Елена Колчак
У страха глаза велики
Багровые пятна зловеще выделялись на смятой салфетке. На ярко блестевшем лезвии лежавшего рядом ножа, приглядевшись, можно было заметить похожие красноватые полосы. Кое-где в углублениях резьбы на рукоятке виднелись темные точки.
Я, конечно, не стала брать нож в руки — даже не стала до него дотрагиваться. Почувствовав себя героиней триллера, рефлекторно оглянулась — никого — приподняла довольно длинную банкетную скатерть и заглянула под стол (если на ноже — кровь, то должен быть и мертвец, а по всем законам жанра именно под столом ему самое место). Даже вдохнула на всякий случай поглубже — ведь при обнаружении трупа девушке положено орать, да?
Приготовления мои, однако, пропали втуне — трупов под столом не обнаружилось. Собственно, там не было вообще ничего.
То есть, ничего, так сказать, нештатного. Имелся пол, на полу, естественно, крошки, пара апельсиновых шкурок и несколько смятых салфеточных обрывков.
Ой! Штора, закрывавшая дверной проем справа от меня, шелохнулась — как будто кто-то только что из-за нее выглядывал. Кто-то? Ну да, или что-то, например, сквозняк.
Сквозняк-то сквозняк, но салфетка и нож по-прежнему лежали на столе и по-прежнему были покрыты зловещими красными пятнами.
Но раз есть окровавленный нож, то, вероятно, должно быть и тело. Либо раненое, либо уже неживое, так? И если его нет под столом — значит, оно где-то еще?
Что ж, для начала на всякий случай оглядимся: по-прежнему никого. И штора больше не шевелится. Бездыханных окровавленных тел тоже не видно. Все те, что пока еще дышат, делают это весьма активно: пляшут, не жалея ног, оркестр в соседнем зале гремит так, что вполне можно стрелять без глушителя.
Самое время незаметно присоединиться к общему веселью, как будто никаких ножей я и в глаза не видела. А можно все-таки поискать тело? Если не мертвое, то хотя бы раненое...
Вот только нужно ли? Ох, Маргарита Львовна, все-то тебе неймется!
Неожиданности, конечно, украшают жизнь, но не в таком же количестве. Нет, не то чтобы мне это не нравилось. Недовольство обычно выражают окружающие. Причем весьма энергично. Можно подумать, что я вовсе не тихая, скромная и очень провинциальная журналистка, а прямо гибрид Джека-Потрошителя и леди Макбет. Хотя, как говорил один милый литературный герой восьми лет от роду, «разве мы виноваты, что все время вокруг какие-то истории — это истории виноваты, раз случаются». Но, право, фальшивомонетчики, маньяки, шантажисты, а теперь вот окровавленный нож на банкетном столе — сколько уже можно? Как сказала бы моя единственная подруга Лелька — перебор.
А кстати, на банкет-то именно она меня притащила... Я, Рита Волкова, скромный журналист «Городской Газеты», к фирме, которая сейчас буйно празднует свое десятилетие и одновременно очень удачный контракт с итальянцами, абсолютно никакого отношения не имею. Это Лелька своими переводческими талантами активно помогала выстроить всеобщее взаимопонимание, так что господин директор — или президент, кто их нынче разберет — решил, что ее вклад в подготовку этого самого контракта поистине неоценим, и значит, присутствие на юбилейном банкете госпожи переводчицы обязательно.
Только не подумайте дурно, ничего личного. Господин президент, конечно, — мужчина хоть куда (во всех смыслах слова) — но он недавно вторично женился и пока еще весь сосредоточен на семейных радостях.
Приглашение было, как водится, на два лица, и Лелька потащила на банкет меня. Видимо, не хотела затруднять себя выбором — кого-кого, а претендентов мужского пола возле нее всегда более чем достаточно. Лелька — если, конечно, вам нравятся брюнетки и вы ничего не имеете против миниатюрных женщин — 54 килограмма чистого очарования, я не удивилась бы, если бы ради нее сам Медный всадник спрыгнул со своей лошади. Но проверить, так ли это в самом деле, пока не представлялось случая — до Медного всадника от нашего Города почти полторы тыщи километров.
Господин президент именовался Герман Борисович Шелест и, когда меня представили пред его светлые очи, милостиво одарил шуткой: как же это он сам не предусмотрел присутствия прессы. Хотя, возможно, это был намек: мол, раз уж просочилась на закрытое мероприятие, не грех бы его парой слов отметить — где-нибудь в разделе светской жизни. А еще лучше — в деловых новостях. Бесплатный пиар все любят, даже президенты преуспевающих компаний. А вот фигушки ему!
Отсутствие на банкете самих итальянцев с лихвой возмещалось выбранным для празднования местом — рестораном «Золотой лев». Название, вероятно, должно было напоминать о льве святого Марка, который, хотя и не золотой, но вроде бы не то оберегает, не то символизирует Венецию. Небольшая «золотая» статуэтка в холле воспроизводила оригинал довольно точно. К счастью, итальянский колорит на этом заканчивался — пиццей тут не кормили. Зато рыба была выше всяких похвал. И народ подобрался воспитанный, ножом ее, то есть, рыбу, никто не резал. Если я правильно понимаю ситуацию, для режущих предметов нашли другие объекты приложения…
Танцуют теперь там, в большом зале, а я думай. Н-да, шеф будет в восторге. Мой шеф, не Герман Борисович. После прошлогодней убийственной истории вокруг банка «Град»[1] он очень хотел отдать мне криминальную тематику, еле отбилась. Теперь точно не удастся. Раз уж есть у меня свойство в «истории» попадать, значит, никуда не денешься.
Пятно на скатерти, возле ножа, было обширнее и значительно темнее, чем те, что на салфетке. Наверное, из-за того что салфетка белая, а скатерть светло-оливковая. Поэтому и пятно на ней не красное, а бордово-коричневое. По форме — вроде как амеба с ложноножками. Или размазанная пятерня… На бордовом едва заметно чернели какие-то крошки. Когда я коснулась пятна пальцами, на них остался слабый красный след. Минуты две я бессмысленно его разглядывала, потом зачем-то понюхала и, подумав, лизнула. Потом лизнула еще раз...
Клубника!
Ну и фантазии у тебя, Маргарита Львовна! Окровавленное лезвие, ну надо же! Убийство в банкетном зале, скажите пожалуйста! А ведь и цвет пятен не особо и кровавый. Кстати, о «крови», не вредно бы руки помыть.
Туалеты у них тут, в «Золотом льве», такие, что сгодились бы в приличный дом в качестве гостиной: фонтанчик в углу, светильники в виде тюльпанов, кожаные диваны размером с кадиллак, пепельницы — и те розового мрамора... Очень элегантно и настраивает на размышления. А что? Японцы вон когда-то считали, что мысли о серьезных вещах лучше всего совмещать как раз с естественными процессами. То есть думать о «горнем» правильнее всего в постели, в чайном домике или… да-да, в «домике отдохновения». Процесс еды, как ни странно, в рекомендациях не упоминается.
Обстановка обстановкой, но не вредно бы и в самом деле понять, что со мной происходит. С какой стати мне кровь привиделась? Как мудро заметил по этому поводу классик, «взрослый человек не заглядывает каждый вечер под кровать в поисках злодея — хотя злодей и может там спрятаться». Ей-богу, что-то с моей головой не так. После десятиминутного размышления я — почти по Джерому — обнаружила у себя одновременно симптомы шизофрении, мании преследования и всякие пустяки вроде невроза навязчивых состояний на фоне врожденно повышенной тревожности. В этот-то печальный момент и появилась Лелька.
— Размышляем? Бросай курить, вставай на лыжи. С тобой Герман Борисович хотел пообщаться.
— И на какой предмет? Рекламную кампанию сочинить?
Лелька в ответ лишь пожала плечами:
— А я почем знаю? Сделай милость, не тяни время, а?
— Что так? Им вдруг приспичило?
Не подумайте плохого — я вовсе не собиралась грубить единственной подруге. Но диван был такой мягкий, вылезать из него так не хотелось…
— Да не им — мне! — огрызнулась Лелька.
— Что, утюг забыла выключить?
— Вот еще! — обиделась Лелька. — Просто подруга у тебя балда, фруктового салатика покушать решила, а он, пакость такая, с клубникой оказался.
— Ну и чего теперь?
— Ну и то… — передразнила меня Лелька. — Сама не видишь? Теперь надо очень presto мотать домой, пока в леопарда не превратилась. Уже чесаться начинает.
Щеки у нее и впрямь заметно порозовели. Для лелькиной аллергии клубника — как нитраты для огорода: все цветет пышным цветом, а в результате никакого удовольствия.
Пришлось действительно presto двигаться на аудиенцию.
Герман Борисович был худощав, моложав и весьма сдержан. Лет в двадцать он, вероятно, поражал чувствительных девочек демонической брюнетистостью. Нынче же, в свои «около сорока», яркие краски, к счастью, подрастерял. Жгучая чернота шевелюры потускнела, подернулась благородной тенью, напоминая отчасти угли под пеплом. Еще не седина, но скоро, скоро... Сумрачно-стальные глаза при улыбке голубели, точно попав под солнечный луч. Выражение лица у Германа Борисовича мне показалось несколько смущенным. Может быть, и впрямь — показалось. Как с давешним ножом.
Или все-таки нет? Я, конечно, журналист неплохой, но все же не до такой степени популярна, чтобы ловить меня для деловой беседы посреди сугубо развлекательного мероприятия. Ведь что преуспевающему бизнесмену в костюмчике от Армани и скромном шелковом галстуке ручной работы может потребоваться от журналиста? Одно из двух: либо его фирма затевает новую рекламную кампанию, либо… либо он сам. То есть собрался успешный бизнес сделать еще более успешным путем подведения под него мощной политической платформы. Например, депутатской. Но рекламными акциями в возглавляемой Германом Борисовичем фирме наверняка кто-то уже занимается, ибо куда ж нынче без отдела маркетинга? Так что, скорее всего, предстоит вариант номер два. Момент для переговоров, конечно, выбран не совсем подходящий, но, может, Герман Борисович из тех, чей девиз — куй железо, не отходя от кассы? Вот приспичило ему прямо сейчас, а тут как раз рояль в кустах, то бишь подходящий журналист под рукой.
Ох, и не люблю я, признаться, политическую халтуру. Но, правда, платят за нее куда лучше, чем за обычную рекламу (которая, в свою очередь, раза в два дороже «простой» журналистики). В общем, любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Заказчики — народ утомительный, но именно они нас кормят.
Усаживаясь в кресло, я успела не только прикинуть размер предполагаемого гонорара, но и распределить его — на самые насущные потребности. Как в том анекдоте: «Что вы сделаете, если получите в наследство миллион?» — «Долги раздам». — «А остальные?» — «А остальные подождут». Долгов у меня, к счастью, нет, зато насущных потребностей хоть отбавляй. У Лелькиного сынишки через полтора месяца день рождения. Мне принтер менять надо. Один заезжий гость ухитрился — совершенно непонятным для меня способом — сверзить его со стола, да так удачно... Даже Кешка Глебов из соседнего дома, любимый мой компьютерный гений лет эдак двенадцати-тринадцати от роду, повозился с останками и развел руками — только на запчасти. Кстати же, не грех бы и для Иннокентия какой-нибудь девайс в подарок приобрести. И мои любимые зимние ботинки теперь годятся разве что в музей: уж не знаю, какой гадостью нынче улицы посыпают, но от нее даже толстенная свиная кожа идет трещинами. Н-да...
А вот обломись, бабка. Никакой рекламой тут и не пахло. Наша беседа напоминала диалог китайца и англичанина — причем когда оба собеседника пытаются говорить на суахили. Не то что пересказать — понять невозможно.
Вообще-то некоторые на алкоголь странно реагируют... Один мой знакомый, помнится, после полбутылки шампанского — пустячная доза, несерьезная — уехал в Вильнюс. Не то чтобы его безумно манила Прибалтика — просто поезд подвернулся в ту сторону. А как раз в это время по Вильнюсу начал ездить «крупный единорогий скот», ну, знаете, бронированный и на гусеницах, и вообще начались всякие события. Так что домой этот путешественник попал лишь месяца через три. Повезло еще, что не пристрелили.
Быть может, и у моего визави со спиртным сложные отношения?.. Хотя на вид он трезв, как дистиллированная вода, однако кто его знает...
С первого слова и на всем протяжении беседы меня не оставляло ощущение, что разговаривать со мной Герману Борисовичу совершенно не хочется, и меня он воспринимает примерно как зубного врача: понимает, что необходимо, но восторга не испытывает. Это «а куда деваться» просвечивало сквозь вежливые фразы и изящные манеры, как лишние килограммы предательски выпирают из маленького черного платья.
Прелестно. Ну не хочется «к зубному» — не ходи. А если «стоматолог» понадобился вот прям сию минуту — так уж потерпи, не проявляй своих нежеланий. Я-то в них не виновата
Минут через десять беканий и меканий мой собеседник попросил называть его «просто Герман», еще через десять… хм… разродился:
— Рита, я хотел бы пригласить вас в гости.
Да уж, забавно. Только интонация какая-то… не из арсенала радушного хозяина.
Герман продолжал:
— Даже не просто в гости, а немного пожить. У меня дома. Знаете поселок справа от набережной? Дом у нас большой, места хватает, — он на минуту, замолчал, как будто что-то подсчитывал. — Месяц, может быть, полтора. Но вряд ли дольше, — вздохнул господин президент. Да что же это он все вздыхает, может, простыл или съел чего-то не то... — Мне посоветовали… Ох, извините, что вам заказать?
— Токайского с минералкой.
Официант, казалось, материализовался прямо из воздуха, а высокий стакан с бледно-золотистой смесью появился с такой скоростью, как будто дожидался прямо за дверью. Моему собеседнику принесли кофе и пузатенький бокал, на дне которого переливалась лужица коньяка.
Я сделала глоток-другой и приготовилась слушать долгие и невнятные объяснения. Однако рассказ оказался неожиданно кратким. Через пять лет после развода Герман Борисович вновь женился. Причем — на девушке почти вдвое себя моложе. Дело обычное. Семья приняла молодую в штыки — тоже ничего экстраординарного. Стерпится-слюбится. Однако атмосфера не только не нормализуется, но, похоже, накаляется с каждым днем все больше. Хотя юная жена изо всех сил пытается наладить хорошие отношения. Муж, естественно, родных своих любит и хочет, чтобы всем было хорошо, — но он ведь не пойдет к каждому выяснять «ты почему мою жену изводишь?» А нейтральная гостья — то бишь я — может понаблюдать и заметить то, на что свои просто не обращают внимания.
Странный он какой-то. И затеи у него странные. Видит меня впервые в жизни и тут же, с бухты-барахты предлагает заняться стиркой его грязного белья. Или не с бухты-барахты? Сам же сказал — «посоветовали». Кто, интересно? Впрочем, неважно.
— Ситуация, конечно, вполне обычная. Наверное, я напрасно так поторопился со свадьбой, но... — Герман Борисович покачал бокал с коньяком, внимательно наблюдая за тем, как янтарная жидкость масляно обтекает стенки. — Знаете, когда Кристина появилась у меня в офисе — сердце кольнуло и оборвалось. Хрупкая, беззащитная, словно одна во всем мире. Хотелось ото всего ее защитить. Все это банально звучит, но именно так я и чувствовал.
— А сейчас — нет? — мне подумалось, что «хрупкая» — очень точное определение. Хотя я видела супругу Германа Борисовича только издали, но сразу обратила внимание: волны блестящих золотых волос кажутся слишком тяжелыми для ее тоненькой фигурки.
— И сейчас. Даже, пожалуй, еще сильнее. Я буквально чувствую, как вокруг нее сгущается что-то злое. Я никогда не был паникером, но сейчас мне за Кристину страшно. Я вполне отдаю себе отчет, что она не вызывает восторга у моих домашних, но просто нелюбовь — это одно, а то, что происходит, у меня вообще в голове не укладывается.
— И что же именно… происходит?
— Сначала появились письма...
Герман Борисович достал из внутреннего кармана пиджака и протянул мне несколько сложенных листков. Очень мило. Кровавые буквы, «жуткие» картинки — красотишшша! Готичненько, в общем. Тексты, как и оформление, были удивительно однообразны: от «ты здесь лишняя» до «убирайся». Детский сад, ей-богу! Уж будто сегодня кого-нибудь можно напугать анонимными угрозами. По мне, так плюнуть и забыть: самим надоест. Герман Борисович, однако, воспринимал все это куда серьезнее.
— Я вначале думал — ерунда. Скорее всего, Ольгина работа, ну, дочери. Восемнадцать лет, ребенок еще совсем, ревнует. Время пройдет, привыкнет. А буквально за последнюю неделю... Мы с Кристиной вернулись из театра, она пошла переодеваться. А минут через десять захожу — и застаю ее в слезах, почти в истерике. Кто-то разорвал на куски цепочку, мой новогодний подарок.
— В театр она ее надевала?
— Нет. Цепочка золотая, а Кристина надела платье такое, голубоватое, к нему лучше идет серебро, я ей подарил недавно очень красивый гарнитур. Урал, авторская работа.
— То есть цепочка оставалась дома?
— Да, и кто-то... Причем специально. Можно случайно порвать, ну пополам, ну в двух местах... А там четыре куска.
— А цепочка длинная?
— Да нет, ровно вокруг шеи, ожерельем. А почему...
— Цепочка — это, знаете ли, не нитка, разорвать не так-то просто, а короткую еще тяжелее.
— Вот я и говорю, что специально, — он опять вздохнул. — А позавчера у Кристины в ванной кто-то разлил шампунь.
— Ну и что?
— Как — что? — возмутился мой собеседник. — Она только случайно не поскользнулась.
— Могла и сама нечаянно разлить и забыть. Или горничная. Хотя, конечно, горничная убрала бы... — я задумалась. — Радиоприемник или фен в ванной есть?
— Фен есть. Маленький такой, на батарейках. Рита, может быть, на «ты»? Так проще.
— Да пожалуйста. Ты с кем-то из домашних все это обсуждал? То есть — кто вообще знает о письмах и всем остальном?
Он покачал головой:
— Да никто, я думаю. Про шампунь только. Светочка, горничная наша, клянется, что ничего такого в ванной не было. Письма Кристина только мне показывала. Цепочку тоже.
— Понятно. Герман, а у вас в доме гости часто бывают?
— Ну… как сказать гости… Чтоб с застольем или что-то в этом роде — таких не бывает. Если надо что-то отметить, это в ресторане. А так заходят, конечно. У Ольги кто-то толчется, к маме, случается, подруги приезжают. К Вике — это сестра моя — раньше частенько заскакивали, сейчас, правда, нет уже.
— Что так?
— Да Тимур, муж ее, он… — Герман замялся.
— Ревнует к прошлому?
— Не то чтобы ревнует… Не любит.
— Ясно. А письма по почте приходили или..?
— Некоторые на стол клали, некоторые в карман.
— Ты у Кристины не спрашивал — что она сама по этому поводу думает?
— Да не хочется ее еще больше расстраивать. Она, по-моему, уверена, что это Ольга пишет. И в любом случае надо просто не обращать внимания, тогда автору в конце концов надоест.
— Здравый подход. А цепочка? А шампунь? Тоже Ольга?
— Да нет, вряд ли. Случайности скорее. То есть это Кристина так думает. Она очень храбрая девочка, — его голос дрогнул.
— Храбрая? Ну да, если делать вид, что чудища нет, оно само уйдет. Ты, кстати, эту несчастную цепочку ювелиру еще не отдал?
— Не успел, — Герман вытащил из внутреннего кармана пиджака плоскую темно-вишневую коробочку, щелкнул крышкой…
На самом деле кусков — с учетом застежки — было пять. Очень красивая цепочка: розовое золото, ажурное плетение — вроде византийского, но полегче. Тончайшая работа. Я присмотрелась. Конечно, без лупы много не разглядишь, но голову кладу — цепочку не рвали, а резали.
— Да уж, случайностью тут и не пахнет, — мне почему-то не хотелось докладывать о своих наблюдениях.
— В том-то и дело, — кивнул Герман и вдруг спросил. — А при чем тут фен?
— Да так, вспомнилось кое-что. Из личного опыта. Любой сетевой прибор в ванну — и пожалуйста, идеальный несчастный случай, куда надежней разлитого шампуня.
— Ты... вы... — Герман на минуту, кажется, потерял дар речи. — Ты полагаешь, что Кристине грозит реальная, — он подчеркнул это слово, — опасность? Что может…
— Вообще-то по-моему, это ты так полагаешь. Или я чего-то не понимаю?
— Я... я не знаю, — он, бедный, растерялся так, что мне его стало жалко.
Забавно, как у человека отбивает мозги эмоциональная заинтересованность в происходящем. Вот сидит передо мной более, чем неглупый мужик, наверняка обдумывал события. Чего бы не довести этот процесс до его логического завершения? Надо же, что с человеком любовь делает. А ситуация и впрямь выглядит неприятно. По отдельности — вроде бы ничего страшного. Письма и разорванная цепочка — какая-то детская бессильная злоба. Что-то вроде «а вот я тебя напугаю». Неприятно, конечно, но уж и не опасно. Шампунь и вправду можно разлить случайно, а потом отвлечься на что-нибудь и забыть. Но как-то уж все одно к одному. Не люблю я совпадений.
— Да нет, я не думаю, что все так уж серьезно, — увидев, как напугался мой собеседник, я попыталась его успокоить. — Если бы кто-то всерьез пытался от нее избавиться… Нет, непохоже. Собака, которая лает, не кусает. Убить человека, в сущности, несложно, а тут скорее просто желание испугать, сделать больно, отравить жизнь, в общем. Но почему я-то? Почему бы тебе не обратиться в какое-нибудь охранное агентство?
Герман покачал головой.
— Нет, этот вариант не пойдет. Я даже свою службу безопасности не хочу задействовать. А про тебя мне рассказывали. И присутствие в доме журналиста я объяснить могу: по случаю юбилея мы решили о компании книжку написать, ну что-нибудь такое. Вроде бизнес — это сражение, а мой дом — моя крепость, в смысле — тыл. Или это очень уж глупо?
Я признала, что «глупо», но не «очень», в смысле — как предлог сойдет.
Рассказывали ему — ну надо же! Положим, в Городе есть некоторое количество людей — та же Лелька, к примеру, — которым известна моя способность влипать во всякие детективные истории и даже вполне прилично их потом распутывать. Но все-таки интересно — кто наболтал?
Если буду когда-нибудь строить собственный дом — спаси меня Боже от этих кирпичных инкубаторских недоносков, что повырастали на каждом шагу, как неистребимые одуванчики по весне. Некоторым образом можно этим монстрам и порадоваться — вот не на Майорку народ свои деньги вывозит, в стране оставляет. Но ведь без слез не взглянешь! Ни два, ни полтора — помесь средневекового замка и древнерусского терема.
Вот и Герман Борисович отстроил себе — а может, и готовый купил — такой же образец сплюснутой готики. «Какими голиафами я зачат — такой большой и такой ненужный?» Впрочем, справедливости ради надо заметить, что внутри «замок» куда симпатичнее, чем снаружи. Ни мозаичных паркетов, уместных разве что в бальных залах, ни обильно позолоченных «Людовиков», готовых рассыпаться от собственного изящества, ни безжалостного хай-тека, который фантастически прекрасен на рекламных фото, но жить в нем примерно так же уютно, как в операционной. И внутренняя планировка, хотя и несколько запутанная, но по-европейски удобная. Хотя пять выходов — не считая подвального «черного хода» — это, по-моему, уже чересчур.
Население дома столь многочисленно, что «узелки на память» заняли почти два десятка страниц рабочего блокнота.
Кристина. Очаровательна. Нет, даже не так. Совегшенно очаговательна. Золотоволосая и голубоглазая мечта поэта, какие автоматически пробуждают в мужчинах инстинкт защитника. А если серьезно... Внешность херувима-переростка у нее удачно дополняется хорошими манерами, полным отсутствием высокомерия и приветливым дружелюбием. Хотя и с некоторым привкусом истеричной демонстративности. Не то в детстве недолюбили, не то любовных романов перекушала. Или мексикано-бразильских сериалов. Ах, Мануэла, я так несчастна — ему не нравится моя новая сумочка! Двадцать три года. Не сумочке, конечно, а мадам Кристине. Приехала в Город из какого-то райцентра, кажется, из Приреченска, поступила в политех, отучилась почти три курса, ушла в секретарши, через полгода после этого попала в офис к Герману Борисовичу.
На Германа юная супруга глядит нежно и даже, пожалуй, с трепетом. С прочими обитателями поддерживает вооруженный нейтралитет. Кроме разве что Ольги. Мое присутствие Кристине, похоже, нравится. Забегает ко мне по десять раз на дню. Так, посидеть. Одиноко ей тут, холодно. Не то это мои домыслы, а ей вообще до лампочки, не то она и впрямь «классическая жертва»… Ох, упаси господь!
Если бы они с Германом были женаты уже лет десять, я рискнула бы предположить, что и письма, и разлитый шампунь, и разорванная цепочка — дело ее собственных нежных ручек. Дабы показать, как она нуждается в заботе и защите. Н-да. Недаром старший оперуполномоченный нашего убойного отдела майор Никита Игоревич Ильин — старый друг, куда денешься, — полагает, что я главный спец по абсурдным версиям. А все потому, что страшно не хочется думать о самой вероятной возможности.
Помню, в параллельном со мной классе училось удивительно нелепое создание по имени Ростик. Маленький такой и несчастный до последней пуговицы. Он «не вылезал из пятерок», но даже учителя несчастного отличника не любили. По крайней мере до восьмого класса — потом его родители не то куда-то переехали, не то перевели свое унылое чадо в другую школу. Более популярного мальчика для битья, чем Ростик, в нашей параллели не было. Впрочем, бить-то его как раз не били, просто «не принимали» никуда и ни во что — ни потусоваться у кого-то на квартире, пользуясь отсутствием предков, ни сбежать всем классом с двух последних уроков в ближайший парк, где только что поставили новые аттракционы. А он так старался быть «вместе»… За что, собственно, его не любили — уму непостижимо. И списывать всем давал, и не ябедничал никогда, и марки у него были превосходные. Но не шпынял его разве что ленивый. Уж на что я вечно подбирала всяких котят и птенцов — но это существо не вызывало жалости даже у меня. Классическая жертва. А если вспомнить, с каким вдохновением Герман говорил о хрупкости и беззащитности Кристины — очень похоже, что она как раз относится к тому же типу.
При подобном раскладе мое присутствие тут принесет примерно столько же пользы, сколько аспирин при переломе: вся эта гадость будет продолжаться до тех пор, пока Кристина сама не изменится.
Ольга. Горячо любимое дитя от первого брака. Хотя не очень-то и дитя. В свои восемнадцать вполне самостоятельная особа. Филолог, второй курс. С мачехой — несмотря на «подозрения» Германа — отношения почти дружеские, возможно, по причине близкого возраста. Тоже блондинка, кстати. О матери вспоминает с прохладцей. Когда та, надумав «сменить среду обитания» на более теплые края, вышла замуж не то во Францию, не то в Израиль — попыталась увезти с собой и дочь. Однако Ольга в неполные тринадцать лет продемонстрировала решимость, какую иным взрослым не грех позаимствовать: уперлась — «никуда отсюда не поеду» — и настояла на своем. Мать время от времени шлет письма и подарки, получая в ответ вежливые открыточки «спасибо, все в порядке». Подарки частично пополняют гардероб, частично раздаются подругам. Отца Ольга любит, и, кажется, даже очень. Но — на расстоянии, безо всяких сю-сю. И… совсем она не похожа на ревнивое дитя, подбрасывающее угрожающие письма.
Вика и Тимур. Сестра и — если я не путаю терминологию — зять Германа. Тимур — такая флегма, что Герман мог и крокодила в дом притащить, Тимур бы и не поморщился. Как его с таким пофигизмом жениться угораздило? Любовь, однако. Когда на жену смотрит, всегда улыбается, причем, по-моему, и сам этого не замечает. Кристина ему вообще до тумбочки, вроде как Эйфелева башня или Южный полюс. Зато Вике она — Кристина, а не Эйфелева башня — настолько поперек горла, что если бы взгляд обладал убойной силой... Хотя они почти ровесницы: Кристина по возрасту как раз посередине между Ольгой и Викой. И профессия Вики — юрист-хозяйственник или что-то в этом роде — воспитывает сдержанность. Но вот поди ж ты! Прямо по-старорусски: золовка-колотовка. Причин — я имею в виду объективных — не вижу и не понимаю. Ревность? К кому? Муж? Тимур глаз с жены не сводит, заподозрить его в «прогулках на сторону» — надо полным идиотом быть. Брат, в смысле Герман? А может, на нее беременность так действует? Месяцев пять, по моим прикидкам. Тогда после родов вся напряженность в доме сама на нет сойдет?
Зинаида Михайловна и Борис Наумович. Родители. Старая гвардия. Зинаида Михайловна на всех выборах голосует за коммунистов, однако по воскресеньям вместе с Борис Наумычем с удовольствием наблюдает телеэскапады Шендеровича и сериалы смотрит всякие, не меньше трех в день. К Кристине особой любви не испытывают оба, но явно недоброжелательство не демонстрируют. Люди вежливые и табуретками швыряться не привыкли. Ольгу «старики» обожают и даже не шпыняют за всякие модные прибамбасы. К собственной дочери куда более равнодушны.
Ядвига Леонтьевна. Не то троюродная тетка, не то четвероюродная сестрица Бориса Наумовича. Когда мне станет семьдесят три года, я заведу себе на щеке бородавку с тремя волосинками и буду Бабой Ягой. Не знаю, сколько лет Ядвиге, и бородавки у нее нет. Но — вылитая Баба Яга. Только не наша, а такая... европейская, цивилизованная. Особенно, когда дает себе труд причесаться. Хотя и делает это довольно редко. Не знаю, как зимой, а сейчас все больше напяливает неописуемую соломенную шляпу и в саду возится. Кстати, как ландшафтный дизайнер она просто гениальна! Шедевр, созданный ею на заднем дворе, каждый раз бросает меня в едкий озноб. Назвать это прудом язык не поворачивается. Скажем, водоем с — как сказал бы географ — сильно изрезанной береговой линией и многочисленными островками. В водоеме плавают кубышки — ну, эти, желтенькие, которые в средней полосе зовут кувшинками — а по берегам и островкам плотно растут такие пирамидальные синенькие «свечки», более всего похожие на маленькие кипарисы, выкрашенные темно-голубой краской, а каждый цветок — как синенький башмачок. Не знаю, как эта прелесть называется, но смотрится сказочно. За «свечки» цепляется что-то вьющееся и воздушное, цветочки — как крошечные белые искорки. Нижний ярус занимают «кусты» папоротника. А среди них — кое-где, поодиночке — сияет ослепительно белым штук шесть-семь звездчатых колокольчиков дурман-травы. Глядишь — и мороз по коже пробирает. Не иначе — колдовство. Я долго не могла понять, почему шедевр спрятали за домом, такую бы красотищу да перед парадным въездом. Потом таки догадалась — за домом почти всегда, кроме раннего утра, тень, а с фасада произведение просто погибло бы от солнца.
Живет Ядвига в башенке над юго-восточным углом дома. У нее там две комнатки, увешанные пучками всяческих трав, уставленные пузыречками и коробочками, и даже собственная мини-кухня: раковина, стол и газовая плита, на которой булькают какие-то явно колдовские зелья. Ведьма! Подарила мне подушечку «для инвалидов умственного труда» — это я так сформулировала, сама колдунья изъясняется куда вежливее. Подушечка пахнет полынью и чем-то непонятным, горьким и свежим. Понюхаешь — и мозги прочищаются, как воздух после генеральной уборки...
Нина. Сфинкс. Энциклопедия на санскрите. Подземное озеро, до которого не добрались геологи. Если говорить о фактической стороне дела, на ней держится весь дом: еда, кое-какая уборка и прочее в этом духе. И это, пожалуй, все, что я могу о ней сказать. Ходит, говорит, улыбается, даже шутит, но при этом остается непроницаемой, как зеркальное стекло. Примерно ровесница Германа или немного младше. А по внешности — женщина без возраста. Из тех, у кого двадцать пять и сорок пять вообще не различить. В самом хорошем смысле. Классические точеные черты — и лица, и фигуры. Прическа волосок к волоску, ногти короткие — с длинными на кухне не поработаешь — всегда в идеальном порядке. Красивая женщина? Вроде бы да, но могу держать пари: ни один из встречных мужчин не то что не обернется вслед — скорее всего вообще ее не заметит. Столько дано от природы — и ни малейшего отблеска собственной личности. В косметике или без — никакая. Совсем. Серая мышь. Она похожа... на погасший уголь.
Романтична ты, Маргарита Львовна, сверх меры, вот что.
Боб, он же Борис Михайлович. Двоюродный брат бывшей жены Германа и его бессменный партнер в делах. На десять лет моложе Шелеста. Удивительно, как это я его ухитрилась на банкете не заметить. Уж-жасно милый! Оценкам не поддается, ибо обаятелен настолько, что глаза слепит. Умен, воспитан, образование разностороннее — но понять, что за фрукт перед тобой, такие «мерки» не помогают. Один узелок на память я, впрочем, завязала: Боб, кажется, единственный обитатель дома, который не пользуется услугами Стаса, а ездит либо с самим Германом, либо на такси. Сам не водит, что для взрослого успешного дядьки даже странно. Скорее всего, это пустяк, не имеющий никакого значения, но ничего другого все равно нет.
Стас. Шофер. Лет чуть больше двадцати. Брит и серьезен. Больше похож на охранника, чем на шофера. Единственное, пожалуй, отличие от классического секьюрити — умеет разговаривать. Хотя делает это редко. Еще реже улыбается. А когда улыбается, напоминает какого-то актера, кажется. Большой аккуратист. Обе здешние машины — представительский «мерседес», что водит сам Герман Борисович, и «разгонная» «вольво», на которой, собственно, и ездит Стас, — сияют, как посуда в рекламе новомодного моющего средства. Стас вполне мог бы жить в доме, места хватает. Однако предпочитает быть поближе к своей ненаглядной технике: оборудовал себе жилье в галерее, соединяющей дом и гараж.
Кстати, у Вики с Тимуром машины нет.
Света. Пухленькая крашеная блондинка с «выщипанной» челкой работает у Шелестов уже третий год. Вульгарна, как оттопыренный мизинец, и примитивна, как телеграфный столб, но одета, накрашена и причесана всегда столь же тщательно, сколь и безвкусно. Казалось бы, в таком большом доме горничных должно быть не меньше трех, но на деле и одной Светочки многовато. Зинаида Михайловна, естественно, наводит чистоту сама — в этом возрасте привычек уже не меняют. У Германа убирается Нина. Вечеринок, после которых полдня нужно все вылизывать, здесь не бывает. Обитатели отнюдь не склонны шататься по всему дому, а сидят в основном по своим комнатам, иногда на террасе, в холле или на кухне. В собственных же вотчинах каждый устраивается по своему вкусу. Ольга, по-моему, разгребает завалы раз в месяц, если не в год, в остальное время у нее не то что присесть — войти невозможно без риска раздавить какой-нибудь диск, часы или тарелку. Как она сама в своем лабиринте ухитряется не облить любимым томатным соком любимую же блузку — загадка. Но ухитряется. У Кристины есть привычка, собираясь куда-то, развешивать полгардероба на спинках кресел. Во всем остальном — полный порядок.
В общем, надрываться Светочке не приходится. Конечно, очень хочется, чтобы и «подметные письма», и все прочие пакости оказались делом ее маленьких ручек. Во-первых, самый посторонний человек в доме. Если это она, вся история не стоит позавчерашнего трамвайного билета. Выгнать — и все дела. Во-вторых, и письма, и прочее свинство выглядят плодами не слишком мощного интеллекта. А как раз Света — существо абсолютно безмозглое. Ей бы по чину. Однако письма представляют собой неплохой образец компьютерной графики, а Светочка, по-моему, не в курсе, с какой стороны вообще к компьютеру подходят. Если, конечно, не притворяется. Хотя зачем бы?
Герман Борисович Шелест. Генеральный президент торгово-производственной фирмы — это определение столь же внушительно, сколь и бессодержательно. Один мой знакомый именовался точно так же. Хотя вообще-то он был сапожник-одиночка, а попутно приторговывал в своей будочке шнурками, кремом для обуви, щетками и прочей мелочевкой. Тоже звался генеральный президент торгово-промышленной компании. Но Герман точно не сапожник. Невзирая на официальную версию моего присутствия (которая, кстати, никого тут не интересует), я не стала разбираться, чем занимается дружный коллектив фирмы «Имэкс» — но точно не обувью. Название представляет собой банальное сокращение от «импорт-экспорт». Пресловутый контракт с итальянцами предполагает с «нашей» стороны поставку не то бульдозеров, не то дверных звонков, не то вовсе галош, а оттуда должна идти не то мебель, не то макароны — в общем, что-то на букву «м». Большая же часть деятельности происходит на внутреннем рынке, и тут вообще три черта ноги поломают. Автозапчасти, опять же мебель, стройматериалы, да еще какие-то интересы в строительстве. Дела, насколько я поняла, в полнейшем порядке. Контакты с братвой — наверняка, а у кого их нынче нет? Вот только к дыму домашнего очага все это никакого отношения не имеет. А мне-то как раз желательно разобраться, откуда этот самый «дым» идет.
Если честно — мне здесь ужасно нравится.
Кто-то сказал, что счастье — это мягкий-мягкий диван, большой-большой арбуз и «Три мушкетера», которые никогда не кончаются. Вот здесь что-то в этом роде. Постель нежная — только что не целует на ночь. Еда — вкуснющая, Нина — просто кулинарный гений. Книжек не столько, сколько в библиотеке Конгресса США, даже не столько, сколько у меня, но — вполне хватает, особенно развлекательного чтива на любой вкус. Люди — приятные во всех отношениях. Природа... но тут я лучше бы умолкнуть. Ну как расскажешь о синицах, которые развлекаются, качаясь на самых тонких веточках? Они, синицы, оказывается, ужасно завистливы — соседская веточка кажется им куда удобнее собственной. Значит, надо налететь, сбить и занять... Писк, гам, перья летят — в итоге спорную веточку занимает третий претендент, а драчуны остаются на бобах. И почему они после этого не объединяются для свержения этого третьего?
Под садовой оградой живет ежик, которому Ядвига каждый вечер выносит блюдце молока. Если подойти в этот момент, ежик начинает оглядываться, страшно фыркать, топать ногами и топорщить иголки — дескать, мое, не подходи, не отдам!
Короче говоря, прямо незапланированный отпуск получается. Что еще человеку нужно для счастья?..
Только вот почему-то не оставляет ощущение, что меня попросту использовали втемную. При этом совершенно непонятно — для чего. Почему я согласилась? Не иначе, Герман меня загипнотизировал.
Вопрос первый: а был ли мальчик? То бишь — насколько реальны высказанные Германом опасения? Не плод ли они чьей-то буйной фантазии или расшатанных нервов? И не есть ли они лишь легенда, скрывающая истинную причину моего здесь присутствия?
Ответ: мальчик — был.
Это не «дамские нервы» и не естественные для любой семьи «скелеты в шкафу». Стоит появиться Кристине — и кожей ощущаешь не то чтобы враждебность, но как минимум отчуждение. Как будто дом и его обитатели и впрямь пытаются ее оттолкнуть. А может быть, и уничтожить... В школьном курсе биологии рассказывают, как маленькие сердитые лейкоциты бросаются защищать организм от нечаянной занозы: миллионами скапливаются вокруг нее, обволакивают, создавая барьер, неодолимый для всякой заразы. Кажется, в доме Германа происходит что-то подобное. Но от кого эти флюиды текут — понять не могу.
Да, Вика и вслед за ней Зинаида Михайловна относятся к юной супруге, как хозяйка, свихнувшаяся на идее порядка в доме, глядит на гостя в грязных ботинках — убить не убьет, а покалечить может. Но, честное слово, не могу представить ни одну из них за изготовлением «подметных писем». И Вика, и Зинаида Михайловна для проявления своей «любви» пользуются милыми классическими способами. Тут и ледяная вежливость, и ядовитая заботливость — Кристиночка, что же ты морковку не кушаешь, обязательно нужно, а то совсем бледненькая стала, а Кристина, между прочим, эту самую морковку терпеть не может, — и, естественно, душеспасительные беседы с Германом. Но, боже упаси, ничего напрямик, все намеками.
Великая мисс Марпл в таких случаях подбирала аналогии: мистер Смит очень похож на нашего бывшего зеленщика, который, взвешивая вам морковку, обязательно подсовывал парочку гнилых. А мисс Мэри точь-в-точь как дочка аптекаря — та самая, что сбежала с учителем рисования. Но лично мне подобные аналогии не помогают, только запутывают еще больше.
Хуже всего, что мне совсем не хочется выяснять, кто же это портит Кристиночке нервы. Они тут все такие ми-и-илые! Конечно, каждый, как говорится, со своими тараканами в голове. Но ведь эта живность заводится тут же, как только находит чего покушать — «тараканов» не бывает лишь у клинических дебилов.
Может, это все-таки какой-нибудь посторонний? Да, поселок охраняется. Да, спальни на втором этаже. Но при желании можно и на территорию поселка проникнуть, и в дом Шелестов, и в комнату юной супруги. Сложно, но не невозможно. Она ведь не с неба на Германа свалилась, у нее есть какое-то прошлое. При всей своей очаровательности — а то и благодаря ей — могла же Кристина когда-то кому-то на ногу наступить.
На этом глубокомысленном выводе я и засыпаю здесь каждый вечер.
Как у любой «совы», мое утреннее состояние точно описывается формулой «поднять — подняли, а разбудить забыли». Переход из сна в состояние, которое хотя бы условно можно считать бодрствованием, для меня сродни героическим усилиям дворника, разгребающего последствия трехдневного снегопада, осложненного оттепелью и морозом.
Кажется, за ночь мозги успевают застыть до состояния абсолютного монолита, так что часа едва-едва хватает на то, чтобы вернуть им хоть какую-то подвижность. Способов масса, в том числе и довольно экзотические, вроде решения задач по начерталке или попыток сочинения хокку. Самый простой, и потому самый употребимый — за пятнадцать-двадцать минут постараться вспомнить как можно больше известных людей на какую-нибудь букву. Результаты этих упражнений могли бы, наверное, заинтересовать дедушку Фрейда, будь он еще жив. Полусонное сознание вполне способно вспомнить Дантона, Дворжака и Дениса Давыдова, начисто игнорируя Достоевского, Дарвина и Даля.
Ясно, что скорость восстановления мыслительных способностей напрямую зависит от показаний часов. Для такой совы как я проснуться (не встать, а именно проснуться!) раньше девяти — подвиг, на фоне которого меркнут деяния Геракла и Бэтмэна вместе взятых. Однако же здесь, у Шелестов, где никто и ничто — кроме синиц — не мешает спать хоть до полудня, я просыпаюсь задолго до восьми. Без малейшего насилия над собой, с ясным сознанием того, что программа сна выполнена полностью, так что привычное «хорошо бы еще столько же» даже не появляется на горизонте — мозг сразу, без раскачки, ясен и свеж, как улыбка первоклашки. Чудеса! Остается решить, что я всю жизнь мечтала жить в особняке, только не догадывалась об этом. А что? Очень может быть. В многоэтажном улье волей-неволей чувствуешь соседство десятков чужих людей, а дикой доисторической части личности это — вполне логично — кажется опасным. Инстинкты, понимаешь… Быть может, стоило бы к ним, древним, прислушаться и попробовать обеспечить свою личность — раз уж она такая чувствительная — отдельным жильем. То есть, совсем отдельным.
Больно умная, да? — это уже подает голос другая, более цивилизованная часть моей личности, — соседи ей, видите ли, мешают! головой надо думать, а не инстинктами.
И она таки права…
Спору нет, стиральные машинки или там кухонные комбайны изрядно облегчают жизнь. Но уборка! Процесс, видимо, принципиально не автоматизируемый. Да, современная бытовая химия — великое дело. Но «умные» флакончики сами по себе чистоту не наведут. Да и пылесос или там стекломойная машина (вы видели такую у кого-нибудь дома? лично я — ни разу) по сути ничем не отличаются от веника и тряпки. Ибо мозгов у них столько же. Вот только не надо мне рассказывать про умные пылесосы и автоматические системы пылеудаления. В моем жилище не будет работать ни то, ни другое. Во-первых, я живу посреди неуничтожимого рабочего беспорядка — и ни один робот-пылесос в нем не разберется. Во-вторых, не терплю закрытых окон. Какая уж тут система пылеудаления!
Вот и поддерживаем мы с Ее Величеством Пылью и прочим беспорядком вооруженный нейтралитет: я их не замечаю, пока на глаза не вылезают. Но уж если попались — сами виноваты, происходит генеральная ликвидация по всей жилой территории. До следующего приступа.
С таким отношением к быту жилье крупнее собачьей конуры мне просто противопоказано. Лишь бы поместились кухня, диван, компьютер, ну и книги, само собой — одна-две комнаты плюс балкон, прочее от лукавого. О собственном доме и говорить нечего — либо погибну под натиском «рабочего беспорядка», либо озверею от уборки. В общем, не судьба.
Но все же, все же... Пусть не будет у меня никогда собственного дома — но какое наслаждение выйти поутру в солнечный — или даже пасмурный — сад... Воздух, краски, запахи, свежесть... Щенячий восторг!
Да и сад тут такой... с подтекстом. Кажется, все растет и буйствует само по себе, а приглядишься повнимательнее — нет, ребята, природа такого совершенства достичь не в состоянии, только рука мастера.
Кстати, о мастерах, единственный неухоженный предмет в этом саду — неописуемая соломенная шляпа Ядвиги Леонтьевны. Шляпой это можно назвать, только потому что она на голове. А если отдельно — отродясь не подумаешь, что это головной убор. Какое-то воронье гнездо, выкупанное вдобавок в хлорке. Но выглядит это гнездо очень даже к месту. Не то побледневший подсолнух-переросток, не то какая-то тропическая экзотика.
Из гаража появляется Вика. Медленно, как будто еще не проснулась, подходит к Ядвиге, что-то спрашивает или, наоборот, сообщает, выслушивает ответ, произносит еще что-то и, потянувшись как кошка, направляется к дому. Забавно, Вика и Герман — родные брат и сестра, а общего — только цвет волос. Герман похож на мать — длинные руки и ноги, медально-чеканное лицо, даже уши какие-то вытянутые, прижатые к голове. А у Вики, как у Бориса Наумовича, ушки кругленькие и глаза, как две вишенки. И личико, как у обезьянки — правда, как у очень симпатичной обезьянки.
Я спускаюсь с крыльца и тоже двигаюсь к шляпе. То есть, конечно, к ее владелице. Никакого дела у меня к ней нет, разве что «доброе утро» сказать. Но вот поди ж ты — иду, как теленок на веревочке. Мое пожизненное преклонение перед Мастерами — сиречь Профессионалами — этого магнетического притяжения не объясняет. Тут настоящее колдовство. Гаммельнский крысолов удавился бы от зависти. Одно слово — ведьма. Иногда кажется: сейчас она закончит обихаживать очередной растительный шедевр, достанет откуда-нибудь из-под крыльца аккуратненькую метлу... нет, пожалуй, даже не метлу, а маленький элегантный пылесос, сядет боком, как всадница XIX века в дамское седло — и умчится на какой-нибудь Брокен...
Нравится она мне безумно. Вообще-то раз ведьма — надо бояться. Но страха нет — есть сладкая жуть, как в детстве. Психологи даже под это какую-то теоретическую базу подвели: мол, ребенок для нормального развития непременно должен пережить определенное количество искусственно созданных страхов. Может, и правда. Мы в детстве, помню, на ночь глядя собирались у крошечного костерка и рассказывали друг другу жуткие истории — про Черную Руку, про Белый Гроб и Малиновый Плащ — и все такое. Кажется, эти страшилки переходят из поколения в поколение, почти не меняясь. По спине бежала ледяная дрожь, все поджилочки тряслись — но на самом-то деле мы ведь не боялись. Где-то в глубине сознания жила уверенность: все это невзаправду.
Ядвига вызывает сходные чувства: сладкая жуть и одновременно уверенность в том, что все будет хорошо.
И еще мне кажется, что она ко мне благоволит.
— Здравствуй, Рита, доброе утро. Как тебе на новом месте? Жених еще не приснился?
После размышлений о Брокене и колдовстве банальность реплики могла бы разочаровать. Но прищуренные глаза блестят из-под шляпы так хитро, что я не могу удержать ответную улыбку. Кстати, а как она умудряется так молодо выглядеть? Морщин почти нет и держится — когда не возится над грядками — прямо, как балерина. Может, Руссо был прав, когда призывал «назад, к природе»?
Я присаживаюсь на один из камней, окаймляющих дорожку.
— Ядвига Леонтьевна, а почему вам в саду никто не помогает?
— Как же не помогает? — удивляется она. — Все помогают. Нина с кулинарными травками возится, Вика и Оленька красоту наводят, да и Кристина тоже… Хозяину только все некогда. Кстати, о помощи, пришли ко мне Стаса, сделай милость. Видишь, какая охапка? — она кивает на изрядный ворох растений возле себя. — Надо ко мне наверх отнести. Сама не дотащу.
И снова под этим веселым пронизывающим взглядом я чувствую себя яичком в овоскопе. Не голова у нее, а рентгеновский аппарат, ей-богу! Мне ведь как раз не хватало повода, чтобы подкатиться к Стасу. Уж больно замкнут. Но только я начинаю подниматься со своего неудобного сиденья, как Ядвига машет легонько рукой и — чудеса! — я тут же плюхаюсь обратно.
— Да сиди пока, что ты скачешь, как мышь на сковородке! Мне тут еще закончить надо, а ты ведь поговорить хотела?
— Э-э-э… — глубокомысленно мычу я.
Ядвига глядит на меня с явным сочувствием:
— И чего испугалась? Герман просил тебе помочь, раз уж так выходит.
— Что выходит? — произношу я наконец что-то хоть более-менее внятное.
— Да может, еще и не выйдет, только неладно у нас. Нехорошо. Я и то вижу.
— И давно?
— Да с полгода, наверное…
— А в чем дело? Или в ком?
Ядвига Леонтьевна поправляет что-то неуловимое на клумбе, выдергивает какую-то травинку.
— Лучше бы Герман ее еще где-нибудь поселил. Чужая она здесь. Хотя и не житье это — по разным домам.
Н-да… Про «лучше бы где-нибудь еще» я и сама уже знаю. А не последовать ли заветам классика, не пойти ли другим путем? Я угнездилась на бордюрном камне поудобнее — интересно, как это кошкам удается…
— Ядвига Леонтьевна, а вы Нину хорошо знаете?
— Нину? — удивляется она. — Странная мысль. Мне это даже в голову не приходило, — довольно непонятно отвечает она, выдергивая еще пару стебельков. — Разве что Зинаида расскажет… Я тогда с ними не жила еще.
— Тогда — это когда?
— Когда они еще на Овраге жили. Знаешь, послевоенная застройка?
Овраг у нас самый настоящий. То есть, их даже несколько, как в любом приречном городе. Но с большой буквы, как имя собственное, пишется лишь один — ибо являет собой не только образчик берегового рельефа, но и городской район. Лет сто назад, когда Россия бурлила и кипела неразделенной страстью к общественному прогрессу, Овраг облюбовали молодые и свободолюбивые — дабы отдыхать на лоне природы не только телом, но и душой. Русского человека после выпивки хлебом не корми — дай перемыть косточки начальству — причем всему, от цехового мастера до правительства: мы, мол, народ, а они все кровопийцы. И сладкий трепет Причастности приятно волнует душу, превращая обыденную пьянку в нечто вполне возвышенное.
В Овраге, недоступном для посторонних глаз, размахивать лозунгами можно было совершенно безопасно. Юные р-романтики, пламенея вулканическими россыпями на возбужденных лицах, распускали друг перед другом хвосты и гордились собственной смелостью — легендар-рные гер-рои-р-революционер-ры. Вернувшись на рабочие места, языков на привязи не держали, так что мало-помалу молва превратила классическое место рабочих пикников едва ли не в центр подпольной деятельности. Примерно в те же времена в городском суде подвизался адвокатом некто Владимир Ульянов…
Годы сгладили рельеф «исторической» местности, Город расширялся, склоны бывшего оврага заросли домами и домишками. После Великой Отечественной на хвосте Оврага, в той его части, что дальше от реки, началось более капитальное строительство — домов понастроили трех-четырех-пятиэтажных, и, кстати сказать, вполне приличных. Дальше — больше. И сегодня с точки зрения географии Овраг — это практически середина Города. Там, значит, господа Шелесты и обитали в прежние времена…
— Они с матерью в соседней квартире жили. Нина в одной школе с Германом училась, Зинаида ее привечала. Да и помочь Ниночка никогда не отказывалась. Ну там шторы перевесить, окна-полы помыть. Матери-то вечно дома не было, вот она у соседей и торчала… — Ядвига задумывается, не то собираясь что-то еще добавить, не то как раз наоборот, намереваясь о чем-то умолчать. Ну в самом деле, неужели девчонка-школьница не найдет более интересного занятия, чем мыть окна в соседской квартире. Разве что приплачивали? Или там личный интерес был? — А уж много после, когда вся эта самостоятельность началась, — Ядвига, надо полагать, имеет в виду перестроечную карусель, и не понять, одобряет или осуждает. — Дела у Германа сразу неплохо пошли, он всегда был упрямый. Я самый сильный и самый главный, а значит, должен всех близких обеспечить. Дом он этот выстроил, Оленька, кажется, в школу уже пошла. Это сейчас тут такой поселок, охрана, обслуга… А тогда — первый особняк был. Вокруг одни хибарки стояли. А некоторые и лежали, — Ядвига усмехается. — Тогда и я к ним переехала, и Нину они с собой взяли.
Стас, как обычно, драит одну из машин — так бармены в кино тратят все свое время на протирание и без того сияющих бокалов. Заглянув в распахнутые гаражные ворота, я в очередной раз восхищаюсь размерами помещения — в нем запросто поместилось бы небольшое семейство индийских слонов. Или даже африканских, хоть они и крупнее. А оставшегося пространства как раз хватило бы для небольшой съемочной группы. Запустить еще парочку макак и попугаев попестрее — и можно снять очень оригинальное продолжение «Тарзана». Что-нибудь вроде «Тарзан в городских джунглях».
Джунгли в гараже были еще те: какие-то полки, закоулки, стеллажи, забитые всевозможными непонятными мне предметами. По большей части металлическими, хотя кое-где даже мой неискушенный взгляд опознавал пластмассу, а то и резину. Размеры предметов отличались еще большим разнообразием: от таракана до средних размеров кабанчика. На самых нижних и на самых верхних полках размещались особо крупные экземпляры, а средние полки были заняты железками помельче — такими, что даже я смогла бы каждую из них поднять без риска заработать на этом грыжу.
Впрочем, очень может быть, что «всякого» тут не так уж и много, но при взгляде на изобилие разных штуковин их количество увеличивается прямо пропорционально непонятности назначения. К примеру, когда садишься в стоматологическое кресло, страшных блестящих железок на стеклянном столике видишь сотню, а то и две — хотя чистым счетом их там не больше дюжины. И дорога, которая несет вас к некоей цели, в первый раз оказывается куда длиннее, чем в двадцатый.
Я вежливо здороваюсь и передаю просьбу Ядвиги Леонтьевны. Стас кивает, продолжая сосредоточенно протирать «вольво», который и так уже можно использовать вместо зеркала. В комнате смеха, конечно.
— Тут у тебя целый автобатальон разместить можно. Или самолет...
После небольшой паузы, как будто он оценивал реальность такого размещения, мой неулыбчивый собеседник серьезно сообщает:
— Самолет в ворота не пройдет, — несмотря на очевидную скупость ответов, непохоже, что мое присутствие мешает. Стас отвечает вполне охотно, только очень немногословно. Ну что же, уже успех, попробуем его развить.
— Не маловато машин на такое помещение?
— Скоро больше будет, — без улыбки информирует он. — В субботу для Кристины тоже «вольво» пригонят.
— А почему снова «вольво»?
Стас пожимает плечами.
— Кристина на этом училась, говорит, привыкла.
— Тебе, наверное, интереснее было бы, если бы все машины были разные? — вот ей-богу, ничего я не понимаю в автомобилях и не знаю о чем спрашивать, тыкаюсь наобум. Но последний мой вопрос, хотя и дурацкий, кажется, попал в цель. Наконец-то я вижу, как Стас улыбается. Черт, на кого же он похож? Вот голова дырявая, честное слово!
— Герман Борисович к осени собирается лендровер купить, на охоту ездить, — заискрившиеся глаза и осветившая лицо мечтательная улыбка делают шофера удивительно похожим на самого Германа. Воистину, у всех мальчишек одно на уме — хлебом не корми, дай с железками повозиться.
— Еще не решили, ка… — Стас, замолкает на середине слова, уставившись на что-то за моей спиной. Я оборачиваюсь. Да…
От входа к нам приближается Светочка. До того, я видела ее только в рабочей, так сказать, форме, а тут... Шествует осторожно и сосредоточенно — точь-в-точь вдовствующая королева, которую общественный долг вынудил посетить припортовые трущобы. Тщательно вытравленные волосы сияют нимбом а ля Мерилин Монро. На снежно-белом лице с нежнейшим цикламеновым румянцем ярко выделяются раскрашенные под кошку глаза. Картина довершается интенсивно-морковными губами и золотыми, размером с небольшой браслет, кольцами в ушах, на которых — на кольцах, а не на ушах — болтаются «рубиновые» подвески.
Переливающееся вроде павлиньего пера узкое платье открывает приятной формы коленки и подчеркивает в меру пышные формы. Черные босоножки, усыпанные стразами, опираются на каблуки высотой если не с Эверест, то уж как минимум с Монблан. Где-нибудь в ночном клубе светочкин наряд выглядел бы вполне уместно. Но в девять утра?
Приблизившись, Светочка одаряет нас милостивой улыбкой. То есть, не «нас», а только Стаса — ему и приветствие, и какой-то нежный щебет. На меня обращают внимания не больше, чем на муравья в траве.
В самое первое утро в доме Шелестов я застала Светочку у себя в ванной — она протирала идеально чистое зеркало. Надо полагать, естественное любопытство погнало ее выяснять — какой косметикой пользуется нежданная гостья. Однако вместо положенной каждой уважающей себя женщине выставки у меня на полочке размещается лишь флакон пенки для умывания да сиротливый тюбик крема «для увядающей кожи» московской фабрики «Свобода» — не знаю, как он действует на физиономию, а вот для рук лучшего средства не найти. Это убожество так разочаровало Светланочку, что она окинула меня оскорбленным взглядом и перестала замечать. Вообще. Как класс. Такая трагедия… Зеркало теперь приходится протирать самой.
Боб явился сам. Я как раз решала сложнейшую проблему: не то лечь поспать, не то прогуляться по саду, не то просочиться на кухню и выпросить у Нины пару бутербродов. Последний вариант выглядел наиболее вдохновляющим и весьма перспективным — едят здесь как кому бог на душу положит. Точнее, на желудок. В любое время суток можно прийти на кухню и раздобыть какой-нибудь еды. Исключение, о котором мне сообщили сразу же, — общесемейный воскресный завтрак. Вот интересно будет посмотреть.
Незваный, хотя и жданный визитер с ироническим поклоном вручил мне пушистый голубой ирис:
— Приветствую вас, прелестная гостья, столь же загадочная, как этот волшебный цветок! Откройте бедному пилигриму, сильно ли ваша несравненность занята и чем?
Он сразу располагал к себе: не то улыбкой, не то атмосферой легкой игры и необязательности — принося ее всюду, как цветы несут свой аромат — не задумываясь и не стараясь. Я, подхватив игру, ответила:
— Да вот, стражду, раздираемая сомнениями: предаться сну, насладиться красотами ландшафтного дизайна или проникнуть во владения Нины с целью стащить у сей достойной особы чего съестного.
— О мадемуазель! Вы зарождаете искру надежды в моем измученном сердце. Нельзя ли совместить два последних варианта? Устроиться на террасе, любуясь буйным цветением природы, и выпить на брудершафт... по чашке кофе? Быть может, перейдя на «ты», я перестану вас, чудная, бояться? — он забавно склонил голову набок и поглядел на меня самыми жалобными глазами, какие только можно представить.
— Как интересно! — постаралась я попасть в тот же тон. — Разве вы меня боитесь?
— О да, таинственная незнакомка! Хотя для психиатра вы чересчур молоды... Но это, пожалуй, пугает вдвойне...
— Вот как? Разве в этой профессии существует возрастной ценз?
Вообще-то я хотела бы спросить совсем о другом. Например, с какой стати ему вздумалось принять меня за психиатра. Вроде по поводу официальных причин моего присутствия мы с Германом договорились. Или Бобу он чего-то еще рассказал?
Когда мы спустились на кухню, Боб театрально прижал руки к груди и даже сделал вид, что пытается встать на колени:
— Нина Витальевна, голубушка, не дайте погибнуть во цвете лет двум страждущим личностям!
Она — кажется — улыбнулась. Поручиться не могу — мимолетная тень, пробежавшая по ее лицу, могла быть не улыбкой, а чем-то совершенно противоположным. Хотя на тираду, которую с истинно театральным пафосом выдал Боб, улыбнулся бы, наверное, даже гробовщик. Нина же только сказала спокойно:
— Сейчас что-нибудь найдем. Посытнее или слегка перекусить?
А ведь реплика «не очень-то вы похожи на умирающих» прямо-таки просилась на язык! Вотще. Я, кажется, начинала понимать, в чем секрет ее незаметности — Нина никогда не высказывала своего мнения. Конечно, для квалифицированной прислуги это естественно. Но ведь Нина — не совсем прислуга, а свой человек, почти друг семьи. Но сдержанность поразительная. Тут мои попытки завязать разговор явно пропадут втуне. Перед этим высокогорным спокойствием даже веселое буйство Боба несколько поблекло и увяло.
— Так, кормилица наша, поклевать аки птицы небесные.
Получив виноград, сыр и кофе, мы продолжили наш словесный бадминтон на террасе.
— Ох, боюсь, вы сочтете меня скучным… Увы, неумолимые годы погасили мой высокий пламень, превратив юного мечтателя в средней руки бизнесмена.
Шутит он или не совсем? Если только шутит — это мой потенциальный союзник. И совершенно неважно, как он при этом относится к Кристине. Человек, способный шутить над собственной глубокоуважаемой персоной, не станет гадить соседу в компот. А если в этой восхитительной демонстрации самоуверенности есть хоть чутошная доля искренности... Рядом с Германом-то он вечно второй.
— Не могу тебя представить в бизнесе. Деловой партнер? Фантастика! И на работу ты, кажется, вовсе не ходишь...
— Вот так всегда... — подвижное лицо моего визави превратилось в маску огорченного клоуна. Актером бы ему быть, а не бизнесом заниматься.
— Что — всегда? — поинтересовалась любопытная я.
— Женщины никогда не верили, что я могу чего-то добиться. — Боб сокрушенно развел руками. — Впрочем, меня это скорее спасало, чем огорчало. И, кстати, можешь спросить у Немца — я очень ценный кадр.
— У немца? Какого немца? — искренне удивилась я.
Он довольно ухмыльнулся.
— Герман, германец, немец. Я его уж лет пятнадцать так зову. На работу ходить? Когда надо, я и по шестнадцать часов вкалываю — как египтянин на пирамиде.
— И чем же ты занимаешься, если не секрет?
— Да какой там секрет! — отмахнулся Боб. — Придумываю всякое разное.
— Рекламные идеи, что ли?
— Чаще производственные или маркетинговые. В общем, специалист по неясным вопросам. Немец не даст соврать, я свой хлеб недаром ем. Он со своими юридическими мозгами все абсурдные идеи отметает сразу. А именно эти идеи — если, конечно, грамотно их использовать — приносят максимальный доход.
Не могу судить, насколько идеи Боба помогали Герману в делах, но меня прямо таки восхитило, с какой виртуозностью он избежал ответа на вопрос. Вроде бы и ответил, а вдуматься — не сказал вообще ничего.
— Пардон, что значит «юридическими мозгами»? Мне казалось, что Герман занимается торговлей, ну и отчасти производством.
— Зато вскормили эту акулу бизнеса именно на юрфаке, Викушка-то по его стопам пошла. А экономическое образование — это он уже потом добавлял, для комплекту, значить.
— Ясно. Инженеры торгуют пивом, а биологи в поте лица вяжут детские шапочки. Загадочная русская душа.
— Ну да, ну да. А юридическое образование в любой деятельности полезно.
— Ага, особенно в производстве газонокосилок, — съязвила я непонятно зачем.
— Да и там тоже. Хотя это уже крайности. Тебе никто не говорил, что ты споришь только ради того, чтобы поспорить?
— А я разве спорю? — мурлыкнула я самым нежным и тягучим голосом, на который была способна — примерно как сгущенка — и для усиления эффекта заложила руки за голову и сладко-пресладко потянулась. Прямо одалиска в гареме. «Султан» зевать не стал и легонько щелкнул меня по животу, так что я мгновенно сложилась вдвое, едва не сбив со стола кофейную чашку. Вот и пытайся после этого изображать сладкую идиотку! Не с этим кадром, во всяком случае. Ну ладно.
— С чего это ты меня психиатром обозвал? Вроде никого не трогаю, починяю примус, собираю материал для биографии. Акула бизнеса в семейном интерьере. Или Герман…
Молчал он с минуту, не меньше. Покачал головой, хмыкнул:
— Немец мне скормил ту же версию, что и всем. Балбес. Сперва Степа все компьютеры в доме поковырял — типа рутинная антивирусная проверка. Ага! Начальнику службы безопасности больше делать нечего. А теперь ты. Вообще-то я с Германом не со вчерашнего дня знаком. Эта, как ты выражаешься, биография ему нужна, как удаву подтяжки. И на фига же он тебя пригласил? Компаньонка-наблюдатель, какие еще варианты? Юная супруга не может вписаться в коллектив и нервничает. А про психиатра я уж так, для красного словца сказал. По моим наблюдениям для психиатра пока еще рано.
— По наблюдениям, говоришь? И с кем ты ими уже поделился?
Боб покрутил пальцем у виска.
— Ага, вот прям хожу и всем нашептываю: а что же тут эта девушка делает? С какой стати? Да ты не напрягайся, никто про тебя ничего такого не думает.
Сокурсникам Кристины я представилась, как есть, журналистом — это обычно дает широчайшее поле для маневра. Народ почему-то полагает, что журналист — это такая помесь Карлсона, фотоаппарата и Джеймса Бонда. Скачет, как взбесившийся вертолет, туда-сюда, а потом вдруг что-то «интересненькое» начинает публике рассказывать. Как это у него, болезного, выходит — публика не понимает да кстати и не стремится понять. Какая, в сущности, разница, из какого потайного кармана фокусник вытащит кролика, главное, чтобы кролик появился. Улыбки, аплодисменты, общее веселье — короче говоря, восторг. В результате профессия журналиста по загадочности и р-романтичности для большинства людей стоит где-то между шаманом и летчиком-испытателем. Хотя на самом деле это что-то среднее между бухгалтером и почтальоном: сложить два и два, а потом принести итог «в каждый дом».
Зато такое вот трепетное отношение оказывается весьма удобным для самого журналиста. С каким бы дурацким вопросом и к кому бы ты ни пришел — это сочтут естественным поведением. Вот и мой интерес к Кристине никакого удивления у ее одногруппников не вызвал. Только плотная стриженая девушка в просторном джинсовом сарафане скептически усмехнулась:
— Вы о ней писать будете?
— О ней в том числе. — я постаралась напустить как можно больше тумана. Сами все додумают и сами все расскажут.
Все не все, но в первые полчаса, как это нередко бывает, информация сыпалась, как горох из дырявого мешка. Всевозможная. У Кристины всегда можно было списать. Кристина сама безбожно списывала. Кристина зарабатывала оценки томными взглядами. Кристина поглощала учебный материал с неумолимостью мясорубки и знала куда больше, чем нужно по программе. Кристина, напившись, подралась с девицей с соседнего факультета. Кристина в рот не брала спиртного, а на факультетские вечеринки не ходила в принципе, предпочитала дорогие ночные клубы. Кристину интересовали только деньги. Кристину интересовала только учеба и карьера. Кристину интересовали только мужчины, но хватало мозгов, чтобы крутить романы так, чтобы про них никто в институте не знал. Кристина нюхала кокаин. Кристина бегала по утрам и три раза в неделю ходила в бассейн. Кристина никогда никому ничего не одалживала. Кристина запросто могла подарить дорогую помаду, а уж перехватить у нее деньжат до стипендии вообще было раз плюнуть. Смотрела на всех, задрав нос, сходить с однокурсниками попить пивка — было ниже ее достоинства. Добрая душа, всегда посочувствует. И прочая, и прочая… Еще немного, и была бы драка.
Через полчаса, оставшись в количестве пяти человек и выговорившись, народ несколько успокоился и согласился промеж собой, что все это лишь болтовня, а на самом деле… Что же там было на самом деле, никто сказать не мог.
— Очень замкнутая. Если не знаешь, никогда не догадаешься, что она из села. У нас сельских много, так они все... знаете… ромашки спрятались, поникли лютики. А Кристина... Кристина была такая… такое оранжерейное растение, — со вздохом подытожил парень, больше похожий на кинематографического бандита, нежели на студента. Я мысленно отметила, что может оказаться перспективным вариант обиженного поклонника. Во-первых, как источник информации — отвергнутый ухажер обычно знает о своем «предмете» куда больше, чем «просто знакомые». А во-вторых, запавшая в память обида приводит иногда к совершенно замечательным, даже глобальным последствиям. Ах, у тебя, Кристиночка, все в порядке? Так я тебе перцу в компот подсыплю — чтобы жизнь медом не казалась (и перцу — это в лучшем случае). Да, вариант интересный. Особенно, если кто-то из этой публики знаком с Викой, к примеру, или с Ольгой. Или даже со Светочкой.
— За ней, должно быть много ухаживали?
— Ухаживали-то многие, да только...
— Я занята, и весь сказ, — процитировала девица в джинсовом сарафане.
— Ни в группе, ни вообще на факультете у нее никогда никого не было.
— Козлик ее в какие-то клубы водил. Хотя тоже... без последствий.
— Козлик, простите, это кто?
— Козицкий, сын нашего декана, — чуть не хором сообщила компания.
— О-о… — я постаралась изобразить на лице глубочайшее почтение. — Он, должно быть, сильно обиделся, что кто-то посмел ему отказать…
— Кто его разберет? — повела круглым плечом «джинсовая» девица. — Он же белой кости, до нас не снисходит.
Великолепно. Запомним и переменим тему.
— А на экзамены, на зачеты Кристина первая или последняя ходила? Обычно девушки больше тянут…
— Ну да — последняя! Чем скорее — тем лучше. Да у нее нервов вообще нет. Одни мозги. Потому и романов не заводила — ей это было просто неинтересно, — сообщил молчавший до сих пор чернявый худой парень. — Знаете, как народ сопромата шугается? Так она эти эпюры, как семечки, щелкала.
— Скажешь тоже — нервов нет. Это вы, мужики, бесчувственные. Ну и что, что сопромат? Знаешь, как она рыдала, когда у нее ручка в кармане пиджака потекла? И день плохой, все против нее, и вообще на улицу выходить не надо было.
Так. Ясно, что близких приятелей Кристины среди этой пятерки нет. Явных врагов, впрочем, тоже.
— А кто ее лучше всех знает? С кем-то ведь она наверняка дружила?
— Мы же и говорим — ни с кем, — заявили они опять почти хором. Странно. Им что, неприятно вспоминать? Или они чего-то опасаются? Непонятно. Ну ни с кем, так ни с кем.
— Какие у нее вообще были отношения в группе, на факультете? Ссорилась? Могла вспылить по пустякам? Обижала? Обижалась?
«Бандит» покачал головой и усмехнулся:
— Кристина — самый неконфликтный человек на свете. Свято уверена в том, что все ее любят, и не просто любят, а готовы в любой момент все для нее сделать — потому что вот такое она солнышко и всем ужасно приятно с ней общаться — и ничего другого ей в голову прийти не может. И, кстати, тут она в чем-то права.
— Ну не скажи, — вмешалась жгуче-черная девица с черным же лаком на ногтях. Помада у нее при этом была сиреневая, а блузка пронзительно-зеленая. Казалось бы — кошмар, ан нет, в целом получалось ярковатое, но вполне приятное зрелище. — Это с мужиками она такая мягкая, а могла и по стенке размазать. Я как-то раз пошутила неудачно, так она меня чуть живьем не съела: мол, лезешь не в свое дело, неприятностей захотелось? И конечно, неприятности тут же и начались.
— Большие?
Девица с черными ногтями поморщилась.
— Ну… достаточные. Неважно.
Ага, надо полагать, Кристина ей перебежала дорожку, в смысле кого-то увела.
— Ерунда все это, — решительно возразила «джинсовая». — Вам с Левчиком надо поговорить. Уж он-то ее знает как облупленную.
— Ну… Левчик скажет… — недовольно протянула «обиженная».
— Больше нас, по крайней мере.
После двухминутной перепалки все решили, что «джинсовая» права, а Левчик «наверняка в нашей лаборатории очередную железку облизывает». «Бандит» — самый доброжелательный из всей компании — проводил меня в подвал. Без него я точно заблудилась бы в нескончаемом лабиринте плохо освещенных серых коридоров, сворачивавших и пересекавшихся под какими-то немыслимыми углами. Похоже, проектировщики или строители — или и те, и другие сразу — одновременно с работой над объектом ставили мировой рекорд потребления напитков.
Левчик оказалося белобрысым розовощеким пухляком с очень светлыми, неожиданно колючими глазами. От подскочившей к нему девицы в зеленом — «Лёвчи-ик, а тут журналист Кристиной интересуется, ты же про нее больше всех знаешь» — он отмахнулся, как от комара, а на меня взглянул без малейшего дружелюбия:
— Журналист? Светская хроника, что ли?
— Вроде того.
— Сплетни, значит, собираете, — буркнул он.
— Ну почему же сразу сплетни? — «обиделась» я. Но — не помогло. Все попытки убедить этого сфинкса в абсолютной чистоте моих намерений остались тщетными. Я даже «проговорилась» об анонимных посланиях, мол, это может быть опасным, надо помочь — но единственным результатом стало:
— Вы думаете, что это моя работа?
— Да что вы, что вы! Но кому как не вам, знать — кто мог на Кристину затаить зло…
Безнадежно.
Странный персонаж. Может, зря я ему про анонимки сказала?
В холле меня перехватила Зинаида Михайловна:
— Риточка, что-то вы к нам и глаз не кажете. А уж кто про Герочку больше родителей знает? Пойдемте, я вас чайком побалую.
Ну, чайком так чайком. Авось и чего-нибудь интересное услышу. Размышления никуда не уйдут — сколько можно опилки пилить.
Представьте себе электричку с дымовой трубой и прочими паровозными атрибутами. Комнаты, которые занимают старшие Шелесты, производят такое же впечатление перепутанного времени: навесные потолки — и старая пятирожковая люстра, музыкальный центр «космического» вида — и рядом, в углу не то «Горизонт», не то «Рекорд», которому место на музейном стенде «История советской электроники». Диван… О! Таких диванов я за свою жизнь видела не больше трех. Честное слово, кажется, что «старики», как иногда называет их Герман, без малейших изменений перевезли в свои новые апартаменты всю старую обстановку.
— Зинаида Михайловна, а как Герману Борисовичу вообще пришло в голову собрать всю семью в одном доме? Это сегодня не очень-то типично.
Ответила Зинаида Михайловна непонятно:
— Герочка — хороший мальчик... — и после вздоха, — Только вот с женами ему не везло...
Если вы видите, что человек готов оседлать любимого конька — не мешайте ему, сам — в данном случае сама — все выложит. Надо только время от времени выражать свою заинтересованность бессмысленными восклицаниями типа «неужели?», «что вы говорите?», «ну надо же!» Не вредно добавить в голос толику сочувствия, а удивленную интонацию чуточку приправить легчайшим недоверием:
— В самом деле?
Естественно, Зинаида Михайловна мгновенно подхватила брошенный «мяч».
— Марина еще ничего была. Гонору, конечно, многовато, это ей не скажи и туда не указывай, она сама знает, как жить и что делать. В кино одна ходила, когда Гера занят был.
— Да что вы говорите?! — бурно удивилась я.
— Да-да. Пыталась я с Германом поговорить — мало ли куда она ходит, знаем мы эти кино — как об стенку горох. И то — ночная кукушка дневную всегда перекукует. Я как-то раз не поленилась, за ней пошла — две серии отсидела, и ничего. Домой пришла, я ей сразу — по киношкам бегаешь, а хлеба купить и в голову не придет. Ой, извините, Зинаида Михайловна, забыла, сейчас сбегаю. Вот и поговори с ней. Правда, как Оленьку родила, тут уж не до фанаберий стало, не поразвлекаешься, когда ребенок на руках. Но справлялась она хорошо, ничего не скажу. Повезло ей — Оленька здоровенькая родилась, и не болела совсем.
Ох, знаем мы это «повезло». Да пусть дитя хоть трижды здоровым родится — если не болеет, матери надо спасибо говорить, а не природе. Но Зинаиде Михайловне (как еще миллиону других свекровей) приятнее думать, что невестке «повезло». Спору нет, девушки разные бывают. Как, между прочим, и молодые люди. Но почему-то большинство свекровей убеждены, что такие растения как «невестка» произрастают исключительно на помойках. Если все складывается нормально — «повезло», а если уж вдруг молоко убежит или пуговица оторвется — туши свет, «чего еще от «нее» ожидать». Не все, конечно, так рассуждают, но — большинство, да.
— Тут все это безобразие началось, перестройки всякие. Но Герочка не растерялся. Дела у него сразу хорошо пошли. Живи да радуйся, раз уж с мужем так повезло, и копеек считать не приходится, и отчета никто не требует. А она фырь-фырь, новой жизни ей захотелось, чтобы тепло кругом и продавцы вежливые.
Мне подумалось, что Марина сбежала, наверное, не столько к благам европейской цивилизации, сколько от воспитательных упражнений Зинаиды Михайловны. За пятнадцать-то лет и ангельское терпение лопнет.
— Ну и уехала. Я надеялась, теперь Герочка найдет хорошую девушку, чтобы… — Зинаида Михайловна вздохнула. — А эта? Деточка, деточка, а палец в рот не клади — раз-раз и окрутила.
— Мне показалось, что она чего-то боится, — осторожно закинула я маленький крючочек, который, как мне казалось, Зинаида Михайловна должна была схватить наверняка. И я не ошиблась.
— Вот и пусть боится, страх должен быть, а то фьюить, фьюить, подолом махнет и… А вообще нечего ей тут делать. — Зинаида Михайловна заявила это твердо, как припечатала, — Чужая она здесь! Вот пусть только у Герочки глаза откроются.
— Зиночка, ты несправедлива, — робко вмешался Борис Наумович. — Кристина — очень милая девочка.
— Милая! А ты тут же и расскакался, как… горох! — Зинаида Михайловна, кажется, собиралась припомнить пожилое парнокопытное, но покосившись на меня, смолчала. — Всем вам одного надо! Глазки чистенькие, попка кругленькая — все, готово! Вспомни, как она тебя осадила, а? Забыл?
— Ну, Зиночка, я же не хотел ничего плохого. Робкая девочка, в чужой семье...
— Молчал бы уж... — Зинаида Михайловна последний раз бросила мужу взгляд типа «знаем мы вас» и вновь превратилась в радушную хозяйку. — Риточка, вам чаю еще налить? А вы что-то и печенье не попробовали, берите, очень вкусно. — Зинаида Михайловна окинула меня оценивающим взором, — вам, Риточка, наверняка и в голову не приходят все эти глупости? Взяли моду — калории считать! Даже Викуша, и то… — она укоризненно покачала головой. — Оленька тоже все салатиками пробавляется — ну как так можно? Ведь ребенок еще, ей расти нужно, а она, вишь, талию бережет. А уж Кристиночка вовсе как птичка поклевывает.
Да уж, интересно. Страх, видите ли, должен быть. То-то собственный муж ее, как цыпленок ястреба, шугается. Вот интересно: насколько активно Зинаида Михайловна воспитывает сыночка на предмет несоответствия его жен маминым высоким идеалам. Потому как одно дело, если ревность проявляется в нравоучениях, а если нет? Тогда она, простите за банальность, как паровой котел или, хуже того, фурункул: копится, копится, а после как рванет... Вдобавок, оказывается, у Зинаиды Михайловны, кроме понятной материнской ревности, есть еще одна причина не любить Кристину — тоже ревность, но супружеская. А это причина не менее, а может, и более серьезная.
А если еще и опасения за мужнину преданность носят не эфемерный, а вполне обоснованный характер? Если Борис Наумович народную мудрость про седину и ребро уже пытался подтверждать делом? И как на это могла отреагировать Кристина? В самом деле «осадила»? Или нет? И не обиделся ли в итоге сам Борис Наумович? Если судить по вспыхнувшей за чаем перепалке, то, скорее, наоборот, но ведь и движение солнца вокруг Земли очевидней очевидного, а на самом деле…
Господи! Народу в доме — по пальцам перечесть, а побуждения и мотивы напоминают орнамент, изготовленный неумелой вязальщицей. Путаница фантастическая. Кстати или некстати вспомнился анекдот времен начала перестройки, когда все торговали всем подряд — и преимущественно по телефону. «Вагон кофе возьмешь? — Конечно! — А вагон патефонных иголок? — Ну… ладно, возьму. — О кей, забирай, у меня на товарной станции два вагона этой смеси стоят». А мне теперь, значит, как Золушке, отделять кофе от патефонных иголок?
Звезды тут потрясающие. Совсем не то, что в многоэтажных районах. Там за отсветами жилья, дорожных фонарей и рекламного сияния — ну и за смогом, конечно, — иной раз и луна еле-еле видна, не то что звезды. Так, искорки невнятные. А тут — крупные, как орехи, вот-вот посыплются. «Открылась бездна, звезд полна...» Воистину полна. Только глянешь — и зацепляешься за это мерцание, как за шестеренки этого, как его, общемирового механизма, и тащат они тебя все дальше, дальше, а ты и не сопротивляешься. Уплываешь, уплываешь, уплываешь...
Как же — уплывешь тут! Только начнешь сливаться с мировой гармонией — тебя тут же выдергивают оттуда. Прямо за шиворот, изверги! А если совсем точно — за уши. Не успела я толком погрузиться в созерцание вечерних красот, как с лестницы послышался крик. Не такой, каким доносят до сознания общественности информацию о пожаре, но тоже вполне... проникновенный. Раз уж я услышала его через закрытую дверь. Деликатно выражаясь, такой тип разговора называют беседой на повышенных тонах.
Голос принадлежал Герману и был, хотя и громкий, но такой усталый, что мне сразу захотелось его — Германа, а не голос — пожалеть.
— Папа, я тебя умоляю, подумай еще! Ты же взрослый человек!
Следом раздался стук двери. Однако же. Германа, видать, рассердили не на шутку. Двери-то здесь не на широкую российскую душу рассчитаны, мягонькие они и нежные. Беззвучные. Чтобы такими хлопнуть, надо оч-чень хорошо постараться. Через минуту раздался стук теперь уже в мою дверь. На пороге появился Герман. Прошел через комнату, плюхнулся в кресло и уставился на меня.
— Что стряслось? — поинтересовалась я.
— А-а... — он махнул рукой. — Мелкая домашняя война. Отец в больницу ложиться не желает.
— Батюшки! А что с ним?
— Да непонятно. Возраст, наверное. Вроде бы ничего явного, просто... ну, то, что называется «неважно себя чувствует». У ядерщиков что-то в этом роде бывает, но он никогда ни с чем таким не работал, ни в каких Красноярсках-16 не жил, в Белоруссии и на Украине, где чернобыльское облако проходило, тоже не был. Может, просто микроэлементов каких-то не хватает, может, возраст себя оказывает. Не знаю, я не медик. Лег бы на обследование, там посмотрели бы, что к чему, витаминчиков покололи. Я ему в лучшей клинике место устроил, а он фокусы показывает. Не надо мне никаких больниц, само утрясется.
— И что ты с ним делать будешь?
— А ничего, надоело, я на маму это оставил, она за два дня его обработает. Нельзя же так на себя плевать.
— Нельзя, — согласилась я.
— Как у тебя первые впечатления? — Герман круто сменил тему.
Наверное, подчиненные перед ним по струночке ходят, два раза повторять не приходится.
— Сильнее всех, на первый взгляд, ее не любит Вика. Но может, не сильнее, а просто откровеннее.
— Вика просто ревнует, — отмахнулся Герман. — Она и к Ольге ревнует. С Мариной отношения наладились только в последний год, когда она уже всерьез на ту сторону намылилась. Вика про это, правда, не знала, но, наверное, почувствовала. Да и вообще, ревность ревностью, но чтобы Вика... Она человек выдержанный. Даже с Тимуром не ссорится.
— Ну знаешь! По-моему, с Тимуром поссориться — это сильно постараться надо. Другой такой флегмы свет не видывал.
Герман усмехнулся.
— Ты его просто мало знаешь. Видела бы ты, что творилось, когда он за Викой ухаживал. Во все стороны пыль летела.
— Он машину водит?
— Водит, конечно.
— А своей нет?
Герман рассмеялся, но несколько натужно.
— Это все оттуда же. Гордый очень. На жестянке какой-нибудь ездить — тем более Вику обожаемую возить — не желает, а что-то достойное пока позволить себе не может. Я хотел им подарить, так он меня чуть не убил, как будто я ему не подарок, а гадость страшную хочу сделать.
— Ему? — удивилась я. Логичнее было бы, если бы подарок — тем более такой солидный — был адресован от брата сестре.
— Если бы Вике, тогда бы точно убил. Я, видишь ли, имел право о ней заботиться до свадьбы. А теперь она его жена, прочее соответственно.
— Но живут-то они здесь? — я решительно ничего не могла понять.
— Живут, потому что Вика это условие еще до свадьбы поставила. Или здесь, или до свидания. Пришлось Тимурчику смириться.
Похоже, Германа тимуровские попытки сохранить хотя бы видимость самостоятельности ничуть не задевали, скорее веселили.
— Значит, гордый? — уточнила я. — А как же его гордость позволяет пользоваться услугами Стаса, зарплату-то ему ты платишь?
— О! — Герман поднял указательный палец. — Это — история, причем гениальная по своей глупости. Гордость, естественно, не позволяет, абсолютно справедливо. Но когда я заметил, что Вика ждет ребенка… Короче, я был неумолим: это моя единственная сестра, и я не желаю рисковать здоровьем будущей матери. Вообще-то для меня это был повод, Вика — девочка очень осторожная и внимательная, обеспечивать ее безопасность таким образом не было никакой необходимости. Но мне показалось, что она под руководством любимого мужа потихоньку задыхаться начинает. В общем, нашла коса на камень.
— И как ты его убедил?
— А я его не убедил. Он теперь выплачивает треть зарплаты Стаса. Он настаивал на половине, но я ему с цифрами доказал, что его доля должна составлять треть. На том и помирились. — Герман задумался. — Может, это он Кристину изводит? Просто чтобы Вике приятное сделать. С него станется.
— Он что, дурак?
Герман пожал плечами.
— Он Вику очень любит. Когда она сказала, что ей не нравятся брюнеты — он на следующее утро явился… ну, как фотонегатив: сам смуглый, волосы и даже брови белые — можешь себе это представить? Вика хохотала полчаса, потом велела немедленно ликвидировать это безобразие и первый раз согласилась отправиться с ним… я сегодня уж и не помню — куда. Своего ближайшего помощника уволил, потому что Вике тот не понравился. В качестве свадебного подарка.
— Тимур? — я задумалась. По неясной причине я до сих пор ни на минуту не принимала мужа Вики всерьез. Или хотя бы как самостоятельную личность. Муж Вики — и все тут. Но если он мог уволить толкового работника только ради того, чтобы порадовать ненаглядную… Хотя еще неизвестно, насколько этот работник был толковый. — Вика Кристину не любит, мама твоя. Но и Вику, и Зинаиду Михайловну не устроит вообще ни одна кандидатура рядом с тобой.
Герман кивнул.
— Ну... Если Мила Йовович получит герцогский титул, три Нобелевских премии и вдобавок станет премьер-министром, например, Великобритании — и при этом еще будет глядеть на меня снизу вверх...
— А мама тебя часто учит, как надо себе пару выбирать?
— Регулярно… — устало подтвердил Герман.
— Бедный богатый мальчик. Тебе никогда не казалось странным, что Вика и Зинаида Михайловна довольно прохладно относятся друг к другу, но совершенно одинаково смотрят на твоих...
— На моих женщин. Чего уж тут странного? У них и между собой трения на ту же тему. Меня никак поделить не могут. Да пустяки, я привык. Понимаешь, я же люблю их. Всех. А помирить не могу. Даже и не пытаюсь уже. Просто стараюсь сглаживать острые углы, когда вылезают. До сих пор вроде удавалось, а теперь... Как будто где-то в доме притаился маленький тролль, невидимый и очень злой. Сидит и пакостит. Против Марины такого не было.
— Может, потому что таких денег не было?
— Ты с ума сошла! — возмутился Герман. — Я всегда о семье заботился, никогда ни в чем не отказывал. Никакая женщина этого изменить не способна. И они прекрасно это знают.
— Насчет злобного домового — идея интересная. Главное — перспективная. Побрызгаем все углы святой водой — он сам и вылезет.
— Ты что, и в самом деле в духов веришь?
— Угу. Особенно после второго стакана. Только мне все больше инопланетяне являются. Такие, знаешь, маленькие, с блюдцами. Иногда даже с чайниками. А если это и впрямь домовой, тогда тут не я, а батюшка с кадилом нужен.
— Да хоть десять батюшек — лишь бы помогло…
Мне хотелось хоть чуть-чуть расшевелить Германа — уж больно он был замороженный, как хек на прилавке. Но все мое балагурство пропадало втуне. Казалось, предложи я сейчас вызвать самого Папу Римского для сеанса экзорцизма — Герман лишь пожмет плечами и начнет выяснять, сколько это стоит. Вот допекли мужика! Мне его было жаль даже больше, чем саму Кристину.
— Герман, а у тебя, часом, в делах никаких неприятностей не нарисовалось?
— Да нет. Там-то как раз все в порядке. Только дома кавардак. Мистика какая-то! Говорят же — плохое место, хорошее. Энергетика там и все такое. Ты не думай, я не всерьез, только… Дом-то выстроен на старых развалинах.
— На графских?
— Не знаю, — Герман снова не принял шутки. А может, Гайдара в детстве не читал. — Какой-то загородный особняк тут стоял. Может, и графский.
— Ага, а теперь покойный владелец по ночам осваивает современную технику. Представляешь, сидит такой скелет в лохмотьях за монитором и костями по клавиатуре стучит?
Герман пожал плечами. Мои шуточки его ну никак не веселили.
— Но письма-то — штука вполне материальная, не привидение же их, в самом деле печатало.
— Да… письма… — как-то вяло согласился он.
Вдоволь нахлебавшись за неделю «домашнего уюта», я ожидала, что атмосфера за пресловутым семейным завтраком будет напоминать шкуру кошки, которую полчаса причесывали: только дунь — и ворох искр летит во все стороны. Ан нет! Никаких молний над столом не летало. Только Зинаида Михайловна пару ма-ахоньких стрелочек пустила:
— Кристиночка, вам обязательно нужно фасоль кушать. И сливочное масло. Очень освежает кожу, а главное — для нервов полезно.
Не знаю, как там «для нервов», а кожа Кристины сегодня точно нуждалась в освежении. Цвет лица, невзирая на косметику, был такой, словно она не спала по меньшей мере двое суток. Разве могла заботливая свекровь упустить такой случай?
Остальные присутствующие вели себя на удивление корректно. Кстати, любопытная деталь: в «семейном» завтраке участвовали действительно все жители дома. Даже Нина завтракала вместе со всеми, отлучаясь лишь для того, чтобы переменить блюда.
Семейная идиллия, одним словом.
Вообще-то статистика утверждает, что девять из десяти преступлений происходят как раз в такой вот милой домашней обстановке. Когда напряжение сбрасывается скандалами — жизнь получается бурная, но долгая. А когда все вежливы и предупредительны — жди беды.
Ох, Маргарита Львовна, что-то тебя опять в криминальную тематику заносит. Слава Богу, ничем таким тут не пахнет. Или все-таки пахнет? Ведь что-то все-таки есть. Духота какая-то и общее молчание. Ни шуточек, ни рассказов о своих делах — семейный ведь завтрак-то! Как замечалось в одной умной книжке, «они слишком вежливо передавали друг другу масло».
Может, просто погода меняется? Давит, как перед грозой. Ни ветерка.
— Стас, после обеда будь добр, съезди в аптеку. Зинаида Михайловна тебе списочек даст.
— Только недолго! — капризно заявила Кристина. — Мне к трем на примерку нужно. — Так — с ноткой неумолимого требования — высказывают просьбы несколько неуверенные в себе дети, для которых капризы — не развлечение, а способ привлечь внимание тех, кто, по мнению ребенка, обязан его любить.
— А почему не на своей? — мягко спросил Герман.
— Да, вот прямо так сразу, с бухты-барахты сяду и поеду? — Кристина слегка поморщилась, недовольная не то вопросом, не то качеством поедаемого омлета. Скорее всего, вопросом, потому что у омлета имелся один-единственный недостаток: от него невозможно было оторваться.
— Ну ничего, малыш, успеете, — улыбнулся Герман.
— А-а... — Вика растерянно посмотрела на мужа, на Германа, снова на мужа. — Мы ведь к Никитиным собирались, на крестины. Что теперь, такси вызывать?
— Ох, извини, родная, я и забыл, — смутился на мгновение Герман, но тут же нашел решение. — А давай я вас отвезу, мне все равно по дороге, а вечером Стас вас заберет. Годится?
Вика глянула на Кристину искоса, но почему-то сразу вспомнилось, как в далекие уже лета мальчишки пулялись исподтишка вишневыми косточками. Наверное, они и сегодня развлекаются так же — лишь вишни другие, не живут столько вишневые деревья, да и мальчишки... Те давно выросли, а нынешние, пожалуй, что и не косточками уже стреляют, косточками-то — безопасно. Хотя и больно. Но Вика тут же повернулась к Герману и улыбнулась:
— Конечно, Герман, если тебе не сложно. Спасибо! Я всегда говорила, что такого заботливого брата ни у кого на свете нет, — и еще один «вишневый» взгляд улетел в сторону Кристины. После минутного молчания, насладившись торжеством, Вика примирительно добавила: — Хотя не беспокойся, пожалуй, мы и правда можем сейчас такси вызвать. Или подождем, время пока терпит. — Герман хмыкнул, отодвинул тарелку, встал, проходя мимо Вики, ласково взъерошил ей волосы, поцеловал сестру в макушку и вышел. Бедный мужик! Можно, конечно, поселить в одной клетке хорька, ворону и кролика — только вряд ли обитатели будут наслаждаться этим… разнообразием. Если и будут, то недолго.
После клубничного суфле, завершившего семейное сборище — и как они тут в гиппопотамов не превращаются? — состояние сытости приобрело просто патологические формы. С одной стороны тело полностью потеряло способность к самостоятельному передвижению, и это очень раздражало. С другой — совершенно ублаготворенный желудок распространял вокруг себя волны всепоглощающей любви к окружающему миру во всех его проявлениях. Даже таинственный злодей, подгрызающий фундамент теплого дома господ Шелестов, начал вызывать сочувствие: так старается, бедный, а толку — чуть. Его титанические попытки навредить Кристине казались теперь пустячными и даже, чем черт не шутит, случайными.
В конце концов два этих чувства скооперировались и привели мою противоречивую личность к вполне дурацкому занятию, которое, впрочем, можно было считать активным проявлением этой самой любви к миру.
Итак, я сидела на своем подоконнике и, спрятавшись за шторой, пыталась подманить кусочками ветчинного сала нахальную синицу. Она запросто прыгала на мой подоконник, когда меня на нем не было — а сало, наоборот, было. Причем иногда прилетала и просто так, без приманки. Но меня — в качестве безмолвного и бездвижного приложения к салу — осторожная птица не желала принимать абсолютно. Я ей подсвистывала, я сворачивалась в комочек, я вжималась в оконную раму — бесполезно.
Когда я совсем расстроилась от невозможности наладить контакт с младшей сестричкой по разуму, приехал Стас. Загнал машину в гараж — аккуратист! — и с небольшим пакетом отправился в дом. К Зинаиде Михайловне, надо полагать.
Сытость не стимулирует умственные способности. И мысль, явившаяся в мою полусонную голову, была вполне дурацкой: а может, она, синица, чувствует мой интерес и специально издевается? Значит, надо притвориться, что мне на нее наплевать, а на окне я сижу просто так, воздухом дышу, за населением дома наблюдаю.
Население, похоже, привыкло к таким «завтракам» и жизненную активность проявляло не меньше, чем обычно. Сперва я увидела Светочку. Сегодня ее внешний вид несколько более соответствовал времени суток: фиолетовые лосины до колен и желтенькая полупрозрачная рубашечка, завязанная на животе. Макияж, впрочем, был не менее боевым. Светочка огляделась и юркнула в открытую дверь гаража.
Через несколько минут из дома появился Герман с большим серым кейсом. Он что, и по воскресеньям работает? Похоже, что так: «мерс» величественно выехал из гаража и двинулся к воротам. Цвет у него, кстати, изумительный: не классический для «мерсов» черный, а — даже и не знаю, как назвать-то — как черная вишня, да еще с легкой металлической «сединой». В общем, с первого взгляда кажется, что машинка черная, а приглядишься — и ахнешь.
Но вот ведь чудеса! Я готова была поклясться, что Светочка из гаража не выходила. Вряд ли можно было не заметить ее ослепительный наряд. Однако каким-то неясным образом она оказалась возле ворот — и как раз в тот момент, когда к ним подъехал Герман. Светочка — насколько я могла со своего насеста разобрать — ослепительно улыбнулась, «мерс» притормозил, Светочка, изящно склонив головку, что-то сказала, дверца машины открылась, Светочка скользнула внутрь…
Н-да. И бесполезно ей доказывать, что в этом пруду рыбы нет — ради такой заманчивой добычи, как Герман, можно и из кожи повылазить. А попросить подвезти — один из способов приблизиться к преследуемому объекту. Но как она ухитрилась очутиться у ворот, не выходя из гаража? Телепортация, не иначе.
Едва «мерс» скрылся с глаз, из дома выскочила Ольга и понеслась по дорожке с такой скоростью, словно за ней гналась стая крокодилов, влетела в гараж… А через пару минут вышла уже совсем в другом темпе, как в том анекдоте — медленно и печально.
Синицу мое притворство не убедило, и она решила отплатить мне той же монетой. Усевшись на ближайшей веточке, принялась тщательно прихорашиваться — и при этом постоянно посматривала в мою сторону левым глазом.
Вскоре появилась Кристина. Ей полагалось сиять как лауреату международного конкурса — и машину новую пригнали, и Вику за завтраком победила. Более-менее.
Сияния, однако, не наблюдалось. Мне даже показалось, что она обижена на весь белый свет и господа бога в придачу — никогда не видела, чтобы чья-то спина выглядела настолько раздосадованной. На такое только кошки способны. Представьте, что прима Ла Скала вынуждена петь в дешевеньком ресторанчике. Исполнение-то, конечно, будет виртуозным — она, если действительно прима, по-другому не умеет. Но представьте себе выраженье, с которым она будет это делать. Вот именно такое — абсолютно непечатное — выражение было «нарисовано» в тот момент на спине Кристины.
Что бы это значило?
Синица закончила наводить красоту и вновь принялась меня дразнить. Вот вредная птица! Еще четверть часа мы с ней испытывали терпение друг друга, в конце концов мне это надоело.
Из гаража вышли Стас и Вика. Стас вытирал руки какой-то серой ветошью, Вика улыбалась.
Ну как можно думать без сигареты? Но пустая пачка ехидно сообщила, что «курение вредит вашему здоровью». Все, действительно пора бросать. Вредно. И вовсе не потому, что «Минздрав предупреждает». У сигарет есть еще одна крайне неприятная особенность: они любят заканчиваться в самый неподходящий момент. Отдаленные последствия — тьфу! А эта способность, ну очень на нервы действует. Только-только войдешь в рабочий режим, глядь, а в пачке сиротливо жмется одна-разъединственная сигарета. Последняя. И такая одинокая, что даже жаль ее, сиротинушку.
Впрочем, спасибо новым временам — магазинчики и киоски понатыканы на каждом углу. Даже здесь, где застройка исключительно индивидуальная. На соседней улочке есть павильончик, до которого не больше двух минут ходу — если обойти дом сзади и просочиться через живую изгородь, нависшую над оврагом с зарослями борщевика. И даже если не ломиться через овраг, все равно не больше десяти минут. Так что, бросать, конечно, надо, но займусь-ка я этим как-нибудь потом…
У гаража стояли Вика с Тимуром. Вид у Вики был довольный — видимо, планы в очередной раз поменялись, и едут все-таки они. Еще бы ей не быть довольной, ведь час назад пришлось согласиться, что первой поедет Кристина, а они потом. Но все-таки любопытно — как она ухитрилась обойти Кристину? Неужели пошла на принцип и решила сделать наперекор? Это моя песочница! Нет, моя! Забавно.
Вика уселась на переднее сиденье, а Тимур ее уговаривал переместиться назад: мол, мало ли что, тебе нельзя рисковать, вдруг тряхнет и вообще, в дело пошли уже аргументы типа «ты меня совсем не любишь»...
И зачем это люди женятся? Складывается впечатление, что официальная регистрация действует на мозги не хуже мощнейшего пылесоса: до свадьбы люди как люди, а едва создали «новую ячейку общества» — соображалка перестает работать в принципе. По крайней мере внутри этой самой «ячейки». А вообще-то есть семьи, которые от таких игр получают немалое удовольствие...
Стас делал вид, что его тут вовсе нету, только пальцы на руле выстукивали что-то нервное. После трехминутной перепалки, супруги наконец вспомнили о взаимном согласии и устроились на заднем сиденье вдвоем. Я пожалела, что не полезла по короткой дороге через овраг, и постаралась миновать компанию елико возможно незаметно и быстро.
Продавщица магазинчика, пышные формы которой карикатурно обтягивал слишком тесный голубенький форменный халатик, улыбалась так гостеприимно, что хотелось спросить — зачем у тебя такие большие зубы? Обычный магазинчик, обычные полки, монотонно-пестро, как в сотнях других таких же торговых сарайчиков, уставленные продуктами и напитками, — мне они вдруг показались плохой декорацией, за которой скрывается... Детективов надо меньше читать, вот что, тогда и мерещиться ничего не будет. Что там может скрываться?
Лоб и щеки упитанной продавщицы блестели от пота — кондиционер в магазинчике, как водится, отсутствовал, и вентиляция оставляла желать лучшего. Открытая задняя дверь не спасала положения — на улице-то ни ветерка.
Интересно, а в гараже есть задняя дверь? Не телепортировалась же Светочка к воротам, в самом-то деле. Жарко, вот чушь всякая в голову и лезет. Вероятно, напряженная духота за столом во время семейного завтрака напугала меня сильнее, чем я думала. Атмосфера была накалена, как утюг, атмосферой можно было гладить брюки.
Мне вдруг захотелось срочно убедиться, что с Кристиной все в порядке. Я попыталась себя успокоить: что может с ней случиться среди бела дня. Но тревога, совершенно необъяснимая тревога не отступала, и я рванулась домой со всей мыслимой скоростью.
Известно, однако, — ничто не съедает столько времени, как спешка. В попытке сэкономить пять минут я полезла через овраг, и, естественно, угробила куда больше времени. Дорога казалась простой и быстрой: чуть-чуть вниз, потом немного вверх, два шага — и в саду, прямо у дома. Как бы не так! Под зарослями дурацких зонтиков, похожих на укроп-переросток, было не разобрать тропинки — даже если бы она там и была. Приходилось ступать наугад, и не столько ступать, сколько стараться не съехать по неожиданно крутым склонам. Крошечный овражек оказался незапланированно глубоким. Даже ручеек на дне журчал. Ну пусть не журчал, но мешал изрядно. Да еще и крапива...
Шорты и шлепанцы — экипировка не для подобных прогулок. К тому моменту, как я добралась до дома, мои ноги можно было смело показывать на выставке татуировщиков-абстракционистов. Самым разумным было бы сразу переодеться — но когда же это я выбирала разумные пути? Вместо того, чтобы пойти надеть хотя бы джинсы и не пугать окружающую действительность, я бросилась разыскивать свою «подопечную».
Но Кристина изволила исчезнуть. В холле и в саду ее не было, в собственной комнате тоже. Зато на полу валялась скомканная купальная простыня, вся в каких-то коричневых пятнах…
На кухне Нина колдовала над разделочной доской и моего появления, кажется, даже не заметила. Нож в ее руке стучал не хуже швейной машинки. Интересоваться, не видела ли она хозяйку дома, я почему-то не стала.
Для очистки совести я пробежалась практически по всему дому, заглянула даже в спортзал — с тем же результатом. То есть ноль. Оставались сауна и гараж, но в этом и вовсе не было никакого смысла. Ну да, можно еще и сад обыскать — как раз к завтрашнему утру управлюсь.
Куда она, черт побери, могла подеваться? Обиделась на всех и отправилась погулять? По магазинам? На ту самую примерку? Пешком? Сомнительно.
Грозовая туча, заклубившаяся на востоке, не улучшила настроения. Мне начали мерещиться всякие кошмары. Бездыханная Кристина с куском проволоки на нежной шее или, если вспомнить об испачканном полотенце, с разбитой головой... Но где?
Налетел ветер, потемнело, по крыльцу застучали первые капли. Господи, у меня ведь в комнате окно не закрыто! Там сейчас такое море образуется — хоть международную регату устраивай.
Про окно я, впрочем, забыла сразу же, как вошла в комнату. При чем тут борщ, когда такие дела на кухне? Нашлась моя пропажа! То бишь, Кристина. Вовсе не бездыханная, даже наоборот, чересчур дышащая. Мне показалось, что она здорово чем-то напугана. Бледная до синевы, губы дрожат, и листок, зажатый в руке так, что костяшки пальцев побелели, аж ходуном ходит.
— Рита, я боюсь! — она протянула бумагу мне.
Текст был краток, эмоционален и невнятен: «Убирайся, откуда пришла! Тебе здесь не жить!» Напечатано крупно, во весь лист. Но больше всего меня заинтересовал не текст — чего-то подобного я и ожидала — а шрифт. Я сама неравнодушна к необычным его видам, так что моей коллекции могло бы позавидовать какое-нибудь дизайн-агентство. Однако, такого образчика плакатного искусства нет даже у меня. Буквы будто бы окровавлены, с вертикальных палочек «т», «п», «и», «р» «стекают» крупные капли. Очень натурально нарисовано. А принтер, похоже, свежезаправленный: чернила кое-где размазаны, и по краю какие-то брызги или потеки. Но рассматривать послание тщательно было некогда.
— Ну почему? — Кристина, казалось, сейчас разрыдается. — Что я им сделала? Чем помешала? Я что, виновата, что мы с Германом друг друга любим? Разве я у кого-то что-то отняла?
В общем, началось. А то я уже было начала скучать: враждебность чувствуется, а явных проявлений нету.
— Где нашла?
— На кровати лежало. — Кристина шмыгнула носом. — Это Вика подбросила! Герман с ней нянчится — ах, сестричка, ах, солнышко, а она… она меня убить готова!
— А что с твоим полотенцем случилось?
— Н-не з-знаю… Оно на полу лежало… Я сама испугалась, — голос Кристины предательски задрожал.
Только истерики мне для полного счастья и не хватало! Надо срочно ее чем-то отвлечь. Например, разгадыванием кроссвордов, ага. А еще, говорят, вязание хорошо нервы успокаивает… Н-да. Полезные советы из арсенала дамских журналов не всегда такие уж полезные. Попробуем по-другому.
— Погоди, погоди! Я чего-то не понимаю. Во-первых, почему ты здесь, а они уехали со Стасом?
— Регина позвонила, сказала, что у нее какие-то дела срочные, чтобы я завтра приезжала. Голову кладу — Вика постаралась. Ну как же! Регина меня только год одевает, а ее восемь лет. Конечно, она для Вики в лепешку расшибется!
— Регина — это ваша портниха?
— Ну да. Наверняка Вика ей позвонила и попросила меня передвинуть. Специально!
— Ладно, не переживай раньше времени, нервы дороже. Может, тебе и в самом деле на какой-нибудь курорт уехать? А тем временем все и успокоится.
Я, конечно, не слишком рассчитывала на успех своего предложения. Но и не ожидала, что оно окажется настолько «поперек».
— Ну уж нет! — Кристина едва не выскочила из кресла. — Я имею такое же право жить здесь, как и любой из этой семейки, может, даже большее, и из этого дома уйду, только если Герман сам меня попросит.
Дверь резко распахнулась, в комнату влетел Герман, за ним Боб. Не сказав ни слова, Герман обнял Кристину и увел. Она обернулась в мою сторону, как будто собиралась что-то сказать, но то ли передумала, то ли просто не успела. Боб остался, присел на краешек кресла, вздохнул.
С подоконника потекло. Я встала, прикрыла окно.
Ничего не понимаю. Что происходит?
Боб вздохнул еще раз, сцепил пальцы, выгнул — раздался слабый хруст.
— Сейчас позвонил Стас... — голос Бориса свет Михайловича странным образом напоминал ржавую консервную банку. — Они… ну, в общем, в аварию попали. Тимур умер там же, не приходя в сознание, Вика в больнице. Так-то она почти не пострадала, только ударилась… наверное... — Боб замялся.
— Ребенок? — догадалась я.
Он кивнул.
— Кровотечение сильное, сказали, что вряд ли удастся сохранить. Господи, ну ее-то за что?!
Так-так. Переживаем. Вика ему, конечно, родственница, но уж настолько дальняя — «седьмая вода на киселе». Да и вообще — чужая жена. Впрочем, теперь уже вдова. Интересно.
— А Стас? Он из больницы звонил?
— Ну да. Сам-то почти в порядке, слабое сотрясение, парочка ушибов и царапин, — он помолчал и добавил. — Герман сейчас в клинику поедет. Только Кристиночку успокоит и спать уложит.
Неприязнь, прорвавшаяся в его голосе, поразила меня едва ли не больше, чем страшное известие. Он тоже не в восторге от Кристины, но настолько?
Следующие несколько часов я старательно изображала не то сфинкса, не то льва, не то химеру — в общем, что-то такое каменное. Как жук-притворяшка, который в экстремальных ситуациях прикидывается мертвым. Почти без движения, без мыслей, без желаний, даже кровь, и та, кажется, остановилась. Отвратительное состояние. Если это и есть хваленая нирвана, то я предпочитаю коловращение жизни.
Грозовые сумерки успели смениться ночной темнотой, небо расчистилось, высыпали звезды. Надо бы, однако, уже и окно открыть — дышать нечем, так надымила. Жаль, топора нет, интересно было бы проверить, правда ли он висит, или так, для красного словца болтают.
В раскрытое окно ворвался запах сырой земли и мокрых сливовых листьев. Но дымовая завеса не сдавалась. Еще бы! Пепельница после моих посиделок напоминала маленький Везувий. Неужели я успела столько выкурить? И главный вопрос — как бы это поаккуратнее донести до мусорного ведра? Для начала стоит хотя бы вылезти из кресла, — подсказал внутренний голос.
Вообще-то разумнее было бы принести ведро к пепельнице, а не наоборот, но внутренний голос ничего больше подсказывать не стал — управляйся, мол, как знаешь.
У массовиков-затейников, помнится, было два излюбленных аттракциона: бег в мешках и переноска куриного яйца в столовой ложке, тоже бегом. Ну уж дудки! Возьмем лист бумаги, подставим для страховки под пепельницу и осторожненько, как канатоходец по проволоке…
Тр-р-р-рах!
Искры, говорите? Из глаз, говорите? Не знаю, не знаю. Не видела. На мгновение сознание отключилось, а когда включилось, я обнаружила себя сидящей на полу рядом с дверью. На коленях аккуратно лежит «страховочный» лист бумаги, на нем — пепельница, из которой даже почти ничего не просыпалось. Возле меня на корточках сидит Герман и вроде бы пытается извиняться: стучал, мол, но... Только я не особенно хорошо его слышу: лоб трещит, перед глазами круги плавают, в ушах шумит, в затылке звенит — короче, полный оркестр.
— Черт! Хотел ведь раздвижные двери поставить. Мама с отцом на дыбы встали — вот еще, как в поезде.
Герман помог собрать мусор, довел меня до кресла, усадил, заметил на столе листок с «кровавыми» буквами, поглядел на него, помолчал…
— Вот, значит, как… Ну что же…
Должно быть, именно с таким выраженьем на заросшей морде древний охотник, наткнувшись в собственной пещере на незваных гостей — неважно, человечьего или звериного племени — перехватывал поудобнее дубину и начинал гвоздить пришельцев по лохматым головам. До полного размазывания по полу и стенам этой самой пещеры. И, должно быть, именно с такой интонацией кардинал Ришелье, выслушав сообщение об очередной «шалости» мушкетеров, нежно улыбался, цедил сквозь зубы «видит Бог, я не хотел», вздыхал и вызывал роту гвардейцев.
— Рита…
Это он хочет повежливее меня выпроводить? Да со всем нашим удовольствием!
— Наверное, сейчас мое присутствие в доме не особенно желательно?
Он покачал головой:
— Нет. В смысле, совсем наоборот. Кристина почему-то считает, что… Впрочем, неважно.
Мне показалось, что Герман успел порядком нагрузиться — каждое слово он произносил медленно, раздельно и очень отчетливо. Преувеличенно отчетливо я бы сказала. Запаха, впрочем, не чувствовалось.
— Как оно случилось? — осторожно спросила я. — Столкнулись с кем-то?
— С бетонной опорой они столкнулись! Что-то с колесом, машину занесло и… Вика-то скоро в норму придет, ну отдохнет еще недельки две-три. Стас вообще в порядке, пара ушибов. Я хотел… — он опять надолго замолк. — Я Вику завтра домой привезу. Она ведь почти не пострадала, весь удар пришелся на долю Тимура. У нее даже ушибов-то почти нет, только…
— Значит, все-таки выкидыш? — уточнила я.
— А... Ты уже знаешь? Срок не очень большой, для нее угрозы нет, они там сделают, что положено, и я думаю, сразу ее домой. Ну медсестру, конечно, приглашу, это само собой. Но ты тоже с ней как-нибудь…
— А похороны? — удивилась я. — Может, лучше ей эти дни в больнице побыть?
Герман отмахнулся.
— Тимура родственники забирают. Похороны — не наше дело. Мы же иноверцы, — презрительно уточнил он. — Наверное, все к лучшему. В конце концов… — он задумался. — Может, теперь все само наладится…
Тимур?!!
Мысль, конечно, интересная и, главное, в сложившейся ситуации, разрешающая все сомнения просто идеально. Но этого не может быть!
— Ты полагаешь, что все эти милые шалости были делом рук Тимура?
— А у тебя есть другое объяснение? — довольно резко спросил Герман. Как если бы я в беседе с Папой Римским усомнилась в идее непорочного зачатия. Впрочем Папа, вероятно, не стал бы возмущаться — что взять с еретички. Мягче надо быть, Маргарита Львовна, мягче.
— Да не то чтобы... Только неясно — зачем я-то тебе тогда понадобилась?
Совершенно неожиданно мой вопрос Германа как-то странно смутил. Он замялся, но ответил:
— Понимаешь, я, собственно, и предполагал что-то в этом роде, но… Вдруг я чего-то не замечаю. Со стороны, говорят, виднее.
— Ну предположим, что его боженька покарал. Очень удачно, надо сказать, — я почему-то решила не делиться с Германом своими сомнениями. — А если бы нет? Ну так, гипотетически. Представь, что никакой аварии не было, а вдруг выясняется, что письма и все прочее — шуточки Тимура. И что бы ты сделал?
— А-а… Сейчас-то какая разница? Сейчас надо, чтобы все забылось, правильно?
Да уж, куда правильнее. Герман вел себя мягко говоря странно, но голова болела — сил никаких не было терпеть, не то что соображать.
Проснулась я поздно. Впрочем, «проснулась» — это как сказать. Правый глаз открылся сразу. Левый пришлось уговаривать минуты две. Слева на лбу, аккурат в месте вчерашней стыковки с дверью, набрякла изрядная гуля. Попытка ее потрогать ясно продемонстрировала, что знаменитое небо в алмазах — отнюдь не поэтический образ, а нечто очень даже реальное. Хотелось заскулить, заскрипеть зубами и чего-нибудь расколошматить, желательно одновременно. Цыц! — прикрикнула я на собственный организм. Предметы не двоятся, голова не кружится, не тошнит — значит, сотрясения нет. Уже неплохо.
Убедившись, что немедленная смерть мне не грозит, я поднялась и отправилась в ванную, приготовившись увидеть в зеркале персонаж из фильма ужасов…
Ничего особенного. Физиономия как физиономия, надо лбом наблюдается легкая припухлость, если не присматриваться, то и не заметишь. Ни синяка, ни ссадины. Намочив полотенце самой холодной водой, я приложила его к шишке. Стало легче. Три полотенца спустя надрывная долбежка черепа прекратилась, сменившись легким царапаньем. Выхлебав два стакана воды и похоронив в очередной раз планы покончить с курением, я не то чтобы почувствовала себя хорошо, но, по крайней мере, уже не хотелось немедленно перестать себя чувствовать вообще. Приемлемо. Мозги на месте и даже, кажется, функционируют.
Опять я во что-то влезла. Овраг — о господи, на что похожи мои ноги! — окровавленные буквы, жуткие пятна на купальной простыне — пусть это всего лишь лосьон — дверью по лбу, авария… Авария! Может, мне это приснилось? После такого-то удара…
Увы. Не приснилось.
Утреннее появление Германа, к счастью, не сопровождалось столь разрушительными для моего организма последствиями, как вчерашнее. Но и его организму, похоже, досталось. Вряд ли его кто-то лупил по голове, но выглядел мой гость (он же хозяин) тем не менее далеко не лучшим образом. Обаяния не растерял, но в конкурсе на звание «мистер Вселенная» победил бы вряд ли. Воспаленные глаза и посеревшее, осунувшееся лицо наводили на мысль, что он, как минимум, не спал всю ночь. Что он при этом пил — кофе или более мужские напитки — судить трудно, однако определенные сомнения цвет лица вызывал.
Вдобавок визитер казался порядком растерянным и к тому же испуганным. Вчера он выглядел, как человек, столкнувшийся с неожиданным и неприятным препятствием и готовый его преодолевать. Сегодня — как тот, кто, доставая из кармана авторучку, обнаруживает вместо нее кобру.
Но воспитание, что ни говорите, дает себя знать. Прежде всего, как и положено вежливому хозяину, Герман проявил естественный интерес к моему драгоценному здоровью и еще раз извинился за причиненный ущерб — мне показалось, что, пока он автоматически произносит необходимые реплики, мысли его витают где-то далеко-далеко.
— Рита, у нас странный разговор вчера получился.
Ну да, конечно. «Странный» — самое подходящее определение, что и говорить.
— Неужели? — вместо того, чтобы сочувствовать Герману, я начинала злиться. — Так жизнь вообще довольно странная штука. И юмор у нее такой, своеобразный.
— В каком смысле? — он, кажется, даже не заметил моей язвительности. Поморщился, потер виски. Кажется, проблемы с головой сегодня не только у меня.
— Если бы Вика не стремилась бы так к первенству, осталась бы цела и невредима. Не говоря уж о Тимуре. Ехать-то Кристина должна была, не помнишь?
— Помню, — после паузы медленно проговорил Герман. — Я ведь так и не понял, почему все-таки Вика с Тимуром поехали.
Мне показалось, что собирался он сказать что-то совсем другое, а замечание про непонятное изменение «графика пользования автотранспортом» просто подвернулось в последний момент. Ну хозяин — барин.
— Кристина сказала, что ей позвонила портниха и сообщила, что хотела бы перенести мероприятие на следующий день, — отбарабанила я.
— Да? Это может быть, — он, казалось, чему-то обрадовался. Скажите пожалуйста, что такого приятного я сообщила? — Даже у Марины, помню... Регина Владимировна при всей своей гениальности далеко не сахар.
— Так ты ее знаешь?
— Еще бы! Старая гвардия, она Марину одевала, потом Вику, Ольгу иногда. И Кристину я к ней отвел. Опасался, правда, осложнений — Вика-то до сих пор у нее шьет. Но там сразу любовь началась до гроба.
— Даже так? Любовь? А вот Кристина уверена, что Регина позвонила не по своей инициативе. Ее, дескать, Вика попросила эту чертову примерку перенести. Из вредности.
Он опять ответил после долгой паузы:
— Да, может, и так, с Вики, по правде говоря, сталось бы. А что? Обычные бабские разборки.
— Дай бог. Слушай, а ведь Нина должна знать, какие были звонки. Трубку ведь она обычно берет?
— Да, пожалуй. Сейчас узнаю, — Герман пожал плечами и вышел.
Мне подумалось, что, когда мобильная связь накроет всю Россию, добывать информацию станет куда сложнее. Ладно, будем решать проблемы по мере их возникновения.
Конечно, для полной уверенности надежнее было пойти вместе с Германом. Не то чтобы я сомневалась в его правдивости, но даже если он абсолютно точно все перескажет — а интонации, паузы, мимика, в конце концов? С другой стороны, весьма вероятно, что при мне Нина закроется как устрица — да-да, нет-нет. Что ж, будем кушать, что дают. В конце концов она — отнюдь не единственно возможный источник информации. Журналист я или кто?
Так. Но ведь Герман пришел вовсе не за тем, чтобы выяснять, почему вместо Кристины поехала Вика с мужем. Просто схватился за первое, что подвернулось. А зачем приходил? Выяснить, что я думаю на свежую — ага! — голову? Зачем?
Герман вернулся очень скоро:
— Регина звонила дважды: сначала Кристине, минут через десять после этого — Вике. Ты довольна?
Я пожала плечами.
— Если перед первым звонком был еще один… Да ладно, проехали. Герман, а не стоит ли мне все же отсюда убраться?
Молчал он минут пять, не меньше. Германа свет Борисовича, судя по всему, раздирали два противоречивых желания: отправить меня немедленно куда подальше, дабы не лезла в шкафы со скелетами, и — поделиться «горячей» информацией. Неоднократно уже было замечено, что эту самую «горячую» информацию очень трудно держать при себе.
— Стас клянется, что и колеса, и вообще машина были в полном порядке. А в том, что касается транспортных средств, ему можно верить на все двести процентов.
Сообщение меня, в общем, не удивило. Уж очень вовремя случилась эта авария, и как ни крути пострадать в ней должна была Кристина.
— Герман, давай называть вещи своими именами. Во-первых, перестань себя обвинять, никто не обязан быть ясновидцем. Оставь эти глупости и давай думать. Ты считаешь, что машину испортили намеренно, в расчете на поездку именно Кристины?
Герман тяжело вздохнул, помолчал, снова вздохнул.
— Я не исключаю такой возможности. Технически это несложно. Стас машину облизывает все-таки не каждые две минуты.
— Хорошо, допустим. Тогда главный вопрос — ради кого это было сделано?
Герман замялся. Ну что ж, придется самой.
— В конце концов, все слышали, что ехать должна была Кристина. Все. Даже Света, ты же видел, она постоянно в холле мелькала. А вот про изменение планов — никто. Кристина сообщила Стасу, он Вике. Единственное возражение, хотя и очень слабое, — зачем такие сложности? Не проще ли испортить машину самой Кристины?
— Не знаю. Но эта дурацкая сцена за завтраком могла оказаться последней каплей.
— Да, возможно. Но тогда, наверное, пора уже подумать о настоящей охране?
— Нет. Пока... Нет.
Как мило. Интересно, «пока» — что?
Беседу с Кристиной я решила, не мудрствуя лукаво, начать с провокационного вопроса:
— Ты не знаешь, у Вики никого не было? Как-то она смерть Тимура восприняла… не вселенская трагедия, в общем. А вроде любимый муж. И ребенка еще потеряла.
— Да, пожалуй… — легко согласилась Кристина, но тут же предложила собственный взгляд на события. –Вика просто упрямая, как Герман. Но она правда удивительно хорошо держится, если и переживает, только за закрытой дверью. Да и то вряд ли. А зря. Говорят, нельзя все в себе держать, вредно, надо выплакаться или отвлечься. — Кристина неожиданно усмехнулась. Легонько так, чуть-чуть.
Да уж, симпатии к Вике тут и рядом не стояло, трагедия или нет, а отношение все одно так себе. Точно отвечая моим мыслям, Кристина добавила:
— Нет, ты не подумай, мне ее вправду жалко. Хотя она меня и шпыняет вечно.
Интересно. Над цепочкой рыдала, от письма, хотя и неприятного, но все-таки дурацкого, чуть в истерике не билась, а сейчас... Неужели в эту хорошенькую головку и вправду не заходила элементарная мысль — в разбившейся машине должна была сидеть вовсе не Вика? Да она должна бы пудовую свечку в ближайшем храме поставить — за чудесное избавление от смерти. Как человек, которому случайность помешала сесть в самолет… а тот возьми и разбейся. Но ставить свечку Кристина, кажется, не собирается.
А почему бы мне через нее не выйти на эту самую Регину, а? Из первых рук выяснить все эти чертовы непонятки с телефонными звонками, а при удаче — еще чего полезного услышать. Портниха, шьющая на семью уже мало не два десятка лет, должна об этой семье мно-о-ого знать.
— Слушай, Кристиночка. Все эти трали-вали вокруг портнихи заронили в меня неожиданную идею...
— Ну наконец-то! — Кристина поняла меня с полуслова. — Давно пора. А то все, что ты носишь... Ты не обижайся только, но джинсы эти, майки...
— Уж прямо одни джинсы и майки! — обиделась я. А честно сказать, сделала вид, что обиделась.
— Да не одни, но... Ты не думай, тебе все это очень идет, только какое-то оно...
— Да вот и я думаю, не пора ли чего-то новенького попробовать. Сделать подарок самой себе?
— Самой себе?!! — кажется, эта идея стала для Кристины сущим потрясением.
— Ладно, сама не сама — неважно. Ты лучше скажи — твоя Регина Владимировна дорого берет?
— Ну... — Кристина задумалась. — По-разному. Наверное, если по рекомендации, да будет знать, что ты журналист...
— Стоп. Погоди. Знаешь, костюм или не костюм, это как получится. Но из этого можно сделать оч-чень интересный материал. А если еще и... — я сделала вид, что быстренько просчитываю какие-то резоны, хотя все у меня было просчитано заранее. — Она на кого-то из известных шьет?
— Конечно. Например, эта... жена нынешнего... господи, как же они называются... жена вице-мэра, кажется, она двадцать лет у Регины одевается. Еще бы! с ее-то формами. Как же ее... Татьяна... Наталья... Мы же виделись там. О! Галина Викентьевна!
Для журналиста «Городской Газеты» вычислить «в верхах» Галину Викентьевну пара пустяков. Пусть даже должности вице-мэра в природе не существует — по крайней мере в природе нашего Города. Сочинить правдоподобную историю, чтобы получить у нее рекомендацию к Регине Владимировне — это нам и вовсе раз плюнуть. Конечно, можно было не заморачиваться и устроить то же самое через Кристину или Германа. Но мне почему-то показалось, что лучше этого не делать. Впрочем, я вообще всегда все усложняю.
Например, частная портниха — в общем, как образ — всегда представлялась мне толстой громогласной теткой. Хотя знакома я была с тремя — и ни одна из них теоретической картинке не соответствовала. Так что, должно быть, мое подсознание предчувствовало встречу с Региной Владимировной. Именно так я подумала, войдя в ее квартиру. Размеры Регины Владимировны еще не заставляли пугаться, но уже внушали легкий трепет. А голос был как у массовика-затейника. При этом, невзирая на такое точное совпадение с моими подсознательными предчувствиями, на портниху она была непохожа абсолютно и больше всего напоминала постаревшую пионервожатую. Знаете? Два прихлопа, три притопа, живенько, стенгазету, бодренько, на сбор металлолома. А вот глаза «пионервожатой» оказались неожиданно умные и даже едкие. Они «облизали» меня с ног до головы, тщательно оценив каждую деталь внешности. Результат осмотра Регину не восхитил, но и недоумения — а то еще и чего похуже — не вызвал. Меня это неожиданно обрадовало.
Вскоре выяснилось, что Герман звонил ей вчера, предупреждал о моем возможном появлении и просил оказать всяческое содействие. Пока Регина, как положено при знакомстве, несла всякую необязательную чушь, я немного собрала мысли в кучку. Лестно, что меня оценили, кажется, со знаком плюс. Приятно, что позаботились — в смысле, Герман позаботился. Почему же меня это пугает?
Собственно, единственный вопрос, который я хотела задать семейной портнихе — не звонила ли Вика с просьбой перенести кристинину примерку? Поглядев в маленькие острые глазки, я как-то сразу поняла, что юлить бессмысленно, — либо я задаю вопрос в лоб, либо могу сразу прощаться. Пришлось рискнуть.
— Кристиночка, конечно, маленькая фантазерка, — сообщила Регина Владимировна. — Но здесь она сказала абсолютную правду.
— А у нее бывают фантазии? Откуда вы знаете? — удивилась я.
Хозяйка усмехнулась:
— Рита, кто знает женщину лучше, чем ее портниха? Только ее парикмахер или косметичка. И то не всегда. Так что поверьте: фантазий у Кристиночки, как у дворняжки блох. Правда, все безобидные. Продавцы ей постоянно комплименты говорят, таксисты бесплатно возят. Родители ее холили и лелеяли, а в школе так чуть не на руках носили, сама директриса с ней французским языком занималась, и одноклассники с ней прямо по всем предметам консультироваться приходили. И теперь, когда она к родителям приезжает, полшколы сбегается с ней встретиться. Такая любовь...
Очень интересно! Если верить Герману, за время замужества Кристина ни разу ни к каким родителям не ездила. И на свадьбе их, между прочим не было. И Боб то же самое сказал. Значит, правда. А сказочки она Регине рассказывает.
— А почему вы думаете, что это фантазии?
Она усмехнулась.
— В дюжину поклонников я поверить еще могу, но чтобы все остальное... И эти рассказы про самый шикарный дом в поселке... Три верховые лошади — это надо же! Конечно, она все сочиняет. Только не стоит ее за это осуждать. Наверное, у нее было очень бедное детство при родителях-алкоголиках. Вот она и придумывает теперь, что все ее обожают, — потому что, когда была маленькая, никто на нее внимания не обращал. Кристина — милая девочка. И если уж жизнь ее не баловала — пусть сейчас утешается таким безобидным способом. Пусть сочиняет, если ей от этого жить легче?
Регина посмотрела на меня, как бы ожидая подтверждения своим рассуждениям. Я кивнула:
— Почему бы и нет, если от этого никому никакого вреда?
— В жизни вообще без вранья не обойтись. Я с голоду бы померла, если бы заказчицам правду говорила.
Когда я вернулась, в доме было пусто, как в музее. Густой солнечный свет заполнял комнаты так плотно, что все предметы казались покрытыми толстым слоем золотой пыли. Сто лет одиночества. Только муравьев и не хватает.
Раздобыв бутылку холодной минералки и чашку кофе, я спряталась от пыльного сияния в одно из дальних кресел террасы, под чем-то вьющимся, и призадумалась.
Все-таки это очень странный дом. Смерть Тимура, казалось, не пробудила в его обитателях ничего, похожего на печаль. Я, положим, тоже не слишком переживаю — но я и видела-то его от силы раз пять. А для них-то он не посторонний.
Эти размышления увлекли меня настолько, что, забыв про обещание, данное Герману — никаким образом ни в каких беседах не упоминать Тимура и всего, что с ним может быть связано, — я чуть не поделилась своими сомнениями с появившейся неизвестно откуда Кристиной. В легком сарафане — в тон волосам — она была удивительно хороша и как-то нереальна — точно не вошла, а материализовалась из сгустившегося солнечного луча.
Сидя друг против друга, мы бездумно перезванивались льдинками в бокалах с апельсиновым соком. С одной стороны качнется бокал — динь! С другой — опять динь! Динь! Динь! Динь-динь! Динь-динь-динь-динь! Дуэт для двух бокалов со льдом. Думать не то что не хотелось — не моглось.
Ольга с порога швырнула сумку в кресло, отстоящее от нее по меньшей мере на три метра. Ужас! В такую жару она еще способна на резкие движения… Злоключения несчастной сумки на этом, однако, не закончились. Ольга в мгновение ока оказалась возле кресла, в которое угодила сумка, схватила ее, отшвырнула и плюхнулась на освободившееся место. Что за цирк? Кристину этот волейбол, вероятно, тоже удивил. Она картинно выгнула бровь и даже нашла в себе сил выговорить целую фразу:
— Тебя кто-то обидел?
— Эта грымза мне опять зачет не ставит!
Мы с Кристиной переглянулись. Ольга тем же вихрем унеслась на кухню и через минуту вернулась с высоким стаканом, миской льда и двумя бутылями: минералка и какой-то тоник. Насыпав льда, Ольга плеснула поверх тоник, добавила соку, долила стакан шипучкой и стала с непонятным интересом эту смесь разглядывать.
— Придирается? — сочувственно спросила Кристина.
Ольга в ответ лишь дернула плечом и одним глотком высадила мало не полстакана своей газировки.
— А выучить никак нельзя, чтобы придраться не могла? — мягко поинтересовалась Кристина.
— Это же не математика! — почти взвыла Ольга. — Стилистика, чтоб ее! Всегда можно найти, к чему прицепиться, будь ты хоть академиком.
— И как теперь?
— Черт его знает! — раздраженно бросила Ольга.
Кристина позвенела опять льдинками, глотнула сока и спросила с прежней интонацией старшей сестры:
— А комиссии сдавать не думала?
— Придется, — согласилась Ольга. — Хотя толку от этого… — Она безнадежно махнула рукой.
— Почему? — удивилась я. — Сложно выучить?
— Какой там — выучить! Сдавать я хоть завтра могу, никаких проблем.
— А где проблема?
— Да ведь каждый ведь семестр одно и то же! И на следующий опять то же будет. Пристрелить ее, что ли?
— Может, ей денег нужно? — предположила Кристина.
— Не знаю, она не берет вроде. Вряд ли. По-моему, она меня просто не переваривает.
Мне показалось, что Оленька чего-то не договаривает, и я осторожно спросила:
— А что, есть основания?
— Ну… Дура она, вот и все!
— Если дура, то почему цепляется именно к тебе, а не ко всем подряд?
— Да еще в первом семестре с девчонками как-то стояли трепались. Ну и о преподах, конечно, кто чего из себя представляет. А эта… в общем, мимо проходила и услышала, как я ее «прецеНдент» передразниваю. Ну, вот и… Не могу же я каждый семестр комиссии сдавать!
Да уж! Преподаватель-филолог, который произносит «прецеНдент», — это примерно как врач, который аппендицит с ларингитом путает. И личные качества, скорее всего, недалеко ушли от профессиональных. Тяжелый случай.
— А декан у вас как, ничего? — неожиданно спросила Кристина.
Ольга пожала плечами:
— Да ничего, говорят. Я его плохо знаю, он у нас не читает.
— Сходи к нему, объясни ситуацию. Если нормальный дядька, поймет, грымзу утихомирит.
Ольге это предложение, кажется, не очень понравилось.
— Да ну, как-то нехорошо…
— Здрассьте! А жизнь тебе портить — это хорошо?
Ольга открыла было рот, чтобы ответить, опять закрыла, поморщилась, помолчала, пожала снова плечами, нахмурилась.
— Все равно неправильно это. Она же при всех, а я наушничать буду?
— В конце концов, декан для того и существует, чтобы разрешать факультетские конфликты, разве нет?
— Ну, в общем, наверное, да, — энтузиазма в голосе Ольги что-то не слышалось.
Я, вспомнив одну еще университетскую историю, решила тоже сунуть свои три копейки:
— Можешь и по-другому сделать. Сейчас сдавай комиссии и начинай следить за расписанием научных конференций или там открытых семинаров, где она будет участвовать. Проштудируй по ее теме все, что найдешь. Дождешься, когда она будет докладывать — и заваливай ее вопросами. Ты же сама сказала — закопать можно даже академика. После прилюдного позора она вряд ли уже станет тебя доставать. Не до того будет. Если уж тебе так необходимо сражаться с открытым забралом.
— Да мне вообще не хочется сражаться. Может, с ней попробовать поговорить? — неуверенно предположила Ольга.
— Попробуй, если еще не пробовала.
— Да пробовала, в том-то и дело.
— И как успехи?
— Она говорит, что я наглая не по возрасту.
— И ты надеешься, что в очередной раз она вдруг размякнет и решит, что была не права?
— Не знаю, — растерянно ответила Ольга. Все ее бешенство куда-то уже улетучилось, и она стала похожа на потерявшегося щенка. — Мне ее жалко.
— Очень последовательно. То грымза, то жалко.
— Она же не от хорошей жизни грымза. Старая дева, мозгов чуть, внешность — без слез не взглянешь.
— Ну, если тебе нравится жить под дамокловым мечом, дело твое. Тогда чего расстраиваться?
— Да день какой-то неудачный, все наперекосяк. Прямо с утра. Стакан разбила, серьгу раздавила…
— Господи, как ты ухитрилась?
— Как, как, наступила. Ноготь сломала, пузырек с лаком перевернула. Прямо на белую юбку. Как у твоего, Кристин, матросского костюма, помнишь? Если бы я после этого зачет получила — было бы удивительно.
— Да, тяжелый день, — усмехнулась Кристина. — Ну, серьги починить можно или новые купить, зачет в итоге получишь, стакан вообще не стоит внимания, ноготь отрастет. А юбка… Пойдем, поглядим, может, и это горе не такое уж страшное… — Кристина посмотрела в мою сторону и весело подмигнула.
Я вздохнула и отправилась наверх. Не прошло и получаса, как Ольга, сияя, влетела ко мне в комнату и принялась кружиться, красуясь подозрительно знакомым летним костюмом в матросском стиле — я уже видела его на Кристине. Собственно, от «матросского» в нем была только бело-голубая расцветка да полоски в стратегических местах. А в общем — золотая середина между спокойной классикой и совершенно неподражаемым ультраавангардизмом. Шел он Ольге фантастически. Неудивительно, что настроение у нее резко изменилось к лучшему.
— Мы все переменили, матросом буду я! — распевала Ольга.
Кружась, она размахивала над головой какой-то белой тряпкой.
— Это и есть та злополучная юбка?
— Была юбка, стала тряпка! В помойку! — не унималась Ольга.
Я потянулась посмотреть: на белой ткани красовалось внушительное пятно довольно странного цвета
— Это лак? — удивилась я
— Ну да, мне мама прислала. Все наши девчонки от зависти умирают. Видишь, переливается?
Действительно, при малейшем повороте цвет пятна менялся: то бордовый, то почти черный, то золотисто-зеленый. Цвет показался мне странно знакомым.
— Оля, Оля, о-ля-ля! Ну прелесть ведь, а? Свистать всех наверх! На абордаж! — и, крутанувшись еще раз на одной ножке, развеселившееся чадо улетело.
Юбка осталась у меня.
Я вытащила из сумки рабочую папку, а из нее — последнее угрожающее послание. То самое, что появилось в день аварии. Приложила к пятну…
Один в один. Краешек бумаги был испачкан тем же лаком.
Ухитриться подхватить простуду в июне месяце — да не абы какую, а классическую ангину — воля ваша, с такими способностями мне, пожалуй, пора в цирке выступать. Чудеса! Не иначе, сглазил кто, наслал, понимаешь, злого духа Аденоида. Хотя, конечно, положа руку на сердце — никакая прикладная демонология тут ни при чем. Безусловно, теплая минералка — это кулинарный нонсенс. Но и переохлажденная до ломоты в зубах — тоже не подарок. Жарко ей, видите ли, было. Вот и мучайся теперь! В горле как будто ежиная семья поселилась, способность к членораздельной речи потеряна почти начисто, даже горячий кофе не помогает — не то что глотать, дышать невозможно, больно.
Кристина — за последнее время совместные утренне-кофейные посиделки стали уже своего рода традицией — добрая душа, заметила мое полумертвое состояние, сжалилась, мигом нашла и скормила мне какую-то умную таблетку. Бог ее ведает, что там было — не употребляю я их отродясь — но горлу и вправду стало легче. По крайней мере, каждый вдох перестал пробивать на слезу и пробуждать в памяти все богатства великого и могучего русского языка.
— Может, тебе еще ингаляцию?
— Да ну вот еще возиться, само проскочит, — отмахнулась я. Не люблю лечиться, есть такой грех.
— А чего возиться? — удивилась Кристина. — Берешь и дышишь. Вон у меня в ванной флакон на полке.
… А все моя дурная привычка — проверять перед использованием любое устройство сложнее канцелярской скрепки. Да еще странный тип простуды — без насморка.
Сняв колпачок с ингалятора, я слегка нажала на головку — убедиться, что клапан не засорился и работает как положено. Должно быть, сумма моих прегрешений перед Всевышним оказалась не так уж велика — первую порцию, и то крошечную, я направила на раковину, не в собственное горло. Запах, который почуял при этом мой бедный нос, в обыденной жизни, к счастью, встречается крайне редко. Но спутать его ни с чем не спутаешь.
Я сунула ингалятор в карман и вышла из ванной.
— Крис, у меня, похоже, температура, пожалуй, пойду прилягу, там и подышу, ладно?
— Забирай, конечно. Я тебе попозже молока горячего принесу.
«У себя» в мансарде я закрыла дверь и внимательно осмотрела «флакон». Ингалятор как ингалятор. Может, мне уже мерещится? Как та салфетка в ресторане? Зашла в ванную, задержала на всякий случай дыхание и легонько пшикнула еще раз…
Нет, не мерещится.
Горло болело по-прежнему, но черт с ним, с горлом, не до него. Ничего особенного я придумывать не стала, поскольку точно знала — кто мне сейчас нужен. Есть у меня один такой знакомый химик, Вадим Стрельцов зовут, если он сейчас в городе, будет мне счастье.
Выглянув в окно, я увидела у гаража Германа — похоже, он собирался куда-то ехать. Ну, слава богу, хоть в чем-то повезло. Не гневи бога! — рявкнул внутренний голос, — тебе сегодня на полжизни вперед повезло! Ну да, грустно согласилась я.
Герман поднял голову, заметил меня, я, как смогла, показала ему жестами, что подожди, мол.
Так, быстро. Натянуть джинсы, ингалятор в сумку, нет, знобит, накину ветровку, тогда ингалятор лучше в карман… Все, бегом.
— Ты чего такая встопорщенная? Случилось что?
— Так, пустяки, — отмахнулась я. — Ты в центр? Подбросишь?
Герман пожал плечами.
— Да бога ради, садись.
Когда мы выехали из поселка, он поинтересовался:
— А тебе, собственно, куда?
В самом деле, а куда мне?
— Позвонить можно?
Герман удивленно глянул на меня — дескать, могла бы и из дома позвонить — но трубу выдал. К счастью, сессия в институтах еще не закончилась, Стрельцов был в городе и вычислился за три звонка. Отлично, помочь он мне наверняка поможет, а до того хорошо бы еще кое-что выяснить.
— Герман, а Кристина часто простужается?
Если он и удивился, то ничем этого не показал. Вроде так и надо: вскакивать на последней минуте в машину, как будто за тобой гонится стая взбесившихся калькуляторов, уже на ходу выяснять, куда тебе, собственно, надо, да еще задавать странные вопросы. Большинство людей в такой ситуации начнут вытрясать из тебя душу на предмет «что случилось», Герман же просто сообщил требуемую информацию:
— Да каждые два-три месяца.
— А последний раз это давно было?
— Где-то перед майскими праздниками.
Н-да. Дело ясное, что дело темное. За это время ингалятор мог побывать в руках у миллиона людей. А хватило бы и одного. Хотя бы того же Тимура, светлая ему память.
Я попросила Германа подбросить меня к политеху, ухитрившись не ответить ни на один из его вопросов. Впрочем, он особо и не настаивал.
— Что, опять? — ехидно поинтересовался Вадим, едва завидев меня на пороге кабинета. — Типа что с меня взять, кроме анализов, так, что ли?
На мгновение я усомнилась в правильности выбора помощника. Быть может, стоило обратиться к Никите? Сделал бы необходимый анализ по своим милицейским каналам. Но нет. Насколько я представляю, официальные эксперты загружены работой по самое «не хочу». Так что, даже если ненаглядный мой майор Ильин и уговорит их сделать все максимально быстро, это «быстро» окажется чересчур долгим. Но главное — какой бы Никитушка не был лапочка и душка, он сыщик далеко не из последних. Ему ведь беспременно захочется выяснить, откуда это у Маргариты Львовны завелись такие опасные игрушки, во что она опять вляпалась. И ведь выяснит. Веселье, которое после этого начнется в доме Шелестов, даже представить себе трудно. В каком-то смысле я понимаю Германа, который категорически против любых официальных вмешательств.
А Стрельцов — человек свой, к моим фокусам привычный, так что лишних вопросов задавать не будет и языком трепать тоже. И сделает все быстро. Ну, то есть, действительно быстро. С тех пор, как я сосватала ему «компьютерного Гавроша» Глебова Вадим считает меня едва ли не лучшим человеком на земле. За исключением собственной жены, разумеется. Но та вообще ангел и потому вне конкуренции.
— Не язви, сам понюхай! — огрызнулась я и протянула ему ингалятор. Он отвернул его от себя, легонько нажал… От язвительности не осталось и следа. — Ну, ты даешь! Кто же тебе такое преподнес? Быстро надо?
— Это не мне преподнесли. Вадим, я знаю, что сессия, я знаю, что я самая наглая из твоих знакомых. Сейчас сделаешь, а? А я тут где-нибудь подожду.
— Да ладно, я добрый. Хоть каждый день можешь всякую дрянь приносить. Даже такую, в которой ничего нет.
Вот ведь язва, до сих пор мне тот «безрезультатный» кофе забыть не может. Ну перестраховалась, бывает и на старуху проруха.
— Не напрягайся, анализ-то простенький, сейчас сделаю, — пообещал Вадим. — На улице подождешь?
На улицу я не пошла, устроилась в курилке на подоконнике. И времени ожидания, по чести сказать, не заметила. Подоконник был горяч от солнца, но стоила сделать шаг от окна, и прохладная гулкость старинного здания вызывала почти озноб. Город клубился разноцветным пыльным маревом. Мальчишки поджигали тополиный пух, огненные змейки, извиваясь, бежали по пухлым сугробам, оставляя за собой неожиданно пустой асфальт или упрямо зеленую траву.
Вадим уселся рядом со мной на подоконнике, достал сигареты, щелкнул зажигалкой.
— Может, тебе помощь нужна?
— Что там?
Он задумчиво почесал кончик носа. За то время, что мы не виделись, Вадим начал отпускать бородку, делавшую его похожим не то на героя-народовольца, не то на допетровского боярина. Он пощипал растительность на круглом подбородке — надо сказать, пока довольно чахлую.
— Из того, что тебя, насколько я понимаю, интересует — синильная кислота.
— Так она же… это, испаряется быстро? — удивилась я.
— Ну-у… — укоризненно протянул Вадим. — Не разочаровывай меня. Ингалятор-то герметичный. Слушай… Может, все-таки… А? — он побарабанил по столу. — Меня ты этим не напряжешь, Катерина на даче служит переводчиком между старшим и младшим поколениями, так что я пока свободен, как ночной троллейбус. Ты уверена, что своими силами обойдешься?
— Уверена, — честно соврала я. — И много ее там, кислоты то есть?
— Ну, как тебе сказать, я ж не токсиколог. За один вдох ручаться не стану, а двух-трех, я полагаю, за глаза хватило бы.
Как раз в этот момент очередной вдох делала я. Точнее, попыталась сделать: вдох куда-то подевался, вместо него горло перехватило резкой тошнотой. Я напряглась изо всех сил, сглотнула слюну, еще раз, еще… Отпустило. Стрельцов поглядел на мои «дыхательные» упражнения с некоторым сомнением, но, к счастью, обошелся без комментариев. Я еще немного подышала, потом пару раз сглотнула. Чудны дела твои, господи! Горло не болело. То есть совсем. Как новенькое, представляете? Хоть в патентное бюро: уникальный метод лечения ангины — посредством сильного испуга. Непонятно, но здорово. С любым ударением.
— Ясно. Ее трудно достать? Кислоту эту.
Стрельцов пожал плечами.
— Да нет. Яд, конечно, но ничего сложного. Можно на кухне синтезировать, можно так добыть. Это же не наркотик, кому она нужна.
Кому-то все-таки нужна, оказывается. Я поблагодарила и поспешила распрощаться. Он еще раз попытался заикнуться на предмет помощи, но я отмахнулась.
Пока я шла к выходу, вернулся озноб. Прохладно тут у них, что ни говори. Что же это такое делается?!! Ну, авария, что бы там Стас не утверждал, могла быть и случайной. А тут уж никаких сомнений. Черт знает что!
Что ж, для всяких нештатных ситуаций, как известно, существует две классических схемы поведения: тигр и черепаха. Если ты черепаха — постарайся стать как можно более незаметным, забейся в угол, в норку, под камень, сиди тихонечко и не высовывайся. Можешь только принюхиваться и иногда приглядываться. Принцип поведения тигра прямо противоположный: я круче горы Эверест, сильнее отряда спецназовцев и не ведаю глупого чувства страха. Правило Наполеона, в общем: главное — ввязаться в драку, а там посмотрим.
В общем, кому что нравится. Мне «по условиям игры» положено наблюдать. Делать это из-под панциря явно спокойнее. Это плюс. Сидя на одном месте, можно чего-то и не заметить. Это минус. Тигр, нарываясь на конфликты, — а он делает это просто по своей тигриной сути — провоцирует окружающих на какие-то действия. Экспериментируя таким образом, можно получить куда больше всяко-разной информации — как нужной, так и не очень. Это плюс. А вот явный минус метода — результатом «экспериментов» может стать не только информация.
Десять минут на горячем каменном парапете у главного входа прогнали озноб. Замученные сессией студенты втекали и вытекали через тяжелые двери, перешагивая через толстых равнодушных голубей и пытаясь стрелять у меня сигареты — это как-то умиротворяло. Может, оттого, что меня принимали за свою, а может, оттого, что замученными будущие инженеры вовсе не выглядели. Такие скорее преподавателей замучают. Кипение мозгов более-менее прекратилось.
Чтобы гадить соседу в компот, нужны какие-то веские основания. Кому же это Кристина так насолила? Ревность способна принимать самые дикие формы, тот же Вадим может мно-ого про это порассказать. И, кроме ревности, так сказать, внутрисемейной, всегда существует вариант отвергнутого поклонника и прочее в этом роде. Или ревность — это, как большинство самых очевидных вещей, дымовая завеса, а причины происходящего в бизнесе? Хотя для «производственных» мотивов методы очень уж странные. Все-таки проникнуть в дом не так-то просто.
Не посоветоваться ли с Германом? В конце концов, это его дом и его жена. Ага. И что я ему скажу? То, о чем он и так знает или как минимум догадывается: у кого-то из его близких крыша на почве ревности уехала аж до Китая? А он спросит — у кого? Откровенно побеседовать с самой Кристиной? Ничего, кроме абстрактных «боюсь», от нее не добьешься. Пробовали уже. Похоже, она и впрямь не догадывается, кто именно ее преследует. Или — догадывается, но говорить почему-то не хочет.
Вот что. Надо как следует поговорить с Бобом. Только на самом деле как следует, а не хиханьки-хаханьки, как обычно.
«Ты балда, Маргарита Львовна! — совершенно невежливо вмешался в эти рассуждения внутренний голос. — Неделю страдаешь, что источников информации тебе не хватает. А до факультета, где Кристина училась, между прочим, рукой подать». Бывает нередко, что я со своим внутренним голосом очень активно ругаюсь, мол, сам дурак. Но сейчас, конечно, согласилась. Действительно, с сокурсниками поговорила и успокоилась, попробовать добыть информацию в учебной части и в голову не пришло. А все остальное Кристинино прошлое? Кому-то она там дорогу перешла. К примеру, увела парня у лучшей Викиной подруги. Или что-нибудь в этом роде. Или что-нибудь более раннее. Правда, школу она заканчивала где-то в области, но мало ли как человеческие жизни перекрещиваются. Так что давай, подруга, дуй в учебку!
Один из лучших способов получить нужную информацию — прикинуться полной идиоткой. «Я женщина слабая, беззащитная, меня каждый обидеть может». Главное — говорить очень быстро, чтобы собеседник не то что слова вставить, призадуматься не успевал. Через пять-десять минут такого пулеметного обстрела, он, собеседник, сделает все, что вы хотите, — лишь бы от вас избавиться. На солидных чиновников этот метод, правда, действует слабо, зато мелких администраторов младшего и среднего возраста кладет наповал.
Текст, который при этом произносится, не особенно важен — достаточно соблюдать минимальное правдоподобие. Мол, только вы мне можете помочь, я тут случайно узнала, что у вас училась моя племянница, которую я не видела с детства, мой брат с ее матерью развелся, а такая была милая девочка, мы с ней так дружили, мы ведь почти ровесницы, все еще смеялись, что тетя должна быть пожилая, а у нас все наоборот, а может, это и не она, то ли мне ее разыскивать, то ли это совсем другая девушка, а то я ее разыщу, а окажется, что это совсем не моя племянница, будет ужасно неудобно, вот если бы узнать, откуда она приехала в ваш институт поступать…
Для убедительности неплохо было бы еще и прослезиться, но это у меня никогда не получалось. Впрочем, хватило и так. Несчастная секретарша — или как они тут, в учебной части называются — уже через пять минут, затравленно озираясь, готова была отдать сумасшедшей тетке хоть все шкафы с личными делами, лишь бы тетка, то есть, я, заткнулась. Пора вступительных экзаменов еще не наступила, и волна таких же сумасшедших родителей в институты еще не хлынула. А у студентов, даже во время сессии, во всех ненормальностях сохраняется хоть какая-то осмысленность.
К счастью, личное дело Кристины было на месте. Так, отчислилась по собственному, поступила, экзаменационные оценки, так, приреченская средняя школа номер… Ох, нет, извините, пожалуйста, это не может быть моя племянница, она никогда не жила в Приреченске, надо же, какие бывают совпадения, хорошо, что догадалась проверить, и так далее, и тому подобное. Следующие пять минут я бурно благодарила за помощь и извинялась за отнятое время, чувствуя, что еще чуть-чуть — и на меня уронят один из шкафов.
Конечно, все это можно было бы проделать куда проще. Ничего, зато у бедной секретарши нынче же вечером будет шикарная возможность пожаловаться своему молодому человеку на тяжелую работу и сумасшедших теток, по которым смирительная рубашка плачет.
Все-таки информация Вадима о содержимом ингалятора шарахнула меня изрядно, мозг отказывался принять очевидное: это настоящая, стопроцентная попытка убийства. Без всяких там «трагических случайностей». Требовалось переключиться на что-нибудь противоположное.
Вот только ехать в Приреченск решительно не хотелось. Трястись полтора часа в автобусе, по жаре… Да и кого я там застану?
В школе пахло краской. Да, я понимаю, что фраза сильно отдает зачином аркановского романа «Рукописи не возвращаются». Но что делать? Действительно, в школе, и, действительно, сильно пахло краской. По углам лежали какие-то не то сгоны, не то муфты — что-то сантехническое, одним словом. Возле директорского кабинета стену подпирали два мешка с мелом. Один из них разошелся по краю и насыпал рядом пыльную кучку, в которую я — проклятье! — едва не наступила. Отмывать от мела кожаные босоножки — увольте, в моей жизни и так хватает развлечений. Когда я заставила себя вернуться к Вадиму на кафедру, дозвониться до приреченской школы и напроситься на личную беседу, я как-то не предполагала, что школа летом — это что-то вроде полосы препятствий.
Директриса являла собой разительный контраст окружающему хаосу. Строгий костюм — в такую-то жару! — белейшая блузка заколота круглой брошкой, стекла очков сияют хрустальной чистотой. И все это венчается аккуратнейшим начесом по моде тридцатилетней давности.
Звали директрису Галина Сергеевна. Она окинула меня пронизывающим взором и заявила:
— Вы Рита, — заявила примерно с той же убежденностью, с которой американские миссионеры сообщают папуасу или русскому «Бог любит тебя». Мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться с этим утверждением. Было ясно, что номер с сумасшедшей теткой, оказавшийся столь результативным в учебной части, тут не пройдет. Да и кураж пропал. Ладно, попробуем напустить на себя таинственности в духе «ну вы понимаете…» Галина Сергеевна к обинякам и недомолвкам отнеслась вполне благосклонно — вероятно, разглядела на моих плечах несуществующие погоны — но сразу поставила точки над «и»:
— Ничего плохого я вам про Кристину сказать не могу, замечательная была девочка, лучшая моя ученица.
— Что вы, что вы, — всполошилась я. — Вовсе не нужно ничего плохого, наоборот. Просто расскажите о ней поподробнее. Хорошее — это даже еще лучше.
Удивилась ли Галина Сергеевна или усомнилась в цели моих расспросов — мне неведомо. Если и удивилась — ничем этого не выдала, кроме легчайшего движения брови и легчайшей же усмешки.
— Что вам сказать… Очень хорошая была девочка, очень старалась, у нас ведь обычная школа, особых возможностей никаких, вы понимаете? Но Кристина даже в наших условиях старалась свыше сил. Пятерки — это само собой, ей этого мало было. Знаете, — Галина Сергеевна слегка улыбнулась, и взгляд ее смягчился. — Я сама с ней французским занималась. По программе у них английский был, а это дополнительно. Она стремилась чего-то достичь, очень стремилась и все для этого делала. Я даже разрешила ей занятия по автоделу посещать, с мальчиками. — Галина Сергеевна поджала губы. — Обычно мы такого не допускаем, а то сплошные… — она поморщилась, — ну, в общем, не школьные настроения начинаются. А уж детдомовские, сами понимаете, они раньше начинают всем этим интересоваться, да и наследственность…
— Детдомовские? — удивилась я. — Разве Кристина?
— А вы не знали? — удивилась в ответ Галина Сергеевна. — У нас больше половины школы из детского дома. Им ведь тоже нужно где-то учиться, а мы тут рядом. Да вы его видели, когда к школе подходили, серое здание справа. Может, и не стоило про это упоминать. Впрочем, нет, вы как раз должны понять. Кристина выделялась, совсем на этих зверенышей не была похожа. Им ведь школа всем абсолютно не нужна, — Галина Сергеевна покачала головой. — У них уже со второго-третьего класса другие интересы.
— Наверное, Кристину в классе не очень любили? — предположила я.
— Как вам сказать… Тех, кто выделяется, вообще не очень приветствуют. Быть как все гораздо спокойнее. Кое-кто считал, что Кристина чересчур задирает нос, да.
— Кое-кто — это вообще или там были явные враги? Тем более, что внешностью Кристину бог не обидел.
— Если вы имеете в виду ту дурацкую историю с Лилей Макаровой…
— Ну, к примеру… — я слышала эти имя и фамилию впервые, но, естественно, сделала вид, что история мне знакома.
— Это все глупость, Кристина вела себя безукоризненно, она совершенно этого мальчика не поощряла. Но, конечно, рядом с ней Лиля сильно проигрывала. Во всех смыслах — и внешне, и по обаянию, и по манерам. Да и помладше она, а в переходном возрасте два-три года — разница колоссальная. Естественно, мальчик… как же его звали? Я в этом классе не преподавала, поэтому не очень хорошо их помню. Саша? Или Слава? Кажется, все-таки Слава. Конечно, он от Лили отдалился и начал ухаживать за Кристиной. Школа — не место для всех этих романов, но куда же от них денешься? — Галина Сергеевна тяжко вздохнула. — А в данном случае это было совершенно естественно. Тем более, мне с самого начала казалось, что он ухаживал за Лилей только из-за ее матери.
— А у нее было такое большое влияние? — кажется, мне все еще удавалось поддерживать впечатление собственной осведомленности…
— Ну что вы! Серафима Гавриловна — педагог старой закалки, самый требовательный человек из нашего коллектива, а химия — предмет серьезный. Этот Слава — или все-таки Саша? — ах нет, теперь я вспомнила, Станислав его звали, до этого он первым в классе шел, а когда с Лилей поссорился, сразу на тройки съехал. А Кристина — нет, как бы к ней не придирались.
— А Серафима Гавриловна сильно придиралась после этого?
Галина Сергеевна замялась.
— Вообще-то за ней такого не водилось, просто Лиля у нее была единственный свет в окошке, она в ней души не чаяла, понимаете, одна всю жизнь, поздний ребенок. Ее можно понять…
— Да-да, конечно, это очень понятно. Она еще работает?
— Нет, мы ее в прошлом году на пенсию проводили, они с Лилей из Приреченска уехали. Собственно, Лиля еще раньше уехала, учиться. У нас-то выбор небогатый.
— А куда она поступила, не знаете? Какая-нибудь химия или биология?
— На филфак, как ни странно. А вот в университет или в педагогический — не скажу, не знаю.
Под конец беседы Галина Сергеевна, расчувствовавшись, посоветовала мне поговорить еще и с заведующей детским домом и даже позвонила ей — предупредить о моем визите. Наплевать на такую предупредительность было бы чистым свинством. Пришлось соответствовать.
Заведующая детдомом оказалась абсолютной противоположностью Галины Сергеевны — коренастая, простоватая, похожая больше на уборщицу или вахтершу, нежели на заведующую.
— Трудная была девочка. Они у нас тут все трудные, но как-то по-простому. Пошляться подольше, силу свою показать, перед дружками выставиться. Курят, клей нюхают, и не только…
— А деньги откуда? На развлечения-то? Им что, на карманные расходы выдают?
Мария Степановна замахала руками:
— Побойтесь бога, какие карманные, откуда? Даже если бы была возможность — да ни в коем случае! Они тогда весь детдом вверх ногами перевернут. Подворовывают, перепродают что-то, да мало ли!
— А Кристина?
— Нет, — отрезала Мария Степановна. — Кристина — нет. Никогда. За нее могу головой поручиться — копейки чужой не возьмет. Хоть и говорят, что яблочко от яблоньки недалеко падает, а иногда только руками разводишь — у полных никчемушников такие приличные дети случаются. Поперек всякой наследственности.
— Ну, этим, наверное, можно только гордиться?
— Было бы чем, — вздохнула моя собеседница. — Гордиться можно, когда это наша заслуга, педагогов, воспитателей. А Кристина себя сама сделала, нашего там ничего нет. А так-то, конечно, хорошо, что и из такой грязи что-то приличное может вырасти. Вы ведь знаете, как она в детский дом попала?
— В общих чертах. Родители-алкоголики, ну и… — выстрелила я почти наугад.
— Э-э… Если бы всех детей от алкоголиков забирали, у нас никаких детских домов не хватило бы. Тем более, сельские, там хоть до белой горячки допейся, всем наплевать, сами такие же. У Кристины родители погибли, угорели спьяну. Она сама чудом жива осталась. Сидела в пристройке, боялась в дом идти. Спать-то в пристройке холодно, вот она и дожидалась, пока совсем напьются и угомонятся. Навалила на себя всякое тряпье, чтобы согреться, и задремала. До пристройки угар и не дошел. Ну, а утром они уже холодные были. Кристина же их и нашла. Родственников никаких, они пришлые были, откуда приехали — никто не знает. Ну, значит, в детдом.
— Сколько же ей лет было?
— Девять.
Я поежилась. Девятилетняя девочка, дрожащая в холодной пристройке от страха перед пьяными родителями, а потом натыкающаяся на два бездыханных тела, — брр. Бедная Кристина!
— Она год после этого не разговаривала, по углам пряталась, по ночам кричала, я уж боялась, что придется ее в специнтернат отправлять. И наследственность, и нервное потрясение — тут и взрослый человек свихнуться может.
— Как не разговаривала? — не поняла я.
— Ну, как, совсем. Ладно, если хоть слово в день скажет. А то и неделю промолчать могла.
— А в школе как же?
— Как контрольная или диктант — не меньше четверки. Она очень старалась. Очень. А как к доске вызовут — молчит, как рыба об лед. Спасибо, Галина Сергеевна пошла навстречу, чтобы Кристине дали возможность письменно отвечать. Потом ничего, отошла. Хотя никого к себе близко все равно не подпускала. Все только на учебу. Да еще книжки и телевизор.
— А ребята ее не шпыняли за то, что она такая… ну, отдельная. Не такая, как все.
— Стычки, конечно, бывали, но… Вначале они все за первый год привыкли, что ее не видать и не слыхать. Как-то начали дразнить, щипать, ну, пристали, в общем. А у нас тогда плита на кухне еще дровяная была, и рядом, в тамбуре, топор стоял. Кристина его схватила, размахнулась и ждет — мол, подходите. И все это молча.
— И что?
— Плечами пожали и разошлись, чего с психованной взять, еще рубанет. Ну и оставили в покое. А потом она, по-моему, с ними договорилась: я вам списывать даю, хоть всем подряд, а вы меня не трогаете. А уж к последним классам самые отъявленные по колониям разбрелись, остальные притихли.
— А Кристина сейчас где? Она после выпуска сюда больше не приезжала?
Мария Степановна покачала головой:
— Нет. Да и что ей тут? Я даже не знаю, в какой институт она поступила.
— Вы думаете, что поступила?
— Конечно. Сейчас, наверное, уже заканчивает.
— Но, по крайней мере, в Городе?
— Вот не знаю, может, и в Москву подалась.
Я свернула разговор, не дожидаясь, пока в душу Марии Степановны закрадутся всякие подозрения: почему это я задаю всякие вопросы здесь, в Приреченске, но при этом не представляю, где Кристина сейчас и что с ней стало.
Сосед в автобусе с утомительным постоянством пытался использовать мое плечо в качестве подушки. Доверие, конечно, умилительное, впору расчувствоваться, но факел от него был такой, что даже открытое окно не спасало. В подобной атмосфере никакой гуманизм и человеколюбие выжить не в состоянии, и готовность подставить ближнему надежное дружеское плечо под давлением превосходящих ароматов мгновенно вытесняется из сознания.
Однако, когда я ухитрялась придать этому «утомленному солнцем» относительно вертикальное положение, он тут же просыпался и начинал со мной знакомиться. Потом, огорченный неудачей, вновь пытался устроиться на моем плече — должно быть, для того, чтобы я не подумала, что он обиделся. Далее процесс повторялся.
Столь милый индивид, вкупе со своим ароматом, основательно мешал сосредоточиться. А подумать было давно пора. Полторы недели я плыла по течению, редкие попытки рассортировать информацию не шли дальше расплывчатых «а если так». Жара всегда действовала на мои мыслительные способности крайне неблагоприятно, да и Борис Михайлович своим неземным обаянием сильно отвлекал от пути праведного. Но сколько же можно? Даже эта чертова авария как-то не сильно меня взволновала. Не то она была случайной, не то и впрямь преднамеренной.
Может, хватит уже расслабляться, а, Маргарита Львовна? Тебя зачем в дом пригласили? Наблюдать? Постараться выявить вредоносную личность? Так не попытаться ли уже наблюдения-то разложить по каким-нибудь полочкам?
Тем более, что после рассказа Марии Степановны мне захотелось этого с неожиданной силой. Жутковатое видение — девятилетняя девочка над трупами родителей — обдавало нездешним холодом. Ей-богу, нельзя же человека долбать всю его жизнь! Хватит, ей и так досталось. И ведь не сломалась, выросла — и как выросла! Из какого болота вылезла. Кстати, а ведь сказочки, которые Кристина рассказывала Регине — не так чтобы уж совсем сказочки. И директриса с ней французским занималась, и списывали у нее все подряд, и вспоминают сегодня с уважением. А что семью себе любящую придумала — у кого бы повернулся язык ее за это осудить. И ведь никто не посмеет сказать, что Кристине просто повезло — наоборот, жизнь ей только мешала, и вопреки этому она сама всего добилась. Так что, уж право на спокойное существование она себе заработала.
Для начала очертим круг поисков. Очевидно, всяких посторонних, то бишь пришлых гостей, надо вывести за скобки. Просто по соображениям физической возможности. Из миллиона разговоров, случившихся за это время, вывод следует один: чужие здесь не ходят. Гости в доме бывают нечасто и не подолгу. Выявить постороннего, который присутствовал бы перед всеми имевшими место быть неприятными эпизодами — увы или к счастью, не удалось. Можно еще предположить, что некто каждый раз проникал «с черного хода», в смысле, через овраг, но это, по-моему уже совсем из области ненаучной фантастики. Ну в самом деле — сильно исцарапанная незнакомая личность раз десять появляется в доме — и ее никто не замечает? Расскажите это Лене Голубкову, он у нас на всю Россию самый доверчивый. И, кстати, этот «незнакомец» должен каждый раз как-то проникать на территорию поселка — а заборы и охрана тут в полном порядке. Нет, ребята, все возможно, конечно, но этот вариант крайне маловероятен. Надо искать «своего».
Итак, в доме господина Шелеста есть некто, устраивающий разнообразные пакости молодой мадам Шелест. Это у нас будет Шутник. Чувство юмора у этого господина весьма своеобразное, но, в сущности, он (она?) ничего особенно страшного не делает. Очень злобно, очень неприятно, но безопасно.
Плюс имеется некто, злоумышляющий уже не против хорошего настроения упомянутой мадам, а против самого ее существования, то бишь угрожающий ее жизни. Это у нас будет Злодей.
Безусловно, Злодей и Шутник вполне могут оказаться одним и тем же человеком. Но для вящей чистоты рассуждений лучше их разделить. Более того, вполне возможно, что Шутников несколько. Злодей же, очевидно, все-таки один. Нетрудно представить, что несколько обитателей дома независимо друг от друга (а может, и совместно) в лучших традициях коммунальной кухни устраивают молодой супруге «веселую жизнь». Семейная ревность бурлит в этом доме, как головастики в летнем пруду. Так же чуть не каждый «обитатель» желал бы тем или иным способом ликвидировать мадам Кристину как данность. То есть, чтобы совсем не было. Но представить, что более чем один совершил шаг от желания к реализации — воля ваша, это уже перебор.
Значит, Злодей у нас наверняка один, а Шутников неизвестно сколько.
На самом-то деле, достоверно на присутствие в доме Злодея указывает только этот чертов ингалятор. Даже аварию можно еще посчитать результатом злой игры случая, но синильная кислота не тот «продукт», а ингалятор не тот предмет, чтобы им можно было совпасть случайным образом.
Злобные письма — явно работа Шутника. Разорванная — ну хорошо, хорошо, разрезанная — цепочка — тоже. И испачканное полотенце, «кровавые» пятна на котором при тщательном обнюхивании удалось опознать как один из лосьонов.
Разлитый шампунь может быть и случайностью, и результатом деятельности Шутника. Но может оказаться и первым приветом от Злодея. Авария — либо случайность, либо еще один «подарочек» от Злодея. Ну, а «заряженный» ингалятор — гарантированно.
Забудем временно про Шутника и попытаемся определиться с кандидатурой Злодея.
Сам Герман. Возможность — по всем трем «эпизодам» — да. Мотивы — более чем сомнительные. К тому же, если он замышляет что-то против Кристины — за каким дьяволом пригласил меня?
Боб. Увы, но возможности у него были. Мотивы? Не представляю.
Ольга. Возможности — да. Мотивы? Возможно. Тщательно скрываемая ревность, либо лояльность по отношению к матери, либо что-то еще, мне неизвестное.
Вика и Тимур. Да на оба вопроса. Но только если авария была случайной. Если нет, оба, по понятным причинам исключаются. Тот, кто подстраивает автокатастрофу, не станет садиться в испорченную машину. Стоп. Что-то там Герман такое странное говорил — мол, высшие силы Злодея покарали. Получается, что он считает Тимура именно таким — фантастическим! — идиотом? Ох, нет, не верю. Тогда зачем такую чушь городить? Очень странно.
Светочка. Возможности — да, в том случае, если у нее все-таки есть мозги, чего до сих пор не замечено. Мотивы — Герман, конечно. Он-то ей вовсе не интересуется, зато она — даже очень.
Стас. Возможности — да. И аварию мог бы сам подстроить. Водитель он классный и, зная заранее, что колесо отвалится, вполне мог рассчитывать на то, что останется цел, плюс отведет от себя подозрения. Мотивы? Может, он тот самый Станислав из Приреченска? Оно бы, конечно, очень логично. Но в машину-то сели Вика с Тимуром. А он не останавливал. Значит, не знал, что с машиной что-то не так. То есть, если авария спланированная — Стас не Злодей. Если случайная — может быть.
Любвеобильный алкоголик на очередной остановке, наконец, избавил меня от своего присутствия. Но, увы, две подсевшие тут же кумушки принялись с жаром обсуждать не то собственные семейные неурядицы, не то сюжетные сплетения какого-то сериала: и что ей теперь делать? представляешь, что будет, если он обо всем узнает? кошмар!
И в самом деле кошмар. Почему я с самого начала зациклилась на версии ревности, ненависти и тому подобных чувствах? Мотив действительно бросается в глаза, но это же не означает, что он единственно возможный? Что у нас еще есть, кроме эмоциональных стимулов?
Особых материальных выгод ликвидация Кристины никому не приносит. Если говорить о не совсем материальных… Ольга и Боб — по отдельности или вместе — могут приуготовлять возвращение бывшей жены. Нина может сама рассчитывать на роль супруги. Светочка — тем более (в ее представлениях). У Зинаиды Михайловны может иметься некая устраивающая ее кандидатура.
Н-да. Как-то сомнительно все это выглядит. Нина — если предположить в ней желание стать новой мадам Шелест — могла бы начинать действовать в предыдущий период — не дожидаясь, пока Герман снова женится. Возвращение Марины — вообще фантастика, ей и там очень даже неплохо.
Очень хочется подозревать Светочку — она явно стремится завоевать сердце, а точнее, кошелек хозяина дома — но я до сих пор не могу понять, зачем она при этом Стасу глазки строит. Кидается на все, что в штанах, абсолютно автоматически? Да и есть ли у нее какие-то осмысленные желания и стремления? Если же предположить, что вся ее безмозглость — лишь искусная игра, тогда рядом с ней Сара Бернар за компанию с Ермоловой сопят в тряпочку.
Как мотив гораздо богаче обладание чьим-то секретом.
Самый подозрительный тогда Боб. Если существует некая тайна, обнародование которой может лишить его нынешнего удобного положения — не поручусь, как он поступит при риске все потерять.
Зинаида Михайловна? Если следовать логике мыльных опер, она может скрывать, что Герман вовсе не ее сын. У Стаса ситуация как у Боба: например, при всей его молодости он может быть криминальное прошлое, и он боится, что Герман про это узнает и выгонит. Правда, хороший водитель работу себе найдет без проблем, так что мотив «сокрытия» в случае Стаса сомнителен.
Ольга тоже может опасаться, как бы папе не рассказали про нее что-то ужасно нехорошее. Но что она в этом случае теряет? Сошлют «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов»?
Ага. Нина вообще может оказаться резидентом трех разведок или, наоборот, главарем международной наркосиндиката. А Кристина в таком случае должна быть тайным агентом Интерпола. Эка меня занесло!
Но, кстати, Интерпол не Интерпол, однако кое-что меня и впрямь смущает. Портреты «Кристина вчера» и «Кристина сегодня» как-то не совмещаются друг с другом. Вчера: сильная, упорная, даже жесткая, великолепно соображает, абсолютно точно знает, с какой стороны на хлебе масло. Сегодня: хрупкая, почти беспомощная, не очень умная, заботы о собственном благополучии с милой улыбкой перекладывает на окружающих.
А может, это два разных человека? — робко предположил внутренний голос. Может быть, — уныло согласилась я. А что? Тоже вариант, не хуже и не лучше других. Не хуже «агента Интерпола» наверняка. От фотографий, которые удалось посмотреть в учебной части, в школе и в детдоме, толку было немного. На фото в личном деле девочку от мальчика не отличить. Выпускная фотография тоже передавала лишь самое общее сходство — Галина Сергеевна, к примеру, выглядела на ней двадцатипятилетней красавицей-герцогиней. Снимки из детдома к жизненной правде были поближе, но тоже дела не проясняли. Такие правильные лица, как у Кристины, вообще с уверенностью опознать затруднительно: вроде она, а может, просто похожа. Вот будь у нее внешность Вупи Голдберг… Или родимое пятно в четверть лица. Тогда никаких сомнений бы не было.
У калитки я столкнулась с Ольгой — она провожала баскетбольного роста девицу с физиономией унылой лошади. Взгляд на такое, с позволения сказать, выраженье лица позволяет выбирать между двумя возможностями: не то человек непрерывно сдерживает зевоту, не то у нее болит не менее полудюжины зубов сразу. Ольга вежливо улыбнулась уходящей гостье и даже помахала ей рукой.
— С твоего курса? — самым естественным тоном поинтересовалась я.
— Из моей группы. Лилька Макарова. Пообщаться вдруг приспичило.
Лилька Макарова? Та-ак. Не из Приреченска ли эта «баскетболистка»? Конечно, Макарова — в наших широтах — почти Иванова, да и Лиля — не какая-нибудь Семирамида. Впрочем, и не Маша, Оля или Таня. И возраст подходит, и страшненькая, и филфак опять же. Многовато для простого совпадения. Подозреваемые, похоже, начинают плодиться просто почкованием. Еще неделя, и их хватит на небольшой партизанский отряд.
Но воля ваша! Пусть Кристина и классическая жертва, притягивающая потенциальных «агрессоров» просто по своей природе. Пусть мне трижды несимпатичен этот типаж — но «агрессоров»-то это не оправдывает. Как мини-юбка и декольте — не индульгенция для насильника. И если Шутника я еще могу как-то оправдать (не хочешь, чтобы тебе всю жизнь кнопки на стул подкладывали, — начни с себя, перестань быть «жертвой»), деятельность Злодея за гранью любой толерантности.
Пожалев мой перегруженный интеллект, кто-то там наверху, в божественных высях, взял на себя тяготы выбора — с кого начинать исполнение судьбоносных решений. Ни Германа, ни Кристины дома не было, а остальные сидели по своим комнатам. Досягаемым оказался лишь Боб, с привычной уже галантностью пригласивший меня «погулять». «Погулять» в его представлении означает вальяжно дойти до набережной, дабы посидеть на террасе углового кафе. Одна из официанток этого кафе, судя по всему, представляет идеального мужчину примерно так же, как и я: при появлении Бориса свет Михайловича она меняется в лице, а на меня глядит, как будто я собираюсь смыться, не расплатившись. Хотя платит вообще-то Боб.
— Ну, выкладывай! — потребовала я, как только мы устроились под зеленым «зонтиком», и нервная официантка принесла холодный чай, минералку, лед и бутылку якобы «токайского». Кстати, для простых смертных лед тут, разумеется, не предусмотрен. Да здравствуют идеалы! Хотя я, по правде говоря, каждый раз боюсь обнаружить в своем чае щедрую дозу слабительного.
— Что именно и куда? — вежливо уточнил Боб. Буквалист, чтоб его!
Вот как тут прикажете информацию добывать? Еще и наблюдает за мной, как за экзотическим животным. Если бы не его иррациональное обаяние, ей-богу, давно отправила бы его куда-нибудь… в Австралию. Или в Аргентину. Лишь бы подальше. Ох, клещи бы мне сюда. А еще лучше — «испанский сапог».
— Ты кто по образованию?
— Физик. Был, — Боб слегка улыбнулся. Надо полагать, мои наскоки выглядят и впрямь более чем забавно. Ну физик — это обнадеживает.
— А можешь вот сюда, — я вытащила из сумки пресловутый ингалятор, — добавить перцовую вытяжку?
Ингалятор на вид не сильно отличался от стандартного газового баллончика. Отчасти на это я и рассчитывала.
Боб взял баллончик, оглядел, вернул мне:
— Может, я тебе лучше новый куплю? С любым перцем, какой пожелаешь.
Вот свинство! Нет бы побледнел при виде «орудия преступления», покраснел, в лице переменился или там поперхнулся — ничего подобного. Либо Борис свет Михайлович в жизни не видел этого баллончика, а тем более, не занимался «усовершенствованием» его начинки, либо он актер, каких свет не видывал, а его самообладанию позавидуют Штирлиц и Муций Сцевола вместе взятые. Ау, Маргарита Львовна! Не много ли вокруг тебя гениальных актеров развелось? Это уже на паранойю смахивает.
— Я про этот спросила! — заявила я максимально капризным тоном.
— Пардон, мадам. Желание леди — закон. Какой перец мадам предпочитает? Чили? Кайенский?
— То есть можешь?
Боб пожал плечами:
— Тут и мочь нечего. Легко и непринужденно. Не в домашних условиях, конечно, но без проблем.
— А где можно достать синильную кислоту? — продолжила я допрос, убирая баллончик с глаз подальше.
Кажется, мне все-таки удалось его удивить.
— Года три назад — в магазине химреактивов. Как обстоят дела сегодня, я как-то не в курсе. Синильная кислота, увы, не входит в мой перечень жизненно необходимых веществ. Но если мадам угодно, я выясню. Предваряя последующие вопросы, могу сказать, что аквариума с рыбой фугу у меня тоже нет, и о тонкостях выращивания чилибухи ни малейшего представления не имею. По этому поводу лучше обратиться к Ядвиге Леонтьевне, она спец по ботанике. Может, мадам предпочтет небольшую бомбочку из подручных материалов? Или ампулу с цезием?
— При чем тут рыба фугу и цезий? — возмутилась я.
— Мне показалось, что тебя интересует всякая отрава. Или вообще возможные способы лишения жизни.
Да он просто издевается!
— Нет. Тебе показалось. Да. Не знаю, — я окончательно запуталась. Наверное, мне мешал пронзительный взгляд той самой официантки. Вот именно сейчас ей приспичило встать в дверях подсобки — вроде воздухом подышать. — Сколько можно и чего ей надо?! — я мотнула головой в сторону раздражающего «объекта».
— Не обращай внимания, ошибки молодости, — непонятно объяснил Боб, бросив короткий взгляд в сторону «наблюдательницы».
— Ты ее знаешь? Давно?
Черт побери, да что же это такое?! Отродясь я таким пошлым любопытством не страдала, а тут как за язык тянут.
— Как выяснилось, не знаю, и никогда не знал, — еще более непонятно ответил мой визави. Ох, похоже, он и вправду за мной ухаживает — нормальный мужик при первой же попытке учинить допрос немедленно пошлет в какой-нибудь туман. А этот ничего, терпит, даже отвечает. Значит, глазастая официантка — давняя знакомая, и «гипнотизирует» его регулярно. А что же он сам-то? Нервную систему закаляет?
— Так, может, надо просто поменять кафе?
— Пробовал, — усмехнулся Боб. — За одно лето мадемуазель сменила пять мест работы. Такое постоянство должно вознаграждаться. Если девушке настолько нравится обслуживать мой столик — что я могу возразить? Можно, конечно, каждый раз сидеть в другом заведении, — задумчиво молвил он. — Но у меня есть странное пристрастие — мне нравится быть постоянным клиентом. Лед опять же, в других-то местах не допросишься… — он ехидно посмотрел на меня.
Непонятная история с официанткой тем не менее вряд ли имела какое-то отношение к Кристине.
— Ты уже перестал считать меня психиатром?
Боб обреченно вздохнул.
— Была бы психиатром, возилась бы сейчас с Викой. Ей это не помешало бы. Я-то грешным делом полагал, что она такая же, как Герман — хоть плохонькое, да свое, — Боб помолчал, задумчиво глядя куда-то за горизонт. — Видимо, ошибся. Похоже, Тим занимал в ее жизни куда больше места, чем это можно было заметить со стороны, — он опять вздохнул. — А может, ей просто хочется чувствовать себя виноватой…
Боб взглянул на меня, как будто ждал какого-то ответа. Но взгляд его был настолько рассеян, что на моем месте вполне могла бы быть любая стенка. Я пожала плечами, но правильную реплику все же подала:
— А что, есть основания?
— Ну как же! — он недобро усмехнулся, даже глаза сверкнули. — Только в сторону прогуляться надумала, а муж возьми и умри. Да и объект избрала уж настолько неподходящий, не знала, наверное… — Боб осекся, точно лишь сию минуту заметил, что он не сам с собой разговаривает, а совсем даже наоборот, соловьем разливается перед внимательным слушателем. Хоть и сомневаюсь я, что он и в самом деле «случайно проговорился». Да что толку? Пока сам не захочет — клещами не вытащишь. Мальчиш-Кибальчиш. Генерал Карбышев. И кого же это он назвал «неподходящим объектом», и чего это Вика «не знала, наверное»? «Генерал Карбышев» закурил, устроился поудобнее в шатком кресле… — Ладно, неважно. В общем, ситуация ясная. Тут и вовсе бессердечному захочется власяницу примерить. Вроде как Бог наказал.
— Злой ты…
— Что вы, мадам! Я очень даже добрый и отзывчивый. А уж страдания Вики переживаю прямо как свои собственные. Не веришь? Напрасно. Сам на себя удивляюсь, но что есть — то есть. Но кто я такой, чтобы лезть с непрошеными советами?
— Ты о чем?
— Ну… — Боб одарил меня оценивающим взглядом. Он, казалось, размышлял: стоит ли меня посвящать в свои — вероятно, совершенно гениальные — выводы. Решение, видимо, оказалось благоприятным, и он пояснил: — Зря Герман ей отпуск на работе устроил. Так бы отвлеклась, а сейчас сидит и себя живьем пережевывает. Нервы-то не железные.
Откровенно говоря, я была совершенно с ним согласна. Физическое состояние Вики вполне позволяло вернуться к работе уже сейчас — в конце концов, не шпалы ей класть придется. И в офисе от звонка до звонка ее никто не запрет, при желании можно и на дом работу брать. Что же до душевных ран, так, чем дольше их расковыриваешь, тем дольше они не заживают. Меня можно считать бессердечной, но траур в классической своей форме всегда казался мне явлением вредным. Спору нет, любой человек после трагедии нуждается в бережном отношении, и вряд ли стоит прямо с похорон тащить несчастного в цирк. Но отношение «ах, как бы не потревожить, у него такое горе!» хуже любого цирка. Поминки в этом смысле — очень мудрый обычай. Он нагружает «осиротевших» живыми заботами, и горе, хочешь не хочешь, отступает.
— Герману ты об этом не говорил?
— А что толку?
Н-да. Другой разразился бы речью на полстакана длиной, а он ограничился тремя словами.
— А с ней самой поговорить? Или не поговорить… — я решила, что цинизм Боба вряд ли испугает. А если да — тем хуже для меня. — Мало ли способов утешить безутешную вдову?
— Да как вам сказать, мадам, — Боб усмехнулся. — Я, может, и попытался бы. Да кажется мне, что место уже занято. И вообще… Я холостяк неисправимый, — он помолчал, как бы оценивая, стоит ли еще что-то добавлять. — Вика — настоящее чудо, и я даже не шучу, поскольку отношусь к ней лучше, чем «сорок тысяч братьев», — он вновь замолчал, а когда заговорил, мне захотелось стукнуть его тем, что подвернется, шуточки ему, видите ли, — но вы, мадам…. Как я могу думать о ком-то еще рядом с вами?
— Клоун! — огрызнулась я, немного подумала и решила рискнуть. — Почему ты никогда не ездишь со Стасом?
— Потому что мне это кажется несколько… парадоксальным, — ничуть не удивившись вопросу, ответил Боб. — Если позволите, мадам, я предпочел бы обойтись без подробностей.
— О кей. Тогда почему у тебя нет своей машины?
— И чего я с ней делать буду? Глупо ездить на машине и не быть в состоянии ее починить.
— Ну уж и не в состоянии, не прибедняйся. Если ты физик, должен разбираться в технике. Нет?
— Не люблю крупных предметов. Предпочитаю все миниатюрное.
За столом воцарилось молчание. Я размышляла. И чего он со мной тут сидит? Каждый вечер, заметьте! Боб вздохнул.
— Ясно. Ты, значит, полагаешь, что все эти добрые шалости — дело моих рук. В том числе и небезызвестная авария. Очень мило с твоей стороны. Не совсем понимаю, при чем тут баллончик, а по поводу аварии у меня еще не выработалось соответствующее мнение. С одной стороны, зная Стаса, я склонен ему верить: если он утверждает, что все, обязанное быть завинченным, завинчено до упора — значит, так оно и есть. Хотя, говорят, на грех и грабли стреляют. Но как бы там ни было, могу доложить, положа руку на сердце — и заметьте, мадам, исключительно ради облегчения ваших тяжких трудов. На то, чтобы открутить нужные гайки и перерезать нужные шланги, моих скромных познаний более чем достаточно. Тут Кулибин не нужен. Но теория теорией, а… В чем, в чем, а в этом не грешен.
— А в чем же грешен? Кулибин…
— Все мы в чем-то грешны, — отмахнулся Боб. — Кто-то нос в чужие дела бесперечь сует, кто-то слона у себя под носом заметить не удосуживается.
Оч-чень мне не понравились два последних замечания. «Нос в чужих делах» — это явно обо мне. А патологическая слепота — о ком? О Германе? Или опять обо мне? Даже если слона под собственным носом не замечает Герман свет Борисович — это очень печально. Ибо означает, что и я не знаю чего-то очень важного.
И что это за тайна, из-за которой Боб не пользуется услугами Стаса? Как он выразился? «Это кажется мне… парадоксальным»? Может, Стас в самом деле из Приреченска?
А лошадь-баскетболистка по имени Лиля Макарова, приятельствующая с Ольгой и по этой причине вхожая в дом? Господи! Ну ничегошеньки я не понимаю! Куда делась моя хваленая интуиция? Где внутренний голос, который, правда, по большей части хамит и вызывает подозрения в шизофренических сдвигах моей психики — но зато подбрасывает весьма толковые идеи. При той неразберихе, что творится в доме Шелестов, внутреннему голосу положено было бы трещать без перерывов на сон и еду. А он, лентяй, разродился слабеньким предположением о «двух лицах» Кристины — и заткнулся наглухо. В спячку впал, что ли?
— Кстати, а какие это тяжкие труды ты мне собрался облегчать? — поинтересовалась я с самым невинным видом.
— Ну, Рита… — укоризненно протянул мой очаровательный собеседник. — Если ты не психиатр, и в доме действительно происходят странные вещи, значит… Какого еще специалиста могут пригласить в подобном случае? Я, правда, их как-то по-другому себе представлял.
По-моему, Боб теперь принимал меня за частного сыщика или кого-то в этом роде. Я было хотела что-то возразить, но почему-то передумала.
Коридор, где располагалась комната Вики, перекрывала Светочка со своим пылесосом. Да что же это она мне постоянно на дороге попадается!
Я постояла немного у двери, прислушиваясь. Занятие не из легких — пылесос в руках Светочки не умолкал ни на секунду. Что бы там не обещала реклама, бесшумных пылесосов не существует. Но если сосредоточиться и посчитать звук пылесоса постоянной составляющей… В комнате слабо загудел принтер — значит, Вика не спит. Может, зря я все это затеяла? Принтер погудел и смолк, как будто напечатали всего одну страничку. Светочка подняла свой агрегат, но вместо того, чтобы двинуться куда-нибудь, стояла и смотрела на меня. Я вздохнула, переложила папку с бумагами из правой руки в левую и постучала.
Ждать пришлось не меньше минуты. Наконец дверь открылась. Вика смотрела на меня примерно так же, как смотрят на двери лифта после нажатия кнопки вызова: отчасти выжидающе, а в общем, просто потому, что они перед глазами. Хозяйка была в длинном пушистом халате, оранжевом с зелеными корабликами, из-под которого выглядывали пухлые зеленые тапки с оранжевыми отворотами. Однако… На дворе плюс двадцать восемь. Лицо на фоне яркого халата казалось голубоватым, почти неживым. Из-за викиного плеча мне были видны краешек дивана и кусочек заваленного бумагами письменного стола. И еще картинка на экране монитора. Картинка мне не понравилась.
Ну, ехать так ехать, сказал попугай, когда кошка тащила его из клетки. Я постаралась выглядеть настолько смущенной и растерянной, насколько мне это вообще доступно.
— Извини, я не хотела тебе мешать. Но, может быть, ты сможешь мне помочь…
— Помочь? — Вика посмотрела на меня так, будто только что увидела.
— Ну да. Я тут в документах запуталась.
— В каких документах?
— Да тут всякие финансово-имущественные взаимоотношения между тремя конторами, я же в этом ничего не понимаю. Мне материал надо подготовить…
— Материал? — не поняла меня Вика.
— Ну да, статью, а может, и фельетон, не знаю еще, в фактуре завязла. Мне бы хоть понять, какие вопросы всем этим типам задавать. Чую, что там скользко, а разобраться — никак. А ты ведь как раз имущественным правом занимаешься? Или как это называется…
Если честно, то материал этот был мне нужен, как покойнику горчичник. Недавно некий дядя Вася Пупкин попросил мое редакционное начальство заняться одной запутанной хозяйственной историей, но — не то ситуация улучшилась сама по себе, не то «дядя Вася» потерял свою ценность — в общем, необходимость отпала. Зато для моих целей повод подходил просто идеально.
— Погоди минутку, — сказала Вика и скрылась в комнате.
Когда она меня впустила — действительно через минуту, не больше — обстановка несколько отличалась от той, что я видела через ее плечо: никаких бумаг на столе, на мониторе светится обычная заставка, принтер выключен.
Около часа мы потрошили документы, пытаясь разобраться, кто, кому, чего, когда и сколько. История в самом деле была весьма запутанная, однако Вика отделяла зерна от плевел виртуозно. Мне оставалось лишь отмечать в блокноте «узкие места» и «подводные камни», требующие уточняющих вопросов. Ох, если бы материал был еще нужен, участникам конфликта точно бы не поздоровилось. Всем троим. Полученные комментарии позволяли разделать их как бог черепаху.
Щеки у Вики слегка порозовели, в глазах появился живой блеск. Это была совсем не та Вика, которую я привыкла видеть в последние дни. Через час, однако, она откинулась в кресле, на мгновение прикрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула, потом поднялась.
— Извини, я сейчас, — и скрылась в ванной комнате.
Там едва слышно стукнуло что-то деревянное, должно быть, дверца шкафчика, звякнуло что-то стеклянное, потом послышался звук льющейся воды.
На правом углу стола, возле принтера, стоял трехэтажный лоток для бумаги. Нижний этаж занимала вскрытая пачка бумаги, на втором лохматилась куча всяких записей, бланков, документов. На третьем — опять стопка чистой бумаги. Мне показалось, что верхний лист как-то вроде бы просвечивает — что-то там «с изнанки» было нарисовано. Напряженно прислушиваясь к звукам, доносящимся из ванной, я лихорадочно пролистала всю стопку.
О-ля-ля! Однако, в этом доме прямо-таки мода на занятия компьютерной графикой, точнее, одним из ее направлений… Один из листов являл собой, насколько я могу судить, точную копию картинки, замеченной час назад на экране. Другие позволяли полюбоваться вариациями на ту же тему. Текст не менялся, только шрифты и прочие эффекты. Попадались, впрочем, и рукописные — точнее, вырисованные от руки — экземпляры. В частности, тот верхний лист, что обратил на себя мое внимание…
Когда Вика вышла из ванной, я чинно листала бумаги из собственной папки и вносила в блокнот кое-какие уточнения. Поглядев на ее вновь побледневшее лицо, я начала прощаться:
— Ты уж извини, я не хотела тебя так утомлять.
— Что ты, наоборот, — слабо улыбнулась Вика. — Это все пустяки, пройдет. Давай все-таки до конца разберемся. Знаешь, я почувствовала себя значительно лучше. Надо на работу возвращаться, хватит киснуть.
Мы копались в документах еще около часа. Когда я уходила, Вика начала дозваниваться на работу. Что ни говори, а хоть одно доброе дело я сделала. Все оказалось правильно — нельзя человеку давать возможность «переживать свое горе», надо грузить его работой или он загрузит себя, чем попало.
Светочки в коридоре уже не было, зато на площадке лестницы я натолкнулась на Германа. Ну, раз такой случай, надо пользоваться. Очень меня Стас интересовал, невтерпеж хотелось узнать о нем побольше.
— О Стасе? — удивился Герман. — А что — о Стасе?
— Он давно у тебя работает?
Мне показалось, что мой вопрос вызвал у Германа вздох облегчения.
— А-а… — протянул он, думая, похоже, о чем-то совершенно ином. — Года два. Или больше? Да я его сызмальства знаю. Почему вдруг? Слушай, давай вечером, а?
Ну вот, всегда так — только разгонишься, а тебя раз, и по носу. Я девушка хрупкая, нежная и вообще творческая личность, меня холить и лелеять надо. Тем более, что сам же просил меня разобраться, а теперь самым зловредным образом скрывает нужную информацию. Но — сызмальства?
Ну и пусть, ну и не больно-то хотелось. Разобидевшись на хамство окружающей действительности, не желающей почему-то устилать мой путь красными ковровыми дорожками, я пошла с деловым видом шататься по дому. Замысел был предельно прост — наткнуться на кого попало и извлечь из этого «кого попало» чего-нибудь полезного.
«Кем попало» оказалась Зинаида Михайловна. Риточка, ах, Риточка, ох, да как же вы и не заходите, да как раз Бориса Наумыча на побывку из больницы отпустили, да попейте с нами чайку — все, как ожидалось.
Зинаида Михайловна суетилась, кажется, еще больше, чем в прошлый раз. Усаживала меня, выспрашивала, какой чай я предпочитаю, и вообще излучала всяческое радушие. Видать, соскучилась в одиночестве, без Бориса Наумовича. Как и предсказывал Герман, на то, чтобы уговорить мужа лечь на обследование, времени Зинаиде Михайловне понадобилось совсем немного. Но теперь, одной, конечно, скучновато.
Или дело в чем-то другом?
Да нет, чушь какая в голову лезет. Хозяйка щебетала не умолкая, а я все возвращалась мыслями к Вике.
Все-таки очень правильно я к ней заявилась, хотя и выглядело это немного навязчиво. Все равно. Важен результат. Мой визит, похоже, склонил Вику к тому, к чему она сама упорно пыталась себя подвинуть. Есть такой известный психологический прием: если тебе нужно избавиться от навязчивых мыслей, настроений и вообще чего-то неприятного, беспокоящего, нужно записать «это» на бумаге. Можно повторить такую операцию несколько раз, в зависимости от того, насколько сильно мешает тебе то, что мешает, и насколько глубоко оно сидит. Я не особенно хорошо представляю себе механизм действия этого метода, но он работает — «заноза», сидящая внутри, мысленно как бы отделяется от твоей личности и избавиться от помехи становится легче. Она вроде бы перестает быть частью личности, а начинает представляться именно как заноза.
Все листы, и рукописные, и печатные, которые я — свинья бесцеремонная — просмотрела в комнате Вики, были «украшены» той же фразой, что я заметила на экране ее компьютера — «я не хочу больше жить». На некоторых стояла подпись «Виктория» — перечеркнутая. Действительно, какая уж тут «виктория», в смысле «победа» — сплошной проигрыш. Количество «надписей» говорило о двух вещах. Во-первых, Вика упорно борется с мыслями о смерти, во-вторых, идея эта засела достаточно глубоко и справиться с ней трудно. А поскольку за время нашей беседы к Вике, казалось, вернулось желание что-то делать, то есть, жить — значит, можно надеяться, что я не вломилась, как слон в посудную лавку, а все-таки помогла.
Допивая вторую чашку, пришлось обратить внимание, что тональность щебетания Зинаиды Михайловны несколько изменилась, точно я чем-то ее огорчила.
— Что же вы, Риточка, печенье не берете? Неужели и вы на диете? Вот еще выдумали моду — чтобы все кости торчали, и кому это нужно?
Я поспешила заверить хозяйку, что никакими диетами себя никогда не терзаю.
— … а печенье… о-о!.. м-м… восхитительно! Это вы сами пекли?
Зинаида Михайловна даже замахала на меня руками.
— Да что вы! Это все Ниночка, она у нас замечательная кулинарка, а уж выпечка у нее просто волшебная!
Я положила в рот еще одно печеньице, и впрямь восхитительное.
— Потрясающе! Как же ее у вас еще никто не увел? Да такую хозяйку любой мужчина на руках носить будет. Где вы такое сокровище нашли и как уберечь смогли?
Зинаида Михайловна вздохнула тяжко, но довольное выражение с ее лица не исчезло.
— Да уж… Обхаживали, бывало… Да она до сих пор забыть не может…
Забыть? Кого? Или что? Я изобразила на лице удивление и живейший интерес.
— Вы не спешите, Риточка? — вежливо поинтересовалась Зинаида Михайловна. — Вам полезно будет послушать, а то молодость тороплива, знаете ли…
Я тут же заверила ее, что ничуть не спешу и с удовольствием послушаю.
— Ну, удовольствие-то небольшое, — поправила меня хозяйка. — А польза может быть, вы слушайте, да запоминайте, как оно бывает. Нина ведь соседка наша, с Герочкой одну школу заканчивали, только она помладше. Я после Вики долго болела, и сейчас-то еще нет-нет да и… ну да это вам неинтересно. Нина по-соседски мне и помогала. То пол помоет, то сготовит... Так и повелось. Герочка даже ухаживал за ней, знаете?
— Вот как? — искренне удивилась я.
— Да-да. Только Ниночка вдруг, едва школу закончила, подхватилась и уехала. Да, прямо так, не посоветовалась ни с кем, раз — и укатила. Мир посмотреть. Вот и посмотрела. Уж и не вспомню, сколько прошло, мне не до того было. А тут еще Маруся, матушка ее, разболелась совсем. Мы телеграмму — мать при смерти. Вернулась наша путешественница, поглядела я — и глазам не поверила. Всегда скромницей глядела, воды не замутит, а приехала на сносях. А ведь такая славная девочка была, не то что эти нынешние. Да видно, все одним миром мазаны, у всех ветер… — Зинаида Михайловна усмехнулась, — в голове. Значит, только за порог — и завила хвост веревочкой. Наверное, скрыть хотела, родила бы да оставила где. Тогда ведь не то что теперь, на это не так смотрели, не уберегла себя — значит, все, кому порченая нужна. А тут с Марусей такое, дожидаться уж некогда было. Вот и привезла матери подарочек. Та вроде даже и радовалась, передо мной виду не показывала, что стыдно, только какая уж тут радость. Тут ее и совсем подкосило. Ну Нина мать схоронила, родила, да так и осталась, скрывать-то уже поздно было. Тяжеловато ей, конечно, с ребенком одной было, но справлялась, даже мне по-прежнему помогать успевала. Она шила всегда замечательно, заказы на дом брала. Как вспомню эти свадебные платья — чудо просто. Даже жалко ее было — на себя-то не пришлось сшить. Ну тут новые времена настали, мы вот сюда переехали, тут тоже все устраивать надо было, на новом-то месте, будь оно хоть золотое-брильянтовое, всегда тяжело. Герман видел, что мне без помощницы трудно, хотел кого-нибудь нанять, да я Ниночку уговорила. Стасик как раз школу заканчивал…
Стасик?!! Так Стас — сын Нины?!! Вот так номер!
Борис Наумович сверкнул на супругу очами:
— Зина!
— Да брось, уж будто секрет какой, — фыркнула на него Зинаида Михайловна.
А мне никто ничего не сказал! Действительно, «секрет Полишинеля» — то, о чем «все знают», обычно оказывается для новичка тайной за семью печатями. Ему никто ничего не сообщает именно потому, что для «посвященных» пресловутая тайна слишком очевидна.
Я сделала вид, что ничего не заметила, сосредоточившись на чашке с чаем — даже глаза прикрыла, от несравненного, дескать, удовольствия и сосредоточения на процессе...
А сосредоточиться было на чем. Информация о родственных связях — это, конечно, здорово. Но все-таки это не самое интересное. Ай да Зинаида Михайловна, ай да источник информации!
Спустившись утром в столовую — часа на два позже обычного времени — я обнаружила там очень одинокую Кристину, задумчиво разглядывавшую изящный фарфоровый кофейник. Это меня несколько удивило — в конце концов, этот самый кофейник она видит каждое утро. И чего там разглядывать?
— Герман кофе пить не стал! — обиженно сообщила она. — И Ольга. И ты, конечно, тоже...
— Вы будете смеяться, леди, но я действительно не хочу кофе. Причем абсолютно и категорически. Организм, знаете ли, против.
— Ну и ладно! — взмахнув одновременно длиннющими ресницами и широченным шифоновым подолом и осияв меня влажным взглядом, Кристина отправилась наверх. Ох, ей-богу, с этой масочкой обиженного дитяти она иногда переигрывает. Спору нет, она в этой роли обворожительна, только что же на меня-то тратиться? Не та аудитория. Разве что для тренировки...
Оставшись в одиночестве, я так же, как до этого Кристина, некоторое время разглядывала кофейник. Изящная вещица, что и говорить. Вот только кофе мне решительно не хотелось. Лучше бы апельсинового сока. С минералочкой холодненькой. Стаканчика эдак два, а можно и все четыре.
Предыдущим вечером Боб, вытаскивая меня на очередную «прогулку», сообщил, что Вика после моего визита «как-то вдруг перестала умирать, сидит, обложившись профессиональной литературой и мыслит над ней — аж дым от мозгов валит». Заявив, что столь выдающиеся реанимационно-психотерапевтические таланты должны быть вознаграждаемы, он мгновенно согласился заменить посиделки в осточертевшем мне кафе прогулкой настоящей. Ну а мне ведь только дорваться, перестаралась — мало не на рассвете вернулись. Всю набережную прошли, включая «дикие» участки, ноги гудят, как орган Домского собора. Пятичасовая прогулка, наполовину проходившая по полосе препятствий, где не постыдились бы тренироваться участники гонок выживания... То булыжники, то коряги, то песок... И все это на трехдюймовых каблуках!
В общем, на мысль о кофе измученный организм отреагировал решительным «на фиг».
Через несколько минут в столовой появилась все еще бледная Вика, с отвращением взирающая на стакан гранатового сока, зажатый в руке. Да что это с ними нынче? Самые обычные предметы вдруг вызывают какие-то неадекватные реакции. Чудеса!
— Привет, — бросила она и слабо попыталась улыбнуться. Приподняла кофейник, определяя наличие содержимого, и спросила:
— Уделишь чашечку?
Откуда-то сверху, с лестницы донесся еле различимый звук: не то шорох, не то скрип, не то царапанье. Нет, Маргарита Львовна, это с тобой нынче что-то не так. Совсем доехала, мерещиться начинает. Скоро от собственной тени шарахаться станешь. Обстановка в доме, конечно, не располагает сейчас к песням и пляскам, но неплохо бы все же взять себя в руки. Ага, подумалось мне, и положить куда-нибудь часочка на четыре, отдохнуть. Моцион — дело полезное. Но не в таких же количествах.
— Да хоть весь кофейник, — гостеприимно предложила моя усталая донельзя личность. — Что-то мой желудок нынче никакого восторга по поводу кофе не проявляет, а совсем наоборот.
— Тогда я к себе заберу?
— Да пожалуйста, — пожала я плечами. В самом деле, мне-то что?
— А то в сон клонит, а мне документы кое-какие просмотреть надо, — зачем-то объяснила Вика.
— Документы? — удивилась я.
— Я на днях на работу выхожу. Хватит уже. И... спасибо тебе, хорошо?
Вместо дежурного «всегда пожалуйста» я помахала Вике лапкой и тоже отправилась к себе.
Часам к четырем дом почти опустел. Ольга ускакала отмечать наконец-то закрытую сессию. Зинаида Михайловна «запрягла» Стаса и отправилась навещать Бориса Наумовича. Вика опять не показывалась из своей комнаты — то ли готовилась к работе, то ли опять погрузилась в переживания. Ох, надо бы завтра с ней еще раз поговорить. Или пока не стоит? Герман с Кристиной отбыли на какую-то презентацию, а может, и в гости.
Меня же несравненный Борис Михайлович утащил на очередную прогулку — на этот раз для знакомства с памятниками архитектуры. Я слабо пыталась возражать — мол, от вчерашнего похода еще в себя не пришла, да и вообще каменные симфонии волнуют мою душу как прошлогодний снег — тут я несколько погрешила против истины, но ноги-то и впрямь болели.
Боб от моих возражений небрежно отмахнулся, выдвинув совершенно непрошибаемую систему аргументов: во-первых, клин клином вышибают, во-вторых, нет никакой надобности громоздиться на каблуки, такие восхитительные ноги будут прелестно выглядеть даже в пляжных тапочках, а если у меня нет с собой ничего подходящего, то вот прямо сейчас где-нибудь по дороге и купим, а в-третьих, человеку творческой профессии просто неприлично проявлять равнодушие к шедеврам мирового искусства, пусть даже и каменного или деревянного.
Я не стала говорить, что пляжные тапки ненавижу, а термин «творческая профессия» вызывает у меня изжогу — аргумент «клин клином» был абсолютно непрошибаем. Ох, не зря моя двоюродная прабабка еще в детстве — моем, конечно, не ее — говаривала, что чувствительность к мужскому обаянию меня погубит. Правда, она использовала немного другие выражения…
Вика лежала на кровати, свернувшись калачиком на покрывале, как будто спала. Сперва промелькнула дурацкая мысль: она жаловалась вчера на сонливость, хотела взбодриться кофе. Значит, и кофе не помог, раз заснула прямо в одежде и постель не разобрала... и только в этот момент до меня дошло нечто простое и очевидное: не заснула же Вика почти на сутки! Так не бывает.
И рука ее, которую Герман попытался приподнять, подниматься «не захотела». Черт, не помню, с какой скоростью распространяется трупное окоченение. Оно вроде бы еще от причины смерти зависит…
Пока в моей голове скакали все эти разумные, хотя и весьма сумбурные соображения, Герман — он вошел в комнату Вики первым, я подглядывала от двери — совершал довольно странные действия. Достал из кармана носовой платок, аккуратно, через ткань, взял со столика стакан с остатками гранатового сока, понюхал, поставил обратно, проделал ту же операцию со стоящей рядом кофейной чашкой, так же, платком, приподнял крышку кофейника, наклонился, тоже понюхал… Потом вынул из настольного лотка пачку листков — тех самых, на которых Вика рисовала свое страшное «произведение». Достал все сразу — и написанные от руки, и последние компьютерные варианты. Перелистал все, выбрал один, выглядевший, как бы это поточнее сказать, наиболее рукописным, положил в центре стола, остальные засунул в карман... Меня он, кажется, не заметил…
Я попятилась и постаралась удалиться — тихо, тихо, молясь, чтобы только он не обернулся. В своей комнате я очутилась столь же моментально, как дитя, застигнутое над банкой с вареньем, успевает спрятать злополучную банку в шкаф и принять после этого самый невинный, несмотря на малиновые «усы», вид — в общем, секунд за десять, ну, может, за двадцать.
Чуть-чуть приоткрыв дверь, я прислушалась. Герман вышел из комнаты Вики и, против всякого ожидания, направился по лестнице не вниз, в холл, столовую и так далее — а наверх, в башню Ядвиги. Пробыл он там недолго, от силы минут пять. Затем по лестнице спустились уже двое. Твердая точная поступь Германа и легкие, хотя и несколько замедленные шаги Ядвиги Леонтьевны дополняли друг друга, как альт и флейта в средневековом дуэте. Они вернулись в комнату Вики, но вышли буквально через минуту-две. Точнее, вышла одна Ядвига, Герман задержался.
А я забилась в угол кресла и начала бояться. То есть, я, конечно, не накрывалась с головой одеялом и не пыталась залезть в шкаф или под кровать, наоборот, делала вид, что сосредоточенно думаю. Но поведение Германа напугало меня почти до полного ступора.
Ну-ка хватит трястись и давай уже шевели мозгами! В любом направлении, главное, двигайся, не застывай, как кролик перед удавом! — рявкнул на меня внутренний голос. Я даже вздрогнула и оглянулась, как будто он вдруг материализовался и ругается на меня откуда-то снаружи. Ох, нервы, нервы… Хорошо ему, внутреннему — сидит там, в тепле и безопасности, а мне тут общайся с окружающей действительностью, которая того и гляди…
Стоп, Маргарита Львовна, а чего ты, собственно, боишься? Что бы в этом доме ни происходило, ты тут сбоку припека. Единственное, что тебе может грозить — совершенно случайно схватиться за то, что тебе не предназначено. Вроде отравленного ингалятора. Так не хватайся за все подряд и займи, наконец, свои мозги тем, для чего их сюда пригласили!
Перед внутренним взором возникли «приглашаемые мозги» — почему-то в количестве трех экземпляров, все с тоненькими ножками и в синих бейсболках. Это зрелище меня порядком развеселило и, что самое главное, почти успокоило. Ну и хватит уже, в самом-то деле. Трех минут для паники более чем достаточно.
Наверное, во время этих уговоров я выглядела весьма забавно, если не сказать больше: пожимала плечами, стучала по темечку и сама себе грозила пальцем. К счастью, свидетелей не было.
Все, договорились. Даже если кто-то что-то против кого-то и злоумышляет, я тут ни при чем, с краю. И почему это непременно «злоумышляет»? Потому — веско заявила я сама себе, после чего предприняла, наконец попытку здраво поразмыслить.
Для начала можно предположить, что Вика «просто умерла». Но «просто» никто не умирает, так не бывает. Неожиданно стало плохо, потеряла сознание, не успев никого позвать? Нет. Не похоже. Она лежала в позе абсолютно мирно спящего человека.
И вообще — не верю. Тьфу! Тоже еще Станиславский! Почему «не верю»-то? Ну… Э-э… Да хотя бы потому, что с чего бы тогда Герман посуду нюхал и с листочками возился? Все забрал, один оставил — зачем?
Чтобы ситуация выглядела идеальным самоубийством, очевидно. Поскольку Вика только что потеряла мужа и неродившегося ребенка, это будет выглядеть более чем убедительно. Быть может, он посчитал, что это и вправду самоубийство — и решил довести картину до абсолюта?
Ох, вряд ли. Герман не из тех, кто старается позолотить лилию и покрасить розу. Он упрям, но совсем не глуп. Если бы он поверил в самоубийство, он вообще ничего делать бы не стал. И вообще… Зная сестру, он никак не мог подумать, что она сама... Ведь даже я ни на мгновение не усомнилась в том, что это не может быть самоубийством. В первые дни после аварии — еще куда ни шло. Потеря ребенка, смерть мужа, ощущение собственной вины — нездоровая смесь, может, и смертельная. Но потом-то настроение переменилось. Уже рисуя эти чертовы листочки, Вика пыталась... Нет, еще не повернуть к жизни, но хотя бы избавиться от стремления к смерти. А когда она три часа с моими документами разбиралась — ожила, даже глазки засветились. И это ее вчерашнее «спасибо», и намерение вернуться к работе. Притворялась? Зачем бы?
Нет, господа хорошие. И я в это не верю, и Герман никак не мог всерьез рассматривать версию, что Вика покончила с собой. А тогда манипуляции с «предсмертными» записками нужны — для чего? И зачем Герман ходил сейчас к Ядвиге Леонтьевне? Да чтобы заручиться ее поддержкой на предмет того, что, мол, у Вики была возможность раздобыть какую-нибудь отраву. В шкафах «Брюсовой башни» чего только не найти. А в состоянии депрессии наличие в пределах достягаемости яда запросто может оказаться пресловутой последней каплей. То есть, доступность яда должен убедить — тех, кого надо убеждать — в версии самоубийства.
Вот и скажите мне — почему понадобилось убеждать окружающих в том, что это самоубийство?
Очевидно, потому, что на самом деле это убийство. Только так. Отбросьте все варианты, которые точно «не годятся», и у вас останется единственно верный: если не самоубийство и не несчастный случай — а я как-то не очень представляю себе, каким образом эта смерть могла бы оказаться несчастным случаем — значит, убийство, так?
За окном свиристела какая-то сумасшедшая птица. Где-то в доме тихо стукнула дверь. Горло опять обволокло липким противным страхом. По спине пробежал жутковатый холодок. Да что там холодок — арктический вихрь. Повеяло могилой, фильмами ужасов, неслышно завыли вампиры и Фредди Крюгер начал медленно и страшно шевелить длинными пальцами...
В дверь постучали так тихо, что я едва расслышала. Мгновенно мелькнула мысль — быстренько запереть дверь и ни в коем случае не открывать! Но я и пошевелиться не успела...
Вот уж кого не ожидала, так это Ольгу с двоюродной бабкой. Кстати, почему я не учитывала в своих подозрениях Ядвигу?
— Рита, ты на днях мне говорила, что в редакцию тебе нужно появиться. Может, Оленьку с собой возьмешь, она очень интересуется, только попросить смущается.
Ольга не выглядела человеком, который «очень» чем-то интересуется. Разве что — забиться подальше в угол, под плинтус, и не отсвечивать.
Но с Ядвигой не поспоришь. Честное слово, вот бы посмотреть на того, кто на ее просьбу сможет ответить отказом. На меня она взглянула всего один раз — на самом финише произносимой тирады. И желание возразить или хотя бы задать какие-то встречные вопросы мгновенно улетучилось. Ну и ладно. Все одно мне хотелось побыстрее — хотя бы на полдня — свалить из этого дома. Да и в редакции появиться было бы и впрямь неплохо.
В машине мы молчали. Стас, растерявший вдруг все свое немногословное дружелюбие, мрачный, как три гробовщика, ни на мгновение не отрывался от дороги, Ольга сидела какая-то пришибленная, а мне, признаться, было не до ее душевных переживаний. Произнесенное — пусть и молча — слово «убийство» вывело меня из почти двухнедельной заторможенности и дико разозлило.
Убивать — нельзя. Грешно, табу, что хотите, но — нельзя. Нехорошо.
Забавно, но отравленный ингалятор, из которого я едва не вдохнула, меня не разозлил, а теперь — поди ж ты! Злодея нужно немедленно определить, остановить, нейтрализовать. Любым способом, хоть физически. Ладно, сперва его надо найти.
Чем и кому могла помешать Вика? Собственной матери? Брату, в смысле, Герману? Племяннице? Стасу? Нине? Бред какой-то. Бобу — кем бишь он ей приходится? Пардон, приходился… Как он тогда сказал? Седьмая вода на киселе? И это его раздражение по поводу «неподходящего объекта» для чувств… Массаракш!
Будем холодны настолько, что айсберги Антарктиды позавидуют, и начнем. С чего? Со способа, вероятно. Исходя из… как это называется? из положения тела и — очень важно — из действий Германа, единственное, что тут может иметь место быть — отравление. Так… Стакан, чашка, кофейник…
Кофейник! Кофейник, из которого не выпили ни Герман, ни Ольга, ни Кристина — ни Кристина! — ни я. Та-ак... Старые песни на новый лад.
А если нет? Может, все-таки что-то другое? Какие-нибудь таблетки возле кровати или тот самый гранатовый сок... Э нет! В комнату я заглянула сразу после Германа, то есть увидела то же, что и он. Никаких таблеток там точно не было. Тупица! — рявкнул внутренний голос. — Да хоть бы там мешок таблеток лежал! Ты ведь уже решила, что это не может быть самоубийство, так чего на месте крутишься? Ждешь, по кому еще убийца «промахнется»?
Действительно. Да, в аварии пострадала тоже Вика.
Ага! — ехидно вклинился внутренний голос. — А ингалятор?
Нет, хочешь не хочешь, а придется признать, что целью каждый раз была Кристина, и сейчас дело в том самом кофейнике— только ленивый мог не заметить, что именно она и именно из этого чертова кофейника пьет каждое утро.
Злодеем может быть… Да кто угодно. Кроме… Так… Борис Наумович в больнице, отпадает. Хотя я ведь не знаю, когда он туда вернулся. Если вечером, после нашего чаепития, то все в порядке. А что, если утром? Тогда мог бы.
Светочки вчера не было, отпадает. Хотя могла ведь и забежать на пять минут.
Стас… Я покосилась на угрюмый профиль. Было бы логичнее, если бы он так помрачнел после аварии — как же, такое подозрение в непрофессионализме! Ан нет! После аварии он ходил… ну да, огорченный, но обычный, в общем. А сейчас — черный. Как будто ему не только смертный приговор зачитали, но уже и к плахе подвели. Доступ к кофейнику у него, впрочем, был — каждое утро на кухню завтракать заходит.
Равно как и Боб, впрочем. Но как-то это… маловероятно.
Зинаида Михайловна обыкновенно тоже завтракает на кухне, с Ниной. Полностью исключить нельзя и ее.
У Нины была прекрасная возможность налить в кофейник все, что угодно — но она не могла быть уверена, что «это» попадет лишь к Кристине. Или могла? Для этого нужно было оказаться «наедине» с кофейником в тот момент, когда и Герман, и Ольга, и вообще все, кроме Кристины, уже разбежались по своим делам. Теоретически возможно, практически сомнительно. Кстати, то же самое относится и к Зинаиде Михайловне, и к Бобу, и тем более к Стасу.
Легче всего приправить кофе — уже в столовой — могла бы Ольга. Или Герман. Поскольку и она, и он от кофе отказались. В мозгу мелькнула какая-то смутная догадка. Как рыбка — мелькнула, плеснула хвостиком и исчезла. Я даже не успела осознать, с чем или кем эта догадка была связана. Погоди-погоди. Вспомни всех, кто появлялся — или мог появляться возле злополучного кофейника. Нет, дело не только в этом, не только, не только…
Герман! Вот что мне не дает покоя — его странное поведение в комнате Вики. Про «путешествие» кофейника он знать не может, значит, не может и предположить, что Вика погибла по ошибке. В таком раскладе он должен — железно — кого-то в этой смерти подозревать, и этот подозреваемый должен быть ему дорог. Потому что все манипуляции с якобы предсмертной запиской дают один-единственный результат — этот самый «кто-то» выводится из-под удара, в смысле, из-под подозрения. Ибо если самоубийство — какие могут быть подозрения.
Нет, ребята, куда-то я не туда забрела, не в том направлении думаю. Ни у кого не было никаких оснований желать Викиной смерти — и кому, как не Герману, это знать. Значит, он никого не может в этом подозревать, тем более прикрывать. Полный абсурд. Если только… Он мог вычислить, что смерть Вики — случайность. Или все-таки не мог?
Наверное, у меня окончательно съехала не только крыша, но и чердак заодно с верхними этажами. Потому что вывод, в который я уткнулась, выглядел абсурднее четырехугольного треугольника. Или нет?
Нежный муж пытается убить свою горячо любимую жену? В конце концов, как правило, так и бывает: жен по большей части убивают именно мужья, а мужей, естественно, жены. Как в том анекдоте: «После женитьбы жизнь моя превратилась в сущее наслаждение. Прихожу вечером домой, а там мое сокровище. Целует, ужин мне готовит и щебечет, щебечет... Щебечет... Щебечет, черт бы ее взял!»
Можно придумать сюжет и покруче. К примеру, не было никакой такой любви с первого взгляда. Просто Кристина когда-то сильно обидела кого-то из друзей Германа — неважно, какого пола. Так сильно обидела, что он затаил ненависть на всю оставшуюся жизнь. И женился специально — чтобы устроить обидчице большое-пребольшое веселье, чем теперь и занимается.
Замечательно! — подытожил внутренний голос. — Такой, видите ли, самоотверженный друг, по совместительству — неукротимый мститель. В роли работодателя он, конечно, не мог устроить девушке «веселую жизнь», непременно понадобилось жениться. И еще Маргариту Львовну зачем-то в дом притащил. И, кстати, когда это Кристина могла успеть кому-то там из Германовских друзей насолить? Лет-то ей не особо много. Ох, Маргарита свет Львовна, тебе бы сценарии для мексиканских сериалов сочинять.
Ну да, внутренний голос у меня ехидный донельзя. И прав всегда, вот ужас-то. Но ведь хорошо оно в книжках получается, удобно — постороннего сыщика расследуемая ситуация лично не касается, поэтому никаких таких эмоций.
Или я все-таки чего-то не знаю? Раскладываю пасьянс, а в колоде короля червей не хватает. Или дамы. И я еще удивляюсь — почему это пасьянс никак не сходится.
В редакции, к счастью, мое длительное отсутствие прошло почти незамеченным. Ни катаклизмов, ни даже просто неприятностей не случилось. На втором, пустующем столе в моей комнате спал Славик, один из наших репортеров. Все как обычно.
Ольгу я усадила с пачкой каких-то журналов, а сама принялась изображать рабочий энтузиазм. Надо же заняться хоть чем-то в те несколько часов, что нам придется провести в этих, уже родных для меня стенах.
На моем столе обнаружилось всего три сообщения о «пропущенных» телефонных звонках, причем два пустяковых, не требующих не только ответа, но даже минутного внимания. Третий звонок был от Марии Степановны из Приреченска. Номера телефона она, однако, не оставила, пришлось минут десять потратить на поиски.
— Вы интересовались, не знаю ли я, где Кристина сейчас, а тут так странно получилось, я подумала, что вам это может быть нужно…
— Что-то случилось?
— Да пустяк, но… Мне неловко вас было беспокоить, но все-таки…
— Мария Степановна, очень хорошо, что вы позвонили, никакого беспокойства, наоборот, спасибо…
— Это все, наверное, неважно, но вы спрашивали…
— Что произошло? — это, конечно, прозвучало грубовато, но я, честное слово, уже начала терять терпение. Сколько можно реверансы реверансить? Я же перезвонила, значит, ни о каком «неловко беспокоить» речи не идет, правда? Некоторые люди бывают уж до того вежливы, что лучше бы грубили.
К счастью, моя резкость заставила Марию Степановну свернуть ритуальные танцы и приступить к делу:
— Я на днях ездила в Город, и знаете — бывают же такие совпадения — буквально столкнулась с Кристиной.
— Где?
— Она с каким-то мужчиной, она его Германом называла, входила в ресторан. В центре, с таким странным названием — «У капитана».
— Да, знаю, есть такой. А мужчина, он как выглядел?
— Такой импозантный, постарше Кристины, уже седина пробивается, у брюнетов это очень заметно. Худощавый, одет великолепно. И Кристина тоже — как с картинки.
— Это точно она была? Вы с ней разговаривали?
— Да нет, я попыталась поздороваться, но она так, знаете, кивнула небрежно, как будто мы еле знакомы, я и отошла. Я не обижаюсь, вы не подумайте, ей, наверное, неприятно вспоминать и детский дом, и вообще все, что раньше было. Раз сейчас все хорошо…
— Но это точно была Кристина?
— А как же! — обиделась Мария Степановна. — Уж своих-то воспитанников я в каком угодно виде узнаю!
Еще раз поблагодарив, я повесила трубку. Значит, мои дурацкие сомнения и впрямь дурацкие, «Кристина вчера» и «Кристина сегодня» — одна и та же Кристина.
Похороны Вики ничем не отличались от других похорон, на которых я в течение жизни имела несчастье присутствовать. Никто не забился в истерике, издавая душераздирающие вопли «это я (или — ты) ее убил!» Никто не бросился на бледную испуганную Кристину с криком: «Это была твоя смерть!» Только на лице Бориса свет Михайловича я заметила какое-то странное застывшее выражение. Казалось, он напряженно наблюдает за присутствующими, ловя малейшее движение. Вот только что он хотел увидеть?
Три дня я пыталась поговорить с Германом, но он только отмахивался — погоди, мол, потерпи, не до тебя, все потом. Что — потом?! Черт бы его побрал!
Дом затих. Каждый молчком занимался своими делами, не проявляя большого стремления пообщаться с ближним. Впрочем, они и раньше не проявляли.
Значит, болиголов… Которым Сократа отравили. В исторических источниках, правда, фигурирует цикута, она же вех, она же водяной болиголов. Но цикута вызывает судороги, тошноту, сильные боли — так что, если верить Платоновскому описанию, не цикута там была, а именно болиголов: тяжелеют и отнимаются ноги, и постепенно холод поднимается до сердца.
Народная медицина использует болиголов не то при ревматизме, не то при артритах — в общем, для лечения суставов. Наружно, конечно.
Пустой пузырек с ярко-красной наклейкой — такими Ядвига метит опасные препараты — обнаружили у Вики под кроватью. Содержимое флакончика, похоже, целиком перекочевало в тот самый кофейник. Чистое самоубийство, короче говоря. Депрессия после потери мужа и ожидаемого ребенка, доступность яда — и вуаля! Предсмертная записка прилагается.
Якобы предсмертная — вот в чем фокус-то. Но кто об этом «якобы» знает, кроме меня? Герман, разумеется. Ибо сам же и выложил на общее обозрение наиболее убедительный вариант. Чтобы уж никаких сомнений не оставалось — самоубийство.
— Ну ты же понимаешь, что никаких других вариантов даже не рассматривалось! Все очевидно. Записка — так, завершающий штрих. Да не подпрыгивай, я просто видел, как ты подглядывала, когда… ну в комнате у Вики. Ты, кстати, ни с кем своими наблюдениями не поделилась?
Я автоматически покачала головой. Ой, идиотка! Ты что, не знаешь, что делают с нежеланными свидетелями?
— Ну да, я так и думал. И не говори. Маме и в голову не приходит, что это не самоубийство. Если до нее дойдет — не переживет.
Впрочем, нет. Если Злодей — Герман (с черт его поймет какими мотивами), зачем я ему тут понадобилась? Достаточно выставить меня из дома или уж для гарантии тоже грохнуть — но не обсуждать тонкости развития ситуации. И ведь продолжает настаивать, чтобы я оставалась. Бессмысленно.
— А ты как догадался?
— Да уж догадался. Если верить Ядвиге — а она не хуже любой лаборатории — отрава была в кофейнике. Он полный был?
— Ну да.
— Значит, она выпила чашки три, а то и все четыре этой, прости, смеси. Для самоубийства, согласись, довольно странно. Это раз. Я, Риточка, Вику знаю... — Герман осекся, глубоко вздохнул и продолжал, — …знал, как облупленную. Прошла там депрессия или нет — дело темное, психология, в общем. Но не стала бы она кофе в кофейник наливать, не по ней эти церемонии, взяла бы джезву. Вот готовый взять, если уже кто-то перелил, — другое дело. Это два. Уезжая в контору, я Кристину оставил в обществе этого самого кофейника. Причем пить она так и не стала. Это три. Ты, а за тобой — Вика спустились примерно через час.
— Герман... — осторожно проговорила я. — А не лучше бы Кристину сейчас отправить куда-нибудь? В Париж, в Токио, да мало ли? На месяц, на два? На полгода, если нужно?
Он покачал опущенной головой — точь-в-точь бык на корриде.
— А потом все начнется опять? Нет.
— Или все-таки охрану, или…
— Нет, я уже сказал, что это не обсуждается.
Поглядите, какой Людовик! Государство — это я.
— Не боишься?
Герман посмотрел на меня устало и спросил:
— Как ты думаешь, Рита, если бы я был способен шарахаться от угроз, как балерина от пьяного травматолога — смог бы я занять то положение, которое занимаю сейчас?
Да, свернуть этот танк с выбранного пути мне явно не под силу. А освободить меня от данного слова может только он. Всегда любила принципиальных людей…
— Нельзя же рассчитывать, что в следующий раз он опять промахнется.
— Промахнется — не промахнется... Ты издеваешься? Знаешь ли, у меня не так много родственников, чтобы позволить их убивать.
— Герман… А если это не случайности?
— Что?!
— Понимаешь, он все время промахивается. Как дурак. Но сами-то способы… Все очень изобретательно. И аккуратно. Не идиот придумывал.
— То есть?
— Ну... Как на корриде. Убийство быка само по себе не очень и важно. Главное — сделать все по правилам, чтобы спектакль выглядел...
— Я понял. Главное — эстетика процесса, а не результат.
— Примерно. Только я уже не уверена, что мы правильно видим результат. Кристина — не цель, а средство. Он в тебя целится. Но тебя ведь личной опасностью не напугаешь? А вот потерять Кристину ты боишься больше всего на свете. Да и прочие тебе — не чужие. Вот он и «промахивается» — чтобы ты как следует прочувствовал. А сам в это время наблюдает, как тебя трясет.
— Значит, ты думаешь, что это все-таки посторонний?
— Не исключаю, во всяком случае, — я не стала пояснять, что «посторонний» — понятие относительное.
— Знаешь, — покачал головой Герман, — я, конечно, не ангел, я даже могу представить, что кому-то хочется меня убить. Но чтобы кто-то ненавидел меня до такой степени… Это уже что-то запредельное, в голове не укладывается.
Я не добавила того, что вертелось у меня на кончике языка — еще страшнее ждать, кто будет следующим. Нейрофизиологи утверждают, что мышление мужчин и женщин отличается принципиально, поскольку у женщин могут одновременно работать оба полушария, а у мужчин — только по очереди. Подумаешь, переживания! Они в том полушарии, а соображалка в этом. И невзирая на эмоциональное торнадо, крутится и щелкает в режиме счетной машины — один плюс три, плюс восемь, а если минус, а корень извлечь, а в зеленый цвет покрасить… Обычно в результате появляются всякие идеи — что делать с давящей ситуацией помимо дурацкого ее пережевывания.
— Герман, а если попробовать отвести удар?
Крику было много.
Хорошо звучит, хотя справедливости ради следовало бы уточнить, что крику не было совсем. Просто открытая со всех сторон терраса — не лучшее место для семейных разборок.
Притаившись в холле, я прислушивалась к гневным нападкам Германа и робким ответным репликам Кристины — и боялась так, словно страх — это какое-то занятие. Все решено, ничего уже не изменить, остается только бояться. Если у Злодея нормально работают мозги — а судя по всему, мозги у него в полном порядке — он может сообразить, что устраивать семейную сцену так, чтобы ее свидетелем мог стать каждый любопытный — совсем не в духе Германа.
При обсуждении мы с ним эту опасность учитывали, но решили, что придется смириться — прочие варианты были слишком сложны.
Черт, черт, черт! Вдруг Злодей все же догадается, что его ловят — и что будет после этого?
Вскоре стало ясно, что подслушиваю не только я. В проеме одной из ведущих в холл дверей,, застыла Светочка. Сперва жадно прислушивалась к происходящему, потом, когда супруги разошлись в разные стороны, вдруг воровато оглянулась, достала из кармана темный флакончик, отвинтила пробочку и капнула немного в чашку, которую Герман в пылу ссоры оставил на столике. Спрятала флакончик. Еще раз огляделась. И исчезла.
Та-ак… Ребята, это уже фарс какой-то. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Изощренно-изобретательный Злодей — Светочка? Которая, кажется, и говорить-то не умеет, а думает спинным мозгом — за полным отсутствием головного?
Ладно, предположим, что мозги в этой вульгарно-очаровательной головке все-таки есть. Хотя подливать что-то в забытую чашку — по-моему, глупость несусветная. Где гарантия, что допьет тот, кто нужно?
И главное — зачем Светочке травить Германа? Она же его вроде бы соблазнить пытается. Безуспешно, правда, но все-таки…
Бережно ухватив чашку, я помчалась в башню к Ядвиге. Она, похоже, ничуть не удивилась. Понюхала содержимое, попробовала капельку на язык и усмехнулась:
— Светочкина работа?
— Ну… да, — опешила я.
После нескольких загадочных манипуляций Ядвига сообщила результат: любисток, заманиха и кровь.
— Возможно, еще розмарин и повилика, но утверждать не возьмусь. А кровь наверняка ее собственная, не пугайся. В общем, обычное приворотное зелье.
— Кому нужны месячные?.. — сурово поинтересовался водитель. Автобус замер, переваривая услышанное. Я ездила этим маршрутом регулярно и знала, что за этим малоприличным заявлением последует. Действительно, через полминуты шофер закончил двусмысленную фразу вполне обыденно:
— …на июль, — далее последовал трудно передаваемый смешок не то хмыканье.
Кажется, его зовут Валерой. Отработав привычный «номер», он продолжил весело общаться с публикой, которой, несмотря на поздний час, было довольно много.
— Дорогуша, зайди уже целиком, — обратился он к какой-то медлительной даме, задержавшейся в дверях. — Простудишься.
Замечание было на редкость своевременным — ночь, спустившаяся на Город, не особенно охладила атмосферу. Раскаленные за день дома и асфальт теперь отдавали накопленный жар, и слабый ветерок, зашевеливший к вечеру листву, почти не облегчал жизни. Очень хотелось в море. Или хотя бы в душ. Покинув автобус, я на мгновение почувствовала себя лучше, но, увы, именно что на мгновение. Мечта о воде превратилась уже в навязчивую идею.
Балда я все-таки. Надо было позвонить и вызвать Стаса, а мне, видите ли, все неудобно. Это шевелиться в такую жару неудобно!
От автобусной остановки до КПП — так Герман и прочие обитатели дома называли будочку на въезде в «поселок» — можно пройти двумя дорогами. Одна, асфальтированная и освещенная, для тех, кто двигается на колесах. Пешеходная, чуть не вдвое короче, пересекает некое подобие парка. Фонарей в «парке» аж полдюжины: два на входе, остальные прячутся меж кустами и деревьями. Причем без какой бы то ни было логики.
Конечно, разумнее идти по хорошо освещенному асфальту. Но так хочется побыстрее…
Я не боюсь темноты. Никогда не боялась. Даже когда подсознание, доставшееся нам от неизвестно каких предков, пугает смутными — и потому еще более ужасными — образами непредставимых хищников, готовых броситься на тебя из тьмы и… Даже тогда мой ненаглядный внутренний голос мягко и спокойно внушает, что кошмары — лишь порождение мозга, что подобные страхи испытывает большая часть человеческих существ, причем безо всяких на то оснований. Если не считать основанием недоказанную генетическую память пра-пра— пра… еще бог знает сколько пра-прадедушки, которого миллион лет назад чуть не сожрал саблезубый тигр. Такой прадедушка найдется, вероятно, у каждого жителя Земли, вот и шарахаемся теперь от темных кустов.
Но иррациональный страх темноты — это одно, а элементарная осторожность — совсем даже другое. Неподалеку от охраняемого поселка стоит микрорайон, ласково именуемый «Снежинка». Назвали-то его так лет двадцать-тридцать назад, после строительства, за радиальную планировку. Но название оказалось, увы, вполне пророческим. Если вспомнить — что именно зовется на сленге «снегом», нетрудно догадаться, что гадюшник в микрорайоне еще тот. Конечно, не каждый его житель — наркоман. И даже не каждый десятый. Но даже если один из ста, все равно приятного мало. Лучше бы обойти…
А, к дьявола лысого прабабушке! Под душ хочу, и побыстрей. Наркоши все тормознутые, убегу, если что.
Где-то в середине «парка» плеск листвы показался мне каким-то… не очень лиственным. Я замедлила шаг и удвоила внимание. Вообще-то я неплохо вижу в темноте, но не в новолуние же…
Через несколько шагов я заметила справа и впереди светлое пятно. Еще шаг. Еще один.
Екарный бабай! Золотистые волосы, неповторимый, великолепно различимый — даже в полной тьме — костюм а-ля марсельский матрос… Если бы я не слышала собственными ушами, что костюмчик Кристины сменил хозяйку — я поклялась бы, что у дороги лежит именно она. Массаракш! Рассыпавшиеся волосы закрывали лицо, пришлось опуститься на колени — точнее, просто упасть, ноги не держали. Дрожащей рукой я отвела спутанные локоны…
Ольга. Собственно, сомнений в том у меня не было с того момента, как я опознала костюм.
Жутковатым холодом обдала мысль — а если бы я пошла по автомобильной дороге?..
Ольгино лицо в темноте казалось неправдоподобно белым, на губах вздулся кровавый пузырь, лопнул, начал вздуваться следующий…
Очень захотелось проснуться, но ледяная половинка мозга любезно сообщила, что, если появляются пузыри, значит, девушка дышит. Пока еще дышит. Те же пузыри неоспоримо свидетельствуют о ранении легкого, так что перевязывать ее неспециалисту — то есть мне — бессмысленно. Кровотечение в первую очередь внутреннее, толку от перевязки, как от прошлогоднего снега. Тут специалисты нужны. Квалифицированные.
Мобильника у меня пока еще нет. У Ольги вроде бы есть, но сумочки вокруг не видно. Весу в Ольге примерно столько же, сколько во мне, значит, тащить я ее буду не меньше получаса. Да и можно ли ее двигать с раной в легком? С другой стороны… Бегом до КПП полторы минуты. Правда, днем…
Я уложилась в минуту.
«Скорая» подъехала к дому Шелестов одновременно с машиной, на которой мы привезли Ольгу. Рана сама по себе не была смертельной — нож скользнул по ребрам и зацепил легкое лишь слегка — но крови девушка потеряла порядочно. Если бы я выбрала цивилизованную освещенную трассу, кровотечение убило бы Ольгу за три-четыре часа.
Везти ее в больницу Герман не позволил. Хотя, по-моему, в больнице было бы безопаснее.
Я скрылась в свою комнату, уткнулась в спинку кресла и начала молотить по ней кулаком. Ну сколько можно?!! Черт побери! Я Кристине зла не желаю, но жертве, на которую охотятся, не грех бы — дабы не подвергать опасности окружающих — уже оказаться убитой. Хотя бы для того, чтобы после этого безутешные близкие могли вычислить убийцу, не опасаясь за свою жизнь.
И «ссора» почему-то не сработала. Плохо было сыграно или кто-то нас подслушал? Или все-таки основная цель — сам Герман, а остальные жертвы — лишь средство максимально испортить ему жизнь? Кто был целью сегодняшнего нападения — сама Ольга или опять Кристина? Чертов костюм настолько своеобразен, что перепутать двух блондинок одного роста, тем более в такой темноте можно запросто.
Впрочем, все-таки — нет. Если бы Злодей «сжимал кольцо» вокруг Германа, письма должны были быть совсем другими. Что-нибудь вроде «ты потеряешь все, что любишь». Конечно, угрозы можно направлять и в «самое дорогое» — в Кристину. Хотя бы затем, что юную девушку легче напугать, а значит, и муж будет больше нервничать. Но тогда угрозы должны быть не на тему «убирайся отсюда», а «ты скоро умрешь» — расплывчато и оттого особенно страшно.
Так что, пожалуй, в центре «сжимающегося кольца» все-таки Кристина.
Когда же все это кончится? Или Злодей, охотясь на нее, постепенно поубивает большую часть клана Шелестов, и выбирать останется — всего из ничего?
Осторожный опрос обитателей дома и в этот раз не принес никаких результатов. Да, когда мы привезли Ольгу, все были на месте. Но — с пятью выходами, знаете ли, нет проблем исчезнуть из дома незаметно. Времени у Злодея было более чем достаточно: я наткнулась на Ольгу как минимум через полчаса после нападения. Если же нападавший был со стороны, он вполне успел бы, как сказал классик, «добежать до канадской границы». Ну то есть — переместиться хоть на другой конец города.
Вызванные поселковой охраной представители власти — то бишь милиция — нимало не сомневались: нападение было совершено очередным отморозком из «Снежинки». Покрутились, покачали головами — мол, мы, конечно, поищем, но вы же сами понимаете. Тем более, что все, в общем, «обошлось», пострадавшая вне опасности, радуйтесь и, по выражению уже другого классика, «остерегайтесь торфяных болот, особенно ночью, когда силы зла властвуют безраздельно».
Разубеждать «представителей» мы не стали. Наверное, Герман мог бы на них надавить или денег посулить, но особого смысла в этом не было. Тем более, что исполнителем действительно мог быть один из местных наркош — Злодей вполне мог за скромную мзду нанять любого из них.
Хотя стал бы Злодей доверяться «наемнику» — тот еще вопрос.
Утром Герман дал мне возможность поговорить с Ольгой.
— Оленька, ты говорила кому-нибудь, что Кристина подарила тебе костюм?
Она слабо качнула головой. Движение было настолько неопределенным, что могло значить все, что угодно: и «нет», и «да», и даже «не знаю».
— Оля, тебе тяжело сейчас двигаться, я понимаю. Не надо пытаться кивать, лучше моргни. Если говорила — один раз, нет — два раза. Попробуй.
Ольга долго смотрела на меня — как будто не видела. Или видела что-то свое. Потом медленно моргнула, даже не моргнула, просто опустила ресницы. Секунд через пять — мне они показались двумя часами — ресницы поднялись… и после такой же паузы снова опустились. Та-ак…
— Значит, не говорила?
Так и не дождавшись движения ресниц, я переспросила:
— Или не помнишь?
Медленно, с раздумьем — дважды: не помню. Ладно, попробуем в лоб:
— Если придется, ты сможешь узнать нападавшего? Если да, моргни один раз, нет — дважды.
Ресницы опустились сразу и сразу же поднялись. Но не успела я сформулировать следующий вопрос, как движение повторилось.
— Оля, давай попробуем еще раз. Ты видела нападавшего?
На этот раз два моргания последовали почти подряд. Очень интересно. Судя по расположению раны, напали спереди, то есть хоть что-то она должна была увидеть.
— Сможешь опознать?
Два моргания сразу и без паузы.
Она соврала. Нет, нет, не был, не участвовал, не знаю, не видела, оставьте меня в покое.
И что это значит? Видела, но не разглядела? Видела и может опознать, но совершенно не желает об этом говорить? Или… Да нет, чушь собачья, занесло меня… Скорее всего — не хочет говорить, кого именно узнала.
А это значит, что она кого-то покрывает, так? То есть там был человек, который ей близок и дорог, так?
Может ли это быть кто-то из, к примеру, сокурсников? Теоретически да, но постоянного мальчика у нее нет, значит, куда вероятнее кто-то из домашних — бабка, дядя… отец, черт бы его побрал! Герман — единственный человек, которого Ольга не выдала бы ни в каком случае. Папочка!
Поделившись своими сомнениями с Бобом, я получила совершенно неожиданный комментарий:
— Усложняешь. По-твоему, она молчит, потому что кого-то прикрывает. Может, все проще? Самостоятельная вы очень, мадам, а Ольга ребенок еще, не забывай.
— Ничего себе ребенок!
— Она ведь привыкла, что она в доме младшая и все к ней, как к дитяти неразумному, относятся. Тогда какой смысл говорить, кого ты видела — все равно не поверят, скажут, со страху показалось или, хуже того, наговариваешь со зла.
Мысль была неожиданная, но очень похожая на правду. В сущности, Ольга ведь лишь внешне выглядела взрослой и самостоятельной. А на самом деле? Достаточно вспомнить, как она с преподавательницей не могла справиться! Точнее ведь — не хотела. Как это я буду против взрослого человека…
Да… И убедить ее в обратном вряд ли удастся.
Но почему Боб ничуть не удивился? Как будто был заранее уверен, что во-первых, Ольга кого-то узнала, во-вторых, никому и ничего она об этом не скажет.
Господи, кто?
Боб? Зинаида Михайловна? Ядвига Леонтьевна? Светочка?
Нина? Двадцать лет спустя пополам с графом Монте-Кристо? А если и вправду Стас... Не мерещится же мне, в самом-то деле! Может ли женщина двадцать лет ждать и готовиться к восстановлению попранной справедливости?
Стас? Если он знает о прошлых отношениях Нины и Германа — может ли он начать мстить? От матери он далек, как Антарктида от Китая, по крайней мере внешне, но все же… А если он знает — или хотя бы догадывается — что и он тут не последний? Ведь ему достаточно лишь поглядеть в зеркало и улыбнуться. Даже я могла бы догадаться куда раньше.
Сам Герман? Ну бред вообще. Зачем?
Или даже… Ольга? Что, если ее равнодушие к матери — не более, чем игра? И добрые отношения с Кристиной — тоже? И отец значит для нее гораздо больше, чем это можно предположить из наблюдений? Дурацкие «письма», разорванная цепочка — это так по-детски. И разлитый шампунь — тоже. На все остальное у нее вполне хватило бы и соображалки, и чисто физических возможностей. Удар ножом может быть попыткой отвести от себя подозрения. Правда, попытка вышла очень уж основательная. Но ведь недооценивать опасность — это тоже так по-детски…
Н-да. Ни алиби, ни, наоборот, улик, хоть завалящих каких-нибудь, нет ни у кого из обитателей дома ни по одному из «эпизодов». Зато мотивов — на любой вкус.
Черт! Опять я прихожу к тому же самому. Остынь, Маргарита Львовна, жизнь — не детективный роман.
Пытаясь сложить два и два, чтобы получить не сапоги всмятку, а хотя бы семнадцать, я забилась в дальний угол сада и по давней привычке начала выкладывать из подручных материалов для себя самой загадочные схемы.
Путаница веточек, листьев и травяных стеблей пестрела в глазах и даже, кажется, двигалась — так шевелится слой сосновых иголок, устилающих холм муравейника. Конечно, моя «плетенка» и не думала двигаться — с чего бы, горячий воздух стоял плотно и неподвижно. Но слишком много было линий и изгибов, так что эта избыточность оживляла путаницу; и сплетение мусора необъяснимым образом обретало смысл — точно травяные изломы становились буквами и складывались в слова. И еще что-то напоминала эта сетка, на что-то она была похожа, на что-то однажды виденное. Глаза слезились от напряжения — вот-вот, еще мгновение, и бессмысленную вязь можно будет прочесть. Не хватало пустяка, крошки, искры — как некоторым реакциям нужна капелька катализатора. Капелька — и все встанет на свои места, и солидный краснокирпичный дом вдруг и бесповоротно окрасится в желтое... Схватили, в желтый дом, и на цепь посадили... Потому что непрочитанный, но угадываемый верхним чутьем смысл был столь же страшен, сколь и безумен.
Не то из дома, не то с другого конца сада донесся пронзительный женский крик.
Вскочив, я развалила с таким трудом сложенный узор, смешала и разбросала составлявшие его травинки и веточки...
Зрелища, представшего передо мной, когда я добежала до гаража, хватило бы, чтобы обеспечить ночными кошмарами добрую дюжину людей на полгода вперед. Капот новенькой кристининой машины был смят, и под его изломами, на железных внутренностях лежал… лежало…
О том, что это Стас, я догадалась лишь потому, что утром видела его именно в этой футболке. Вместо головы и плеч виднелось что-то большое, железное, с углами… господи! Тут не то что закричать, тут бы в обморок свалиться куда-нибудь в угол, чтобы ничего, чтобы никого, чтобы совсем…
Ближайший угол, однако, был занят: там, поджав коленки к груди, свернувшись в маленький клубочек, сидела Кристина и, обхватив себя руками, пыталась унять дрожь. Правда, без особого успеха.
— Я… он… я не хотела…
В дверях гаража появились Герман, Боб и Нина. Герман и Боб схватились за «железное с углами» — ящик — он весил, наверное, килограммов двести или по меньшей мере сто. Нина застыла в дверях, прислонившись к косяку. Кровь в одну секунду отлила от ее лица, превращая его в гипсовую маску. Я испугалась, что она сейчас потеряет сознание и даже шагнула ближе, чтобы подхватить, но этого не потребовалось. Сохраняя ту же каменную неподвижность, Нина охватила взглядом все помещение гаража: меня, Кристину, тело Стаса… Медленно-медленно выпрямилась, повернулась и со скоростью черепахи двинулась в сторону дома.
Та-ак. Ну, Нина предпочитает справляться с потрясениями без посторонней помощи, Стасу уже ничем вообще не поможешь, чтобы это понять, не надо быть медиком, достаточно быть зрячим. Как они там формулируют? Состояние, несовместимое с жизнью.
И тут на аллее, ведущей к дому, показалась Света. Завидев скопление публики, она мгновенно забыла о своих планах (если они у нее были) и свернула к месту событий. Вопль, который она издала, заглянув в дверь, наверняка сорвал охоту папуасам Новой Гвинеи и вызвал небольшое цунами в районе Японских островов.
На Нину этот вопль не произвел ни малейшего впечатления. Она не то что не обернулась — даже не вздрогнула, и скорость ее движения не изменилась ни на йоту. Зато Кристина еще глубже вжалась в собственные колени и начала дрожать еще сильнее.
Я как-то сразу решила, что существо, которое умеет издавать звуки, способные напугать стадо слонов, вряд ли нуждается в чьем-то попечении. А вот Кристина выглядела и чувствовала себя, мягко говоря, не лучшим образом. Напрягшись, я подняла ее на ноги и повела, почти потащила к дому.
Через полчаса, заставив Кристину выпить чуть не полстакана коньяку и столовую ложку валерьянки, я все-таки добилась от нее более-менее внятного изложения событий.
Началось с того, что новенькая машина не пожелала заводиться. Кристина попросила Стаса посмотреть, в чем дело. Дожидаясь, пока он обнаружит и устранит неисправность, Кристина решила присесть на скамеечку, пристроенную в дальнем углу. Обходя машину, она запнулась за какую-то веревку и… Скрежет, грохот падения… Дальше она толком не помнит, все как-то смешалось. Наверное, она закричала, раз я слышала крик, но сама этого крика не заметила и не запомнила. Быть может, она даже на какой-то краткий момент потеряла сознание, потому что как очутилась на полу — тоже не помнит.
— Ну, и зачем ты меня сюда притащил? — возмущению моему не было предела. Да и кто бы мог сохранить в такой ситуации спокойствие — хватают тебя, ведут, я даже сказала бы волокут куда-то и при этом не дают сказать не слова, только подгоняют. На протяжении тех минут, которые потребовались нам, чтобы дойти — или правильнее сказать «добежать» — до набережной и отыскать там свободную лавочку, я только и слышала «давай не останавливайся». Почему я действительно не остановилась, не сбежала куда-нибудь в сторону, не осталась в доме, наконец? А вот потому. Меня просто затопила исходящая от Боба уверенность в том, что все совершаемые действия абсолютно необходимы. Это нынче такая редкость…
Усадив меня, Боб принес от ближайшей стойки — летом они натыканы вдоль всей набережной через каждые десять метров — кофе, коньяк и минералку, после чего заявил, что готов слушать меня со всей мыслимой для него внимательностью. Спросить хотелось обо всем сразу и, запутавшись, я ограничилась вопросом, приведенным выше — не слишком оригинальным, но более-менее… м-м… всеобщим, что ли? Ответ был дан в привычном уже для меня стиле Бориса свет Михайловича — все сказать и не сообщить при этом практически никакой новой информации:
— Немец попросил. Потому что нечего там сейчас делать. Я ведь тоже ушел, ты не заметила? Если понадобятся твои показания как свидетеля — хотя чему ты, собственно, свидетель? — успеют допросить. Потом. Хотя, по-моему, не понадобятся. Нормальный несчастный случай. Веревку я убрал, так что все в порядке, если какие следы от нее и остались, так мало ли чего там в гараже где навалено.
— Какую веревку? — тупо переспросила я.
Мой собеседник тяжко вздохнул. Но взялся за гуж — не говори, что маникюр мешает. Сам изъявил готовность отвечать на мои вопросы, не под дулом пистолета. Тем более, что и пистолета никакого у меня нет.
— Подробности, как у вас говорят, не для печати, тем более не для официальных лиц, — он выжидающе посмотрел на меня и дождавшись кивка, означавшего, что я приняла предложенные правила, продолжил. — Ту самую, радость моя, за которую Кристиночке вздумалось потянуть. Неужели она тебе не рассказала?
Про веревку я помнила. Но, воля ваша, разве за время этой дурацкой гонки по набережной у меня была хоть какая-то возможность сообразить — что, собственно, произошло в гараже? Кристина зацепила какую-то веревку, после чего на Стаса упало нечто тяжелое… И?
Вероятно, озадаченность, нарисованная на моей физиономии, граничила с полным обалдением, так что Боб, видимо, меня пожалел и, вопреки обыкновению, начал объяснять:
— Веревка была очень грамотно зацеплена за связку двух старых аккумуляторных блоков — стояла эта конструкция на самом краешке верхней гаражной полки. Только дунь — и упадет. А с другой стороны веревочка цеплялась за новенькую машинку Кристины. Так что любой, севший за ее руль и решивший выехать из гаража, получил бы этой самой связкой аккурат в крышу над водительским сиденьем. Я, конечно, не спец по автозапчастям, могу туда-сюда ошибиться, но блок весит, сколько мне помнится, килограммов восемьдесят. Высота там почти три метра. А корпус современного автомобиля, как ты понимаешь, далеко не танковая броня. Я, признаться, не видел эту конструкцию до того, как она сработала, но веревочка была завязана грамотно, чем-то вроде шлюпочного узла, точнее, парочки таких узлов — в статике держит мертво, а только потяни, тяжелая штука падает, веревочка соскальзывает вниз и — мало ли что там валяется. Кто же знал, что Кристиночке вздумается за кончик потянуть. Вопросы будут?
— Значит, если бы она не споткнулась о веревку, эта груда железа…
— Ну, там далеко не только железо, иначе оно бы столько не весило.
— Не придирайся к формулировкам. Значит, если бы веревка не попалась Кристине под ноги, все это грохнулось бы на голову ей самой?
— Вероятно, — безразлично пожал плечами Борис свет Михайлович. Добрый он все-таки…
Укладывала полученную информацию в голове я долго. Боб успел за это время принести еще кофе и коньяку — вероятно, вид у меня был, как в рекламе чудо-витаминов, кадр «до приема», — потом помог какому-то юному спортсмену вернуть на место отлетевшее от скейта колесико, поинтересовался, не пожелаю ли я чего-нибудь съесть, я не пожелала, потом принес еще бутылку — не токайского, конечно, откуда бы ему взяться в крошечном кафе на набережной — «Монастырской избы», потом слегка повздорил с какими-то тремя бритоголовыми, которые решили, что девушка — то есть я — не удовлетворена тем, как за ней ухаживают, потом они вместе выпили на брудершафт у снабжавшей нас стойки — хотя вряд ли хотя бы один из этих лбов знал, что значит «брудершафт»… Примерно в этот момент я глянула на принесенную «Избу», мельком подумала — сопьюсь — и вернулась к кофе и размышлениям.
Как я ни сопротивлялась такому выводу, как ни пыталась придумать что-то другое, по всему выходило, что это Стас. Милый, неулыбчивый, патологически обязательный Стас, влюбленный во все, что ездит… Он технарь по духу и крови, он был единоличным хозяином гаража, в конце концов, у него были причины не любить Кристину. Только одно говорило в его пользу: когда Кристина попросила его «посмотреть, что с техникой», он не мог не помнить, что над его головой «висит» смертоносный груз. И чего же он тогда полез? Но аргумент этот был, увы, вполне крохотным. Чтобы обезвредить конструкцию, ему перед этим нужно было, как минимум, выставить Кристину из гаража. А если он сам вязал эти узлы, то знал, что в статике они абсолютно надежны. Вряд ли можно было предположить, что Кристина споткнется об веревочку.
Ладно, кто еще? В конце концов, гараж стоит открытым почти круглосуточно, а Стас не торчал там, как пришитый. Выждать и воспользоваться моментом мог кто угодно. Не встающая до сих пор с постели Ольга? Ну-ну. Зинаида Михайловна, устанавливающая тяжеленные блоки на краешке гаражной полки и вяжущая на них шлюпочные узлы — это зрелище выходило за рамки даже моей фантазии. Нина? Не знаю, про Нину невозможно сказать хоть что-то определенное. Герман? Обладая абсолютно свободным доступом в апартаменты Кристины, он мог бы — не вдаваясь в мотивы, которых у него, на мой взгляд, нет — тот же несчастный случай устроить значительно проще. Боб? А вот это — запросто.
О господи! Неужели меня угораздило влюбиться в убийцу? Зато какого! — ехидно констатировал внутренний голос. Ну надо же! Черт знает как расталкиваю его на предмет уже проснуться и чего-нибудь посоветовать, а он — внутренний, называется! — дает о себе знать, когда конюшню уже открыли и лошадей увели.
Неужели Боб?..
Сколько уже дожидаюсь, чтобы мужик попытался наконец перейти к более активным действиям, а тут вдруг обнаруживается, что активные действия могут оказаться вовсе не теми, которых я дожидаюсь…
Или Злодеем все-таки был Стас, который сегодня попался в собственную ловушку?
— А Стас знал, что он его сын? — спросила я у Боба, который уже распрощался с бритоголовой командой и, сидя рядышком, глядел на меня, увы, отнюдь не влюбленно. Примерно так ветеринар смотрит на кота, которого принесли кастрировать: чем так издеваться над животиной, не лучше ли сразу усыпить.
— Мог. Хотя уверенности нет.
— А Зинаида Михайловна?
— Она же не слепая. Ты и то догадалась.
— Ну… Я догадалась после того, как она мне намекнула, что Стас — сын Нины. И то не напрямик, а так, вскользь… Ты сам-то как узнал?
— Да я уж и не помню, давно дело было.
— И ничего не сказал Герману?
— С какой стати? У него своя голова есть. Каждый видит то, что он хочет видеть. Да и как ты себе это представляешь? Явиться к нему и торжественно сообщить, что его шофер вовсе не его шофер, ну, то есть, он, конечно, шофер, но на самом деле сын… Сцена из мексиканского сериала.
— А Ядвига?
— А что Ядвига? Она знает все про всех — больше, чем мы сами о себе знаем. Но никогда никому ничего не сообщает. И что ты прицепилась — сын не сын, знал не знал. Доказательств все одно никаких, Нина ничего не скажет.
— Не понимаю. Двадцать лет растить сына — рядом с его отцом — и…
— И что? Именно потому, что двадцать лет. Сперва, может, надеялась, что сам догадается, а потом уже вроде бы как и глупо — что же раньше молчала. Ты вот что… Ты пока свой темперамент малость умерь, посиди спокойно.
— Да я, кажется… Надо было мне еще две недели назад домой вернуться. Или вообще здесь не появляться.
— Вот только угрызений совести нам тут и не хватало! Сказал же — посиди спокойно.
И опять, как после смерти Вики, я столь же упорно, сколь и безуспешно пыталась «поговорить» с Германом. А ему опять было некогда. Просто кошмарно некогда. Сначала надо было организовать похороны, потом отправить в санаторий Ольгу, да и работа сама по себе двигаться не станет… В общем, ни минуточки свободной, так что даже когда мне удавалось с ним столкнуться в доме, он отделывался торопливым «да-да, Риточка, потом, потерпи немного»…
Из холла доносились голоса. Я прислушалась. Говорят на повышенных тонах, а кто и о чем — не понять. Атмосфера явно накалялась, хотя разобрать отдельные слова было по-прежнему невозможно. Что за дела? Еще поубивают там друг друга… Ох, типун мне на язык! В этом доме фигура речи запросто может превратиться в фигуру жизни. А то и смерти.
Тихо и осторожно, почти как ниндзя, я сунула нос в полуоткрытую дверь…
Вот так да! Никого. Неудивительно, что я не могла узнать голосов — бешеный спор, так меня настороживший, сосредоточен в рамках телеэкрана, откуда доносятся всякие душераздирательные реплики. Опять очередная Мануэла никак не может выбрать между очередными Роберто и Энрике, поскольку ей жутко мешает очередной злобный Рамирес…
Вообще-то, сколько я тут обитаю, все смотрят дурацкий ящик по своим комнатам, хотя в холле он, конечно, самый основательный, дюймов сорок, а то и больше — серый квадрат на стене, Малевич третьего тысячелетия. Мне все казалось, что эта штуковина тут висит исключительно ради мебели — кресла в холле роскошные, хоть спи в них, камин опять же, бар, столики какие-то самобеглые, как же без телевизора в такой обстановке? Пусть даже народ здесь особо не задерживается. Кто же это решил обычаи нарушить?
А может — вон там какие страсти играют, обыденной жизни не чета — сериалы стали уже настолько самодостаточными, что… м-м… активизируются сами по себе? Жутковато…
И тут я почувствовала, что в холле кто-то есть. Вдруг. В одно мгновение. Так наваливается духота, когда неожиданно отключается вентилятор. Неслабое ощущение, надо сказать. Хотя ни одного постороннего звука не слышно — ни движения, ни дыхания, только страстные речи героев экрана. То ли мерещится, то ли нервы напряжены до такой степени, что воспринимают биотоки или как их там еще обзывают.
Впрочем, морок быстро рассеялся. Какие там биотоки — просто мозг, поднатужившись, сложил элементы окружающей обстановки и выдал на-гора результат, хотя и в несколько странной форме. Ну да, моя голова еще и не такое умеет.
Главная героиня между тем отчаянно зарыдала, обессиленно и изящно опустившись на колени возле столь же роскошной, сколь и необъятной кровати. Горестно-безутешно уткнувшись в нее головой, страдалица ухитрилась, однако, не потревожить ни единого волоска прически. Вот бы мне так! Моя шевелюра, чем ее не обрабатывай, ведет себя, как ей вздумается, и рассыпается не то что от движений — кажется, даже от мыслей.
По экрану поплыли титры. Ну и? Телевизор не обманул моих ожиданий и сам собой переключился на другую программу, сообщив, что хорошего пива должно быть много. Следующий канал логично продолжил затронутую тему, вкрадчиво объяснив, какими именно памперсами лучше всего пользоваться после употребления большого количества жидкости. Очень содержательно, но пора, наверное, уже и поздороваться.
— День добрый, Зинаида Михайловна! Я не помешала?
— Здравствуй, Риточка! Не умею я с этим пультом обращаться, как его выключить?
Я ткнула нужную кнопку, экран погас, Зинаида Михайловна удивилась:
— А я все время вилку выдергиваю. Как же так? Это ведь кнопка включения…
Услышав подобный глубокомысленный вывод от кого другого и в другой ситуации, я наверняка расхохоталась бы, но тут меня что-то остановило. Неудивительно, что холл поначалу показался мне пустым. Зинаида Михайловна в массивном кожаном кресле напоминала мумию какого-нибудь Тутанхамона — и не только размерами. Ох, и постарела она за то время, что я тут нахожусь. И даже как будто усохла. Мне стало ее порядком жаль: дочь погибла, внучку ножиком порезали хоть и не смертельно, но основательно, а тут еще и Стас… Наверняка ведь она знает или хотя бы догадывается, что он приходился ей внуком.
— А с вашим телевизором что?
— Да кто ж его знает? Не показывает. Герочка вот обещал мастера вызвать.
Ох, если бы все проблемы решались так же легко. На такой случай у меня есть Кешка — тринадцатилетний технический гений, который наверняка лет через двадцать получит какую-нибудь нобелевку, а то и две. Либо уж как минимум станет новым Гейтсом или Джобсом. Если, конечно, раньше никто его не придушит — вредности в юном даровании ничуть не меньше, чем талантов. Нет бы тихонько сидеть и грызть научный гранит — обязательно ему надо, чтобы результаты его экспериментов радовали как можно большее число окружающих.
Да ведь как еще радуют… Когда стул под завучем вдруг начнет жизнерадостным голосом пересказывать рекламу какого-нибудь «сжигателя жира» — окружающие, ясное дело, в восторге. Кроме самой жертвы, естественно. Разве бедная женщина виновата, что весит почти центнер? Ну не любят ее, так я, к примеру, в жизни не встречала завуча, которого бы любили ученики. От инфаркта ее тогда спасла, по-моему, лишь тридцатилетняя педагогическая закалка.
В общем, невинный отрок Иннокентий, воистину! Мы живем в соседних, «склеенных» углами домах, два этажа разницы. И когда я вижу, как Иннокентий, мать его, Глебов вроде паука на паутинке соскальзывает по репшнуру со своего балкона на мой — вроде и рядом, а у меня каждый раз сердце уходит не то что в пятки, прямо в пол.
Энергии лишней у него много, у преступника малолетнего. Часть ее дитя тратит на общественно-полезную деятельность: как-то я свела его с одним своим знакомым, и с тех пор Глебов поддерживает в рабочем состоянии всю тамошнюю офисную технику — от компьютеров до вентиляторов. Но чтобы всю Кешкину энергию потратить, одного опекаемого офиса явно мало. Даже вкупе с процессом обязательного среднего образования. Вот и развлекается юное дарование, как умеет. А так вообще-то он парень добрый, помочь «осиротевшей» в одночасье бабушке наверняка не откажется. Если, конечно, я его на городских пространствах выловлю — это раз. Если он не грохнется в обморок от одного упоминания такой археологии, как этот чертов «Горизонт» или как бишь его там — это два. Если… Да ладно, попробовать-то можно?..
Решительно, сегодня — везучий день. Может, со смертью Стаса все неприятности наконец-то иссякли? Забыть все мои фантастические предположения, собрать какую-никакую доказательную базу для Германа свет Борисовича и — прощайте, господа Шелесты, на всю оставшуюся жизнь.
Впрочем, это потом. Сейчас первоочередная задача — утешить Зинаиду Михайловну. На мое счастье Глебов не только оказался дома, но и был «до пятницы совершенно свободен». Ну не до пятницы, естественно, лишь до сегодняшнего вечера, но на обследование телевизора, надо думать, хватит.
Поскольку по неясным для меня причинам Кешка готов оказывать мне всякие услуги по первому намеку, он явился пред мои светлые — ну, серо-голубые обычно считаются светлыми, правда? — очи уже через полчаса. Зинаида Михайловна ахала и ужасалась — как же такой малютка полезет в это гадкие электрические кишки? Ничего себе малютка! Глебов в свои двенадцать не то тринадцать годков ростом мог соперничать уже со мной, а соображалка у него лучше, чем у большинства моих знакомых взрослых.
Памятуя о незыблемом правиле «не лезть под руку мастеру», я оставила Иннокентия наедине с «больным» и благоразумно удалилась. Однако не прошло и четверти часа, как доблестный борец с электроникой вновь возник на моем пороге.
— Неужели все? — восхитилась я. Кешка, конечно, гений, но не до такой же степени. Да и не бывает у победителей таких удрученных физиономий. Даже не столько удрученных, сколько озадаченных. Наверное, его потрясла древность изделия, и он сейчас предложит отправить этот самый «Горизонт» в музей.
— Я тебе кое-что показать хотел, — со вздохом сообщил Иннокентий.
— Солнышко, а ты меня не переоцениваешь? — удивилась я. — Я, надо полагать, отличу электронную лампу от таракана — но лишь потому, что лампы не склонны к самостоятельному передвижению.
— Не прибедняйся, — буркнуло дитя. — Знаешь ты, как лампа выглядит. А большего и не требуется.
Устами малолетнего эдисона глаголила сама истина. Я действительно знаю, как выглядит электронная лампа. Хуже того, вполне представляю себе, как она работает, — сущее неприличие. Как подсказывает жизненный опыт, знания — кроме чисто гуманитарных и кулинарных — неподобающее украшение для женщины. Для того, чтобы иметь успех у противоположной части человечества, не обязательно обладать внешностью фотомодели. Даже кулинарный талант всего лишь желателен. Но любой агрегат сложнее авторучки должен вызывать в девушке священный трепет, временами переходящий в панику, — это непременно. Можно носить пятьдесят шестой размер при росте метр шестьдесят, можно разговаривать так, что Эллочка-людоедка покажется профессором филологии, — но не дай Бог отличить двигатель внутреннего сгорания от швейной машинки. Как только ты позволишь себе проявить такую фантастическую неженственность — все, приговор тебе подписан, и будь ты трижды Синди Кроуфорд, объект охоты потерян для тебя навсегда. Кроме того, не подобает зарабатывать больше мужчины — так же, как самостоятельно выкручивать перегоревшую лампочку — но это уже мелочи.
Справедливости ради стоит заметить, что среди мужского пола таки попадаются экземпляры, которые не шарахаются, как пастор от синагоги, от женщины, способной разобрать и собрать утюг без ущерба для здоровья, как своего, так и утюга. Но встречаются они не чаще привидений, поэтому на общую картину практически не влияют.
— Самую большую лампу видишь? — несколько запоздало спросил Иннокентий, продемонстрировав мне внутренности семьсот какого-то «Горизонта» — по-моему, это один из первых отечественных цветных ящиков — давно пора было отправить этого динозавра в музей. Хотя бы ради безопасности. Но кто же мог подумать?
Самую большую лампу я видела — более того, с первого взгляда было ясно, чем она привлекла внимание Глебова.
— Это ты с нее экран снял? — задала я вопрос, глупее которого и придумать было нельзя. Под «экраном» я, конечно, имела в виду такую «жестяную» штучку — не знаю, как она на самом деле называется — которая прикрывает почти каждую электронную лампу для защиты от вредных излучений. Но Кешка, разумеется, меня понял. Может, эта штука и вправду экраном называется?
— Нет, не я, — терпеливо ответил Кешка. — Судя по состоянию крепежа, экран сняли достаточно давно.
— Достаточно давно для чего? Ты хочешь сказать, поздно уже бить тревогу?
После некоторого раздумья Кешка покачал головой:
— Хочется надеяться, что нет. Если, конечно, никто пока еще не умер. Это все-таки лампа, а не ядерный реактор. Да и телевизор обычно не круглосуточно смотрят, сама понимаешь, тут все от времени зависит. А я не спец по медицинской радиологии.
Честно говоря, я тоже не спец. Только и знаю, что всякие нехорошие излучения могут происходить из разных источников, а организму они все не нравятся, он от них болеет и вообще чахнет. И для этого вовсе не обязательно попадать в район ядерных испытаний. Некстати вспомнилось, как Герман уговаривал отца лечь на обследование по причине непонятных недомоганий. Генерировать «нехорошие» волны могут самые разные источники: телевизоры, микроволновые печи, рентгеновские установки и все такое прочее. Если, к примеру, капсулу с цезием — рабочий орган любого металлодетектора — спрятать в любимом кресле какого-нибудь нехорошего человека, по прошествии весьма недолгого времени нехороший человек отправится в бессрочную экскурсию по загробному миру. В телевизоре, конечно, никакого цезия или плутония нету, вообще никаких радиоактивных веществ — но излучение тем не менее наличествует. В микроволновке вон тоже никаких уранов нету, но совать в нее руки-ноги-головы не рекомендуется. В каком диапазоне излучает электронная лампа — мне неведомо. Но… если Иннокентий говорит, что именно данная конкретная лампа излучает вредно и сильно — значит, так оно и есть.
И тогда получается, что пока на ней экран — все в порядке, а если нет… Далее со всеми остановками. За какое время облучаемый организм накопит дозу, достаточную для того, чтобы стать объектом внимания медиков — не знаю. Тут ведь наверняка изрядную роль играет вторичное излучение. Кстати, я даже не знаю, зачем придумали эти самые защитные кожухи — ради безопасности телезрителей, или чтобы лампа своим излучением не мешала работать окружающим «деталям», в том числе другим лампам. Хотя может, и для того, и для другого.
Снять защитный экран с радиолампы — способ убийства едва ли не более изощренный, чем отравленный персик Борджиа (кому интересно, не поленитесь — разыщите эту историю, очень эффектный способ убийства). Даже если вспомнить, что половинку персика герцог съедал сам — дабы усыпить возможные опасения отравляемого. Просто, элегантно, даже изящно, но по сравнению с разнообразием сегодняшних идей — детский сад, группа «Ладушки».
Так. Маргарита Львовна. А тебе не кажется, что ты думаешь куда-то не в том направлении? Технический замысел, конечно, заслуживает всяческого восхищения. Но направлен-то способ на тех, кто этот телевизор регулярно смотрит, а? То есть, на старших Шелестов. Да, время от времени их посещают и другие члены семьи — но уж никак не затем, чтобы посмотреть любимый сериал Зинаиды Михайловны. И не все, между прочим, посещают. Кристина к ним точно не заходит, ты об этом подумала? А это значит… Мне вспомнилась разрезанная — а не разорванная! — на четыре куска цепочка. Это значит…
Это значит, что я идиотка!
Все настолько очевидно, что непонятно лишь одно — как я могла быть до такой степени слепой. И ведь приходила мне в голову эта идея — но была тут же убита по причине полной своей бредовости и бессмысленности.
По моему наущению Кешка объяснил Зинаиде Михайловне, что неисправность он обнаружил, только у него, к величайшему сожалению, нет нужной для ремонта детали — но он клянется, что к завтрашнему дню ее раздобудет и заставит этот ящик заработать.
Теперь следовало позвонить Герману. Елико возможно срочно. И делать это из дома, с их неясной для меня системой параллельной связи, не стоит. Если именно сейчас, когда я уже разобралась — кто, зачем и каким образом — на меня вдруг, как на Стаса, упадет чего-нибудь тяжелое…
Ей-богу, будет очень обидно — все распутать и в последний момент превратиться в бездыханное тело. Тем более, что невозможно предугадать способ, которым это будет проделано. Злодей, как можно уже понять, отличается редкостной изобретательностью. Три трупа плюс по меньшей мере три не совсем удачных попытки — задуманных, несмотря на отсутствие результата, более чем талантливо. Каждый раз потенциальную жертву спасало не иначе, как чудо, при этом ни одного повторения, а следов, чтобы из них извлечь хоть какие-то выводы, полный ноль. Профессионалы, может, что-нибудь и обнаружили бы, но привлечь к делу профессионалов Герман категорически отказывается.
Массаракш! Хватит уже мозги плавить, иди куда-нибудь звонить, ты, жемчужина недозрелая!
Тащиться к поселковой диспетчерской не хотелось совершенно. А ближе нигде и ничего — нету в этом поселке автоматов, не предусмотрены. Население вполне обеспечено телефонами в особняках, а если паче чаяния демократическая связь вдруг откажет, так в каждом доме, как минимум, три мобильника. В доме Шелестов мобильная связь тоже, конечно, имеется — но Герман и Боб отсутствуют, а аппаратом Кристины мне в этой ситуации пользоваться как-то не с руки…
Собирала я себя в кулак минуту или все двадцать — не ведаю, Кешке вполне хватило, чтоб догадаться, где проблема. Дитя — хотя какое там Глебов дитя, повзрослее многих старших будет — вздохнуло, полезло в карман и протянуло мне трубку. Молча. Ни себе фига!
— Звони, а то раздумаю, — усмехнулся Иннокентий, умеет иногда это малолетство выглядеть и вести себя так, будто оно раза в три старше, чем на самом деле, и по меньшей мере в полтора раза старше меня, запуганной. — Не бойся, не ворованный. Служебный. А то некоторые, — он выговорил это с явным нажимом, — переживают, что, когда я в сети сижу, до меня дозвониться трудно, а когда по городу шляюсь, так и вовсе невозможно, а у них техника как специально выбирает именно эти моменты, чтобы начать дурить.
— Не без твоего наверняка участия, — съязвила я. А что, с Глебова вполне станется подстроить технические неполадки заранее.
— Да ну тебя! — обиделось чадо. — Я что, совсем идиот? Законы Мерфи помнишь? Вероятность падения бутерброда именно маслом вниз прямо пропорциональна стоимости ковра. Естественно, любая техника дурить начинает как раз тогда, когда это наименее удобно. По своей не знаешь, что ли? А народ нервничает. Вот и обеспечили связью, — гордо сообщил Кешка. — Так что звони давай, куда хотела.
Дозвонившись до Германа, я — очень спокойно — попросила его — пожалуйста! — приехать домой. Герман, надо отдать ему должное, мгновенно ухватил ключевое слово «поскорее», пообещав быть в пределах часа.
Хуже нет — ждать и догонять. Уже через пять минут мне показалось, что в мягкое и удобное кресло какой-то негодяй напихал не меньше двух дюжин иголок. И я их, натурально, ощущаю — тем самым местом, что с креслом соприкасается. Я даже встала и осмотрела сиденье. Никаких иголок там, естественно, не обнаружилось. Нервы. Меня уже не удивило бы ничто — ни взрыв банки с соком, ни скорпион под подушкой, ни отравленная сигарета.
Нет, сигарета — это вряд ли, вскрытую пачку я обычно ношу в кармане, а начинить какой-нибудь дрянью свежую так, чтобы курильщик со стажем не заметил следов этой операции, представляется маловероятным. Тут надо быть настоящим фокусником.
Ну когда уже Герман явится?
Должно быть, Герман решил, что в доме завелась еще парочка трупов, поскольку приехал через тридцать пять минут. Я попросила Кешку поработать гидом: демонстрация чертовой лампы вместе с объяснениями тянула на неплохую экскурсию.
А я сидела и думала, что Герман, наверное, уже двадцать раз проклял тот день, когда пригласил к себе эту дошлую журналистку. Но фарш назад не провернешь.
Мне бы теперь только два-три часа свободных — для обследования одной из комнат этого проклятого дома…
Через двадцать минут я отправила домой изнывающего от беспокойства Кешку, на всякий случай выпросив у него диск с разными полезными программками и получив в придачу три минуты устных инструкций. Еще через десять господин Шелест весьма официально сообщил мне, что он с Кристиной отправляется в театр, на премьерный спектакль. Вернется часа через четыре...
На полочке в интересующей меня ванной комнате красовался точно такой же ингалятор, как тот, что я отвозила Вадиму. Я аккуратно пшикнула в раковину — этот «прибор» не издавал никаких посторонних запахов. Еще один кусочек головоломки занял подобающее место.
Но меня в первую очередь интересовал компьютер. Я надеялась, что человек, чувствующий себя одиноким — как полагается Злодею — станет вести дневник или хотя бы делать какие-то заметки. Моя же задача — их отыскать.
Для очистки совести я просмотрела ящики письменного стола, хотя и не рассчитывала найти там ничего интересного. Бумага — слишком опасная форма хранения информации. Конечно, и тетрадь, и блокнот вполне можно спрятать так, что никто и никогда их не обнаружит. Но тогда и владельцу добраться до них будет затруднительно. Если же речь идет о чем-то вроде дневника, то, когда есть надобность или, как в данном случае — потребность в постоянном пополнении записей, рукописный вариант очевидным образом исключается. «Спрятать» некий текст в «недрах» своего компьютера куда надежнее. Найти что-то на чужой персоналке затруднительно даже тогда, когда хозяин ничего не прячет.
Минут пятнадцать я бессистемно лазила по разным директориям — не попадется ли на глаза что-то подозрительное. Не попадалось. Ну я же чувствую, что должны быть какие-то заметки. Должны. А я должна за эти три-четыре часа их разыскать. Пойди туда, не знаю куда, отыщи то, не знаю что…
Вероятно, нужный файл существует в одном текстовых форматов — это раз. Столь же вероятно, что он запаролен. Маловато, конечно, но никаких других признаков мне поначалу в голову не пришло.
Еще минут через сорок, после нудной проверки методом тыка, я наконец решила призвать на помощь логику. Что, если поискать, обращаясь к «привычкам» компьютера, а не его хозяина? В конце концов, практически все программы запоминают документы, которые активизировались последними. А если то, что я ищу, подобно дневнику, обращения к нему должны быть достаточно частыми. Так, в меню «Документы» пусто, как я, собственно, и ожидала. Но список последних обращений существует не только там...
Ага. Кажется, оно. Самых последних файлов пять. Ну, что, попробуем?
Четвертый по порядку файл затребовал пароль — yes!
Погоди радоваться, Маргарита Львовна — остудила я себя. Мало ли что там. Еще через несколько секунд стало ясно, что это уже не «тепло», а прямо-таки «горячо»: не желающий открываться документ входил в директорию,
Раз, два, три, елочка, гори!
Пароль выглядел очаровательно — ПуКьФт. Я посмотрела на клавиатуру. Ну, конечно! В режиме кириллицы набрано латинское GeRmAn — заглавные и строчные буквы чередуются. Да, простенько, но логично.
Открыться-то он открылся, а дальше? Я «пролистала» десяток-другой страниц — везде одно и то же. Чертова перестраховщица! Мало ей было пароля, надо, видите ли, лишний раз обезопасить себя от посторонних глаз. Текст выглядел следующим образом:
Ctujlyz jy yjcbn vtyz yf herf[? f gjcktpfdnhf gjdthbn bv dctv? Xnj z tuj yt cnj./ B ult z njulf jrf;ecm&
Ну да ладно, теперь уже ясно, что я нашла именно то, что нужно. А способ «шифровки», похоже, самый что ни на есть простой — тот же, что и в пароле, только наоборот. Попробуем проверить. Вот будет смеху, если в этом секретном файле спрятаны, к примеру, кулинарные рецепты или комплекс гимнастики для поддержания стройности ног и живота. А зашифровано все исключительно по причине присущей женской душе загадочности. Я начала подставлять под латинские буквы соответствующие им на клавиатуре русские: с-е-г-о-д-н-я о-н…
Я «листала» страницы, «переводя» отдельные фразы — ясно было, что на все у меня просто не хватит времени.
Спину обдало холодом. Душу — ужасом и одновременно — жалостью. Последние две строчки со всей мыслимой определенностью свидетельствовали, что смерть родителей Кристины вовсе не была трагической случайностью. Через какие кошмары должен был пройти этот ребенок, до каких размеров должен был вырасти ее страх — перед самыми близкими людьми! — чтобы в девять лет единственными выходом стало — убить. Все, что пугает тебя — убей.
Это ведь так просто. Затаив дыхание, взглядывать то на храпящие, пьяные страшные тела — вдруг проснутся, — то на мертвенные синие огоньки, пробегающие по гаснущим углям — любой деревенский ребенок едва ли не с четверенек знает, что это за огоньки, — и тянуться к вьюшке, и отдергивать руку, и снова тянуться… И даже задвинув заслонку, думать, что ничего еще не случилось, что можно еще все изменить… и испугаться, что одно из пьяных тел вдруг шевельнулось… и выскочить в пристройку, и никакая сила уже не заставит вернуться, чтобы спасти тех, кого убиваешь… и дрожать от холода и ужаса, пока в щели не начнет пробиваться бледный утренний свет, а тогда уже — надо войти в избу и увидеть…
Все, что будет потом — уже легко. Все, что пугает тебя — убей. И каждый мертвец — ступенька, по которой ты выкарабкиваешься из болота страха. Вверх по лестнице, ведущей вниз…
Я не стала «переводить» дальше, закрыла убийственно откровенный документ… Господи! Бедный Герман!
Скопировав все это безобразие, я быстренько ликвидировала следы своего пребывания в комнате и смылась — начинало темнеть, до возвращения Германа и Кристины из театра оставалось всего ничего. За это время я успела «перевести» на удобочитаемый язык еще некоторое количество заметок — столь же откровенных. Конечно, будь у меня под рукой Иннокентий, он наверняка быстренько нашел бы мне какую-нибудь программку, делающую то же самое со всем текстом сразу. Но времени разыскивать его не было — да и особого желания, по правде говоря, тоже. Уж больно мерзкая вышла история, не для детей до шестнадцати.
Дальше все было быстро и неинтересно. Ознакомившись с моей находкой, Герман свет Борисович удалился, не сказав мне ни слова. Явившийся минут через пять Боб передал мне вежливое распоряжение — собирать вещички. Что ж, у меня во всяком случае нет оснований на него обижаться.
Боб даже не попытался напроситься на чашку кофе. Довез меня до дому и сообщил, что сегодняшний вечер он уже семьдесят лет как пообещал провести с родителями. Пришлось смириться. Естественно, родители — а при удаче и соседи — подтвердят факт его отсутствия нынче в доме Шелестов куда надежнее, чем я.
К тому же, стоило войти в квартиру, как все размышления о мужской невежливости улетучились, как вирусы от имени Касперского. Общество, встретившее меня — в моем собственном, между прочим, доме — было теплым и разнообразным. Вокруг кухонного стола уютно устроились: майор Ильин, Лелька — вот уж кого и вправду не чаяла увидеть — и, вестимо, Иннокентий, чтоб ему!
Ну, все ясно. Этот мелкий пакостник, видите ли, забеспокоился — не понадобится ли мне срочная помощь, разыскал Лельку и — заодно, на всякий случай — Ильина. Уж не знаю, чего он хотел от господина майора. Может, прибытия в дом Шелестов группы захвата? Для вызволения оттуда моей персоны. К счастью, чрезмерную активность Лелька пресекла, но если бы я не явилась, через полчаса-час народ собирался и впрямь начать действовать. Ну, или по крайней мере, собирался Глебов. Ильин просто выжидал, Лелька…
Ну, Лелька — это отдельный разговор. Как раз против ее присутствия у меня особых возражений нет. Все-таки она имеет к этой истории самое непосредственное отношение. Мало приятного узнать, что дом, в который твоя единственная подруга попала с твоей же легкой руки, мягко говоря, небезопасен для жизни. Но за каким дьяволом Кешка майора притащил?
Вообще-то я Никиту свет Игоревича люблю очень и очень. Ей-богу. Не мужик — сокровище. Одни эти его очи бездонные чего стоят. Но, воля ваша, вот как раз сегодня глаза бы мои этих глубин не видали. Он тут, конечно, в частном порядке, но где вы видели кота, который ловил-ловил мышей, а потом вдруг перестал, ибо не время? Да ни в жизнь! Куда спокойнее — всем, кстати, спокойнее, не только мне — несколько отложить визиты официальных лиц.
Впрочем, присутствие Ильина по крайней мере объясняет, каким образом теплая компания вообще очутилась на моей кухне. Кешка-то перемещается со своего балкона на мой по репшнуру. Для Лельки спуск по веревке тоже не представлял бы затруднений, но вряд ли она стала бы устраивать такой спектакль, рискуя сделать нервные системы окрестных бабушек совсем уже нервными. А дверь я при отбытии к Шелестам закрыла так, что без ключа ее даже изнутри не откроешь.
Зато Никита свет Игоревич прошлым летом в порядке тимуровской помощи менял мне замки. Ибо те, что были у меня раньше, вскрывались не то что шпилькой — взглядом. Вот Ильин — как истинный мужчина — и позаботился о безопасности дамы. Попутно заронив в мою голову кое-какие подозрения насчет количества прилагавшихся к новым замкам ключей… Значит, роль благородного защитника не помешала майору один комплект ключей (моих ключей, заметьте) оставить для собственного пользования. Как прекрасно, когда на место гадких противных подозрений заступает восхитительная уверенность.
Н-да. Тем более приятно знать, что у тебя есть верные друзья, которые бросаются на помощь по первому твоему зову и даже вовсе без оного. Истинно сказано — избави меня, боже, от друзей, а от врагов я и сам как-нибудь избавлюсь. Сейчас бы спать залечь и ни о чем не думать. Слишком хорошо я представляю, что сегодня произойдет у Шелестов…
— Ну, Маргарита Львовна, зная тебя, можно предположить, что к утру в городе объявится свеженький труп, — это было первым заявлением кошмарного майора. Нет бы ручку поцеловать…
— Насколько я помню статистику, к утру в городе объявится не меньше полусотни свеженьких трупов, — прикинулась я полным шлангом. Ну в крайнем случае, худым шлангом… Ох, вцепится сейчас, не отобьюсь, только и остается нападать первой. — Людям почему-то свойственно умирать, разве нет? Более того, они делают это весьма регулярно. Или я ошибаюсь, и в нашем любимом Городе уже прямо царство бессмертия? Только гадкая Маргарита Львовна по присущей ей вредности никак не хочет с этим согласиться, так? Или ты рассчитываешь, что это будет мой труп? Личный.
— Рита, не придуривайся, сделай милость? — устало попросил Никита. — Не знаю, что у тебя произошло…
— Зато я знаю, — перебила я его. — Никаких свеженьких трупов по
Массаракш! Он ведь сейчас из меня всю душу вынет, и косточек не оставит. Хотя какие там у души косточки? Обидеть его? Послать в дали туманные? А мириться потом как? Жалко ведь… Я улыбнулась самой что ни на есть медово-сахарной из всех улыбок, что были у меня в арсенале. Аж самой противно стало — как депутат какой-нибудь, честное слово.
— Знаешь что, свет моих очей? Яви уж божескую милость, ладно? Оставь меня в покое. Хотя бы на сегодня, еще лучше дня на три, а? Ну не восхищает меня сегодня твое общество, уж не обессудь. И этого спасателя малолетнего с собой прихвати, а то он, чтобы вскипятить чайник, пожарную команду вызовет.
— Ну Рита… — жалобно протянуло дитя. — Я…
— Ага, ты решил, что у меня по углам сидит стая террористов, которых останавливает лишь то, что они выбрать никак не могут: четвертовать меня, сжечь или утопить. А поскольку в одиночку ты с террористами воевать не обучен…
На Кешку было жалко смотреть. Вот, в самом деле, напала на ребенка, а он, между прочим, за тебя, Ритуля, испугался. Ильин был попросту в бешенстве и, кажется, уже в самом деле начал выбирать способ быстрейшей моей ликвидации. Чтоб не воняла. Но резко выдохнул, поднялся, бросил «мир вашему дому» и вышел. Замок прощально лязгнул.
— Кешенька, не обижайся на меня, солнышко мое, ладно? Я же понимаю, ты за меня беспокоился.
— А… — Глебов открыл рот и забыл его закрыть.
— Все нормально, радость моя, только в следующий раз не забывай, что Ильин, кроме того, что он милейший человек, еще и… кто? То-то и оно. А профессионал всегда останется профессионалом. Нечего ему там делать, все уже кончилось. Кстати, я и забыла тебе спасибо сказать.
— Издеваешься? — набычилось чадо.
— Вот здрассьте, сразу издеваюсь. За программки твои, очень пригодились.
Кешка мгновенно забыл про все обиды.
— И как?
— Не скажу «хорошо», язык не поворачивается, но все, что было нужно, получилось. Может, как-нибудь расскажу. А сейчас ступай-ка ты домой, ладно?
— Ну, теперь рассказывай, во что я тебя втравила, — потребовала Лелька.
— Ты давно вернулась? — ответила я встречным вопросом.
— Вчера, — сообщила моя нежданная. — Тебя на месте нет, а тут Иннокентий объявился, ничего не объяснил, притащил сюда — ты ей друг, говорит, или не друг?
— Зараза, ничего не скажешь, — согласилась я. Вяло, с энтузиазмом тряпичной куклы. Сил на то, чтобы возмущаться или объяснять что-то, не было совсем. А придется…
— Давай выкладывай, что у тебя все-таки стряслось? — не унималась Лелька. Я не Ильин твой, последствий не будет.
Эт-точно. Чего-чего, а на предмет сохранения тайны Лелька надежней десяти швейцарских банков сразу.
— Все дело в том, что юная мадам Шелест оказалась банальным вампиром.
— Что?!! — Лелька намеревалась налить кофе, но вместо этого бухнула джезву, которую держала в руках, обратно на стол, да так, что половина содержимого выплеснулась, образовав на столе лужу, цветом и обширностью способную соперничать со знаменитой миргородской.
— Кровь по ночам она, конечно, не пила, хотя с нее, ей-богу, сталось бы. Ты, кстати, семью Германа себе представляешь?
— Вику знаю, сестру его, ну, Бориса, конечно, Стаса, шофера…
— Бывшего шофера, — уточнила я. — Ладно, поехали. Маму Германа зовут Зинаида Михайловна, Нина — что-то вроде домоправительницы, дочь Ольга, остальное по ходу дела будет ясно. Жила-была в одной деревне девочка. Не сиротка, при родителях. Но мамочка с папочкой у нее были хуже покойников — алкаши, в доме — шаром покати, да и поколачивали ее, я так думаю. В общем, несладко девочке жилось. Натерпелась. И в какой-то момент сломалась, решила — хватит. Было девочке в то время девять лет. Как-то осенним вечером, когда мамочка с папочкой по обыкновению изволили надраться и захрапеть, девочка, вместо того, чтобы, как всегда, прятаться в пристройке, прокралась в избу и закрыла вьюшку. До того, как угли прогорели. Наутро местный участковый констатировал, что пара деревенских алкоголиков скончалась от неправильного обращения с печкой. Отравились, дескать, угарным газом. Девочку, по отсутствию каких бы то ни было родственников, отправили в детдом.
Больше всего она боялась вновь скатиться в то же самое болото. Упорства ей, как ты понимаешь, было не занимать. Так что удивляться не приходится, что школу девочка закончила одной из лучших, успев попутно обаять директрису и выучить второй язык. Но это так, детали. В институт поступила, я полагаю, легче легкого, тем более, что ей, как несчастной сиротке, вероятно, какие-то льготы полагались.
Однако быстро поняла, что упорная учеба — отнюдь не гарантия безбедной и спокойной жизни. Осмотревшись, она начала другую охоту. Институт — побоку. Не прошло и полугода, как она начала работать в конторе у Германа. Спустя еще совсем недолгое время мы можем видеть бывшую бедную сиротку уже в качестве новоиспеченной мадам Шелест. Хэппи-энд.
И тут обнаруживается, что покой нам по-прежнему только снится. А вдруг кто-то узнает, что она детдомовская? А вдруг долгожданного супруга убедят в том, что они неровня? А вдруг разлюбит и вышвырнет?
— Господи, чушь какая! Герман не способен никого никуда вышвырнуть. Хотя… вообще-то…
— То-то и оно, что «хотя вообще-то»… И не смотри со своей колокольни. Ты не росла в развалившейся избе, прячась от пьяных родителей.
— Да, пожалуй. Чего не было, того не было. А ты уверена, что ее родители не сами угорели?
— Либо так, либо ей это привиделось. Главное ведь — что она сама уверена в том, что сделала. А дальше уже все очевидно. Домашние Германа терпеть ее не могут — так же, как когда-то ненавидели родители. Значит, надо максимально упрочить свои позиции.
— Я же ее видела несколько раз — такая нежная, хрупкая…
— Угу. Я на том же прокололась. И Герман, кстати. Казалось, что вокруг беззащитного создания собираются злобные враждебные силы… А они собирались не вокруг, а в ней самой. И знаешь, дело может быть даже не в материальном достатке, а в том, что это чудовище выросло из ребенка, которого никто не защитил, когда в этом была необходимость. Возможно, если бы Герман не любил своих домашних и не пытался всех объединить, ничего бы и не было. Она бы чувствовала, что ее наконец-то любят — и все в порядке. А тут приходится делиться. Да не богатством — любовью.
— Но ведь оттого, что человек любит, например, сестру — он не станет меньше любить жену.
— А Кристине-то откуда об этом знать? Ей, я думаю, казалось, что если у Германа, кроме нее, никого не останется, то тогда уж он точно никуда не денется. Вдобавок ко всем своим страхам она обнаруживает, что у Германа есть сын, о котором он, кажется, не догадывается.
— Ты что, мыльную оперу мне решила рассказать?
— Да уж прям! Все проще. Стас — сын Нины, это никакой не секрет. Сто лет назад, чуть не в школьном возрасте у Германа с Ниной был роман. И, как я думаю, они поссорились. Да так крупно, что она уехала куда глаза глядят. И уже вдали от дома обнаружила, что беременна. А когда вернулась… Она ведь гордая, как черт знает кто. Видимо, хотела, чтобы Герман сам догадался, чтобы прощенья попросил. Но ты же знаешь мужиков — их пока носом не ткнешь… Вот так и вышло.
— Так Герман Борисович до сих пор, что ли, не знает?
— Сейчас-то, наверное, уже знает, да что толку? Но это так, преамбула, вернемся к Кристине. При полной моральной недоразвитости мозгов у нее навалом. А тут и удачный случай нарисовался. Ольга отца очень любит и наверняка ревновала страшно. И начала подбрасывать молодой мачехе угрожающие письма. Не от большой злобы — так, насолить немного. Но Кристина этим тут же воспользовалась: ах, кто-то из домашних ее страшно ненавидит и преследует. Показывает письма Герману — кстати, не удивлюсь, если к Ольгиным произведениям Кристина и от себя изрядно добавила, — и порванную цепочку, его подарок, разливает у себя ванной шампунь… Герман, естественно, пугается и начинает лелеять и беречь ее еще пуще. Понимаешь, мне бы сразу догадаться, что к чему, как только я эту цепочку увидела. Ее никто не рвал — ее разрезали.
— Ну и что? Какая разница?
— Потому что цепочка была разрезана всего на четыре куска. Если бы разорвана — понятно, это ж не нитка, разорвать непросто. А разрезать-то можно было буквально в клочки. Это если бы действительно кто-то посторонний злобствовал. Сама же Кристина цепочку банально пожалела. Вещь действительно очень красивая. Четыре-то куска ювелир и починить сможет, а если совсем растерзать — вряд ли. Жалко. Но я не догадалась. Идиотка.
— Ну знаешь! — возмутилась Лелька. — Ты что, ясновидящая, что ли?
— Оно и плохо. Три трупа, не считая Ольгиной раны.
— Что?!
— Что слышала. После подготовительного этапа начинаются несчастные случаи. Причем каждый раз создается впечатление, что направлены они против Кристины, а другие люди оказываются жертвами по чистой случайности. У машины, на которой она собиралась ехать на примерку, отваливается колесо — но в машине в это время не Кристина, а Вика с мужем. Тимур — муж Вики — насмерть, у самой Вики — выкидыш, Стас, увы, отделывается ушибами.
— Увы?!
— С точки зрения Кристины — конечно, увы. Дальше она мне подсунула этот чертов ингалятор с синильной кислотой. Не то ей показалось, что я задаю слишком много вопросов и вообще опасна, не то она решила убедительно продемонстрировать, что на нее действительно покушаются — а я просто под руку попалась. Мне думается, что она его для Светочки готовила, да терпения не хватило. Стоит себе ингалятор в ее ванной, а тут простуженная Маргарита Львовна — очень удобно. Кстати, в тот момент у меня возникли первые подозрения. Но ситуация меня отвлекла — я вдруг решила, что одна из Ольгиных сокурсниц имела, во-первых, веские основания, во-вторых, возможность, делать Кристине гадости. Дальше опять начались несчастные случаи. Ну, то есть якобы несчастные случаи. Кристиночка утаскивает из шкафчика Ядвиги — ну, эта германовская двоюродная тетка или что-то в этом роде, все время с разными травами возится — ядовитую настойку и наливает отравы в кофейник, из которого сама, естественно, не пьет, оставляет на столе.
— Для кого?
— Для кого получится. Я так понимаю, ей было, в общем, все равно, лишь бы не Герману, а он как раз уходил. И уходя, видел, что она собирается пить кофе, так что сомнений бы не возникло — для кого отрава предназначалась. А для официальных лиц все опять могло сойти за несчастный случай. Но тут Кристине просто повезло. Кофейник попал к Вике, так что официальные лица посчитали это самоубийством. Обстоятельства были весьма подходящие: такая трагедия, девушка в депрессии, только что потеряла мужа и ребенка.
— И Герман Борисович поверил, что Вика?
— Он-то как раз не поверил. Но решил, что Вика — случайная жертва, а целились в Кристину. Согласись, а что еще он мог думать? Я и то купилась. Через несколько дней Ольга возвращается домой поздно, на подходе к массиву на нее кто-то бросается с ножом. Ну, шпана, наркота окрестная, обычное дело, да? Все осложняется лишь тем, что незадолго перед этим Кристиночка ей отдала свой летний костюм, который довольно часто носила. Ольге он жутко нравился — бело-голубой, в матросском стиле. Значит, что? Либо и впрямь шпана, либо кто-то обознался.
— И что, опять никакого следствия?
— Какое-то вроде бы обещали, но ты же сама понимаешь, как ищут случайных уличных грабителей. Последней жертвой оказался Стас. На верхнюю полку гаража Кристиночка взгромоздила аккумуляторные блоки. Или они там уже были — все-таки тяжесть изрядная, наверх втащить непросто — а Кристина просто воспользовалась тем, что есть. Ну, может, подтащила к краю, обвязала веревкой, а другим концом зацепила ее за собственную новую машину. То есть, если бы она села за руль и попыталась выехать из гаража, штука свалилась бы ей прямо на голову. Якобы. Поскольку садиться за руль она, конечно, не собиралась. Сказала Стасу, что с машиной чего-то не ладится, он полез под капот, а Кристиночка в это время вроде бы запнулась за то веревочку и — как бы совершенно случайно — за нее дернула. Конструкция грохнулась прямо Стасу на голову. И, знаешь, по-моему в это время Герман что-то заподозрил. Очень уж он постарался, чтобы я не смоталась.
— А Кешка там каким образом объявился?
— Откуда-откуда, я притащила. Ты не отвлекайся, я по порядку. Хуже всего отношения у Кристины были с Зинаидой Михайловной. И Кристина проделала с их телевизором — ну, старших Шелестов — простенькую, но очень действенную операцию — сняла защитный экран с одной из ламп. По прошествии некоторого времени облучение должно было старичков свести в могилу. Училась-то она в техническом вузе, не забывай, и вообще с мозгами в этой прелестной головке полный порядок. Но… Тут, кажется, получилось по принципу — сколько веревочке не виться, а кончику быть. Телевизор-то старенький, начал дурить. Не из-за лампы, а сам по себе. И тут уж так повезло, что телемастер в тот день приехать не мог, я Зинаиду Михайловну пожалела и вызвала Кешку. Ну, а когда он мне эту чертову лампу продемонстрировал, никаких сомнений быть просто не могло — если бы Злодей охотился за Кристиной, тогда при чем тут старшие Шелесты, она-то в их комнате, за их телевизором не бывает. Вспомнила про цепочку, все и сложилось. Жаль, что поздно.
Рассказывать Лельке, как я лазила в Кристинин компьютер, я не стала — ей бы это не понравилось. Чужих дневников читать нельзя. Что бы там ни было. Даже для разоблачения убийцы. Нельзя — и все тут. История и без того воняет достаточно сильно, не стоит Лельке создавать лишний внутренний конфликт — между хорошим отношением ко мне, бессовестной, и собственными моральными принципами. У меня-то их, к счастью, вовсе нет, так что при беспардонном проникновении в чужие архивы ни волосок на моей неблагородной голове не шевельнулся, не то чтобы покраснеть… А Лелька мучиться будет. Убеждать себя, что в итоге нехороший поступок послужил добру — но изначально-то я этого знать не могла? То есть, я как раз считаю, что могла, а Лелька — нет, у нее голова по-другому устроена. У нее совесть есть, у меня — никогда ничего похожего не было. И стыдно мне не бывает — по причине полного отсутствия этой самой совести. Так и живем. Мне только одно непонятно — как получается, что зная меня как облупленную, Лелька вот уже лет пятнадцать считает меня хорошим человеком?
— А почему же ты сказала, что к утру еще один труп будет?
Ну, это мы запросто. Без меканья и заиканий. Такие дела наш эталон благородства очень даже приемлет. Во-первых, не я этим буду заниматься, значит, уже хорошо, близкие друзья чисты как невылупившийся цыпленок, а что там себе позволяют разные всякие прочие — не нам судить, во-вторых, идея возмездия за зло — даже исполненного лично, без судебных тяжб и проволочек — с этим Лелька вполне согласна.
— Так Герман Борисович очень самостоятельный. Он ведь не станет обращаться в соответствующие органы. Тем более, что им и предъявить-то особенно нечего. Я так думаю, что он заставит Кристину до донышка исповедаться, а потом… Он ведь добрый, не злопамятный совсем. Мне кажется, это будет избыточная доза снотворного. Случайно. А семейный врач — должен же у них быть семейный врач — подтвердит, что Кристина в последнее время отчего-то сильно нервничала, спала плохо, ну, и так далее. Несчастный случай, не подкопаешься. Материальных интересов тут никаких, так что не будет милиция этим заниматься, пожурит безутешного вдовца за неосторожность, и то вряд ли.
Недели через две — Кристину уже похоронили, точнехонько по моему сценарию — я благополучно возобновила свою журналистскую беготню и как раз выходила из одной дружественной организации, регулярно снабжавшей меня всякими полезными материалами. Ну там актами проверок торговой сети и все такое прочее. Кроме довольно однообразных нарушений типа недовложения мяса в пельмени или использования в колбасе мяса хряка (если кто не в курсе, у полноценного свина, в отличие от борова, запах и вкус мяса специфические почти до несъедобности), в протоколах зачастую обнаруживались сущие перлы. В этот раз появилась возможность поразмышлять над актом проверки одного из кафе, а точнее, над наименованием фирменного блюда — «Мясо «Паганини». Красотища! Изысканно, загадочно, а главное — будит воображение. Не то мясо выкладывается в форме скрипки, не то на гарнир подаются обломки смычка, не то — первое и самое аппетитное предположение — для приготовления фирменного блюда откопали останки великого скрипача. Правда, он и при жизни не отличался особой мясистостью…
Как это обычно и бывает, от размышлений меня грубо отвлекла окружающая действительность. Еще не успев понять, в чем дело, я совершенно рефлекторно рванулась обратно в подворотню, из которой только что вышла. Чего это со мной? Окончательно отвлекшись от кулинарно-музыкальных изысканий, я осторожно, не особо высовываясь из подворотни, огляделась и вычислила объект, который мое подсознание определило как «знакомый, но лучше не отсвечивать» — германовский «мерседес», тормознувший метрах в двадцати от меня.
Подтверждая прозорливость моего подсознания, секунд через пять автомобиль выпустил из себя Германа. Современный дизайн, со свойственными ему округлыми и одновременно вытянутыми линиями, практически превращает машину в яйцо. Так что и ассоциации соответствующие.
Герман обошел машину, открыл правую дверцу… Появилась Нина. Или даже — явилась. Невозможно определить, что именно произошло — ни лицо, ни стиль одежды и макияжа, ни тем более фигура не изменились, — но это была совсем другая женщина. Такая, что только слепой не обернется. Слегка улыбающаяся, и тем не менее томная, явно привыкшая к поклонению и готовая его принять. Она сияла, она потрясала воображение. Таких женщин нельзя увидеть на киноэкранах — для кино они слишком хороши — лишь изредка такие появляются на театральной сцене…
Ох, не знаю… Во всяком случае, в подворотню я спряталась не напрасно.
Парочка направилась к дверям кафе, уютно расположившегося почти напротив того места, где Герман тормознул. То есть, конечно, сперва кафе расположилось, а уже потом, то есть сейчас, они возле него остановились. Впрочем, без разницы. Я автоматически проверила наличность. Дороговатое для меня заведение, ну да на чашку кофе, надо полагать, хватит. А кстати, как нынче поступают с теми, кто не в состоянии расплатиться за услуги общепита?
Ну не могла я ничего с собой поделать — ужасно хотелось послушать, о чем они будут беседовать. Уж очень говорящими были выражения их лиц — спокойно-выжидательное у Нины и восторженно-потрясенное у Германа. Как у пятнадцатилетнего подростка, которому разведенная в третий раз соседка объяснила, чем же все-таки мальчики отличаются от девочек, и что с этим можно делать…
Кофе оказался на удивление неплохим и даже не очень разорительным. А полутьма, едва-едва рассеиваемая небольшими светильниками — по два у каждого столика — как нельзя лучше соответствовала моим планам. Еще не хватало, чтобы парочка меня заметила. Герман-то настолько увлечен своей спутницей, что не обратит внимание даже на бегемота в павлиньих перьях, отплясывающего сарабанду, а вот Нина… От ее взгляда мало что укроется.
Столики разделялись резными деревянными колоннами — даже скорее перегородками — так что видимость была примерно как в сильный снегопад, зато слышимость — выше всяких похвал. Поскольку сквозь резной переплет кое-что было все-таки видно, я выбрала столик, к которому Нина сидела спиной. А Герману было не до того, чтобы следить за окружающей действительностью. Он каялся.
— Ниночка, родная моя! Я ведь ничего не знал. Почему ты ничего мне не сказала?
Нина не ответила. Но ее правое плечо, находившееся не дальше, чем в сорока сантиметрах от моих глаз, чуть-чуть приподнялось.
— Конечно, я дурак фантастический, должен был сам догадаться. Но мне и в голову не приходило… А мама знает?
Молчание, легкий вздох, потом прозвучал тихий, немного усталый голос:
— Наверное, — и после паузы Нина добавила: — Она со мной об этом не говорила.
— Почему же она мне ничего не сказала? Хотя бы когда Марина уехала в свою Францию. Сама ведь мне говорила, что не чает внуков дождаться, а тут…
— Ей так было удобнее. С женой сына не станешь обращаться, как с кухаркой.
Когда такого рода душещипательные беседы встречаются в книжках, всегда можно пропустить две-три страницы текста. Жаль, что в жизни такое невозможно. И чего меня сюда понесло?
Мелодрамы, как памятные фотографии — интересны только участникам событий. Незаинтересованному свидетелю они в лучшем случае скучны. Я расплатилась за кофе и, притворившись маленькой ниндзей, быстренько смотала удочки.
Не прошло и года, как Герман пригласил меня на свадьбу. Угадайте, какой ресторан они выбрали? Я поздравила, восторженно поблагодарила и, конечно, не явилась. Хватит с меня «Золотых львов»!
[1] Эти события изложены в повести «Никогда в жизни».
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/