***

Ночь нереализованных понтов.

День переадресации сигналов.

А время года края достигало,

И грани преломляли срез цветов.



Сезон неразведения мостов

Прольёт случайность неизбежной встречи,

хотя иных уж нет, а те далече;

а нам на каждого, как прежде, три по сто.



Владея указующим перстом,

не указует разве-что ленивый,

и надпись "требуйте отстоя пива" -

висит на месте, правда на пустом.



Очаровательная девушка с шестом

слюнявит пальчик, шевелясь змеино.

Ах, как же всё наивно и невинно,

и всё же не в Париже под мостом,



не дурочкою у Дворцова моста,

тем более не цаплей на болоте,

а дома ждёт пушистый белый котик -

высокий некто маленького роста.



Ворона надрывается с погоста

о чём-то о своём, о запредельном,

обижена питанием раздельным

на бледность ночи, хлынувшей на остров.



Увяз в дожде одноимённый человек;

его подруга лодочки надела.

Она прошла Босфор и Дарданеллы,

в надежде на признание и чек.



Слышны угаданные встречей голоса,

их обладатели не то чтоб после пьянки,

и корабли на якорной стоянке

красиво убирали паруса.



Белела ночь. Хотя бы полчаса

ей притулиться на гранитных сходнях.

Пусть выспится, но только не сегодня.

А нынче - или-или - на весах.



Закат, рассвет - сплошная полоса

горизонтально вспыхнувшей дороги.

За сфинксами египетские боги

пришли разгневанные, гребни в волосах,



косметика, браслеты, опахала;

жрецов и жриц несметное число;

и, пошлый шест сменявши на весло,

красотка допинг запрещённый уплетала.



И на галеру - ко царице - в фаворитки,

в подружки, в сплетницы - по поводу интриг.

О, боги! всё по кругу: do you speak

у тихо отворившейся калитки.



Прокручивая мысли в голове,

как в банке незаконные купюры...

Всё вроде есть у этой бабы-дуры,

теперь ещё и завтрак на траве.



Гидрометцентр погоду предсказал.

Приливы сил, поток иносказаний.

Готовь зимой телегу, летом - сани,

чтобы добраться в Павловский вокзал.



И тот, кто мне всё это рассказал,

под самиздат пристроил контрамарки

и продавал их тысячами в парке,

при том имея честные глаза.





. . .



В душу Северной Пальмиры

как в потёмки заглянул:

ты чужая, муза-лира, -

я себя не обманул.



Ты чудесна, возражений

не слыхал я, сколько жив...

Там шипят во мраке змеи,

извиваются ужи.



Мимолётная карета;

дрожь брусчатки на лице.

В ночь таинственно одета

появилась во дворце.



Расплетаются интриги,

как шнуровка на груди.

С кем тебя рассвет застигнет -

глянь, царица, погляди.



Не сводя с друг друга взора

не увидеть ничего.

До утра ещё не скоро

заблужденья твоего.



Завтра, завтра все сомненья

у смятения в углу.

Страсти до изнеможенья,

объясненье на балу.



Под плащём клинок коварный.

Маска ночи на глазах.

Фаворит высокопарный

в косметических слезах.



Маскарадная потеха -

вот и армия твоя.

А на утро - не до смеха -

путь в далёкие края.



Было не было опоры

(у придворных лёгкий флирт);

государственные споры;

музы без цветов и лир.



Предстоя на самой кромке,

не испытывай карниз.

Ты чужой души потёмки,

неисполненный каприз.



В тайне всё; всё слишком явно.

Парки нить свою плетут.

Hаppy еnd. Всё вышло славно,

скоро липы зацветут.





. . .



Печать оптимистических газет

тревожит представителей закона.

Латанье дыр остатками озона,

спуская что ни попадя в клозет.



Гроздь виноградная тоскует по лозе,

лоза - по грозди, уползая в горы,

к снегам, в расселинах дичать и в холодке

не знать, что виноградник грабят воры.



Так рыбы, заключённые в садке,

не знают нерестилищ драматичных,

а пташки в клетках - барахолок птичьих.

Предполагая суши под саке,



предпочитая сквознякам привычку;

там рыбки отъедаются, здесь - птички,

и даром, что им кажется, что даром.

Суда негоциантов на реке,



упитанные выгодным товаром,

как боцман - ромом, с трубкою в руке,

предвосхищают бойкую торговлю.

Купившему все штуки - две за фарт

и штучки разные, фигня и причендалы.

Дождь попирает кровлю,

Летний сад,

смывая отражения в каналы.



Оптовики при барыше во все,

не в слишком тяжкие, пустились поразвлечься:

на островах под пальмами разлечься

с красотками во всей своей красе;



престижность подчеркнуть приобретений,

и призовой заморский дефицит

пожертвовать сомнения без тени

конфессии, алмазные венцы



клепающей заочно и по мерке;

скупить все копи и перепродать,

не отрываясь от с омарами тарелки

с вином диковинным, что и не передать



словами, как тоску по среднерусской

возвышенности чистых детских снов

про книжки с переплатой и нагрузкой

с длиннющими абзацами без слов...



Какое время - было да прошло.

Эпохи падкие на кровь и перемены.

Харон в сердцах сломал своё весло

(от постоянных перегрузок) об колено.



И не понять уже, где свет и царство тьмы.

Есть шанс поймать волну реинкарнаций,

хотя ковчег от бака до кормы

забит попарно тварями, и наций



ещё не сформирована толпа

на залитых дождями континентах,

ещё в пустыне не просыпалась крупа

небесная, ещё не меряли в календах



Господни лета в ветхие века

пророки, прозревавшие мессию,

не ведали, что взбесится река

и выплеснет на белый свет Россию.





***



Рву паутину прежних небылиц,

схожу с ума в бескрайние пределы

конечных станций, тупиков, границ,

задержек рейсов, тузиков и грелок,



полётов неопознанных тарелок,

тогда ещё не слишком регулярных,

полярников на станциях полярных,

героев времени и прочих переделок.



Срываю банк невинных мелочей,

обид пустяшных, пыльных безделушек,

вещей поношенных, потерянных ключей,

замочных скважин, сломанных игрушек,



звонить из автомата - кучу двушек...

за что такое счастье - непонятно,

и всё-таки - пусть мелочь, а приятно,

и думать так и никого не слушать.



Ждать вымышленных к вечеру гостей.

Дождаться и откупорить бутылку

и выпустить собрание страстей,

как джина, или, как разбив копилку,



наброситься на медь и серебро,

пересчитать и отнести соседке

по лестничной и по сердечной клетке,

сбрив бороду и почесав ребро.



Довольным процедурой пересчёта,

принять, как приз из рук её суровых,

на пъедестале славы и почёта -

поллитра под напутственное слово:



не пить всё сразу - будь она здорова -

на опохмел оставить, зная точно,

что выпью всё. И сразу. С ней. И срочно.

Чтобы не выглядеть в глазах её хреново.



. . .



Он вспоминает молчаливых слов

неразличимые почти что силуэты

и называет заднее число,

согласно визе заказав билеты



куда-то на ту сторону планеты,

обратную должно быть по всему.

- Всё хорошо - всё нравится ему;

аэропорт с названием "Край Света"



не принимает только по утрам.

Зато стабильно при любой погоде,

и днём и ночью и по вечерам,

гостеприимен и многонароден.



Нет смысла говорить о здешней моде

на то, что вышло из неё вчера.

Но. Шляпки, зонтики, перчатки, веера,

очки от солнца, что обычно всходит -



не в счёт при нынешнем раскладе чувств.

И всякий случай в качестве рекламы.

Всё сразу вспомнилось. Проникновенно пуст

загашник памяти. Комедии и драмы



все сыграны. Иссяк репертуар.

Актёры разбрелись по балаганам.

Зачем он здесь? Без шляпы и нагана.

Потомок заблудившихся татар



в снегах Сибири, там же обрусевших.

Зачем он здесь? где деньги и товар

и снова деньги; поезд неуспевших

по пригородам обновляет полотно,



маршрутки переполненные ищут выезд...

Зачем он здесь? забывший, где он вылез.

Куда летел? с евреем заодно.



***



Грибники прочёсывают лес,

называя друг друга партнёрами.

В сущности каждый из них головорез -

гуманный охотник за спорами.



С корзиной, с ведром, с пакетом,

с ножом, для того предназначенным.

И не нужно быть атлетом

накаченным.



Достаточно видеть солнце,

или свет находить по компасу,

и знать, что грибы поглощают стронций,

а от стронция выпадают волосы,



и не очень-то дело обстоит с потомками.

Зато аукается не смертельно.

Здесь всех зовут именами громкими -

каждого отдельно.



Бывает, что лес не выносит

нашествия и отвечает ложными -

этаким эквивалентом жизненной прозы -

опятами, в лукошко положенными.



А знатоки и эксперты

по части грибной вакханалии

помогут-таки избежать смерти

и не склеить сандалии;



и не уличённым в жестокости

к представителям жизни растительной

шанс размышлять в этой плоскости

с изрядной долей наития



выпадает, Фортуна преследует.

Выход из лесу - день прибытия.

День убытия

всё же последует.



. . .



На эпатаж настроенный,

он рубится в пристенок.

Ставки утроены.

Пристенок - не застенок.



Очко - не покер.

Медяки - не червонцы.

Цезарь - не джокер.

Луна - не Солнце.



Хотя, как посмотреть.

И с какой стороны.

Теории имеют шанс устареть,

даже если верны.



Любой практик сравнит

светила с монетой,

песок и гранит,

поэта - с планетой.



Рубятся в чику

приверженцы прикладной алчности,

образуя некую клику

для пущей важности.



Апофеоз азарта.

Казино закрываются.

Джокер - уже не карта.

Властитель кривляется.



Пляски на глобусе.

Дело привычное.

Всё-таки в образе.

Тварь закадычная.



Смысл не в коленках

дрожащих, не в мистике.

Сущность пристенка

в незнаньи баллистики.



Смысл игры -

в просторечье играющих;

вхожесть в миры

суеверно икающих;



выход на плоскость

стены, гравитация.

Стильно и броско,

почти экзальтация.



Джокер в трико-домино.

И бубенчики

на колпаке.



Глобус залог в казино.

Птицы-птенчики

на чердаке.



Дым, ускользающий

вверх, во вселенную,

к мареву звёзд.



Змий, уползающий

в тень полуденную

терний и роз.



Где там пристенок -

седьмое ристалище

на подкидном дураке.



Край эйкумены.

Тразитное капище.

Лёд на реке.



Символы времени

татуированы.

Рядом и сплошь.



Рода и племени

сны закадрованы

в правду и ложь.



Как бы не так,

и ни тени сомнения

в слабость колен.



Милый пристенок.

Предтеча гонения.

В суетный плен.



Дёшево быть.

Откупиться завзятостью.

Стойкостью цен.



Право найти.

Привилегия спрятаться

В древности стен.



И не желать

ничего, кроме паперти

старческих лет.



Вовремя знать,

что окажется запертой

дверь в туалет.



Не позабыть,

где соломки постелено.

Падать - не грех.



Разве, что с дуру.

Эх, молодо-зелено.

Курам на смех.





***



Вечность и старость.

Слепцы и отшельники.

Снова и впредь.



Лысые горы.

Седые мошенники.

Хляби и твердь.



Верх экономии.

Школа презрения.

Ржавый телец.



Гнутая мелочь.

Наживы знамение.

Happy конец.



Вот и начнёмся опять,

как положено.

Версии -- в ноль.



Сказано -- сделано.

Кони стреножены.

Лёд алкоголь



разбавляет,

и плавится

айсберг в стакане весны.



Буря стихает.

Есть шанс переправиться

с той стороны.



***



Правда -- дура неуёмная --

постоянно врёт с три короба.

Деловая с виду, скромная,

на просроченных хлебах



восседает, пробавляется,

пьёт перцовую от холода,

и в черте большого города

кормит кошек и собак.



В воскресенье выбирается

послужить просторам в пригород.

Оградить правдоподобием

пару-тройку небылиц.



И не плохо получается.

Здесь и там она, как Фигаро,

приворотное снадобие

получив от третьих лиц.



Пережившая подробности

возвращается заботливо

на круги своя, на поприще

лингвистических утех,



и, неумерших от скромности,

восхищает изворотливо,

дескать, к месту это торжище,

хоть и курицам на смех.



Отпечатались шаги её

по телесным откровениям.

И подшиты и подписаны

в память вышедших в тираж,



баснословно ограниченный

прирождённым нетерпением

быть бездарностью и гением,

принимая ложь за блажь.



Оторочены сознанием

серые одежды разума.

Пыль, насыщенная звуками,

оседает на висках



ах, как милого создания

в окруженьи безобразного,

в складках чёрного и красного

в цепких крошечных руках.





***



Тесен мир, тесны объятья.

Скован лёд июльским сном.

На груди твоей рапятье.

Правда. Истина. С вином.



В ночь глаголов и сомнений,

свеч в далёкой синеве,

несомненно, я твой пленник,

правда, истина в вине.



Озарённая рубином.

Водкой смочены уста.

Выбиванье клина клином,

в виде Южного Креста.



Предпочтение отдано в пользу созвездия.

Астролог, страдающий метеоризмом, вещает

насколько благоприятна кромешная бездна,

и какими грозит вещами.



Вроде правду твердит болезный.

И дождь правдоподобно зачеркнул телескопы.

Но какже узнать -- что тебе полезно:

медитация, глядя на зонтик укропа,



или сам процесс засолки,

венчающий летние месяцы.

А после -- отдых -- у книжной полки

в качалке -- от Иоанновой лествицы.



Поток сновидений. Статистика уровня осадков.

гроза за грозой, будто дело привычное.

Ах, как же в качалке и дремлется сладко,

и видится тайное нечто и личное.



Окропи уксусом. Позабудь на мгновение.

И получишь закуску с названием -- что окропил.

Нынче ночью Луна обретёт затмение

от Земли перед Солнцем. За что купил



продам без зазрения всякому встречному

астроному, мошеннику, соглядатаю,

топтуну у киоска аптечного,

прокурору в отставке, ходатаю



за меня пред кабинетным портретом,

перед картинкой в колоде карточной,

невиновного в том, что кончается лето,

хотя и весьма загадочно.





***



Тушёнка совсем не та, не волокнами,

а жёванная, пропущенная через чей-то желудок.

Вот и дожили до блядства под окнами,

забавляющего рассудок.



Водка плавит стаканы разовые.

Вот повод-то повеселиться!

Короли нефтяные и газовые

неужели решили акститься;



раздать имение по цене остаточной,

налить в стекло непалёный "Стерлинг",

и вспомнить как лето кончалось загадочно



до нехватки ума и денег.



И снова. И дальше. До слёз отшвейцаренных.

В тазу с огурцами вода горьковатая.

Количество рыб, на закуску зажареных,

и хлебов -- статистика -- дело приватное.



От воспоминаний круги под глазами.

Кошелки с грибами в углу не разобраны.

Ставрида пошла, перебои с грузами --

луфарь постарался, хоть вкусный, но долбаный.





***



Я временный. Я страстно умирал,

заныривая в тучные интриги;

и наш знакомый новый, генерал

(я путаю -- регалии, вериги),

давно не совмещавшийся с мундиром,

в отставке инженером пребывал, --

мне руку жал при встрече. С этим миром

он в мире находился явно. С виду

добряк упитанный. Нехитрые глаза,

при разговоре за удачу и планиду,

чуть-чуть смеялись ежедневной сотней граммов

"Немировской" в шинке напротив храма

потягиваемой под разговоры

в кругу односельчан небезразличных

к доступной выпивке. В одеждах хаотичных

они плели словесные узоры,

дискредитируя скроняемую "хер"

совсем не в той связи и направленьи.

Но неужели всё это от лени

разгульной этакой,

мой генерал, мон шер.



Довоенный митинг по субботам.

Ярмарка послевоенных поколений.

Всё и все во власти накоплений.

И, конечно, здесь уж не до лени:

воскресенье надо заработать;

и летать себе на высоте доступной,

хоть на бреющем, а всёж-таки полёте...

Вон, смотри, летит мужик и баба в ступе,

птица в клетке, дачники в халупе,

профиль на монете, цирк на дроте.



Я начну хотя бы не с начала

Миром мажутся проверенные слухи.

Чья бы здесь корова ни мычала,

есть понос, да нету золотухи.



Ты судьбу, должно-быть, повстречала,

перешедшая из мира в мир иного.

Приблудилась. Там и одичала,

может, кстати, но совсем не к слову.



Пережившие тебя аксессуары,

как никто, что время быстротечно,

знают, и, конечно, что коварна

та болезнь, что время не излечит.



Иглы штопальные к строчкам на предплечье

только косвенно имеют отношенье.

А душа твоя и присно и на вечно

ныне вроде жертвоприношенья.



Все страдают, душечка, так надо:

правила строги, но бесконечны --

от беспечных первенцев из сада

ло грошёвой поминальной свечки.



И наверняка страдали боги

за амбиции и свары на Олимпе.

Ты ещё, должно быть, по дороге,

раз уж я с утра прилично выпил.



На фрегате выбросили вымпел.

Что ни свет -- то призрак Эдисона.

И заботы все о логотипе

накануне мёртвого сезона.



Память белая, как снег неосторожный,

только выпавший, способствует нирване.

И уменье балансироать на грани

допускает этот снег весьма возможным.



Я отвлекаюсь по различным пустякам

на пустяков различие, на меру

пустяшности, попавшей в эту сферу,

как пуля неуклюжего стрелка.



Графичность; плоское изображенье

чувств переменчивых по крошечным причинам.

Трёхмерность проявляется в круженьи

голов, прострелянных героем Аль Пачино.



О мой герой!.. нет, лучше -- героиня!

твоё не "я" -- предел местоименья

последнего из брошенных камений

в устойчивость с чертою Шао-Линя.



Мне так казалось. Ошибиться -- можно;

не всё ли главное равно пред пустяками?

Жизнь, как вода? Поверить в это сложно:

она течёт и под лежачий камень.



И предводителем парада геометрий

(она, при всём, физическая личность;

вся строгость хаоса, безмерная статичность

и ветренность под парусом безветрий)



она застигнет смысл любой погоды

врасплох и убедит нелепость шуткой

упиться и рыдать от смеха -- сутки;

безвыходность от выхода и входа



ключей потерянных исполнить дубликаты

(пустяк приятный греет, как дублёнка).

И на круги своя вращается когда-то,

как Новый год, к примеру, Год Телёнка.



Чтоб вовсе не понять высокий штиль,

необходимо очень постараться,

но смысл не в том, чтоб впасть в поток простраций

и молча горевать. На старый шпиль



надели снова выгодное знамя

(а, может, флаг: тогда -- флагшток, не палка).

Так, вобщем, всё... и бизнес на фиалках;

велосипед, и девушка на раме:



доверчивая, с бойким провожатым

отважилась с танцулек в клубе слиться:

он так хорош; какая заграница?

когда к её спине -- живот прижатый,



а ноги мастурбируют педали;

и ночь сползает в стог, пружин лишённый...

Но вот матрац залитый и прожжённый;

другие ценности, а веси, города ли, --



какая, в строчку, разница, и круги

смыкаются опять в мишень на стенке;

не заживают сбитые коленки,

тогда ещё раздвинутые, в клубе,



по ходу жанра и заезженной пластинки,

совсем не то, что "надо думать было раньше",

и всё-таки он был почти Зиганшин --

герой на полувыцветшей картинке.



А мята успокаивала кровь,

дурман морочил голову советом:

-- идите в ЗАГС, купите в Крым билеты,

и закажите "выпьем за любовь"



по радио, в концерте по заявкам;

возьмите ссуду в прогоревшем банке.

Пусть грязь вокруг, но вы почти на танке

(какой там пропуск и какая справка!);



сорвите банк под заднее число,

предвосхитите дружбу Бонни с Клайдом,

купите фотик, раведите слайды,

уйдите с головою в ремесло,



включите свет и снова погасите,

расклейте объявления о купле-

продаже, накормите, твари, гуппий, --

вы даже не в Крыму! В Атлантик сити



их понесло: доверчивые оба!

-- Дурман ли это? -- Кажется, дурман.

-- А что нам будет? за испуг и за обман.

-- Любовь неразделённая до гроба.



Такая саечка-крутые пироги.

-- Но у кого нам позаимствовать объятья?

И некто в мыле, выскользнув из платья,

ускорил затихавшие шаги,



сопровождённые гортанной музой,

для обнажённости весьма пригодной,

и, по необходимости, природной, --

истёк, исчез, как на жаре медуза.



***



Дожди... Откуда столько? Для чего?

Я так хотел, чтоб Бог меня попутал,

А этот гаденький, кивая на Него,

Спешит меня столкнуть с дождливым утром.



Презреть незакодированый быт...

И, чтоб не утонуть в таком потопе:

- Сказал же Гамлет: быть или не быть?

- Сказать - сказал, а родины не пропил.



Не все тебе. Хотя здесь все твое

Не подлежащее под Крест Животворящий.

А дождь - он с неба! и не водку льет,

К тому же здесь он русскоговорящий.



А значит, благо он приобретен,

Не глядя на гнилые корнеплоды,

А что не сгнило, все до крошки уплетем

Пройдут дожди. Какие наши годы!



Пройти бы только мимо магазин,

Хотя, зайти за спичками и солью

Все хорошо: свинья лежит в грязи:

Ей ни к чему пристрастье к алкоголю.



И ни к чему быкам страна чудес,

Они и здесь чудесно телок кроют.

Стоит еще не вырубленный лес,

Хотя загажен и горит порою.



И призывают люди Илию -

Пророка на огнЕнной колеснице,

Но и когда дожди нещадно льют,

Зовут его, готовые акститься.



Нет, не смертельны ливни, в голове

Еще полощется в последствиях надежда;

Еще не вмерла Украiно, хай живе!

Разгуливает в вышитых одеждах.



Какой баланс! Какие чудеса!

Лукавый может только притвориться.

Пророк взирает на иссохшие леса,

Способные лишь из его ладош напиться.



Так чаша наполняется, Творец

Всегда предвосхищает наполненье

И без сомнения: начало и конец:

Он Альфа и Омега. Откровенье



Не совмещает правду и обман...

Ты все поймешь, когда в кадык упрется сухость,

О том, как преподобный Силуан

Рыдал над изуродованной мухой.