенька-то уже себя защитить не может.
— Ну, ей-то уже все равно, а… — я хотела добавить, что должен же кто-то за смерть девушки ответить, но не успела.
— Зато мне не все равно! — она щурилась, как снайпер, — одним глазом.
— Разве вы не хотите, чтобы убийца получил по заслугам? — спросила я с самым невинным изумлением.
— Какой убийца, что ты несешь? Вам, журналюгам, лишь бы грязь раскопать! — Ксения Федоровна не повышала голоса, скорее даже шептала, но шепот ее оглушал сильнее крика. — Чтобы всякие следователи и судьи ковырялись — кто, да за что? Она же и будет виновата — потом не отмоешься! А газеткам всяким на радость!
— Но ведь патологоанатом… — начала я…
— Ты уже и до них добралась, мерзавка? Чего прицепилась? Будешь про Дашеньку гадости распускать — зубы в глотку вколочу, так и знай! Вали отсюда, тварь продажная!
Ксения Федоровна вытолкала меня из прихожей и захлопнула дверь, обтянутую порыжевшим от старости дерматином.
Усевшись на лавочку у подъезда, я призадумалась. Обычно безутешные родственники готовы обвинять в смерти дорогого человека кого угодно — лишь бы обвинить хоть кого-то. Окрестных наркоманов, милицию, которая преступников не ловит, врачей, которых не дозовешься, — да хоть бы коммунальные службы, которые не следят за порядком на вверенной территории.
Ксения Федоровна обвинять не стремилась. Ей, похоже, было наплевать, кто виноват в смерти племянницы, — лишь бы ее драгоценную Дашеньку оставили в покое.
Оно, пожалуй, и правильно — выговоры коммунальщикам покойника не оживят, а нервов на «возмездие» истратишь уйму. Только как-то нетипично это.
— Выгнала? — сухонькая дама, в которой я узнала одну из «траурной компании», присела на краешек скамейки. — И правильно. Ты кто? Дашина подружка? И нечего лезть, — после каждой фразы она брезгливо поджимала губы, становясь похожей на классическую гувернантку из дореволюционной литературы. — У Ксении Федоровны горе такое, а ты тут при чем? Она так Дашенькой гордилась, знаешь, какой она ей памятник заказала? Мраморный, с ангелом, самый лучший! И гроб какой был! А ведь могла бы и подешевле взять, богатств-то там нету, никто бы не осудил, — дама опять поджала губы, точно проглотывая «не осудил бы — но…». — А она — нет, не стала экономить. Даже Ираида Кузьминична, уж на что строга, и то слова не сказала. Потому что все, как полагается, было, — и моя собеседница удовлетворенно закивала.
— Как полагается? — изумилась я.
— А как же! — дама всплеснула руками и укоризненно покачала головой. — Это вам, нынешним, на все плевать, и перед людьми вам не стыдно, но это же — похороны! Покойному честь не отдать разве можно?
— Ну да, конечно, — согласилась я. — А почему Дашу в свадебном платье хоронили? Она вроде замуж не собиралась.
Устроившись на шаткой скамейке поудобнее, дама принялась учить меня уму-разуму:
— Ну так сперва надо институт закончить, после и замуж, так уж ведется. А Дашеньку раньше Бог прибрал, не успела она поженихаться-то, — она сокрушенно покачала головой и торжествующе закончила: — Так положено: раз девушка, значит, надо невестой хоронить, по-другому нельзя.
М-да. Мне подумалось, что Юнг сейчас переворачивается в гробу под неудержимым натиском «общественного бессознательного».
В кармане завозился оставленный на виброрежиме телефон.
— Рит, тебе про тот номер, что ты мне дала, все еще нужна инфа?
— Кешка! — радостно завопила я. — Ты чего-то нарыл?
Дама поднялась со скамейки и пошла прочь. Спина ее излучала высшую степень неодобрения.
— Да я сам не знаю, — сообщил Глебов. — Номер сейчас заблокирован, но этого самого пятнадцатого мая в двадцать три семнадцать с него пытались звонить на 112. Ну знаешь, который на мобильных вместо ноль-один, ноль-два и ноль-три…
— Да знаю, знаю. В каком смысле — пытались?
— В смысле — соединение прошло, а разговора не было, вызов сброшен, а через час телефон отключился. Больше вроде ничего в глаза не бросилось. Или тебе статистику по абонентам надо?
— Не то чтобы… — протянула я, изрядно ошарашенная полученной информацией.
— Там этот «субару»-владелец изрядно отметился. Они друг другу каждый день звонили, да не по одному разу. Остальных тоже можно определить, но ты же не сказала, чего надо-то.
— Да нет, не нужно, наверное… Погоди-погоди, — спохватилась я. — Как это — вызов 112 около полуночи? Там последние соединения должны быть в районе полудня.
— Почему должны? — ревниво уточнил Кешка.
— Кеш, я же не про твою гениальность, она очевидна, как нос на лице. Но телефон же смотрели…
— Телефон! — фыркнули в трубке. — Рит, я этот телефон не видел, в руках не держал, я у оператора глядел. Ты чего? Вызов из памяти удалить — две секунды.
— Две секунды, да, — тупо согласилась я. — Но зачем?!
Я сбросила в раковину ильинскую тарелку — после вымою — налила гостю чаю, подвинула пепельницу — обиходила. Сыт, благостен, расслаблен. Теперь можно и о деле поговорить:
— Никит, а квартиру осматривали?
— Льво-о-овна! — застонал майор. — Сказали же тебе, несчастный случай. Что ты опять копаешь?
— Да я не копаю, я так, — виноватый вид мне, кажется, не слишком удался.
— «Так» она! — Ильин выпрямился и даже пепельницей пристукнул сердито. — Вот как знал, что непременно тебе все знать понадобится! Ничего там не осматривали, с теткой погибшей побеседовали, как бишь ее?
— Ксения Федоровна.
— Во-во, — он дернул плечом. — Там, сказали, осматривай — не осматривай, все стерильно. Тетка-то химию преподает. И вообще маньяк чистоты. Так что, если ты насчет следов каких — безнадежно.
Взгляд его из сердитого стал сочувственным.
— Вообще-то от следов крови очень трудно избавиться, — сделала я еще одну попытку.
— Трудно, но не невозможно. Банальная хлорка, к примеру, дает отличные результаты. Или нашатырь. — Никита опять расслабился, откинувшись на спинку кухонного диванчика и задумчиво постукивая сигаретой о край пепельницы. — А ты думаешь, это тетка ее… того?
Как будто не об убийстве спрашивает, а о погоде: ты думаешь, дождь все-таки пойдет?
— А ты не думаешь?
Ильин потянулся. Вальяжный такой, почти ленивый. Никого не трогаю, починяю примус.
— Чистые ногти — это, конечно, аргумент. Но, Маргарита Львовна, недостаточный, ибо вполне объяснимый. След удара на щеке — тем более. Мало ли кто ее приложил: может, тетка, может, любовник, а может, и сама стукнулась. Так, знаешь ли, тоже бывает. Маловато для выводов.
Вот оно как! Безразличный, безразличный, а все обстоятельства помнит, зацепило, значит.
— Тогда вот тебе, товарищ опер, еще один «аргумент». С Дашиного телефона около полуночи был неотвеченный вызов на «скорую». Номер набран, соединение прошло, а потом вызывающий сразу сбросил звонок.
Никита молчал с минуту, не меньше.
— Хороший аргумент. Глебова привлекла? В телефоне-то последние звонки где-то в обед были.
— Вот-вот. Девушка пошла мусор выбрасывать, поскользнулась, упала в котлован, из последних сил попыталась вызвать «скорую», нечаянно сбросила вызов… после чего аккуратно удалила его из телефонной памяти. И все это — помнишь, что Олег про положение тела говорил? — будучи без сознания. Ничего странного?
— Да, действительно. Значит, кто-то еще был, — Ильин прищурился. — А почему тетка? Она, конечно, странная — с этими своими приличиями, но… Почему не этот, ну, от кого девушка беременна была? Или еще какой поклонник? Подруга обиженная, в конце концов.
Подначивает. Ну это мы уже проходили.
— Ага. Вот сидели ночью под дождем и ждали, что Даша пойдет мусор выносить, да?
— М-да, это вряд ли, — он вытащил сигарету, чиркнул зажигалкой, поглядел на огонек, на пепельницу, где дымилась предыдущая сигарета, хмыкнул… — А если бы девушке позвонили, вызвали для разговора — тетка бы так и сказала, чего тут скрывать. Тоже не годится. Значит, ты думаешь, она пошла за племянницей и спихнула ту в котлован?
— Да нет, все проще. В каком-то смысле это действительно был несчастный случай. Поначалу. Вот смотри. Я не знаю, откуда Ксения Федоровна узнала про беременность — могла и сама Даша сказать — но реакцию представляю: стыд и позор на все джунгли! Не то стыд, что беременна, а то, что без мужа. Надо срочно замуж или аборт, чтоб никто-никто ни словечка за спиной шепнуть не мог. Аборт делать Даша наотрез отказалась, свадьба тоже откладывалась в туманную даль, у ее любовника сложная семейная ситуация.
— Погоди, — Никита побарабанил по столу. — А это точно не он? Беременная любовница — мотив железобетонный. Его сложности — это, небось, семейный бизнес, который делить не хочется?
— Ильин, у тебя профессиональная деформация, непременно тебе меркантильные интересы подавай. Бизнес у мужика свой, никаких родственников, я выяснила, а ситуация… Жена у него очень больна, сейчас в Германии лечится. Шансы есть, но вообще прогноз скверный, скорее всего — умрет. И мужик в такой ситуации пойдет разводиться? Вот ты бы пошел? Даже если тебя внезапная страсть своей мозолистой рукой скрутила.
— М-да, — он попытался отхлебнуть из пустой чашки, удивился, зачем-то поменял ее местами с пепельницей. — Уела. Не стоит считать, что все вокруг чудовища, а я весь в белом? Злая ты, Львовна. Заманила беззащитного опера на ужин и обижаешь… Значит, мужик ждал, пока жене либо лучше станет, либо помрет?
— Сам посуди, что ему оставалось делать? Тем временем Ксения Федоровна начала на племянницу давить — а скандалить она умеет, поверь, — та уперлась: буду рожать и ничего плохого в этом не вижу. А тетка и сама упертая, меня вон чуть не побила, обещала зубы в глотку вколотить. Помнишь, как Славка говорил про гематому на скуле — не то пощечина, не то об землю ударилась? Наверняка это Ксения Федоровна руку приложила. А Даша на ногах не удержалась — она против тетки, что болонка против дога, — и упала неудачно. Вот, собственно, и всё. Может, о подоконник ударилась, может, о батарею. Картину представь: девушка без сознания лежит, и кровища вокруг. Ксения Федоровна испугалась, естественно, хотела «скорую» вызвать — и испугалась еще больше: приедет «скорая», тогда точно все всё узнают, да еще и надо будет как-то всех убедить, что Даша сама упала. А уж если помрет, вообще полный апокалипсис. Представил? И тут ее осенило: смерть племянницы решает все проблемы. В том числе и с внебрачной беременностью. Никто ничего и не узнает, значит, и позора никакого.
— И что, тетка племянницу сама до ямы дотащила и сбросила? В одиночку? — несмотря на скептические формулировки, в голосе Ильина сомнений не слышалось.
— Никит, Ксения Федоровна — это такой танк в юбке. А Даша была девушка хрупкая, даже мельче меня. Так что тяжело, но возможно.
Он покрутил головой:
— Но это же страшный риск, ее в любой момент могли увидеть.
— Не такой уж страшный. Теоретически — да, практически — маловероятно. В подъезде десять квартир. Тетка с племянницей — на втором этаже. В остальных квартирах — где ремонт, где в отпуске народ, на первом этаже вообще алкашня непросыхающая. Так что большого риска нет. Добавь еще ночь и дождь проливной. Ну и для дополнительной страховки… Не обязательно ведь нести тело, как мешок. Знаешь, как пьяных водят? Как бы на плече, как санитарки раненых таскали. Если кто-то на лестнице или во дворе попадется, можно сказать, что идешь «скорую» встречать, чтоб быстрее. И тогда дальше уж как повезет. Но никто не встретился.
— И она так удачно девушку сбросила, что место удара попало на бетонный выступ?
— Нет. Мне кажется, что все еще хуже. Ксения Федоровна педантична до мозга костей и вряд ли положилась на случайность. Там ведь не везде блоки и железо, где-то и земля. Она сбросила тело, еще живое, заметь, туда, где мягко, спустилась — там и лесенка есть, для рабочих — подтащила девушку к ближайшему блоку, и приложила нужным местом на какой-нибудь угол. Следов волочения после такого ливня, конечно, не осталось, как и следов крови. Тащить, я думаю, не больше метра пришлось. А потом, наверное, до утра в квартире чистоту наводила, следы замывала. Химик!
— А почему она «скорую» с телефона племянницы вызывала? — Ильин вот уже минут пять стучал пальцем по подоконнику: влево — вправо, влево — вправо, влево — вправо. Как маятник.
— Я тебе кто, Вольф Мессинг? Может, с перепугу схватила первый, что под руку попался. Может, свой разрядился, может, у нее вообще телефона нет или еще что. Не знаю. А потом уже подумала, что и так обойдется, в памяти вызова нет, а оператора запрашивать не станут. И ведь не стали же?
— Не стали, — согласился Никита, продолжая стучать. — Но ведь, раз телефон племянницы, не было необходимости вызов из памяти удалять.
— Да сгоряча, в панике удалила, потом сообразила, что напрасно. Или не сообразила. Может, про оператора она вовсе не думала, нет в телефоне вызова и нет. Да это уже частности. Никит, она же не компьютер, да и не злодейка, строго говоря. Она просто уверена, что все должно быть «как полагается». Так ведь многие живут: ах, если у меня то-то и то-то или, наоборот, нет того-то и того-то — это стыдно, как я людям в глаза смотреть буду. Как будто не для себя живут, а для чужого дяди. Жутко только, что девушка-то жива еще была, и выжить могла — помнишь, что Олег сказал?
Влево — вправо, влево — вправо, влево — вправо…
— И что теперь с этой правильной теткой делать? — он смотрел на меня почти зло. — Если девушка была еще жива, значит, это никакой не несчастный случай, не оставление в опасности, это даже не причинение смерти по неосторожности — чистое предумышленное. Даже аффектом не прикроешься. И что?
Я пожала плечами.
— И ничего. Что с ней сделаешь? Ты же сам сказал — следов ноль. Ну, может, и не совсем ноль, но никто же не станет дело заводить, правда? Несчастный случай. Карма такая. У меня коньяк есть. Будешь?
Ильин кивнул.
После похорон Ксения Федоровна как-то сразу притихла. Даже учеников — когда наступил наконец сентябрь — стр
Через год у Ксении Федоровны случился инсульт. Она еще успела вызвать «скорую» — это было последнее, что она успела сделать.
Сегодня Ксения Федоровна лежит в общей палате для таких же безнадежных хроников, которых не выписывают только потому, что некуда — родственников никаких, ухаживать некому. Она дышит, может глотать и двигать глазами.
О нет, она не абсолютно одинока — приятельницы посещают ее раз в месяц. Наверное, график составили. Во время визитов Ксения Федоровна лежит с закрытыми глазами. Ей, должно быть, стыдно за грязные простыни, загаженные полы и жирных ленивых тараканов, прогуливающихся по когда-то белому подоконнику.
Отсидев «у одра» пять минут, очередная посетительница бодро желает «ну, выздоравливай», выкладывает на тумбочку яблоки, апельсины или печенье и уходит.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/