Елена Колчак
ОХОТА НА ЖУРАВЛЯ
Все события в повести вымышленные. Любые совпадения имен и названий с реально существующими следует считать абсолютно случайными.
Автор
— Это чей стакан? Рита, тебе чего налить?
— Давай сухонького, если еще не все выпили, — мне подумалось, что присутствие на редакционном столе иных напитков, кроме водки или пива, — случай, близкий к уникальному.
Соседняя забегаловка, должно быть, делает на пропое журналистской братии полплана. Особенно летом. А отдельным избранным еще и в долг наливают. Но это так, на бегу согреться (независимо от окружающей температуры, ибо наш человек способен выпить сто грамм «для сугреву» в тридцатиградусную жару). Не пьянства ради, а дабы не отвыкнуть.
Более серьезные поводы требуют и более основательных посиделок. В хорошую погоду можно вполне комфортно устроиться в ближайшем скверике. Но обыкновенно соображения календарно-метеорологического свойства загоняют народ в "блиндаж".
С чьей нелегкой руки одна из репортерских комнат получила такое странное название — сегодня никто уже и не помнит. Но название прижилось. Должно быть, из-за общей удаленности места. Во-первых, от входа: случайные посетители, даже те, кто совсем заблудился в редакционном лабиринте, забредают сюда реже всего. Но главное — от мест обитания руководства. Подальше от командиров, поближе к кухне. Кухни у нас, правда, нет, но мозолить глаза начальству тем не менее никому не хочется. Так что, «конспиративные» соображения при выборе места играют роль не меньшую, чем климатические. Ближайший скверик виден из редакционных окон, как на ладони, а в блиндаже, в дальнем углу, потихонечку что ж не посидеть. В хорошей компании, да под выходные, да если повод основательный...
Что считать основательным поводом? Некоторые дни рождения, к примеру, или общенациональные праздники вроде Нового Года. Плюс праздники профессиональные, по количеству которых журналисты обгоняют учителей, космонавтов и железнодорожников вместе взятых: День печати, Международный день солидарности журналистов, День российской прессы, День независимой прессы... Ах да, еще и День радио, который традиционно полагается праздником всех «связистов». В общем, циркуляция жидкостей в журналистских организмах и коллективах — процесс куда более стабильный, чем работа городских сетей водоснабжения.
Хотя бывают и исключения. Помнится, главный редактор «Городских новостей», несколько сдвинувшись на внедрении в окружающую действительность здорового образа жизни, решил превратить свою редакцию в рассадник трезвости. Даже бокал шампанского на какой-нибудь презентации автоматически считался нарушением профессиональной дисциплины и самоуважения и оказывался «несовместимым с честью носить высокое звание журналиста «Городских новостей». Естественно, все более-менее прилично пишущие люди разбежались оттуда за полгода. Кто не поспешил разбежаться сам, обнаруживал себя уволенным «за нарушение трудовой дисциплины». В итоге оазис абстиненции может по праву претендовать на звание не только самой трезвой, но и самой скучной газеты в городе. Недаром в околопрофессиональных кругах ее ласково зовут «Гнилушкой», от «ГН». Мягкий у нас народ, но справедливый. Тот же «Городской Вестник», к примеру, называют... впрочем, этого, пожалуй, лучше не говорить. По цензурным соображениям.
Как при таких режимах пития алкоголизм в журналистской среде не относится к числу профессиональных заболеваний — наркологическая загадка. Может, потому, что всерьез гудят на самом деле не так уж часто, все больше на бегу перехватывают. А может, из-за того, что постоянно приходится мозгами как следует ворочать — тут не до серьезного пьянства. Но алкоголиков среди пишущей братии и вправду ничуть не больше, чем среди кого другого. А то и меньше.
— Эй, куда льешь, совсем больной?
— Да что ж вы такие громогласные, неприятностей захотелось?
— Ладно суетиться, рабочий день четыре минуты как закончился. И вообще праздник, имеем право...
— Минералка есть еще?
В дверях блиндажа появилась коренастая усатая фигура.
— Вах! Какие люди! Марк, ты где бродишь, без тебя все кончится. Или праздник не твой уже?
Вообще-то мама с папой сорок лет назад назвали его Валентином. Однако имя вспоминалось лишь по каким-то официальным поводам. «Валентин Борисович, когда будет материал из администрации?» И все такое прочее. Фамилия Марков, отбросив хвост, приклеилась не хуже имени.
Марк — вовсе не душа компании, как можно было бы решить по буйной радости при его появлении. Хороший мужик, добрый и с юмором, но всегда несколько унылого вида, пропадающего лишь после трех-четырех тостов. Вот и сейчас Марк, кажется, где-то уже успел отметиться. В смысле, отметить. Но обрадовались ему не поэтому. Просто люди у нас вообще дружелюбные — чем больше народу за столом, тем веселее, а если не хватит, так в любой момент можно еще сбегать, и присутствие лишнего кредитоспособного участника всегда кстати. К тому же за прошедший час веселье успело достичь тех градусов, когда все всех любят, и восторг вызывает появление любого свежего или не очень человека, будь он хоть налоговым инспектором. Когда же Марк вытащил откуда-то из подмышки литровую бутылку «Смирновской», народ ошарашенно примолк.
— Ну, ты даешь...
— Да не я, заказчик расщедрился. Раз у вас, говорит, сегодня праздник, в ознаменование и прочая...
— У всех налито? Так... А это чей стакан?
— Да возьми себе, достал ты уже со своими стаканами. Какая разница? СПИДом никто, вроде, не болеет.
— А ты почем знаешь? — Марк, как всегда после выпивки, полез спорить. Этакая цивилизованная форма классического «ты меня уважаешь?» Какой-нибудь слесарь дядя Вася уже начал бы морды бить, а у нас все больше разговорами балуются, интеллигенция, однако.
— Марк, ты чего вообще?
— А потому! — веско заявил Марк и икнул, как бы для подтверждения мысли. — Давайте за меня выпьем!
— Народ, предлагается выпить за ненаглядного Валентина Борисовича! — Санечкин голос запросто перекрывает галдеж любого празднества — ему бы на капитанский мостик, бригантиной командовать, через рев ветра и скрип снастей.
— Может, ты мне все-таки дашь слово сказать? — перебил Марк. — Внимание! — народ лениво начал поворачиваться в его сторону. — Предлагаю выпить за единственного здесь человека, чей стакан заведомо безопасен!
— Ну, Марк, ты загнул. Чего это с тобой?
— А я сегодня на Красном спуске был, так что, могу в любой момент справку принести. Девушки, обратите внимание — перед вами стоит самый безопасный мужчина в редакции!
— Самый безопасный мужчина — это евнух, — не замедлила съязвить стриженая Оленька.
— А с Речной ты справку принести не можешь? — это, конечно, Наталья, через руки которой проходит львиная доля медицинских материалов. На Речной, как известно, находится городской психоневрологический диспансер. А на Красном спуске, ясное дело, кожно-венерологический. В общем, тост зарубили, Марк впал в угрюмость, так что мне даже захотелось его утешить.
— Маркушка, я готова тебе поаплодировать, только скажи на милость, чего это тебя на Красный понесло? Это тебе там пузырь подарили?
— Да ну вас всех! — Марк снова икнул. Кажется, ему было уже довольно. — Злые вы. На Красном у меня приятель работает. Он меня кон-суль-ти-ру-ет, — с некоторыми затруднениями Марк таки выговорил длинное слово. Очень он любит на себя многозначительность напускать. Хотя вроде неглупый мужик, и журналист толковый...
А в общем, если поделить изображаемое где-нибудь на десять — как раз близко к жизненной правде получится. Удивительно, как он еще с такими привычками не нарвался. Однажды додумается намекнуть какому-нибудь местному отелле о своей осведомленности в жизни отеллиной супруги. А стоматологи нынче ох и недешевы...
— Ничего не понимаю, зачем тебя консультировать, если у тебя все в порядке?
— Глупая ты, Рита, как все женщины. Мне обзор надо сделать. По клиникам. Ве-не-ри... ве-но... ну, в общем, по таким вот. А Славка мне рассказывал, где что. И как бывает. Я таку-у-ую малину нашел — ты и представить себе не можешь, теперь всегда буду бодренький и в тонусе, — Марк хихикнул. — А Славка мне еще и анализы по дружбе сделал.
— А пузырь за что? За то, что такой здоровенький?
— Пузырь... — на успевшей несколько позеленеть физиономии Марка появилось растерянное выражение, сменившееся морщинами интеллектуальных усилий. Он стал похож на человека, который в ворохе бумаг на столе разыскивает нужную: ну, вот, ну, я же только что ее в руках держал...
Тоже мне, бодренький и в тонусе! Пить надо меньше, вредно. В мозгах, основательно смазанных алкоголем, мысли проскальзывают, не зацепляясь, и поймать нужную ничуть не легче, чем схватить зубами яблоко, плавающее в ведре с водой — есть такое развлечение у массовиков-затейников.
Промучившись минуты две, Марк утомился безрезультатностью своих усилий и снова пару раз икнул, уже посильнее. — Погоди, счас вернусь, — зацепляясь за углы, он выбрался из-за стола и отправился куда-то в коридор.
Веселье потихоньку перетекло в стадию текста. Один угол сконцентрировался на умных разговорах — они, кстати, если с употреблением не переусердствовать, получаются гораздо интереснее, чем на трезвую голову. Должно быть потому, что мозги-то у собеседников еще работают, а длинных слов приходится избегать. Попробуйте сами после пяти-шести тостов произнести «экзистенционализм» или «трансцедентальность». Так что, получается чистый полет мысли, не замутненный терминологическим туманом. Другой угол, как водится, сосредоточился на обсуждении очередного футбольного первенства. Посередине между этими двумя крайностями уже дошедший до нужной кондиции Батисов пытался нашептывать на ухо привычные нежности Ольге с косами. С другой стороны Ольга стриженая приставала к тезке с вечным «давай споем». Воронов дремал на столе. Танюшка меланхолически прихлебывала нечто бледно-розовое — вероятно, кагор, разведенный с минералкой. Мы посмотрели друг на друга, на стаканы — и дружно прыснули.
— Почти Греция, а? Только они, кажется, простой водой разводили.
— С минералкой вкуснее. И что бы мы без нее делали? — усмехнулась Танечка.
— Пришлось бы надираться, куда денешься.
— Угу. Повеселишься, а потом работать... Чем лучше вечером, тем страшнее с утра. Бр-р!
В дверях блиндажа возникло новое лицо, чего никто, кроме нас с Танюшкой, кажется, не заметил. Обозрев поле битвы, лицо тем не менее вежливо поздоровалось:
— Привет честной компании, Танечка, ты как, поехали? Нет, спасибо, я за рулем. Хотя...
— Да присядь ты, отдышись, — предложила Танюшка. — Ты чего, как будто от погони спасался?
Глядя на Олега, ни в жизнь не подумаешь, что он учитель. По виду — не то преуспевающий бизнесмен, не то какой-нибудь кинодеятель. А на самом деле преподает. То ли физику, то ли математику — что-то там из точных наук. Правда, в самом престижном колледже нашего Города. Там преподавателям платят столько, что Танюшка вполне могла бы и не работать, сидеть дома и готовить для добытчика всякие вкусности. Но готовить она не любит, и считает, что киснуть дома для неглупой женщины — просто самоубийство. К тому же Олег не имеет ничего против полуфабрикатов. Очень гармоничная пара. Смотришь и радуешься. Две половинки, идеально подходящие друг другу. Хотя, как они сами шутят, им понадобилось семь лет, чтобы это выяснить. Роман у них начался еще в школе, но, как это часто со школьными романами случается, после выпускного бала скоренько сошел на нет. Разные вузы, новые знакомства... Танюшка на втором курсе даже ухитрилась выскочить замуж, правда, ненадолго. В общем, погасла школьная любовь. А три-четыре года назад Танечка делала репортаж об этом самом суперпрестижном колледже и обнаружила там Олега. Теперь они смеются — дескать, судьба. Потому как уже через два дня после встречи она переехала к нему. А через месяц сыграли свадьбу. И счастливы теперь просто до неприличия. И дело, наверное, не только в любви. Просто люди очень уж хорошие. Живут по принципу: разделенная радость — две радости, разделенное огорчение — уже половинка огорчения.
— Что, Олежек, к вам очередная проверка нагрянула?
— Да какая там проверка, Глебов опять учудил!
Про подвиги этого самого Глебова я слышала уже не первый раз. И ведь нет, чтобы совершать деяния, освященные вековыми традициями — доску свечкой вымазать, кнопок учителю на стул насыпать. Это Глебову скучно. Вот радиофицировать учительский стул, чтобы он при усаживании начинал рассказывать, к примеру, о способах борьбы с лишними килограммами — это он запросто. Или соорудит летающий мел. Как это? А так. Только преподаватель начинает что-то писать на доске, а привычный до уныния предмет вдруг вырывается из пальцев и начинает летать по аудитории, изображая из себя ракету класса «земля-земля». Очень весело.
Я подозреваю, что Олег души не чает в своем Глебове отчасти из-за этих самых фокусов — очень уж восторженными получаются все его рассказы. А итог всегда один: ему — Олегу, а не Глебову — вновь и вновь приходится тренировать изобретательность в попытках смягчить для любимого ученика заслуженную кару. Но сейчас, похоже, нашла коса на камень.
— Помнишь, я про Братченко рассказывал?
— Этот ваш новенький, который даже программу пятого класса помнит нетвердо?
— Ну да, культурист недоделанный. Экстерьер, как у манекена, и мозгов примерно столько же. Зато упакован по самое «не хочу» — у отца дюжина автосервисов, не считая прочей мелочи. В общем, круче нас только гора Эверест и вареные яйца. Естественно, как он к нам пришел, Изабеллочка наша на него сразу запала. То на всех сверху вниз глядела — как же, «Мисс школа»! А еще бы ей не быть «мисс школа» с мамой директрисой. А тут наконец-то мальчик подходящий подвернулся...
— А Глебов-то при чем?
— А он решил, что это подходящий случай Изабеллу умыть как следует. Ты же знаешь, как к ней в школе относятся.
— Да, девочка не очень приятная.
— Не то слово! Вроде и неглупая, а снобизма — на трех «Мисс Вселенная» хватит. С иностранным у нее все в порядке, а точные науки — слишком грубая материя для принцесс! Мне иногда ее просто за дверь выставить хочется. Вызовешь отвечать — она из-за парты минуты три вылезает, чтобы все полюбовались, все внимание обратили, какое сокровище рядом с ними находится. Выплывет к доске и эдак королевски класс оглядывает. Озирает владения. Молча. Поскольку сказать ей обычно нечего. У доски то есть. Вернется на свое место — и давай какие-то сверхважные проблемы обсуждать. Про перемены и говорить нечего. А Глебов ухитрился ей и обеим ее ближайшим «фрейлинам» по микрофончику прицепить. И несколько разговоров записал — когда они обсуждали мальчиков вообще и способы соблазнения Братченко в частности. А после запустил это дело через школьную радиосеть. А запись, надо сказать, чистенькая до изумления. Пока радиорубку взломали, запись как раз до конца и прокрутилась: «Вы прослушали радиоспектакль «Избушка, избушка, повернись ко всем задом, ко мне передом». За лексику персонажей постановщик ответственности не несет». А лексика там, между прочим, та еще. В общем, картинка, писанная маслом: все хохочут, Изабелла в истерике бьется, и все такое. В рубке пусто, только магнитофон крутится. А Изабеллу теперь иначе как «избушкой» и не зовут. Ну, естественно, Глебов первый на подозрении — он же у нас маг и кудесник по части всякой техники. Доказать не докажешь, а для того, чтобы неприятностей устроить, доказательств и не требуется.
— Он же в Москву на олимпиаду должен был ехать…
— Черта с два он теперь куда-то поедет. Директриса в бешенстве, а без ее ходатайства ни районо, ни гороно пальцем не шевельнут.
— У него же первое место по городу.
— Ну и что? Знаешь, что они говорят? «Как мы можем такого направлять, он там город опозорит. А вы, Олег Георгиевич, вместо того, чтобы приструнить хулигана, его же еще и поощряете. Подумайте о воспитательном эффекте — после такого возмутительного поступка мы его вдруг на международную олимпиаду пошлем. Так каждый решит, что это нормальное поведение». Когда всякие детки на головах ходят — это ничего, это можно, как же, этот папа нам компьютерный класс помог оборудовать, этот ремонт через свою фирму сделает, а этот... Тьфу!
— А его родители? — зачем-то поинтересовалась любопытная я.
— Глебов с двоюродной теткой живет. А родители вечно на каких-то скважинах, нефтяники или, может, геологи, не знаю точно, деньги зарабатывают. За обучение родного дитяти платят аккуратно, а у нас, сама знаешь, не всем по карману.
Узнать продолжение истории о юном техническом даровании помешала классическая застольная авария. Я и то начала уже удивляться — почему это нынешние посиделки происходят без каких бы то ни было эксцессов. Никто еще ничего не уронил, не разбил, никто ни с кем не поссорился — прямо институт благородных девиц, а не собрание гуляющих журналистов. Ну вот, доудивлялась.
Батисов, попытавшись выбраться из-за стола с нашей стороны, «не справился с управлением». И нечего смеяться! Поглядела бы я, как вы управляли организмом, в котором столько всего булькает. Батисов — лапочка и солнышко, даже тогда, когда выпьет. И вообще профессионал: писать или править может в состоянии любого нестояния. А это, между прочим, качество весьма полезное. Особенно для личности, которая алкоголь использует примерно так же, как все остальные пищу — для поддержания жизнеспособности. Правда, иногда жизнеспособность повышается за счет потери координации.
Запутавшись в стульях и собственных конечностях, «солнышко» постаралось свалиться прямо на меня. А поскольку он килограммов на двадцать тяжелее, я тоже не удержалась и ткнулась локтем в стол. Из глаз брызнули все восемьдесят восемь созвездий, но еще хуже было то, что в точке соприкосновения лежал чей-то недоеденный бутерброд. Ладно бы с сыром, а то с рыбными консервами. Я вздохнула...
…и — молча, представьте себе! — пошла отмываться.
Неподалеку от умывальника — ох, только бы вода текла, как следует, а то вечно она капает вроде Бахчисарайского фонтана — я обнаружила пропавшего из "блиндажа" Марка. Я-то думала, он уже домой двинулся. А он вместо этого стенку подпирает. Прямо лбом. Да еще и ладошки пошире растопырил.
Причем стенка вовсе не собиралась рушиться. Может, Маркушке померещилось что-то? Для творческой личности, превысившей норму, — обычное дело.
Тем более, и вид у личности... Н-да... Сниматься в рекламе чудодейственных витаминных комплексов его явно не возьмут. Даже в кадр «так выглядит человек ДО приема нашего средства». Разве что для ужастиков подойдет. Пятна какие-то — синяки, что ли? С кем это он подраться ухитрился? Нет же никого. А кто есть, все в "блиндаже". И вообще цвет физиономии как у двухнедельного покойника. Ага! Пожалуй, все просто: ничего Маркушке не мерещилось, а за стенку держится, дабы не упасть.
Однако, странно... До такого состояния редакционный народ обычно не напивается, все своими ногами по домам расходятся. Даже разговаривают при этом вполне цивилизованно. Границу между «не совсем трезвым» и «совсем нетрезвым» человеком обычно перешагивает только Батисов. Перешагивает, и сразу ложится. Но Маркушке-то оно не по чину.
Марк заметил меня и, попытавшись сфокусировать расползающиеся глаза, издал какой-то невнятный звук: не то «Рита», не то «идите вы»... Закончить мысль ему не удалось. Бледно-зеленый цвет физиономии превратился в почти белый, и Марк с неожиданной резвостью рванулся в сторону умывальника.
Но не дошел.
Абсолютно лысый мужик с большими, плотно прижатыми к черепу ушами — судмедэксперт, а может, патологоанатом, кто их тут, в морге разберет — поглядел на меня, вздохнул... Ни взгляд, ни вздох не выражали не то что любви или там сочувствия — тут не мелькало и тени простенькой доброжелательности.
Вроде, и выгляжу я сегодня вполне пристойно, как цивилизованная личность, — правда, по причине, никакого отношения к моргу не имеющим. Не являться же в облздрав на официальное интервью в джинсах и футболке. Пришлось привести себя в относительно приличный вид, и вряд ли я успела этот вид растерять по дороге от облздрава до морга. Почти официально выгляжу, честное слово.
А этот потрошитель трупов смотрит на меня, как хозяйка на позавчерашнюю колбасу: то ли еще съедобна, то ли пожарить надо, то ли просто выкинуть. Или — применительно к месту встречи: какой из прозекторских столов больше подойдет для этой нежданной визитерши.
С чего бы? Или это профессия так себя оказывает — какое может быть дружелюбие, когда каждый день сплошные жмурики вперемешку с безутешными родственниками.
А может, мне просто мерещится? После таких бесед, как с этим типом из облздрава, надо сразу в отпуск уходить, а не по моргам шляться. Полтора часа разливался соловьем, а выжми эту музыку на предмет информационного содержания — полный ноль. Это же талант просто — полтора часа распинаться на всякие важные темы, и не сказать при этом вообще ничего! И главное — врет, знаю, что врет, и он знает, что я знаю... Бр-р!
В ответ на мою вступительную речь — Валя Марков, мол, коллега мой и все-такое — «потрошитель» угрюмо буркнул:
— А родственников у него нет?
Пожалуй, мне все-таки не мерещится: голос у мужика, как будто его часов шесть в морозилке держали. Ах да! Морг — он же по сути большой холодильник. Значит, это все-таки профессиональное.
Отвечать не хотелось, да и нечего было отвечать. Не рассказывать же про то, что я тут нахожусь исключительно по причине неистребимого собачьего не то любопытства, не то охотничьего инстинкта — уж очень мне не понравилось, как выглядел Марк перед тем, как его увезли.
И народ, который похоронами занимался, буркнул мне чего-то невнятное: не то печенка отказала, не то еще что-то в этом роде. Ну да, все едино человек помирает от остановки сердца.
И вот мне обязательно зачем-то требуется выяснить, отчего же это сердце остановилось. А больше всего мучает ненормальная совесть — а вдруг это я чего-то недосмотрела.
— Нет у него никого, — я даже в рифму заговорила, должно быть, от растерянности. — Да вы забудьте про мою принадлежность к женскому полу. Вопрос на две минуты. Или он от чего-то сложного умер, двух минут не хватит?
— Да хватит, конечно... — он снова замолчал. Правда, замороженный какой-то.
— Только, если можно, попроще, без спецмедтерминов. На уровне табуретки.
— Ну, если табуретки...
Глядите-ка, он еще и усмехаться умеет!
— Вы знаете, что такое трихопол?
— Ну... по-моему им всякое такое лечат... венерическое. Или раньше когда-то лечили.
— Совершенно справедливо. С одним уточнением: он несовместим с алкоголем. А ваш коллега, бывший господин Марков...
Ох, и шуточки у них тут! Профессиональные, что ли? «Бывший господин Марков», надо же! Но цинизм это или не цинизм, а ведь абсолютно справедливо. То, что осталось от бедного Марка, уже явно не «господин». Да и вообще не человек. Тоже цинизм, между прочим. А куда деваться? От болезненных эмоций одно спасение — черный юмор. Действенно, хотя и не всегда аппетитно.
В морг я притащилась через пару-тройку дней после похорон, когда угрызения совести стали совсем уж невыносимыми: вот, увлеклась беседой, не заметила, что Марк подевался куда-то, а главное, надолго. Может, вызвали бы «скорую» пораньше, его, бедного, и успели бы откачать. Живая... ох, как раз уже неживая — иллюстрация к вопросу о вреде неумеренных возлияний.
Хотя я, признаться, ни разу еще реально не видела, чтобы человек умер от передозировки алкоголя. Русский человек, я имею в виду. Какой-нибудь хлипкий европеец еще да, а наши российские организмы цистернами употребляют жидкости, от которых даже подопытная крыса загнется — и ничего, разве что в отключке пару часов проваляются, и снова на стеклянные баррикады. Может, у него с сердцем нелады были? Или какая-нибудь язва? Или выпивка вообще ни при чем, а помер он от, к примеру, аппендицита... Но и тогда — если бы «скорую» вызвали пораньше, все, глядишь, и обошлось бы. Куда ни кинь, всюду клин, говорит по этому поводу мудрый русский народ.
Нет уж, чтобы всю жизнь потом себя не виноватить, надо выяснить, как же это Марка угораздило. Тут не то что в морг поедешь — в гости к дьяволу не откажешься. Раздобыть того, кто занимался вскрытием было сродни первым шести подвигам Геракла, уговорить его побеседовать — шести оставшимся. Никогда бы этого не осилила, если бы не желание утихомирить собственную совесть — за эти дни она изгрызла мне внутренности не слабее знаменитого спартанского лисенка. Осилила. Ну и... При чем тут трихопол?
— ...он, во-первых, принял чрезмерно большую дозу — это часто бывает при самолечении. Думают, что быстрее подействует, и вместо полграмма на прием давай чуть не вдесятеро глотать. Само по себе это не особенно опасно, но ваш коллега после этого употребил, на мой взгляд, еще не меньше полкило водки. Вот и результат. — Он посмотрел на меня почему-то укоризненно, как будто это я Марка спаивала. — Вы извините, мне нужно идти.
— А если бы «скорая» раньше приехала, он мог бы выжить?
— При таких дозах? Сомневаюсь, — теперь мужик смотрел на меня вроде бы как даже с намеком на сочувствие. Слабеньким таким, но все же... Может, он решил, что у меня там любовь была? А-а, неважно, мне бы понять, как все это вообще могло произойти.
— Единственное, что могло его спасти... Если бы сразу откачать выпитую водку... Но он ведь ее не в один присест принял? Желудок пустой, всасывание мгновенное... Нет, «скорая» тут ни при чем, не надо их обвинять. И себя не мучайте, — неожиданно мягко добавил он, повернулся и ушел.
Я осталась стоять в полной растерянности. Значит, не почки, не сердце, ничего такого, совесть моя может прекратить свою грызню. Не за что. Ибо единственное, что я знала абсолютно точно — я, Маргарита Львовна Волкова, в жизни своей ни разу с трихополом не сталкивалась и уж тем более не угощала им Марка.
В десяти метрах от морга между двумя довольно облезлыми зданиями притаился небольшой скверик. Наверное, специально для того, чтобы безутешные родственники могли успокоить нервы после посещения малоприятного места. Я, конечно, не относилась к упомянутой категории ни по первому, ни по второму параметру, но — видит Бог! — очень даже нуждалась в тихом уголке, чтобы несколько прийти в себя. Услышанное основательно выбило меня из равновесия, мысли разбегались беспорядочней, чем тараканы от яркого света.
Что же это получается? Марк ведь заявил, что по всем анализам чист, аки слезы ландыша. Так зачем же он глотал этот чертов трихопол? А может, он и не делал никаких анализов, присочинил для красного словца — с него станется. А про «безопасность» свою напел как раз потому, что пролечился...
Вот не было печали! Придется ехать на Красный спуск и разыскивать там неизвестного Славу, про которого я ничегошеньки не знаю, кроме того, что он приятель Марка, и тот несколько дней назад к нему заходил. Тоже, кстати, неизвестно — на самом ли деле заходил, или только сказал так. Да и приятель — понятие растяжимое. Может, случайный знакомый, который его и не вспомнит. Все равно надо, иначе та же совесть меня сгложет так, что и скелета не останется.
А может, и не совесть. Что-то в этой истории не так. Глупая смерть.
Конечно, смерть вообще не бывает умной, но не может ведь идиотизм доходить до такой степени: не просто глупо, а совершенно бессмысленно.
В городском КВД мне раньше бывать не приходилось — ни по работе, ни тем паче по личным надобностям. Повезло! Честное слово, сюда народ надо специально водить: берегитесь случайных связей, а то и вам такой же кошмар грозит. Наихудшая вариация на тему районной больницы тридцатилетней давности: кафельный пол цвета высохшего навоза, грязно-синие масляные стены, щербатые ступеньки — жуть! Вот где фильмы ужасов надо снимать. Сытый западный зритель бешеные деньги за просмотр заплатит — ему-то такое и в страшном сне привидеться не может.
Никаких связей в этом очаровательном заведении у меня не имелось. К сожалению. Ибо сервис вполне соответствовал интерьеру. Чрезмерно накрашенная девица в регистратуре с отзывчивостью электромясорубки вывалила на меня кучу сведений о врачах, анализах и ценах — не поднимая глаз. Чтобы не смущать, что ли? Только минут через пять мне удалось пробиться через поток ненужной информации и выяснить, что фамилия Марков ей ничего не говорит, а врачей по имени Слава у них работает трое: у двоих сейчас прием, а третий в отгуле. Через четверть часа стало ясно, что ни один из имеющихся в данный момент в наличии Слав не является тем, кто мне нужен. Еще десять минут потребовалось, чтобы убедить девицу в том, что мне жизненно необходимо связаться со Славой номер три, и это абсолютно срочно. Домашний телефон его она мне так и не сообщила, набрала номер сама, повернув предварительно аппарат (дисковый! я и не думала, что такие еще существуют) так, чтобы я не смогла определить, какие цифры она набирает. Ну и секретность у них, ФБР позавидует!
Не то у Славы был очень хороший телефон, не то очень громкий голос — когда он наконец, после пяти-шести гудков, ответил, мне было прекрасно слышно: «Какие еще посетители, если у меня законный выходной? Всех на завтра, ясно?» Девица растерялась и после минутного замешательства, так и не сумев выдавить из себя ничего вразумительного, передала мне трубку. Пришлось брать быка за рога:
— Слава, здравствуйте. Меня зовут Рита, я, как и Марк, работаю в «Городской Газете», и мне нужно с вами поговорить. Лично.
— У меня прием завтра с двух, приходите, — даже по голосу было слышно, как он недоуменно пожимает плечами. Должно быть, решил, что Марк по-приятельски направил к нему кого-то провериться или полечиться.
Вот черт побери! Они же друзья вроде или по крайней мере приятели, а я тут… с новостями. Но — куда деваться?
— Извините, что настаиваю, но, во-первых, это срочно, во-вторых, не касается вашей профессиональной деятельности.
— А что случилось? — он явно забеспокоился.
— Мне не очень хотелось бы обсуждать это по телефону.
— Да? Понимаю, — после секундной паузы ответил невидимый Слава. Голос у него был хороший — богатый такой баритон, сочный и доброжелательный. — Как выйдете из нашей двери, напротив будет дворик с каруселью, двумя песочницами и скамейками. Ждите меня там, я буду минут через двадцать.
— А... — начала было я, но Слава уже повесил трубку. Интересно, как я его узнаю?
Опасения, впрочем, оказались излишними. Прежде всего, во дворике было совершенно пусто. Не до такой степени, как в пустыне Гоби или хотя бы в причерноморских степях, но и человеческим муравейником здесь не пахло. Некоторые приметы цивилизации, впрочем, присутствовали — в виде указанных Славой карусели, песочниц и полудюжины скамеек. Кроме них, имелся еще доминошный стол. А в центре двора возвышался трехметровый деревянный медведь. Вокруг него с гордым видом расхаживал огненно-рыжий петух и время от времени косил на меня блестящим черным глазом. Иллюстрации к сказкам Афанасьева, только лисы и не хватает.
Единственная человеческая особь, обнаруженная при более внимательном осмотре, рылась в песочнице, помогая себе гнутой столовой ложкой. Лет юному строителю было от силы пять, а то и меньше, так что Славой он быть никак не мог. Когда же через семнадцать минут появился искомый Слава...
Ой, мамочки мои! Чтобы такое изготовить, двух меня, пожалуй, маловато будет. Он напоминал нечто среднее между небольшим дирижаблем, Кинг-Конгом и поздними портретами Бальзака.
— Рита? Вы от Марка? А почему сам не пришел?
Я открыла было рот, чтобы ответить, и тут же поняла, что не получается. Ну что я ему скажу? Умер? Отравился? Несчастный случай? Тем более, я абсолютно не представляю себе, что его с Марком связывало. Может, они вообще лучшие друзья со школьных лет. Ведь сразу сорвался и приехал — значит, не просто дальние знакомые. Ох! Он, конечно, уже готов к неприятным известиям, но все эти фразы настолько бессмысленны... Стоп! Чтобы не было бессмысленно... Все равно на любое сообщение последует вопрос «как?» Так, может, и начать прямо с этого? Коротко, ясно и без особых эмоций. Не совсем ответ, но сойдет.
— Трихопол плюс водка. Много.
Теперь уже мой собеседник потерял дар речи. Надолго. На минуту или две. Потом, наконец, он спросил:
— Когда?
— Почти неделю назад.
— Но... — он опять надолго замолчал. — Этого не может быть.
Наверное, я после визита в морг выглядела примерно так же: шок, выраженный единственной мыслью «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Сейчас у меня в мозгах уже крутилась парочка более-менее логичных объяснений, только информации не хватало. Ну ничего, сейчас и Слава перешагнет первое потрясение и начнет соображать. Это только в мексиканских сериалах персонажи могут до бесконечности переживать на тему «ах, как же это!» Нормально устроенная голова после первого шока автоматически начинает перебирать кусочки рассыпанной головоломки, чтобы сложить из них хоть сколько-нибудь правдоподобную картинку. Бессмысленных событий не бывает — это человек запоминает еще в раннем детстве на подсознательном уровне. И на том же подсознательном уровне понимает: если что-то выглядит бессмысленным — значит, либо смотришь не с той стороны, либо не хватает каких-то важных кусочков.
— Как вы меня нашли?
Ну вот! Для того чтобы «включиться», ему понадобилось всего минуты три. Хотя вопрос он задал странный. Какая разница — «как». Но судя по шоковой реакции на мое сообщение, а еще более по тому, с какой скоростью Слава поспешил встретиться — приятелями они были все-таки достаточно близкими, тут Марк не соврал. Ладно, попробуем по-другому.
— Вам важно «как» или все-таки «почему»?
— Извините, я немного замедленно соображаю, еще не воспринял. Как — понятно, вы все-таки журналист. Он так радовался этим анализам, что наверняка рассказал и на работе, дальше — дело техники.
— Радовался? Он что, предполагал, что чего-то подцепил?
— Да нет. Он не так радовался, как, например, девица, которая узнает, что не беременна. Это было как-то, ну, юмористически, что ли... Даже не радовался, а как бы... гордился, это, наверное, ближе. Но тоже не всерьез, а с шуточками. Уговорил меня отметить такой торжественный день, выпили по бутылке пива...
— А может быть, у него в этот день что-то еще произошло? Или должно было?
— Не знаю, — Слава покачал головой. — Но думаю, он сказал бы. А то были все шуточки — ему теперь, дескать, тоже можно штамп ставить — «проверено электроникой».
— Штамп? Может, он жениться собрался?
— Да ну, это он точно бы сказал. Да я и не уверен, что именно штамп. Может, знак качества или даже, по-моему, печать. Это как-то мельком прозвучало, не помню. Пошутил еще, что так редко видимся, что за каждую встречу можно специальный тост предлагать.
— Вы действительно редко виделись?
— Да когда как, — пожал плечами Слава, при его габаритах это походило на небольшое землетрясение. — Когда раз в неделю, когда по два-три месяца не встречались. Сами знаете, дела, работа. Он и в этот раз из-за работы обратился. Что-то ему по интим-клиникам надо было сделать, ну, а я, естественно, эту кухню более-менее знаю. Рассказал ему, как и что, кто посерьезнее считается, кого совсем в упор не видят.
— Вообще или конкретно?
— Ну, три самые, как сказать, популярные я ему назвал: «Тонус», центр «Двое» и «Сюжет-клуб».
— Они действительно самые толковые?
— Вот и Марк о том же спрашивал. Тут сложно. В общем-то, все эти клиники — кстати, ни одна из них не имеет юридического права так называться — практически все они занимаются одним и тем же, примерно одними и теми же средствами. А популярность... Она ведь не только от качества собственно медицинских услуг зависит. Имидж, реклама, стиль работы с пациентами... Цены, в какой-то мере... Он хотел несколько сам обойти. Можно было и наугад выбрать, но ему, по-моему, хотелось кого-нибудь еще и на рекламу раскрутить, а об этом лучше разговаривать все-таки с теми, у кого нормальный доход. Хотя и тут возможны варианты.
— Может, он какую-то важную или просто встречу упоминал?
— Я понимаю... Нет, такого не помню, по-моему, нет. Обычный разговор, почти ни о чем. Какой трихопол, откуда? Это точно?
— Патологоанатом сказал.
— Н-да. Может, все-таки ошибка? Ну, не может такого быть! Если бы он и в самом деле чего-то схватил, наверняка ведь ко мне бы обратился, к кому еще. И препарат я ему дал бы поновее и поприличнее. Вы узнайте еще раз, могли ведь они ошибиться? — Слава с надеждой посмотрел на меня.
С полчаса я сидела на набережной и глядела в серую воду. Очень хотелось залезть в горячий душ и как следует отдраить себя жесткой мочалкой. Какая гадость эта ваша заливная рыба! Вот с кем я не хочу разговаривать, так это с интим-клиниками. А куда деваться? Версия ошибки эксперта убедительной не казалась. Ни. На. Грош. После визита в морг я залезла в кое-какие медицинские справочники — симптоматика вполне соответствовала тому кошмару, который мне довелось лицезреть. Оказывается, трихопол не просто не сочетается с алкоголем, но некогда даже использовался при лечении алкоголизма. В небольших дозах. Так что, гадость не гадость, а придется. Наверняка Марк получил «лекарство» незадолго перед смертью. В противном случае отрава либо сработала бы раньше — при его-то привычках, либо большая часть уже вышла из организма естественным путем. В общем, надо проверить все встречи Марка в тот день.
А чтобы не так тошно было, надо бы еще и в гороно зайти. Может, этот не по годам шустрый Глебов и хулиган, но олимпиаду-то он выиграл! И как хотите, а всего лишь из-за шалости, пусть и довольно жестокой, не допускать его к другим, более серьезным соревнованиям — это как исключить чемпиона страны из олимпийской сборной под предлогом того, что он с соседями поссорился. Может, интерес прессы сподвигнет наших наробразовских дам несколько изменить отношение к ситуации?
Но сначала — клиники.
«Сюжет-клуб» больше напоминал вычислительный центр, чем медицинское учреждение: сталь, стекло и немного — совсем чуть-чуть — пластика и кожи. Худенькая стриженая девочка без следа косметики — разительный контраст с КВД! — задала единственный вопрос:
— Вам помочь? — и неуловимым движением подвинула ко мне стопку информационных буклетов. На объяснения у меня ушло ровно пятнадцать секунд, Марка она вспомнила сразу.
— Да-да, конечно, приходил несколько дней назад, такой усатый, сразу видно — журналист. Я думала, он с телевидения, оказалось, из газеты, правильно? Беседовал с Владимиром Ивановичем, это наш директор, Красниковский Владимир Иванович. Подождите минуточку, пожалуйста.
Она пощелкала клавишами у себя на пульте:
— Владимир Иванович, к вам из «Городской Газеты»... нет, девушка... да, конечно. — и, повернувшись ко мне, сообщила:
— Владимир Иванович освободится через десять минут, подождите, пожалуйста, в холле.
Ровно через десять минут меня пригласили в кабинет, целую стену которого занимало громадное окно с видом на речные просторы. Владимир Иванович, да простят меня читатели, больше всего напоминал сперматозоид: маленький, тощий, большеголовый и очень-очень шустрый.
— Добрый день, — он легко улыбнулся. — Чем могу служить? — он сделал паузу, давая мне возможность представиться.
— Меня зовут Рита, и, если вас это не затруднит... не могли бы вы вкратце рассказать, о чем беседовали с Марком, ох, простите, с Валентином Борисовичем Марковым.
Владимир Иванович хмыкнул, однако, не задал ни одного вопроса. А ведь должен был поинтересоваться хотя бы тем, почему вместо одного журналиста является другой. Может, конечно, господин директор в принципе не любопытен, но не до полного же безразличия!
— Только вкратце, — предупредил нелюбопытный директор. — У нас с вами двадцать минут, идет? Вы извините, что тороплю, но вы без звонка, а у меня график. Если нужны будут подробности, тогда ближе к вечеру.
С минуту мы с ним еще изображали Бобчинского и Добчинского — «извините, только после вас».
— Так. В основном вашего коллегу интересовала, если можно так назвать, механика учета информации. Осложняет ли дело анонимность, могут ли перепутаться результаты анализов и возможен ли... ну, скажем, посторонний доступ к этой информации, то есть насколько она действительно анонимна. Пункт первый. Анонимность и учет. Тут все просто. Никакой принципиальной разницы нет, под каким именем объект учитывается: Петр Иванович Сидоров или «Джеймс Бонд». Единственное, что нужно проверить — нет ли совпадений. А это делается автоматически: когда регистратура набирает названное имя, в случае дубля компьютер сам про это скажет, мол, имя уже занято.
— И что тогда? Цифровой индекс?
— Теоретически возможно, но практически мы стараемся не использовать имен, включающих цифры: люди гораздо чаще путают числа, нежели слова, правда? — улыбался Владимир Иванович часто и объяснял легко и доходчиво, как хороший лектор. — Мы, конечно, не станем вслух подозревать пациента в том, что он способен ошибиться, это невежливо. Просто говорим, что программа запрещает цифровые символы. С влиянием анонимности на систему учета все понятно?
— Да.
— Тогда пункт второй. Посторонний доступ. Что-то не так?
— Э-э... По-моему, второй пункт был о перепутывании результатов.
— Оставим на сладкое, там много подробностей. С уровнем секретности дело обстоит так же, как с любыми другими видами пароля. Документов мы не спрашиваем. Клиент сам называет выбранное имя. И ни мне, ни регистратуре, ни врачам неизвестно, кто такой на самом деле «Джеймс Бонд» — Петр Иванович Сидоров или, наоборот, Сидор Петрович Иванов. Зная о существовании кода «Джеймс Бонд», любой человек может прийти и запросить результат, да и приходить не обязательно, можно и по телефону. Но для того, чтобы как-то воспользоваться этими результатами или, к примеру, сдать анализы за другого — в чем я, правда, не вижу особого смысла — все равно надо знать, кто стоит за этим именем. А эта тайна сокрыта в мозгу Петра Ивановича Сидорова, который придумал себе такое имечко. И пока он сам никому не проговорился — соответствие настоящего имени и псевдонима останется в секрете. Мы не можем раскрыть этот секрет просто потому, что не знаем его. Так?
— Понятно.
— А теперь самое интересное. Возможность ошибки. О случайностях мы говорить не будем. Во-первых, вероятность меньше, чем перепутать младенцев в роддоме. Во-вторых, вашего коллегу, кажется, не интересовали случайные ошибки.
— А какие? — не удержалась я от вопроса.
— Намеренные. Идея вашего коллеги была такова. Допустим, я, злой и нехороший, хочу устроить вам — как клиенту — основательную нервотрепку. Или заставить вас раскошелиться. Например, вы чисты, как высокогорный ледник, нет у вас никаких болячек, а проблемы с потенцией, о которых вы так переживаете, пройдут при нормальном сне и питании, и никакого такого специального лечения не требуется. Но я, вместо того, чтобы вас успокоить, сообщаю совсем-совсем другое. Представили? Вы получаете дополнительный стресс, а я с вас денежки за совершенно вам ненужное лечение. Все понятно? Ну вот. Именно этот аспект деятельности клиники мы и обсуждали с вашим коллегой большую часть времени. Возможность махинаций. Тем более, что многие заболевания мочеполовой сферы протекают, по крайней мере первое время, почти бессимптомно. Бить себя пяткой в грудь и клясться, что подобные махинации немыслимы, несовместимы с профессиональным самоуважением и вообще в принципе невозможны, я не стану, бессмысленно и вообще глупо. Возможны, разумеется. Вот только для того, чтобы подобные махинации осуществлять, нужна информация. То есть, как и в предыдущем случае, мне должно быть известно, что «Джеймс Бонд» — это Петр Иванович Сидоров, с которым у меня либо личные счеты, либо я знаю, что он в состоянии оплатить дорогое лечение. Иначе в этом нет вообще никакого смысла. Так?
— Логично. А что, лечение действительно настолько дорогое?
— Смотря что лечить. И как. Сами понимаете, даже аспирин бывает наш, а бывает импортный, да еще и растворимый — уже на порядок дороже. С прочими лекарствами и процедурами примерно так же. Даже при одних и тех же проблемах приходится исходить не только из необходимости, но и из размера кошелька. Кстати, дороже — совершенно не обязательно лучше. А есть назначения, без которых вообще можно обойтись, денег стоят, а служат исключительно для создания дополнительного комфорта. Тут много разных тонкостей, у нас сейчас на это просто времени не хватит. Если интересно, можно еще одну такую встречу провести. Кстати, с вашим коллегой мы договаривались, но он что-то не позвонил.
Я представила, как сине-зеленый Марк слезает с оцинкованного стола, с натугой открывает тяжеленную дверь холодильника, подходит к столу дежурного, снимает трубку... Бр-р! Конечно, ничего этого я господину Красниковскому объяснять не стану — а вдруг это он Марка трихополом накормил. Хотя зачем в таком случае вываливать передо мной всю механику возможных... э-э... махинаций — непонятно. С другой стороны, непонятно, почему он не поинтересовался причинами отсутствия самого Марка. Но все равно, лучше помолчать. В смысле лишнего не говорить.
— Да обстоятельства не сложились, — объяснила я. Собственно, объяснение не хуже всякого другого. Главное — ни слова лжи. Действительно, обстоятельства.
— Вот, в основном, и все.
— Владимир Иванович, еще пару коротких вопросов сейчас можно?
— Даже три. Но не больше. Правда, время поджимает, — он улыбнулся. Улыбался он часто и легко. Не той заученной американской улыбкой, которой одаривают клиентов продавщицы фирменных салонов, а... так улыбается человек, у которого просто хорошее настроение и вообще он полагает, что жизнь — довольно-таки забавная штука.
— Вопрос первый: когда — точно, включая время — был у вас Марков? Особенно время, день я знаю. Это можно как-то выяснить?
Владимир Иванович нажал клавишу селектора.
— Марина, будь добра, посмотри, около недели назад у меня был на приеме господин Марков, во сколько это было?
— В двенадцать пятнадцать, — ответил селектор после полуминутной паузы. Шустрые они тут, как...
— Второй вопрос. Только не удивляйтесь. Вы ему ничего не дарили?
— Конечно, — он пожал плечами. — Если это можно назвать подарком. Ох, извините, вам — забыл. — Он протянул мне небольшой календарик, на обороте которого красовался текст с милым заголовком «Любовь: техника безопасности». — Наш, фирменный.
— Спасибо. И уж просветите меня напоследок, а то любопытство замучает — что за странное название для клиники — «Сюжет-клуб»?
И тут он расхохотался.
— Ох, я иногда жалею об этой шуточке. Напишите это по-английски. Теперь прочитайте, как будто это по-русски, но английскими буквами...
Я послушно написала в блокноте: «Plot-club».
— Плот... клаб... или слаб... О! Плоть слаба, да?
— Ну да. Не совсем точно с точки зрения филологии, но так оно когда-то и получилось. Молодые были, веселились не в меру. Сейчас уже, признаться, и не смешно. Хотя запоминается название сразу — а что еще нужно от названия? И смысл вполне позитивный: если у вас возникли проблемы, то это еще не конец жизни, а так, один из ее сюжетов. Главное — не нервничать. Ну, до свидания. Если что, звоните или приходите.
Дама из гороно, которая курировала проведение всяческих конкурсов и олимпиад, лет десять назад, похоже, сильно огорчилась тем, что ей никогда уже не будет сорок, — и с тех пор так и пребывала в таком огорченном состоянии. А посетители — в частности я — отвлекали ее от этой скорби и потому требовалось побыстрее их спровадить. Она весьма смутно помнила, что за Глебов занял первое место на городском этапе пресловутой олимпиады «Третье тысячелетие». Да и саму олимпиаду она воспринимала несколько скептически, будучи свято убежденной в том, что подбные мероприятия должны быть исключительно профильными: отдельно по истории, отдельно по биологии и так далее. А сваливать в одну кучу физику, химию, математику, компьютер и еще какую-то там эвристику — полное безобразие. Как тогда руководить-то?
Да и вообще, как можно серьезно относиться к олимпиаде, которую проводит не министерство образования. Так что, совершенно непонятно, почему это вдруг журналист серьезной «Городской Газеты» заинтересовался такой ерундой, вместо того, чтобы...
Минут десять она пыталась мне втолковать, о чем на самом деле следует писать. А вопрос о перспективах участия победителя в общероссийском туре ее вообще удивил. Если уж какая-то там «World technics» (она произносила «олд техник») затевает чего-то непонятное «для наших детей» — вот пусть она все и оплачивает. При чем тут городской отдел образования?! Н-да, здесь загадочному Глебову явно ничего не светит.
О господи! Сколько же они тут берут за лечение? Такой интерьер наверняка не дешевле, чем содержание белого слона. Говорят, лет сто или двести назад король Сиама, когда хотел уничтожить неугодного сановника, дарил ему белого слона. Священное животное, вдобавок королевский подарок — не продашь, не передаришь и вообще будешь холить и лелеять. Пока по миру не пойдешь. Ибо холенье и лелеянье — в смысле, прокорм и все такое — белого слона обходится весьма недешево. Простенько и изящно.
Н-да. Если выражаться еще понятнее, то учреждение с многозначительным названием «Тонус» и от КВД, и от «Сюжет-клуба» отличалось примерно так же, как «кадиллак» от «Нивы». «Нива», конечно, практичнее, но...
И готова поспорить на трамвайный билет против путевки на Канары, что, поскольку человек с «горизонтальными» проблемами чувствует себя, как правило, не очень комфортно, восемь из десяти клиентов выбрали бы «Тонус». Во-первых, «круглосуточное дежурство и полная конфиденциальность». Во-вторых, обстановка. Натуральное дерево, натуральная кожа, натуральный мрамор, фонтан прямо в холле, плавно переходящем в зимний сад со вполне натуральной зеленью. Полумрак, тишина, покой и полная умиротворенность. Еле слышно играет музыка, и даже кажется, что тихий-тихий голос нашептывает в уши: «Все наладится, ничего страшного, мы решим все ваши проблемы, расслабьтесь и ни о чем не беспокойтесь». Не то Швейцария, не то Англия — но уж никак не провинциальная Россия.
Зато тайны мадридского двора тут разводили не хуже, чем в КВД: нет, что вы, мы ничего не знаем, и сказать не можем. Правда, у меня, видимо, прямо на лбу крупными буквами написано «журналист», а клиентов столь истовое соблюдение секретности наверняка привлекает.
Ценой колоссальных усилий удалось лишь добиться личного приема у директора «Тонуса» господина Котова. Директор именовался Виктор Андреевич и лицом изрядно смахивал на ломоносовский мозаичный портрет Петра I: щечки, улыбочка, кошачьи усики. Фамилия подходила ему идеально.
В просторном кабинете, выходившем окнами прямо на подъезд клиники, сказка про белого бычка возобновилась, теперь с приправой в виде преувеличенной любезности. Но столь же безрезультатно.
Виктор Андреевич вел себя как абсолютный идиот, который совершенно не может понять, чего мне тут понадобилось. Никакого Маркова он в глаза не видел, может быть, кто-то из заместителей беседовал, вызываем заместителей, нет, ничего подобного, никто не помнит такого. Ну, и далее в том же духе. И все это со сладкой улыбочкой, с вежливейшими ужимками. Надо полагать, что, владея таким заведением, как «Тонус», господин Котов крайне заинтересован в благожелательности прессы, но все же слащав как-то чересчур.
Впрочем, если предположить, что до «Тонуса» Марк в тот день так и не добрался, а был где-то в другом месте, к примеру, в том же центре «Двое» или вовсе на каком-нибудь личном свидании... Тогда ужимки господина Котова вполне понятны: непонятно зачем притащилась какая-то журналистка, выгнать не выгонишь, мало ли чего она потом напишет. Вот и старается, бедный директор — чтобы и с журналисткой не поссориться, и лишнего не наговорить. А что до кошачьих усиков — мало ли какая у кого внешность. Кошки вообще-то — милейшие создания, и сходство с ними — не основание для недоверия, скорее, наоборот.
По чести сказать, моя предвзятость объяснялась абсолютно личными причинами. Виктор Андреевич напоминал не только петровский портрет, но и, главное, одного моего давних времен приятеля. Точнее, не особо близкого знакомого — спаси меня бог от таких «приятелей». Игорек был настоящим мачо и обладал комплексом личного превосходства размером с пирамиду Хеопса.
А уж как он, помню, обращался со своей женой... К уверенности в своем превосходстве тут добавлялось убеждение в изначальной неполноценности женщин, довольно широко распространенное среди наших мужчин и усиленно ими пропагандируемое. Настолько усиленно, что даже и на женщин частенько действует. Многие из них чуть ли не с пеленок уверяются в том, что мужчина — высшее создание, а женщина — лишь придаток к нему. Ну, а Оленька, клуша, и вовсе была затюкана до такой степени, что своего Игорька почитала не ниже бога. Ах, что он скажет, ах, вдруг ему не понравится, ах, ах и ах. По-моему, он ее даже поколачивал, хотя ручаться не буду.
Виктор Андреевич Котов своей кошачьей внешностью походил на Игорька, пусть не как две капли воды, но все-таки...
Нет, Ритуля, нельзя так к людям относиться, если уж чего-то пытаешься понять, в чем-то разобраться, постарайся сохранять беспристрастность, ладно?
Нормальный ведь дядечка, чего ты на него взъелась, а? Не понимает он тебя — так ведь не обязан, а ты, между прочим, ничего толком не объяснила. И не буду! — огрызнулась я сама на себя. Дядечка и впрямь, кажется, ничего себе. Вон даже чай сам готовит, секретаршу не стал напрягать. У меня, признаться, давняя слабость к хозяйственным мужчинам. Зря я так вскинулась. Последним штрихом, окончательно примирившим меня с директором «Тонуса», оказалась картинка на экране его компьютера — она очень удачно отражалась в полированной стенке шкафа, около которого Виктор Андреевич занимался чаем. По-моему, это была зарплатная ведомость. Почему это мне понравилось, я не знаю, но отношение к сверхзаботливому директору основательно улучшилось.
Центр, весьма недвусмысленно именуемый «Двое», возглавляла Ольга Григорьевна Серебрякова, дама более чем докторского вида: худощавая, с внимательными серыми глазами, исполненная прямо таки хирургической чистоты. Казалось немыслимым, чтобы этот организм подчинялся общим законам, то есть ел или, к примеру, ложился вечером спать. Наверное, на ночь она помещает себя в автоклав. Для дезинфекции. Хотя обручальное кольцо...
Кто-то, помнится, говорил мне, что такие вот... статуи представляют очень даже интересный объект для мужского исследования. Не знаю. Не могу представить. Уж очень замороженная эта Ольга Григорьевна. И центр был ей под стать: все белое, блестящее, накрахмаленное и, надо полагать, совершенно стерильное. В этом был определенный смысл. Скорее всего, пациент, попавший в такую обстановку, должен выздоравливать очень-очень быстро — от одной неловкости за свое несоответствие окружающей белизне. Кстати, невзирая на название, подавляющее большинство пациентов были женского пола.
Впрочем, на самом-то деле в центре «Двое» все было устроено очень толково, без заморочек и нервотрепки. Пред ясные очи Ольги Григорьевны меня допустили без каких бы то ни было сложностей, и формулировка «по личному вопросу» их вполне удовлетворила.
Да и сама Ольга Григорьевна ничем, кроме чрезмерной стерильности, не вызывала ни удивления, ни тем более раздражения. Ну, похож человек на автоматическую куклу, и что? Мое какое дело? Быстро, толково и внятно ответила на все вопросы, даже не поинтересовавшись, чего это я бегаю по следам другого корреспондента. Вскинула удивленно круглую бровь — и все.
Да, Валентин Борисович был у нас несколько дней назад. Во сколько? Минуточку. С половины второго до десяти минут третьего. О чем спрашивал? О системе учета, о сохранности данных, о гарантиях анонимности. Причем, слово «анонимность» моей собеседнице явно не нравилось. Ну да, конечно, врачебная тайна и все такое, но, похоже, существование системы анонимных обследований Ольга Григорьевна полагала уступкой, к которой вынуждает профессиональное милосердие. Вроде, какие могут быть тайны, если человек лечиться пришел? Вот только клятва Гиппократа, знаете ли, приходится терпеть.
На всем протяжении беседы мне мерещился слабый хруст целлофана — право, такая чистенькая штучка просто обязана быть завернута в целлофан.
Даже вопросы о сохранности информации не вызвали у Ольги Григорьевны не только недовольства, а и вообще ничего, похожего на эмоции. Она сообщала запрошенные сведения — и только.
О господи! За кем же она замужем?
Нашему Городу, конечно, далеко до Лас-Вегаса. Но, когда начались «новые времена», залы с игральными автоматами начали появляться на всех углах, как прыщи у созревающего подростка. Один ли у них хозяин, или каждая такая точка существует сама по себе — мне неведомо. Но бизнес явно процветает, доставляя владельцам всяческие блага.
Чего нельзя сказать об окрестных жителях. К примеру, зал с гордым названием «Золотой каньон», разместившийся в десяти метрах от моей автобусной остановки, мне лично доставляет сплошные неудобства. Днем тут еще более-менее тихо: некоторое количество подростков и совсем уж единицы «игроков» более внятного возраста.
Тоже, правда, попадаются персонажи из рубрики «нарочно не придумаешь». Вот уже полгода я встречаю тут очаровательного мужичка — вы не поверите — в канотье. В любую погоду, включая ливень и метель. Живет этот музейный экспонат в соседнем доме. Приходит, как я поняла, дважды в неделю, всегда в пятнадцать-пятнадцать. Играет ровно час и исчезает. Просто прелесть. Почти Европа. Но это днем. Пока тихо.
Зато вечером возле «Каньона» ползает настолько отмороженная публика, что дай бог ноги унести. Правда, и охрана тутошняя не дремлет, свой хлеб отрабатывают честно. В некоторых заведениях камуфляжные мальчики стоят так, ради мебели или, точнее, вместо атлантов — косяки подпирают. А «каньоновцы» действительно следят за обстановкой и вмешиваются значительно раньше того момента, когда конфликтующие стороны уже начинают собирать с асфальта зубы и прочие элементы внешнего вида.
На публику, независимо от количества и качества содержимого черепной коробки, силовые методы воспитания действуют очень даже эффективно. Я вот иногда думаю: может, зря в школах телесные наказания отменили? Парочка «уроков» — и любой тупица запомнит, где можно создавать проблемы, а где лучше не рисковать. Шутка, конечно, но все-таки.
Местные бритоголовые, во всяком случае, у «Каньона» стараются вести себя более-менее прилично. Ясно, что джентльмена из гориллы не сделаешь, но отучить эту самую гориллу заводить драки в общественных местах вполне возможно. Практика подтверждает. Попадая в зону внимания местных отморозков, я, во избежание осложнений, сворачиваю поближе к крыльцу, весело подмигивающему красными и желтыми лампочками — отморозки испаряются, как призраки при петушином крике.
Сейчас, однако, я постаралась обойти крылечко подальше. Даже спряталась за киоск с чудесным названием «Аллос». Впрочем, логика владельцев, придумывающих имена своим заведениям, загадочна нередко. Вот почему фирма, предлагающая запчасти для тракторов, называется «Алый парус»?!! Очень романтично. А магазин «Ласкер» торгует вовсе не шахматными досками, а стройматериалами — просто совместили фамилии двух владельцев, не особо вдумываясь в смысл. Зато слово красивое. Но истинным рекордсменом — по части единства формы и содержания — следует признать продуктовый магазин с гордым именем «Анчар». Как выражаются официальные источники, без комментариев.
Ладно, оставим лингвистические изыскания до лучших времен. Сейчас главное — не попасться на глаза стоящей на крылечке «Каньона» троице. Или, по крайней мере, одному из них — леший его принес на мою голову. Майор Никита Игоревич Ильин, старший оперуполномоченный областного управления внутренних дел, человек с фантастическими глазами цвета глубокой морской волны — не то синь, не то зелень — и столь же фантастической способностью появляться на горизонте как раз тогда, когда я вляпываюсь в очередную сомнительную историю. Сейчас, правда, я и сама собиралась ему звонить — ясно было, что если не профессиональная помощь, так хоть толковый совет мне абсолютно необходимы.
Но в данный момент мое присутствие среди честной компании было явно лишним. Кроме Ильина, на крыльце стояли еще двое. Этакие, знаете ли, современные Давид и Голиаф: весьма крупный экземпляр камуфляжной расцветки с угрюмым выраженьем на лице и невысокий взъерошенный пацан лет двенадцати, с подчеркнуто независимым видом уставившийся на столб с объявлениями.
Ильин произносил несколько слов, после чего охранник начинал активно возражать, помогая себе жестами, Ильин вновь перебивал его короткой фразой... На третьем или четвертом повторе майор, вздохнув, вытащил удостоверение, после чего жестикуляция стража сразу стала менее энергичной, а через минуту и вовсе замерла. Ильин еще что-то сказал, после чего охранник сделал два шага назад и принялся, как обычно в спокойной обстановке, делать вид, что он вовсе и не секьюрити, а так, архитектурное украшение у входа.
Никита легонько хлопнул мальчишку по плечу, мол, пошли. Тот недовольно передернулся, но послушно двинулся вперед. Метров через десять они остановились. Ильин о чем-то спрашивал, мальчик дергал плечом и, судя по всему, не отвечал, хотя и не делал попыток рвануть в сторону. Через некоторое время Ильину, похоже, надоели попытки разговорить стенку, и парочка целеустремленно двинулись в нужном мне направлении. Как я с самого начала и предполагала, поскольку милый мальчик жил в соседнем с моим доме.
Нагнала я их почти у подъезда.
— Здрасьте, мальчики. Тебя, Ильин, что, в патрульные разжаловали? Куда ребенка поволок?
— И тебе день добрый! Надоело за углами прятаться?
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! А я-то думала, что маскируюсь не хуже хамелеона.
— Во-первых, не поволок, а спас от опасной для здоровья ситуации с неясным прогнозом. Этот, как ты выразилась, ребеночек свел с ума половину здешних игральных автоматов. Внушил, понимаешь ли, несчастным железкам страстную любовь к своей персоне, они и начали осыпать его знаками внимания. Вполне материальными, кстати, сказать.
— Ничего и не половине! — возмутился «ребенок».
— Ну, не половине, всего трем, — легко согласился Ильин. — Зато надолго. Раз выиграл, другой, двадцать пятый — хозяева и насторожились. Пригляделись — а он их, в смысле, автоматы, оказывается, гипнотизирует. С применением технических средств. Так что, юноша, не буяньте, исход мог быть весьма печальный, публика там серьезная. А раз уж пришлось спасти, значит, надо заодно и выяснить, откуда сей отрок взялся. Может, он вовсе и не местный продукт, а какой-нибудь злостный беглец, скрывающийся от международного правосудия. Или, судя по умению обращаться с техникой, японский шпион... — задумчиво добавил Ильин с самым серьезным видом.
— Что ж так мелко — японский всего-навсего? Сказал бы сразу африканский, — попыталась я разрядить обстановку немудреной шуткой.
— Да нет, африканский — это вряд ли, — без улыбки возразил Никита. И пояснил, — Тип лица не тот, и волосы не вьются.
Ну, Ильин! Тип лица ему не африканский, видите ли. Тип у ребенка настолько славянский, что хоть иллюстрацию к «Крестьянским детям» с него пиши — только вместо оранжевой футболки и разлохмаченных понизу джинсов холщовые портки да рубаху надень, и готов пастушонок. Глаза, правда, не голубые или серые — скорее светло-карие. Или рыжеватые? Что-то среднее между цветом чая и лакированной сосны. Зато волосы того неопределенно-светлого оттенка, который к концу лета становится похож на небеленую бязь. Доморощенные поэты любят сравнивать этот цвет с пшеничным полем или золотом. Хотя, по-моему, скорее ржавчиной отдает. Исконно русский цвет. Нос непонятной формы, не то курносый, не то будущий греческий, скулы откровенно скифские... Японский шпион, надо же!
— Договорились, пусть не японский, но проверить-то надо, — молвил Никита, очень натурально изображая озабоченность. — Может, он и не Глебов Иннокентий, а какой-нибудь Никомуто Никудато, а?
Но мне, как только я услыхала это, не самое распространенное сочетание, стало не до юмористических экзерсисов.
— Глебов, значит? — Это, случайно, не ваше ли талантливое высочество директорских дочек до психоза доводит?
— Каких дочек? — ошарашенно переспросил Ильин.
Милый мальчик промолчал. Я ничуть не удивилась бы, если бы он в унисон с Ильиным завопил «чего-чего?» Но он лишь скромненько пожал плечами, мол, какие пустяки, всегда пожалуйста, о чем разговор. Ага, значит, все-таки он самый. И только в следующий момент несколько удивленно глянул на меня: а ты, мол, откуда знаешь? Я отмахнулась:
— Не пугайтесь, юноша, это не мир тесен, это прослойка тонка. Значит, так... — я на минуту задумалась. — Герр майор, насколько непреодолимо ваше желание сдать это юное дарование с рук на руки родственникам? Могу тебе поручиться, что сей отрок действительно живет в этом доме. Тетушка у него такая... специфическая. Тебе бы понравилась. Ну, так как?
— А у тебя есть альтернативное предложение? — поинтересовался Ильин.
— У меня всегда есть альтернативные предложения. Господин Глебов, как бы вы отнеслись к приглашению на чашку чаю или там кофею? Есть у меня к вам пара вопросов, а?
Милый мальчик задумался лишь на мгновение. Слегка повернулся ко мне и отточенно, как воспитанник какого-нибудь пажеского корпуса, наклонил голову.
— Почту за честь, сударыня.
Ой-ё, какие дети растут!
— К вам, господин майор, это тоже относится. Поехали?
Хотя, разумеется, мы двинулись по лестнице. Я лифтами не пользуюсь почти принципиально, а «мальчикам» просто пришлось следовать за мной.
На пороге комнаты Глебов застыл, пожирая глазами мой рабочий компьютер — не самый современный, надо сказать, но все-таки. Если сей отрок так подвинут на всякой электронике, как рассказывает Олег, тянет его к незнакомому компьютеру, как магнитом. Я вон тоже в гостях сразу к книжным полкам прилипаю — и отнюдь не потому что рассчитываю непременно найти чего-нибудь почитать именно для себя. Просто интересно.
— Эй, юноша, отвлекитесь на мгновение от этого ящика, кнопочки вам сейчас дадут понажимать. Пока мы с господином майором попытаемся понять, в какое болото меня в очередной раз занесло. Или сначала чаю?
— А? Водички можно попить? — спросил он неожиданно севшим голосом. Все-таки мальчишка.
— Вода на кухне, стаканы там же. Но пока вы не оседлали этого железного Росинанта... Вам не кажется, что обращение «Глебов» чересчур официально? Как вас батюшка с матушкой называют?
Наконец-то он улыбнулся!
— Кешкой. А тетушка — Иннокентием. Иногда, — чадо вздохнуло.
— Прелестно. Такое милое, невинное дитя. А я Рита. Будете знакомиться с ящиком, сделайте одолжение, поразмыслите, как нам удобнее общаться — на «ты» или на «вы», ладно? В сеть можно залезть, она у меня бесплатная. Для меня, по крайней мере. Пользуйтесь. Но вот еще что. Не сочтите за оскорбление, но постарайтесь не забыть, что запароленные директории и файлы не предназначены для посторонних глаз, договорились?
Он, кажется, собрался возмутиться, даже рот открыл — но тут же закрыл, сообразив, что репутация у него в этом смысле не из лучших. Только кивнул. Н-да, толковый мальчик, уважаю. Теперь можно и со «старыми» друзьями побеседовать. Почитай, всю зиму не виделись.
— Ну, сыщик, открой великую тайну: каким ветром тебя в наши края занесло?
— Да я и сам не знаю. Просто вдруг показалось, что у тебя, солнышко мое язвительное, есть во мне срочная надобность. Я ошибся? — Ильин, склонив голову набок, глядел на меня ласково-ласково, ну прямо как влюбленный жираф. Ничего не хочу сказать плохого, Никита — замечательный парень, добрый, здравомыслящий и надежный... Но до чего же непонятный...
— Нет, свет очей моих, ты не ошибся. Формально дело не по твоей части, а фактически... Слушай и решай сам. Потому как совет мне действительно нужен. Может, вообще все это мои личные домыслы, только чувствую — несет, как из выгребной ямы.
— А ты попробуй изложить голые факты, без оценок… — дружелюбно посоветовал «замечательный парень».
— Хорошо, вот тебе информация в первозданном виде. Только что похоронили одного из журналистов нашей редакции. Официальная версия — несчастный случай. Ты знаешь о несовместимости такого препарата как трихопол с алкоголем?
Ильин кивнул, не выказав ни малейшего удивления.
— Знаешь. Так вот. Марк якобы занимался самолечением — судя по дозе, которую он употребил, и параллельно с этим слишком невоздержанно отпраздновал День Печати. Чему, кстати, я была свидетелем. Итог — летальный. То есть, казалось бы, несчастный случай как результат собственной глупости. Но! Обрати внимание. Во-первых. Даже если бы Марк употребил эту фармакопею по собственной инициативе, он вряд ли стал бы заливать ее водкой. При всех странностях мозги у него были на месте.
— Ну, Риточка, если он занимался самолечением, так мог и не знать о несовместимости.
— Хорошо, допустим. Хотя, по-моему, среди мужиков эти знания распространяются так же, как тараканы, то есть сами по себе. Все вы всегда все знаете: где, как, чем и так далее.
— За что ты нас, солнышко, так не любишь?
— Я?!! Да я жизни без вас не представляю. Если вас не будет, останется только со скуки помереть. Ладно, не отвлекай меня. Предположим, он таки не знал о несовместимости. Тогда два слова к вопросу о самолечении. Он готовил материал по венерологическим клиникам и попутно — у одного своего приятеля на Красном спуске, по дружбе — сделал все анализы. Даже тост пытался предложить — за самого безопасного мужчину редакции. Это во-вторых.
— Ты хочешь сказать, что у него не только не было необходимости лечиться, но и он прекрасно об этом знал? То есть, по его инициативе трихопол в его организме оказаться не мог?
— Вот-вот. Слава, тот его приятель, у которого он анализы делал — тот вообще в шоке. Даже, говорит, если бы и было что, так я бы ему все равно не трихопол посоветовал — есть более современные и толковые средства. Так что, единственный вывод, который приходит в голову: этого просто не может быть. Плюс эта чертова бутылка — создается впечатление, что ее специально подарили, кому-то очень хотелось, чтобы Марк выпил. Это в-третьих.
— Какая еще бутылка? Опять подмена, как в «Прибрежном»?1
— Да нет. Обычная водка, ну, не совсем обычная, для редакции по крайней мере — литровая «Смирновка». У нас обыкновенно что попроще и подешевле употребляют., Кроме меня с Танюшкой, кажется, все эту «Смирновку» пили. У всех все нормально. А притащил бутылку Марк и сказал при этом, что подарил заказчик. Бывает и такое, заказчики — народ непредсказуемый. Хотя и нетипично. Обычно они деньгами расплачиваются, а если уж дарят, то по крайней мере коньяк или что-то в этом роде. В общем, одно с другим, третьим, пятым, десятым совсем не вяжется. Как кубики из разных конструкторов. Может, я зря волну гоню, только мне эта история сильно-пресильно не нравится.
— Ох, Рита, Рита, — тяжко вздохнул майор. — Такая, казалось бы, милая и хрупкая девушка...
— А на самом деле Медуза Горгона, леди Макбет и Лиззи Борден в одном лице, да?
— Ну, может, не так грубо, но в принципе, верно. Постоянно ты на какие-то трупы натыкаешься.
— Ну, знаешь, Ильин! — и тут все напряжение прошедшего дня, скрученное наподобие... а, ладно, чего тут велосипед выдумывать... наподобие банальной часовой пружины или натянутое вроде столь же банальной струны... нет, никуда оно не лопнуло, не щелкнуло, не треснуло. Наоборот, вдруг растворилось куда-то, растаяло, как несозревшее грозовое облако.
В самом деле, Ильин-то чем виноват? Ну, пошутил мужик не очень удачно, хотел разрядить обстановку, а вовсе не обидеть. А что получилось грубовато... Так ведь это моя половина человечества все больше эмоциями да ощущениями живет, ихняя-то все действиями... Однако подача произведена, отбивать все одно придется. — Маньяка этого с маргариточками2 ты мне сам подсунул!
— Та-та-та! — мило оскалился майор. Если вам непонятно, как можно оскалиться мило — так мне это тоже непонятно. Таланты Никиты Игоревича широки и, главное, непредсказуемы. — Может, и Голуба3 я тебе подсунул? Чтобы споткнулась, и жизнь стала интересной и разнообразной, да?
— Да уж, такой разнообразной — если ты помнишь, я и сама чуть к праотцам не отправилась!
— Угу, — меланхолически согласился Никита. — И тебе показалось мало...
— Ты хочешь сказать, что я вынюхиваю криминал там, где им никогда и не пахло?
Он задумался. Но ненадолго.
— Значит, говоришь, результаты анализов он узнал утром?
— Утром-утром. И, заметь, по этому грандиозному поводу они со Славой немедленно употребили по бутылке пива.
— Ну, это Слава так говорит...
— Опаньки! Ты это к чему?
— Да нет, это я так, не обращай внимания. Пока будем считать, что так оно и было. Ибо Славе как раз проще всего было вообще ни про какие анализы не распространяться. Или уйти в полный отказ — знать не знаю никакого Марка, и отвяжитесь.
— Ну, кто-то ведь знал, что они приятели. И анализы... не сам же он их делал? В лаборатории или что-то в этом роде... То есть, это вычисляется. А мужик, уверяю тебя, с оч-чень неплохими мозгами. Сообразил бы.
— Даже в лаборатории он не обязательно должен был сообщать — для кого.
— Все равно можно узнать.
— Можно. Если этим соответствующие люди будут заниматься. А в сложившейся ситуации это вряд ли реально. Официальная версия — несчастный случай, и ты можешь до второго пришествия доказывать, что все не так. Результата будет ноль. Если даже взять твое предположение, что Слава не мог не сказать о проведенных анализах, потому что это, дескать, проверяется. Кем проверяется? Ты пойдешь персонал опрашивать? Никакие лаборантки тебе ничегошеньки не скажут.
— Слушай, Ильин, а чего ты так в Славу уперся? Профессиональная интуиция?
— Да нет, — отмахнулся Никита. — Просто по привычке. Дурная, кстати, привычка — все сразу пытаться проверить. Нет, Славу, скорее всего, можно вывести за скобки, он тут вряд ли при чем. Слишком много нестыковок.
— А я тебе про что говорю? Ты не забудь, я видела, как он воспринял мое сообщение. Таких гениальных актеров не бывает.
— Гениальные актеры как раз бывают, — возразил Ильин. — Нестыковки — это не про то. Мотив неизвестен, но это можно знакомых поспрашивать. Если один человек мешает другому аж до убийства — какие-то хвосты всегда остаются. Главное, по времени не получается. Пиво — раз. Черта с два бы твой Марк после этого по клиникам ходил, ему уже плохо бы стало. Но даже если они этого пива и не пили... Виделись они утром?
— Утром.
— Тогда бутылка откуда? Эта самая «Смирновка»? Еще раз встретились? Ты, радость моя, из чистого любопытства не поинтересовалась графиком работы Славы на тот день?
— Поинтересовалась. С двух до семи.
— Та-ак. И выяснить, сидел ли он у себя безвылазно или отлучался... в общем, это при необходимости выясняется. Если уж, как ты утверждаешь, Слава непременно сообразил бы, что обработка анализов проверяется, так тем более он должен был сообразить, что его присутствие на работе проверяется еще легче. Кроме того... Марк мог Славу назвать заказчиком?
— Вряд ли. Даже просто нет. Заказчики — это люди, которые потенциально или в реальности могут заплатить за изготовление чего-то. Текста, сценария, схемы рекламной кампании... Ну, всякое такое. Когда делаешь чего-то по дружбе — это совсем другое.
— Тогда Слава почти наверняка ни при чем. Запомним, как вариант, и давай разбирать с самого начала. Если это не самолечение, осложненное неумеренными возлияниями, остается самоубийство, несчастный случай и убийство. Так?
— Так-то оно так, только все три варианта какие-то неподходящие. Несчастный случай? Не представляю, каким образом можно случайно наесться трихопола, да еще в таком количестве. Чья-то шуточка? Бред собачий. Самоубийство? Это уже мазохизм, а не самоубийство. А если это преднамеренное убийство, тоже что-то не складывается. Что за способ! Ведь никакой же гарантии, сплошной идиотизм.
— А ты полагаешь, что все убийцы обязательно очень умные?
— Ну, не обязательно, но ведь и не идиоты?
— Рита, солнышко, не идеализируй, журналисту это вредно. Гениев среди убийц ничуть не больше, чем среди всех остальных людей, уверяю тебя. Даже, наверное, меньше. Хотя бы потому, что убивать опасно, и сообразительный человек придумает десяток способов достижения цели и помимо убийства. Насилие — это ведь, в общем-то, метод ограниченного мозга.
— Все равно... Накормить человека какой-нибудь дрянью, в принципе, несложно. Если он ничего такого не подозревает и не остерегается. Но мотив?! Кому и каким образом Марк ухитрился помешать до такой степени, чтобы его понадобилось убивать. С какого боку не посмотри — глупость получается.
— А ты не преувеличиваешь? На мой скромный взгляд, не так уж глупо. Да, действительно, гарантии нет. Если действительно реакция так сильно зависит от индивидуальных особенностей организма. Ну и что? Зато можно быть абсолютно уверенным, что никакая милиция этим заниматься не будет. Несчастный случай же. И еще... Может, его, убивать-то и не собирались — просто хотели вывести на некоторое время из строя. А получилось удачнее, чем планировалось.
— Значит, ты полагаешь, что это все-таки убийство? Пусть даже непреднамеренное. Или нет? Я в твоих мыслях вслух уже запуталась. Или я вынюхиваю то, чего не выросло?
В этот раз майор задумываться не стал.
— Нет, солнышко, я не думаю, что ты выискиваешь криминал там, где его нет. Хотя в голове твоей сейчас полный сумбур, так что я тебя даже не узнаю. Надо полагать, личные отношения тебя сбивают. Теряешь логику. Перескакиваешь с одного на другое и обратно. Ищешь подтверждения прямо противоположным вариантам, причем одновременно. Остынь. Если ты запрашиваешь мнение профессионала, то, скорее всего да, убийство, либо преднамеренное, либо неосторожное. Эта дареная бутылка меня не меньше, чем тебя, смущает. Хотя не исключено, что бутылка — просто совпадение. При всей общей подозрительности совпадений, они иногда встречаются. Тогда может быть и несчастный случай. Да не прыгай ты! Если быть абсолютно точным, то даже не несчастный случай, а неосторожное убийство. Сейчас попробую объяснить. Он вообще много пил?
— Да нет, не особенно. Как все.
— «Как все» тоже разное бывает. Напивался часто?
— Случалось. Не знаю. Мог месяц трезвый ходить, мог неделю не просыхать — не запой, а так, по случаю...
— Когда деньги были?
— Нет. Именно как сложится. Деньги у него всегда были.
— Тогда вот тебе первая версия, самая вероятная: жена или кто-то в этом роде решает самостоятельно полечить его от алкоголизма, ну, и перебарщивает. Не все же соображают так, как ты. Ты и представить себе не можешь, какие иногда люди глупости делают.
— Нет, Ильин. Такую глупость я представить себе как раз могу. Только не было у него не то что жены, но даже постоянной женщины. И вообще, кажется, никого. Бирюк, он и есть бирюк.
— А ты все-таки уточни. Если же и вправду нет... ну, тогда сама понимаешь. Только заниматься этим никто не станет — сказано, сам, дурак, отравился, значит, сам и дурак. — Ильин задумался. — Вот что, ясная моя. Мне это тоже не нравится. Давай по порядочку. Начала ты замечательно, хотя немного не оттуда.
— Как это не оттуда? — обиделась я.
— Если его действительно старались вывести из строя, значит, была тому какая-то причина.
— Что, опять «кому выгодно»?
— Насколько мне известно, ничего более толкового пока не придумали. Всегда одно и то же: мотив и возможность.
— Ну и?
— Сама догадаться не в состоянии? Все упирается в последний день, так? Из чисто медицинских соображений. Тогда главные вопросы: где был, с кем встречался.
— У приятеля своего был, в КВД. В клинике «Сюжет-клуб», в центре «Двое»... Намеревался зайти в такую же клинику «Тонус», но не зашел, даже не позвонил почему-то. К концу рабочего дня оказался в редакции.
— Очень мило, — подытожил вредный Ильин. — Но мало. Почему собирался в «Тонус», но не зашел, а? Кто-то отвлек? Чем? Почему даже не позвонил?
— Ну, извини, чем богаты... Откуда я могу знать, почему он в «Тонус» не зашел. Что мне сообщили, то и тебе передаю, — обиделась я, хотя обижаться следовало на себя: ведь и в самом деле очевидные вопросы прояснить не удосужилась.
— Не ерепенься. Если информации мало, надо — что? Правильно, раздобыть. Или хоть придумать, откуда взять больше, — ласково, но вполне назидательно молвил Никита мой Игоревич.
— Да не знаю я!
— Знаешь-знаешь, тебя эмоции сбивают. Ладно, помогу. У журналиста должен быть блокнот. Найди его. А если повезет, так еще и диктофон отыщется. Ну! — скомандовал он.
Да, пожалуй, я в самом деле не более, чем лошадь…
— Ч-черт! Ильин, ты гений, а я жалкий дилетант. У меня в столе — в редакции — его сумка осталась. Его как увезли, никто про это и не вспомнил. А паспорт в куртке был. Так я еще сегодня туда успею.
— Ну вот, убедилась? Все ты знаешь, через час и сама бы об этом вспомнила. Только не напрягайся так, надорвешься. Ты, кажется, хотела с мальчиком душеспасительную беседу проводить? Вот и проводи. Я часа через полтора вернусь на машине и тебя к редакции подброшу. Вместе и посмотрим. Если ты не против, конечно.
— Ох, Никита, какой же ты лапочка! — от восторга я чмокнула его куда-то в ухо, а он... впрочем, это к делу не относится.
— Ну, господин Глебов, доломали агрегат? Как насчет поговорить? — Милый мальчик со вздохом вылез из-за компьютера и двинулся за мной на кухню. — И, может, все-таки на «ты»?
— Послушайте, юноша, — вмешался Ильин. — Вы, во-первых, сильно не смущайтесь. Чтобы эту девушку напрячь, и десятерых мало будет. Во-вторых, если уж она решила общаться с вами на «ты», деваться некуда, не сейчас, так через неделю все одно так и будет. Можно, конечно, просто сбежать...
— Зачем? — поинтересовалось дитя, невинно хлопая соломенными ресницами.
— Н-да, — озадаченно молвил Никита. — Кажется, вы, господа, нашли друг друга. Постарайтесь ничего не взорвать до моего возвращения, лады?
Кивнули мы с юным дарованием одновременно. Наверное, это что-то значит?..
— Ну, что, прелестное дитя, сбежать ты не захотел, давай попробуем определить статус кво.
— Без проблем.
— Я, правда, сильно не настаиваю. Ты вполне можешь сказать, что это не мое дело, и будешь абсолютно прав. Но мне все-таки хотелось бы слегка разобраться в ситуации. Во-первых, я уже миллион раз слышала про тебя от Олега, он у тебя чего-то там преподает.
— Олег Георгиевич?
— Ну да. Он имеет честь быть мужем одной из моих коллег, и я к ним обоим отношусь наитеплейшим образом. Конечно, твое право устраивать фокусы, и проблемы Олега — переживать из-за них или нет. Но у меня создалось впечатление, что он единственный из преподавателей продолжает нормально к тебе относиться.
— Это точно, — грустно подтвердил Кешка. Действительно грустно. Похоже, учительские переживания из-за его фокусов Глебова и впрямь огорчали.
— А из-за этой олимпиады он и вовсе расстроился. Если я правильно поняла, это неплохой, причем во всех отношениях неплохой шанс, так?
— Так, — кивнул «ребенок» еще более уныло.
— А невинный младенец Иннокентий не нашел лучшего времени, чтобы продемонстрировать школе истинное лицо известной особы. Способ очень милый, а вот последствия — не очень.
— Да ладно, — буркнул «невинный младенец». — Знал ведь, что так будет, не с бухты-барахты развлекался.
— Собственно, я как-то и не сомневалась, что последствия ваша милость просчитала заранее. Про бурную общешкольную любовь к Изабелле я также наслышана. От того же Олега. Непонятно одно. Мадемуазель Изабелла — явление, как я понимаю, не сегодняшнее. Что за необходимость была устраивать тарарам в самый что ни на есть неподходящий момент? Неужели уж так накипело?
Глебов дернул оранжевым плечом и ничего не ответил.
— Ладно, согласна, девица та еще, судя по рассказам. Но почему именно сейчас? Сам ведь говоришь, что знал о последствиях. Устроил бы ей подарочек после олимпиады. Уж будто истинное лицо этой девушки — такая уж тайна. Месяц подождать никак нельзя было?
— Нельзя, — Глебов опять тяжко вздохнул. Ох, и тяжко, ох, и глубоко. По сравнению с этим вздохом пучина мирового океана — так себе, чайное блюдечко.
— Открою тебе страшную тайну. Я нынче по этому поводу — ехать тебе на общероссийский тур или нет — выдержала небольшую баталию в гороно. Это вторая причина моего, ну, скажем, интереса. Понять бы — надо было туда идти или нет.
— Зачем?
— Что зачем — понять?
— Идти зачем?
— Причина первая — теплое отношение к известному тебе Олегу Георгиевичу, и проистекающий из этого вопрос: нельзя ли его душеньку, уязвленную непонятными поступками некоего Глебова, как-то утешить. Вторая — более чем прохладное отношение к всевозможным дамам от образования. Ну и вдобавок взыграло во мне, уж извини, здоровое любопытство: как это получилось, что такой умный мальчик такую глупость сотворил. Вот, собственно, и все причины.
— Надо было, — буркнул Глебов.
— Да-а, гвозди бы делать из этих людей. Небось лучшего друга спасаешь? От участи, что страшнее смерти? — я выстрелила почти наугад — ну, не совсем наугад, в конце концов, если дитя упорно что-то скрывает, почти наверняка оно скрывает кого-то — и, похоже, попала в десятку.
— А... — юное дарование, как открыло рот, так и забыло его закрыть. Прелесть мальчик! Удивительно в нем сочетается совершенная взрослость со столь же совершенной младенческой свежестью.
— Что же тебя так удивило?
— Даже Ольгерд... — дитя замолчало.
— Вы его Ольгердом зовете? Оригинально. Надо будет ему рассказать.
— Он знает, — буркнул Глебов.
— Ну-ну. Так вот, Олег Георгиевич, возможно, слишком близко с тобой знаком, чтобы догадаться, где собака зарыта. Воспринимает тебя как яркую индивидуальность и нетипичного представителя. А люди на самом деле, даже нетипичные представители, скрывают обыкновенно одни и те же вещи. Ясно, что, если бы проблема касалась тебя самого, ты вполне мог бы потерпеть некоторое время. Плюс еще игровые автоматы... Складываем два и два, получается влюбленный приятель. Кто именно — не спрашиваю, не принципиально.
— Он за ней, как теленок на веревочке ходит, все, что угодно, готов сделать, лишь бы солнышко улыбнулось, — процедил сквозь зубы невинный младенец. — А у солнышка запросы, как у дочери нефтяного короля. Фи, какая дешевка, за кого вы меня принимаете. А этот болван полагает, что весь выпендреж сплошь от внутреннего благородства идет. Орхидеи дарит. Даже не розы — как можно, розы — это так банально.
— И, конечно, никого не слушает, а ее полагает ангелом небесным.
— Слова не скажи!
— А теперь?
— Ну... Сперва решил, что я падаль последняя, и он мне руки не подаст, а потом — что сам дурак. Она ему скандал закатила, что знал, а ей не сказал, что обнародовать чужие секреты — это подлость. Ну, и так далее. Во всяких таких выражениях. Невзирая на внутреннее благородство и замашки наследной принцессы. В общем, с любовью, кажется, все.
— И с олимпиадой тоже, — почти равнодушно заметила ехидная Маргарита Львовна. На юное дарование мое ехидство, однако, не очень подействовало. Как это говорят? Его спокойствие было непрошибаемо.
— Ну, что ж поделаешь. Не последняя же это олимпиада?
— А это бабка надвое сказала, — сообщила я. — Кто их знает, этих монстров мировой техники. Сегодня они нас любят, а завтра, глядишь, ветер переменится. Не жалко?
— Жалко, — согласился отрок и вздохнул. — Значит, не судьба.
— А за свой счет никак?
Неисправимый Глебов снова вздохнул и совсем уж безнадежно добавил:
— Амалия сказала, что деньги на поездку найти можно, но мужчина должен отвечать за свои поступки. Да я и не спорю. Жалко, конечно, но выбора-то не было.
— Амалия?
— Ну да, тетушка моя, Амалия Карловна.
— Ясно. Очень разумная у тебя тетя. Я, помнится, ее несколько раз видела. Такая всегда с платочком кружевным... Когда ей на тебя жалуются, она все этот платочек к носу прикладывает.
— Ага, с платочком. Итальянскую оперу обожает и Вертинского. Французские романы читает. В оригинале. Постельное белье у нас лимонной вербеной пахнет — она в шкаф такие специальные мешочки кладет. А сама, между прочим, всю жизнь при строительстве. Я как-то у нее в стройуправлении был... Бригадиры — или кто там, не знаю точно — чем-то ее достали, она слушала, слушала, вежливо так, внимательно, а потом как завернет!.. Минуты на три. Они там все сразу тихие стали. Извините, Амалия Карловна, конечно, Амалия Карловна. Умора!
Мне тоже стало весело.
— Это ты, значит, в нее такой... разнообразный? Стремишься к идеалу?
— Не знаю, — пожал плечами вежливый отрок. — Она говорит, что каждый человек должен быть сам на себя похож. А идеалы слабаки придумали, чтобы своими мозгами не шевелить, — отрок подумал и добавил, видимо, для полной картины. — Мы вообще классно с ней живем.
Наблюдение насчет слабаков и идеалов показалось мне настолько интересным, что я отложила его для последующего обдумывания. Впрочем, остальные контрасты тоже.
— Ну-ну. Кстати, она беспокоиться не станет, что ты надолго пропал?
— Это вряд ли. Хотя можно и позвонить. Или с балкона махнуть. До нашего окна тут три метра.
Ильин вернулся не через полтора часа, как обещал, а всего через час — видать, охотничий инстинкт взыграл. Я попрощалась с Глебовым, пригласила заходить еще, и мы отправились в редакцию. Пока обувались, причесывались и топтались в прихожей, мне неожиданно захотелось потрепать юное дарование по голове, даже подняла руку... и тут же ее отдернула: собственный жест вдруг показался мне бестактным до хамства. В этом пацане чувствовался такой глубинный аристократизм — куда там принцу Уэльскому! А линялая майка и разбитые кроссовки где-то даже подчеркивали все это — по контрасту, что ли? Или так сквозь угловатую неуклюжесть птенца просвечивает будущая стремительная пластика сокола?
Размышления о новом знакомом продолжились и в машине. Даже отвлекли несколько от привычного, хотя и довольно редкого удовольствия — наблюдать за тем, как Ильин водит.
Грешный я человек: нет, чтобы, следуя учению большинства мировых религий, отрешаться от земного и сосредотачиваться на духовном самосовершенствовании — предпочитаю наслаждаться жизнью во всех ее проявлениях. Скажем, хорошая книга, конечно, большее удовольствие, чем кружка пива или обожаемые мной арбузы. Но ведь одно другому не мешает.
А больше всего на свете люблю Профессионалов. И неважно, в какой области. Хоть в забое свиней.
А Ильин машину водит лихо, есть на что посмотреть. Нет, не так. Лихость — нечто размашистое, избыточное, даже в звучании слова прослеживается «лишнее». Но что бы там ни говорили про исконно российскую разудалость, истинные мастера экономны, даже скупы в движениях. Сил — ни своих, ни подмастерьев — попусту не тратят.
Ильин сидел в кресле водителя свободно, даже расслабленно — как отдыхающий лев — готовый, однако, в любой момент и к атаке, и к защите. Зато все маневры были точны и свободны, казалось, машина сама исполняет все необходимое. Так ведет себя лошадь под хорошим всадником — подчиняется незаметным со стороны движениям колен, а может, и мысленным приказам. Так что, невзирая на конец рабочего дня и неизбежный час пик, до редакции мы добрались за семнадцать минут.
Никита остался в машине, я отправилась за вожделенной сумкой, снедаемая смутными сомнениями:
— Слушай, герр майор, а вдруг ее там уже нет?
Ильин усмехнулся и покрутил головой.
— Может, сначала лучше проверить? Вроде пустые пережевывания — не твое амплуа. Ах, что там в письме?! Ну, открой и посмотри! Никогда за тобой такого не водилось.
— Близких знакомых у меня тоже никогда раньше не убивали! — огрызнулась я, хотя в сущности он был абсолютно прав: какой смысл психовать на пороге, загляни и убедись. Ильин примиряюще похлопал меня по плечу.
— Расслабься и не мандражируй. Нет так нет, ничего страшного. Отрицательный результат — тоже результат. Будем искать. Но для начала все-таки сделай, что собиралась, о кей?
Он меня, вероятно, уже в «агенты» зачислил, специалист. А зарплата?
Фу! Прямо на пороге, точнее, через порог наш Васька тащил — за загривок, представляете, какая гадость! — придушенного голубя. Васька — кот некрупный. Масть тигровая, а в остальном абсолютная дворняжка — уши, мускулы и три кило наглости. Добыча была почти с самого охотника, не поднять, поэтому Васька тянул тушку волоком, подставляя плечо, как в фильмах о войне санитарки тянут раненых. Спотыкался на камнях и, похоже, матерился. По-своему, по кошачьи. Ничего, еще годик с нами потусуется, и, глядишь, по-нашему научится.
Васька — главное лицо в редакции. По крайней мере, сам так считает. И не без оснований. На нашем первом этаже без кошки не обойтись — крысы из подвала частенько захаживают. Хоть и мелкие, немногим крупнее мыши, и не очень их много, однако неприятно. Забираются в любые углы. Как-то в блиндаже ухитрились сгрызть пряники из закрытого ящика стола. Стол при этом остался неповрежденным, как туда крысы залезли — до сих пор загадка. Но пряники — деликатес, а вообще-то они жрут все подряд, не брезгуют даже кусками хозяйственного мыла, у уборщицы воруют. Не доедят и бросят посреди комнаты или коридора. А если какие нужные материалы? Записи, то есть… Кошмар, в общем!
Около года мы так с ними мучались. Специалисты по дератизации отбыли свой номер с нулевым результатом и скептическими комментариями. Ну какая дератизация, когда такой подвал! Кошки? Да, пожалуй, одна надежда на них.
Представители кошачьего племени, радушно приглашаемые к нашему шалашу, сменялись почти с той же частотой, как почетный караул у тела усопшего вождя. Не везло нам: все они, кошки, а не вожди, оказывались на редкость безмозглыми. Вместо того, чтобы охотиться на крыс, сами от них прятались. Да еще и гадили, где ни попадя. Одна, помню, белая, как снег, все норовила застрять в каком-нибудь наглухо закрываемом помещении — так что с утра в «помещение» было не войти.
Васька же оказался натуральным, хотя и случайным, подарком судьбы. Тощий — так с тех пор и не разъелся, только мышцы нарастил — истинно дворовый котенок сразу показал себя хозяином на новом месте. С первого дня все дела свои справлял исключительно на улице, а если дверь оказывалась закрыта, мог обойти всю редакцию, диким мявом требуя, чтобы его выпустили. Крыс начал ловить сразу, во всяком случае, трофеи приносил их регулярно. Именно приносил. Есть он их не ел, а таскал по всем кабинетам — хвастался. Часа через три это кому-нибудь надоедало, и останки крысы отправлялись в мусорный ящик. До следующей добычи. Месяца через два редакционные углы окончательно пропитались Васькиным запахом, а крысы кончились. Может, просто поняли, что власть переменилась, и ушли. Тогда Васька направил свои охотничьи инстинкты на воробьев и иногда на голубей. Голубей он, правда, временами таки ел. Но ритуал похвальбы «экий я охотник» оставался неизменным. Васька свято убежден, что добычу надо непременно показать всему наличному составу редакции, иначе и охотиться неинтересно.
В этот раз, однако, сценарий был нарушен. Подтащив голубя к порогу, Васька натолкнулся на преграду: тяжелые армейские ботинки, увенчанные еще более тяжелой фигурой охранника.
Собственно, охранники, как и остальное население, бывают самые разные, но нам почему-то везет лишь на две категории: к нам попадают либо очень толковые ребята, либо уж абсолютные одноклеточные: как голова может болеть, когда она кость? Представители первой категории мгновенно зарабатывают всеобщую любовь, к представителям второй остается лишь относиться как к неизбежному злу — совсем без охраны тоже не проживешь.
Главная беда в том, что у одноклеточных переключатель рабочих режимов умеет стоять только в двух положениях: «все свои» и «стой, уже никто никуда не идет». Витенька, чьи сапоги преградили Ваське дорогу, мало того, что относился к классу одноклеточных, вдобавок в данный момент работал во втором режиме и был свято уверен в том, что дохлому голубю в редакции не место. В некотором смысле он был даже прав. Ну и что?
Васька от удивления даже присел на задние лапы: как? Меня, главного хозяина и добытчика? Не пускают?!! Сапоги стояли незыблемо. Я хотела уже помочь, но Васька, умница, справился сам. На раздумья ему понадобилось максимум полминуты. Решение оказалось простым до гениальности. Комнату рядом с входом в редакцию занимает наш «автопарк», то бишь свободные от поездок водители. Не знаю, чем занимаются свободные водители в других местах, наши либо решают кроссворды, либо раскладывают пасьянсы. Да и вообще производят впечатление гораздо более интеллигентных личностей, чем собственно «творческий коллектив».
Васька подтащил добычу к «авто»-окну, оглянулся на Витеньку — не сворует ли дурак в сапогах его, Васькину, собственность, положил голубя к стене, еще раз оглянулся, вспрыгнул на подоконник и начал царапать стекло: мол, помогите, хулиганы славы лишают! Через минуту в дверях появился один из водителей, Витенька был бесславно повержен, а Васька, не забыв захватить свой «камень преткновения», гордо, насколько это было возможно с такой ношей, прошествовал внутрь редакции.
Отсмеявшись и глубоко вздохнув, я отправилась за своей добычей. Сумка тихо-мирно лежала на подножке моего стола, маленькая, легкая, почти пустая. Я не удержалась и заглянула внутрь: парочка ручек, непочатая пачка «Петра I», почему-то отвертка, блокнот и диктофон. Вздохнула уже с облегчением и — на выход, пусть Ильин теперь сам решает, чего мы дальше делаем.
Дальше мы поехали обратно, поскольку Никита заявил, что изучение трофея и связанные с этим размышления удобнее производить в домашних условиях.
— Давай-ка перед тем, как изучать сей документ, расскажи, чего сама нарыть успела. Ты же наверняка сегодня весь день эту историю проверять пыталась, точно? Или я тебя вовсе не знаю.
— Да знаешь, знаешь. Хотела бы я тебя так же знать, как ты меня...
— Да ну? Неужели хотела бы? Кто же тебе, свет очей моих, мешает? — неожиданно заинтересовался Никита. О Господи, научи ты меня хоть когда-нибудь держать язык за зубами!
И тут кто-то постучал в балконную дверь. Ильин, сидевший напротив меня, расхохотался. Я резко обернулась: за стеклом маячила виноватая Кешкина физиономия.
— Глебов, твою мать! — я распахнула дверь. — Ты откуда взялся?
Он совсем уж виновато пожал плечами и посмотрел куда-то в сторону и вверх, откуда свешивалась веревка. С узелками. Та-ак. Воистину, Иннокентий — невинный младенец. Похоже, на ближайшие лет пять, пока этот младенчик не подрастет, мне обеспечена жизнь веселая и, главное, разнообразная. Хм. А веревочка-то грамотная. Стандартный альпинистский шнур, именуемый «основняк», то бишь десятого нумера, а в узелках продеты перекладинки — этакая импровизированная веревочная лестница.
— Кешенька, ты вообще соображаешь, что делаешь? Хотя бы иногда? — вежливо, как рекомендуют возрастные психологи, поинтересовалась я.
— Ну... вы же... ты же сказала «заходи»... — несколько растерянно ответствовал юный «альпинист».
— А в следующий раз ты в канализацию просочишься? Ужель обычный путь тебе заказан, путь достойного человека?
— Так долго же... Вниз, потом вверх... А так раз — и все.
— Ага. А если действительно получится «раз — и все»?
Глебов презрительно фыркнул.
— Подумаешь! Я по канату ходить могу, а тут спуститься три метра.
— И что говорит по этому поводу Амалия Карловна?
— А, вот, — он достал из-за пазухи небольшой сверток. — Она говорит, что ходить в гости с пустыми руками неприлично. Это к чаю, ее фирменное печенье.
— Да, славная у тебя тетушка. Теперь понятно, в кого ты такой, ну, скажем, практичный.
— Ага! — радостно согласился Кешка, почувствовав, что прощен.
— Ну заходи, альпинист. За примерное поведение будешь картошку чистить.
— Я и пожарить могу! — просиял Иннокентий.
— Договорились. Инициатива наказуема, поэтому действуйте, юноша. За отсутствием мясопродуктов к жареной картошке предлагается яичница. Если не лень салат резать — овощи в холодильнике, внизу.
Пока Глебов возился у плиты и кухонного стола — весьма сноровисто, надо сказать, возился — я изложила конспект событий еще и ему. Одна голова хорошо, а три умные лучше.
Некоторые сомнения насчет неокрепшей детской психики, которую «нельзя подвергать» и все такое — я отмела в две минуты. Во-первых, нынешние волчата знакомы с «суровой правдой жизни» не хуже, а то и лучше любого взрослого, а во-вторых, господин Глебов далеко не дитя. Сколько бы там лет ему ни было — уже весьма самостоятельный и разумный экземпляр. Ему даже не пришлось объяснять, что такое трихопол и с чем это едят. Точнее пьют. Точнее,
Интересно, где таких делают? Даже на стол накрыл! Да-а, чтобы уравновесить такие совершенства, он просто вынужден быть абсолютным хулиганом. Иначе ненатурально получится. Или помрет от избытка добродетели.
Поскольку моя порция была втрое меньше, чем у мужчин, справилась я с ней вдвое быстрее. И только собралась заняться чаем, как почувствовала настоятельную потребность присесть и отдышаться — настолько нереальной выглядела окружающая меня картинка.
Конечно, эта кухня видала всякое: и медитацию на двенадцать персон — как же это мы здесь размещались? — и репетиции «Федота-стрельца». А уж посиделки непризнанных гениев отечественного рока, гитары заполночь или полдюжины рюкзаков по углам — это и вовсе повседневка. Один из гостей, сдвинутый на восточных единоборствах, как-то решил продемонстрировать остальным, а точнее, одной из остальных, суперпрыжок. После бутылки коньяку — при всей повернутости на спортивных достижениях режимом он себя не изнурял. Продемонстрировал. След ботинка на потолке до сих пор закрасить не могу. А может, и не стоит. Если, наоборот, обвести его в рамочку — очень эффектно получится. Вполне в стиле дома.
Но такого, как сегодня, и не припомню. До того теплая, до того семейная сцена: вечер, хозяйка кормит своих мужчин ужином... Правда, ужин готовил Глебов, да и великоват он чуток, чтобы приходиться мне сыном, но это уже детали. А в целом...
Эка занесло тебя, Маргарита Львовна!
Ильин, негодяй, как подслушал мое настроение, оглядел окружающее оценивающим взором, усмехнулся и обратился точно в тон:
— А что, мать, коньячку у тебя к чаю не найдется? Уж больно вечер хорош, а? А ты молодой человек, на нас не гляди, и вообще никогда не пей эту гадость.
— Ага, — подхватил вредный Кешка. — привыкнешь, и жизнь твоя не будет стоить ломаного цента!
Спасибо невинному младенцу, наваждение пропало.
— Ты же за рулем? — поинтересовалась я у Никиты.
— Подумаешь! — отозвался он. — Запру тебя в шкафу, свистну с улицы пару девочек посимпатичнее, и предамся классическому мужскому загулу.
Все-таки он невыносим!
— Итак, господа присяжные, — перемыв посуду и вытерев стол, я выставила на его середину маленького глиняного Вицлипуцли. Вообще-то, если верить Булгакову, Вицлипуцли относился к мексиканскому пантеону, а этот блестящий коричневый толстячок, довольный собой и окружающим миром, даже и не пытался скрывать своего восточного происхождения. Но к его хитрой ухмылке, лакированному пузечку и коротеньким пухленьким пальчикам так подходили булькающие и свистящие мексиканские звуки, что строгое следование исторической, а может, мифологической истине показалось мне сущим пустяком. Так безымянный китайский божок превратился в своего заокеанского собрата.
— Это будет Слава. К нему я отправилась к первому. Мы его, вроде, уже исключили, однако, пусть постоит. На всякий случай. Кажется, трихопол держится в организме — ну, чтобы сочетание с алкоголем было опасным — что-то около суток, да? И если Слава не врет насчет пива, значит, трихопол Марк получил позже, в течение дня. Временные границы существенно сужаются, так? Кстати, можно будет у него поинтересоваться насчет постоянной женщины. Как я поняла, они с Марком довольно близко приятельствовали, так что вполне может быть в курсе. Ох!
— Ты чего? Укусил кто?
— Дурость моя укусила1 Надо же Санечке позвонить! Сергиенко! Уж он-то все про всех знает. Больше, правда, про всяких больших людей, но, глядишь, и тут чего подбросит.
Чтобы не терять какие-то оттенки и детали информации на пересказе, я переключила телефон на «громкую связь» и предупредила мужчин, чтобы не чихали и вообще не сильно шевелились. У моего телефона странный характер: в режиме «громкая связь» он работает лучше, чем в обычном. Единственное неудобство — другая сторона слышит малейший звук из моей комнаты. Так что предупреждение насчет чихания и прочих телодвижений было отнюдь не придиркой.
Санечка, на мое счастье, оказался дома. Хотя где, собственно, при его-то противности, он мог бы еще быть? Совершенно не представляю, чтобы кто-нибудь мог пригласить это создание в гости. Жуткий сноб, захлестывающий высокомерием всех присутствующих, сколько бы их не было. Зато знает подноготную всех мало-мальски значимых людей города. И соображает отлично. Этого не отнять. Правда, извлекать из него нужную информацию — сущее мучение, кокетничает, как сорокалетняя старая дева. Ох, будем прогибаться, никуда не денешься. По телефону оно все-таки полегче.
— Ну, Санечка, ну, солнышко наше любимое, ты же все про всех знаешь, а это всех касается... — я напустила в голос столько сиропа, что, казалось, сейчас прилипну к дивану.
— Ты про что? — недовольно спросил наш главный редакционный «справочник».
— Про Марка, конечно. Ты не знаешь, у него в последнее время был кто-нибудь?
— Женского полу, что ли?
— Ну да.
— Да у него всегда кто-то был, чем-чем, а аскетизмом покойный не отличался, — не слишком любезно заметил Санечка. — Коллекционером тоже не был, мордой не вышел, но, в общем, девочек там хватало.
Брезгливости в его голосе было столько, что мне почему-то подумалось: да, виноград нынче совсем зелен. Даже жаль его — Санечку, а не виноград — стало.
— А что-нибудь постоянное?
— Ну знаешь, Маргарита Львовна, я к нему в гувернеры не нанимался. Мне-то что — каждый день он их меняет или постоянство демонстрирует. Хотя... — казалось, что в трубке слышно, как щелкают Санины мыслительные шестеренки: нельзя ли из этого неожиданного интереса извлечь какую-нибудь выгоду, а если нет, то получить ли удовольствие, послав назойливую просительницу подальше, или потерпеть в надежде на перспективы получения информации в будущем… — а тебе зачем все это? Думаешь, обиженная девица его угробила? Так брось, не загоняйся. Пить меньше надо, вот и все. Что-то я сомневаюсь, чтобы наш Марк был способен возбуждать в женщинах такие шекспировские страсти. Была у него какая-то в последнее время, но это не ко мне вопрос.
— Тогда... Слушай, Санечка, может, знаешь, у него приятель был, Слава, крупный такой...
— Венеролог, что ли? Гляди-ка, кто ей понадобился, — Сергиенко гадко захихикал.
— Санечка... — жалобно протянула я. — Мне он не как медик нужен.
— А, предпочитаешь крупных мужчин? Ну, этот подойдет.
Я глубоко вдохнула и трижды про себя повторила страшное слово «экзистенционализм» — не «ом мани падме хум», но тоже помогает. Санечку иногда бывает трудно выносить, однако взялся за гуж, не говори, что не лошадь.
— Саня, что ты вообще про него знаешь, кроме того, что он медик?
— Да ничего, ну видел несколько раз, ну знаком, и все. Они с Марком на пару нашу Танечку обхаживали, тебя тогда еще не было. Горчакову.
— Какую Горчакову? — переспросила я, лихорадочно пытаясь припомнить, кто же это. Иннокентий тут же начал подавать мне какие-то странные знаки — причем абсолютно беззвучно. Что за притча?
— Ну Сидорову, она же по мужу Горчакова. Эти петухи вокруг нее чуть не полгода круги нарезали, а она взяла и в сторону вильнула, за этого своего Олега выскочила. Умора!
Вот уж действительно, умора — Татьяна который год за Олегом, а я и не знала, что она Горчакова. Но вообще-то от Санечки я ждала больше информации.
— Ну что, господа, все слышали? Получается, что мотив у Славы мог быть. Хотя он и не слишком похож на человека, способного затаить тайную ревность. Тем более что оба с носом остались, был бы смысл ревновать к Марку.
Я достала из шкафа еще четыре фигурки.
— Ты что, солнышко, в шахматы играть собралась?
— На двенадцати досках, причем вслепую! — огрызнулась я.
Ильин вздохнул.
— Ладно, если тебе так соображается лучше...
— Да, лучше. И не надо из меня чудовище делать. Это не я людей с шахматными фигурками путаю, а тот, кто... Ну, в общем, кто-то из этих.
— И много их у тебя? — поинтересовался Никита.
— На всех хватит. Если на китайскую мафию не нарвемся.
— Почему китайскую?
— Потому что все одинаковые и очень многочисленные.
А статуэток у меня скопилось и вправду немало. Парочку я купила сама, остальных надарили всяко-разные гости. К случаям и без оных. Когда собираешься к кому-то с более-менее торжественным визитом, вечно приходится ломать голову: чего бы человеку такое преподнести. Чтобы и не очень дорого, и изящно, и удовольствие доставить.
Про мое равнодушие к растительности — как в горшках, так и в букетах — знает, кажется, полгорода. Вот и выискивает народ фигурки позабавнее. Целое стадо скопилось. Надумаю уйти из газеты, открою магазин сувениров, сразу стану миллионером.
Для директора «Сюжет-клуба» я выбрала маленького зеленого динозаврика с «бабочкой» на том месте, где положено быть шее. Для центра «Двое» — из чувства противоречия — взяла двухдюймовую копию роденовских «Амура и Психеи».
— А это что за фря? — спросил Ильин, разглядывая предпоследнюю статуэтку — соломенную Кармен. Вообще-то я предпочитаю керамику или металл в чистом виде, но далеко не все гости об этом знают. Дареной игрушке в нутро не смотрят. Тем более что фигурка совершенно прелестная: простенькая глиняная куколка, а вся одежка сплетена из крашеной соломки и шелковых ниток, только башмачки деревянные. Веер, черная мантилья, которой она кокетливо прикрывает лицо — Кармен, да и только.
— А это специально для твоей версии о неосторожном убийстве. Ну помнишь, ты предлагал — дескать, любящая дама решила избавить ненаглядного от пагубной привычки и перестаралась.
— Ты это всерьез?
— А почему нет? Ну, правда, кому Марк мог так уж помешать?
— Месть вообще исключаешь?
— Не смеши меня! Месть… За что?! Заботливая дура — это хоть где-то правдоподобно. Мужики тоже могут ошибаться: сначала сделал, потом подумал — а большинство прелестных дам делает то, что им, видите ли, сердце подсказывает, а думать они при этом ни до, ни после не желают. Хорошо еще, когда присутствует классическая женская интуиция — она, как правило, без лишних умственных заморочек выводит к верному решению. Только... называют эту способность женской, а обладает ею дай бог одна из десятка.
— И женщин ты почему-то не любишь... — заметил Ильин, задумчиво глядя на «Кармен».
— Крайностей я не люблю, — ринулась в бой справедливая Маргарита Львовна. — А женщины к ним более склонны. Гораздо более даже. Лучшие из них, женщин то есть, в самом деле способны видеть куда как дальше вашего полу, но ведь это лучшие. Вроде меня, — честно добавила самокритичная я. — А остальные почему-то свято уверены, что это общее свойство, и потому делают то, что им куда-нибудь взбредет, даже не давая себе труда задуматься о последствиях.
Никита скептически хмыкнул.
— Первый раз слышу теорию «обезьяна с гранатой» из женских уст. Продолжайте, мадемуазель, оч-чень интересно...
— Издеваешься? Софью Андреевну вспомни.
— Какую Софью Андреевну? — опешил Ильин.
— Толстого жену, Льва Николаевича. Не могу сказать, чтобы я его любила, скорее наоборот, но ее поведение вообще ни в какие рамки не лезет. Кстати, точнехонько по твоей версии.
— Бр-р! — Никита непонимающе помотал головой. — Ты о чем?
— Когда Лев Николаевич ударился в вегетарианство, Софья Андреевна решила, что это вредно.
— Ну и?
— И велела готовить ему еду на мясном бульоне. Потихонечку от него самого. Из самых лучших побуждений, естественно. Похоже, да? Мой милый — алкоголик, по крайней мере, я так полагаю, а лечиться не желает, так я ему ничего не скажу, сама все сделаю. Он же мне потом спасибо скажет. А? Типично женский подход, и типично женская фраза. Вы когда-нибудь такое от мужчины слышали?
— Да, пожалуй, что и нет, — согласился Ильин и добавил меланхолически. — Надо же, а я думал, что это моя версия...
— Да твоя, твоя, я же не претендую.
Наконец, на столе явилась последняя статуэтка — толстый серый улыбающийся кот. Высказывались некоторые предположения, что это тот самый Чеширский кот, но с этим я никогда не соглашалась и упорно звала его Котовасием — уж больно противный. Настоящие кошки никогда такими не бывают. О чем думал мастер, производя на свет это самодовольное чудище — непонятно. Будь он покрупнее, точно бы оказался в роли копилки. Но где вы видели копилку размером со спичечный коробок?
— Вот. Терпеть это животное не могу, поэтому надеюсь, что больше он нам не понадобится.
Глебов с Ильиным по очереди осмотрели Котовасия и недоуменно уставились на меня.
— Это будет господин Котов, директор клиники «Тонус».
— А почему не понадобится?
— А потому что Марк там не был. Даже не звонил, лишь собирался.
— Странно... — Ильин удивленно посмотрел на меня, на статуэтку, опять на меня.
— Что тебе, солнышко мое, странно? Собирался и не зашел? Так это у нас сплошь да рядом случается. Намереваешься пообщаться с одними людьми, а вдруг выясняется, что нужны тебе совсем другие. Или еще что-то мешает. Ничего странного.
— Странно другое. Мне казалось, что ты любишь кошек.
— А я не сказала «кошек», я сказала — «это животное». Сие отнюдь не кот, сие есть Котовасий. Давно пора его кому-нибудь отдать, да подарки, говорят, не передаривают, а выбрасывать тем более грех. Хоть бы он разбился, что ли...
— Ясно, — хмыкнул Никита, разглядывая очередного «персонажа» со всех сторон. — Надо же придумать — Котовасий! Да, кстати, а почему ты именно эту фигурку выбрала? Из-за фамилии или как?
— Или как. Видел бы ты это сокровище! Сытый, усатый, важный. При этом суетиться ухитряется не хуже вентилятора на колесиках. Все стараются с прессой дружить, но должны же быть какие-то границы...
— Видимо, мы имеем честь наблюдать пресловутую женскую интуицию в действии, — сообщил майор ближайшему кактусу.
— Это комплимент или повод для драки? — огрызнулась я.
— Ритуля, я понимаю, что история эта тебя порядком взвинтила. Но ты бы все-таки характер-то попридержала, а? — мягко заметил Никита.
— Ну, извини.
Глебов вначале молча следил за нашей перепалкой — а кстати, чего это я действительно разбушевалась? — и наконец решил-таки вмешаться.
— А вы про сумку не забыли?
Тщательное обследование внутренностей сумки преподнесло две новости, хорошую и плохую. Собственно, плохую — удивительно скудное количество «объектов» — я обнаружила еще в редакции. Зато практически все содержимое обещало оказаться весьма полезным — это была новость хорошая.
Я, должно быть, ужасно безалаберная, но, право, Маркова сумка выглядела пустыней. В моих торбах «живут» предметы многочисленные и разнообразные. Кроме ручек, блокнотов, визиток и прочего журналистского мусора, я таскаю с собой разные полезные мелочи: ножницы, чайные ложки, нитки, винтики всякие, веревочки-проводочки, пластырь, соль, флакон с витаминками и прочее в этом духе — по принципу «авось пригодится». Плюс объекты неясного назначения: камушки, пробки, стеклышки и железки — по принципу личной симпатии к каждому из предметов. Итог получается весьма странным. А Марково имущество прямо-таки кричало о профессии своего хозяина: рабочий блокнот, диктофон, пара кассет, несколько авторучек и безликая мелочь типа консервного ножа и отвертки.
Естественно, вначале мы дружно схватились за диктофон. По поводу такого энтузиазма я даже съязвила:
— Ага, щас послушаем, а там «я тебя, злодея, раскусил, ты аргентинский шпион и диверсант, под видом метро копаешь туннель в Австралию и вообще увел у меня трех любимых женщин и продал их на африканские плантации». А потом «ах, Валентин Борисович, скушайте, пожалуйста вот это замечательное лекарство, и не забудьте потом выпить эту замечательную водочку». И сразу будет ясно, кто и зачем.
Сказала — и тут же осеклась. В каждом человеке, вероятно, сидит маленький бородатый одноглазый типчик в нимбе набекрень и следит: правильно ли ты себя ведешь. Этакий внутренний судия. Почему одноглазый? Потому что замечает одни неправильности. Как похвалить за что хорошее — от него не дождешься, ему бы только поворчать. Сейчас судия с укоризной качал головой и грозил мне скрюченным пальцем: успокоиться бы тебе, Маргарита Львовна, что-то ты и вправду буянишь лишнего. Нервная какая-то, цепляешься за всех, заноза невоспитанная.
Никита прав, пора аутотренингом заняться. Вот прямо сейчас, как выпровожу гостей, сяду в «лотос» и начну распевать «ом-мани-падме-хум» — пока не достигну полного просветления. Стану такая просветленная-просветленная — чтобы насквозь было видно. Может, мировой разум, восхитившись моей высокой духовностью, в награду подскажет мне нужные ответы на неясные вопросы? А что? Ему, всемирному, все одно делать нечего — только свой пупок созерцать. Или что он там созерцает? Пупка-то у него, всеобщего нашего, должно быть, и нету совсем. Да неважно. Отвлечется, понимаешь, от своих всемирных медитаций, покопается в загашнике и вывалит — нате вам, Маргарита Львовна, Знание. Вот только зачем тогда мне, такой просветленной, будут эти Ответы? Ладно, пусть уж мировой разум сам абсолютную Истину созерцает, а я как-нибудь так, пешком постою.
Короче говоря, раз уж решили начать с диктофона — так тому и быть. Правда, перед этим мне пришлось перерыть полдюжины разных ящиков в поисках рабочих батареек. В диктофоне батарейки, конечно, имелись. Но, увы, абсолютно нежизнеспособные. Замену-то им я нашла — в «культурных слоях» моей квартиры небольшой противоракетный комплекс немудрено обнаружить, не то что батарейки — но мои язвительные предположения на ближайший период остались ничем не подтвержденными. Хотя и не опровергнутыми. Ни тпру, ни ну, словом. Техника!
Судя по всему, батарейки приказали долго жить как раз в тот самый день. Так что кассета, которая была в диктофоне, при попытке ее прослушать, выдала тираду в духе сильно перевозбужденного Буратино — этакая соловьиная трель на высоких частотах. Явно последнюю запись пытались сделать на батарейках, порядком уже посаженных. Обе кассеты, валявшиеся в сумке сами по себе, прослушивались нормально, но относились к предыдущей неделе и, по крайней мере на первый взгляд, ничего интересного не содержали. Я было собралась по этому поводу сильно огорчиться, но Глебов пообещал, что немного поработав с последней кассетой, он воспроизведет «всю эту жуть» с нормальной скоростью. Насчет «немного» он, по-моему, преувеличивал.
Под давлением обстоятельств пришлось временно переключиться на другой объект.
Ильин подвинул ко мне марковский блокнот и обманчиво ласково предложил:
— Я так думаю, солнышко, что в заметках коллеги ты разберешься получше нашего, а? Вон даже почерки у вас похожи — как пьяная курица лапой.
У, язва! Вот и мечтай рядом с такими о просветлении и слиянии с мировым разумом. Только-только умиротворишься — а тебя раз, и на землю, на грешную и оч-чень ощутимую.
К сожалению, ничего такого подходящего для швыряния в ехидного милиционера под рукой не оказалось. Кроме собственно блокнота, но его бросать мне было жаль, лучше полистать. Чем я немедленно и занялась. К счастью или нет, но блокнот оказался новым, всего семнадцать заполненных страниц. Первую занимал список фамилий: Костин, Званцев, Тарский... ясно, весь пантеон кандидатов на кресло губернатора. Или паноптикум. Хотя, по-моему, точнее это назвать зоопарком: вначале крупные хищники, потом помельче, ну и всякие кошки-мышки и прочие мелкие животные. В соответствии с табелью о рангах, то бишь — рейтингами. Ну да, их считают по большей части купленные агентства — но при этом картинку они, рейтинги, дают, достаточно близкую к действительности. Хотя бы потому, что публикуются во всевозможных СМИ, причем часто и обильно. Политическая успешность ведь не из всенародной любви произрастает. Любовь — это так, удобрение. А почва для этой самой успешности — узнаваемость. Смотрит простой человек на предложенные цифирки и убеждается: вот эти нынче в первых ходят, из них и выбирать надо, что ж свой голос попусту отдавать. Месяц-два такой обработки — и реальный график пристрастий возлюбленного нашего электората начинает очень даже соответствовать сочиненным (и, главное, оплаченным) в предвыборных штабах рейтингам. Словом, главное условие успешного пиара — его должно быть много.
Нынешняя губернаторская кампания шумит-гремит уже на полных оборотах. И пока что первая тройка идет плотно. То один, то другой вперед вырывается. С одной стороны, все шансы на стороне нынешнего губернатора: привычка — великое дело. Любимый предвыборный лозунг «коней на переправе не меняют» пользуется ба-альшим успехом. Однако, нынешний за последние полгода, видать, почил на лаврах и позволил себе несколько раз основательно проколоться. Думал, что все ему простят, дорогому и любимому — а главное,
Две фамилии в конце марковского списка — после тройки лидеров — были обведены неровным овалом: Веденеев и Гришин. Н-да. Не радует. Судя по всему, страничка заполнялась при раздаче редакционных заданий в связи с началом предвыборной гонки. Ничего интересного. Хотя...
Следующие восемь страниц, насколько я поняла, занимали интервью с теми самыми Гришиным и Веденеевым. Разбирать предвыборные лозунги, нацарапанные Марковыми каракулями — занятие сродни тому, которым злая мачеха озадачила трудолюбивую Золушку — кажется, она велела ей отобрать просо от пшеницы... Ох! Зато я узнала, что господин Гришин вложил личные средства в ремонт детского садика, а господин Веденеев шефствует над местным клубом ветеранов. Полезные люди, ничего не скажешь. Чего им на прежних местах не работается, чего в губернаторское кресло тянет? Ладно бы еще шансы какие были, а то ведь наберут в первом туре по ноль целых две десятых процента и отвалятся. А уж что денег на предвыборную потратят — нет бы эти деньги тем же детишкам или ветеранам отдать. Тоже мне, олимпийцы, главное — не победа, а участие. Зато засветятся, конечно, да, а скоро уже и думские выборы…
Следующая страничка была пустая, лишь в центре красовалось несколько цифр: «17, 8, 16.34».
— Ну как, братцы кролики, есть идеи?
— А у тебя? — сердито парировал Ильин. Еще бы не сердито — расковыряй-ка вот эдакий ребус. Прям даже неприлично в такой ситуации размахивать собственной осведомленностью. Потому что я-то знала — но, ей-богу, совершенно случайно:
— У меня, други, не идея, я почти уверена. Поезд 17, вагон 8, отправление в 16.34. В сторону Москвы — поскольку нечетный. Родственный ему 18-й идет как раз от Москвы. Вот только за время не особенно ручаюсь. Прибывает семнадцатый, насколько я помню, действительно где-то в конце дня, но — плюс-минус квадратный километр, так что «16.34» может быть не отправление, а прибытие на наш вокзал, он тут стоит минут двадцать. В общем, имеется три варианта. Ох, нет, если делить одушевленные и неодушевленные предметы, тогда четыре. Либо посылка откуда-то оттуда, либо посылка в Москву, хотя это вряд ли.
— Почему? — полюбопытствовал Глебов.
— А их проще отправлять с нашими поездами, которые здесь формируются. И проводники местные, можно связаться в случае чего. А на проходящих бригады тамошние. Можно и с ними отправлять, только тогда нет смысла крупно все это записывать. Если уж срочно понадобилось, приезжаешь на вокзал, ждешь первого же паровоза в сторону Москвы и договариваешься с проводником. А тут точно указано. Значит, либо встречал, либо провожал. Если встречал, то может быть и кто-то и что-то, а провожал обязательно человека.
— Лихо... — грустно согласился Ильин. — Придется тебя к нам на работу брать. А день?
— Ну, знаешь, для этого уже телепатом надо быть. Можно примерно вычислить. По соседним записям. Которые до и которые после. В блокнот ведь подряд пишут, да? Не открывают посередине для очередной заметки. И, раз цифирь эта железнодорожная промежду двух записей, надобно лишь выяснить, когда заполнялись соседние странички. Но это уже завтра, время к ночи. Потому что — ну кому сейчас можно позвонить? Уж конечно, не в кандидатские штабы. Господин Гришин, занимающий три странички перед цифрами, наверняка где нибудь расслабляется от тягот предвыборной гонки. Вместе со своей командой.
Так, а что у нас на следующей странице после цифр? Поглядим. Как, однако, у Марка почерк меняется, эти заметки он, похоже, сам для себя набрасывал, спокойно, вдумчиво и не торопясь. «КВД похож на морг, только цинковых столов не хватает. Сколько же поколений протирало эти ступеньки?» И еще полстраницы в этом духе. Это он, должно быть, своего Славу дожидался.
— Это уже записи последнего дня, — подытожила я. — Вот вам и крайний срок.
— Молодец, хорошо соображаешь! — Ильин показал мне большой палец, но до меня и так уже дошло, что сморозила глупость: вряд ли Марк мог кого-то провожать или встречать после того, как умер.
— Но он ведь не мог знать, что умрет? — вмешался Глебов. — Может, записал то, что к следующему дню относилось? Или вообще через сколько-то...
— Нет, Кеша, вряд ли, — покачал головой Никита. — Тогда число стояло бы, или день недели, а тут только время. Значит, почти наверняка этот паровоз либо в предпоследний, либо в последний день должен был идти. Риточка, может вспомнишь, он каждый день ходит? А то они по новым временам так и норовят то через день, то что-нибудь вроде «вторник, пятница»...
— Всегда ходил ежедневно, по крайней мере до прошлой осени точно. А чего маяться, не проще на вокзал позвонить?
Справочная девушка под счастливым номером «тринадцатая» вежливо и вполне разборчиво сообщила, что «поезд номер семнадцать ежедневный, прибытие 16.34, отправление 16.59».
— Не очень-то нам это помогает, а? Хотя... Время московское, так? Разница у нас со столицей час. 16.59 — по-нашему без минуты шесть. Тогда, если это последний день, Марк в редакцию к шести никак не успевал. А я точно помню, что он появился сразу после чьего-то заявления — мол, рабочий день две минуты назад кончился. От вокзала до редакции минимум пятнадцать минут. А если городским транспортом, так все полчаса. А паровоз в шесть без минуты только отправляется.
— А если ему надо было лишь что-то получить? Полшестого встретил — и как раз к шести появился в редакции, — быстрее всех сообразил Глебов.
— Ладно, это я попробую взять на себя, — сообщил Ильин. — Все равно мне завтра-послезавтра вокзальный народ опрашивать. Может, кто чего запомнил и по этому делу. Только... Маргарита Львовна, у тебя фотография Марка хотя бы есть? Так, случайно...
— Хотя бы есть, правда, не могу поклясться, что совершенно случайно, — я залезла в сумку и отдала Ильину один из отпечатанных вчера — действительно на всякий случай — снимков. Когда я выпрашивала их у отдела кадров, потом сканировала и печатала, я еще не знала толком — зачем, знала лишь, что это может понадобиться. И вот, понадобилось.
— Риты все такие умницы, а? Или через одну? Не знаешь? — похвалил меня Никита. Ну, по крайней мере, я думаю, что это была все-таки похвала.
— Угу, поголовно. А некоторые в особенности. Может, мы уже продолжим?
Кроме фразочек о внешних признаках и внутренней сущности КВД, на странице присутствовала непонятная фамилия на «К» — не то «Керстинов», не то «Кусултов» — и три названия — «Тонус», «Двое» и «Сюжет-клуб» с вопросительным знаком. Рядом с каждым был обозначен телефон — эти телефоны я уже знала — плюс фамилии, имена и отчества соответствующего начальства. Двинув блокнот Ильину и ткнув пальцем в список, я схватилась за телефон. Воистину умница — вначале делаем, потом думаем. А если бы человек уже спал? Слава, однако, вовсе не спал, во всяком случае трубку снял после первого же гудка.
— Слава? Рита беспокоит, извините, что так поздно. Вы не помните, Марк во время вашей беседы что-нибудь записывал?
— Телефоны основных клиник я ему продиктовал. С именами. Я эту публику по долгу службы знаю, хотя бы на уровне знакомства. Вкратце обрисовал ему, кто и что. Он, в основном, из-за этого ко мне и приехал. Всегда легче, если точно знаешь, к кому надо обращаться. Больше, кажется, ничего. Он собирался в тот же день их обойти, при мне звонил и договаривался. А... У вас что-то...
— Есть один нетелефонный вопрос, но это до завтра терпит. А в общем... Слава, ничего я пока не понимаю, просто пытаюсь пройти тот же путь, что прошел Марк, может, что замечу. Да, спасибо, конечно, я позвоню, если что.
Положив трубку, я автоматически повторила в уме последние фразы. Тот же путь, что прошел Марк... Н-да... Марка он привел точнехонько на кладбище, между прочим. Если человек умер, это надолго, а если уж дурак — то навсегда. «Навсегда» тебе, Маргарита Львовна, не хочется. А как насчет «умер»? Ладно, предупрежден — значит вооружен, выскочу как-нибудь. Да и не одна, в конце концов. Вон какие у меня соратники — залюбуешься.
— Что это за нетелефонный вопрос ты собираешься обсуждать? — мгновенно вцепился в меня один из «соратников». Ох, и въедливый он все-таки.
— Да сказала ведь уже, твою идею хочу проверить: была у него сейчас постоянная возлюбленная или нет. Ну и о подробностях расспросить. Может, Слава ее знает. Давай дальше, а? Не всю же ночь с этим блокнотом сидеть. Ребенку и вовсе спать пора.
Ребенок фыркнул, однако ничего не сказал. Как в анекдоте — добрейшей души человек, а ведь мог бы и шашкой рубануть.
— Поехали дальше?
На страничке, озаглавленной «Сюжет-клуб», рядом с названием была расписана та самая английская расшифровка, о которой поведал мне господин Красниковский. Какие у нас, однако, одинаковые... ну, если не мысли, то, по крайней мере, вопросы. Записи, относящиеся к «Сюжет-клубу» были неожиданно разборчивы, очень легко читался внятный конспект того же, что излагал мне Владимир Иванович. Через три странички начинался центр «Двое». Последние две были озаглавлены «Тонус». О-ля-ля!
— Ты же сказала, что Марк в «Тонусе» не появлялся и даже не звонил, — довольно безразлично заметил Ильин.
— А я при чем? За что купила, за то и продаю!
Никита поразмыслил и спросил:
— Хочешь сказать, что директор врет?
— Вот еще! Был бы смысл…
— Да, пожалуй, — согласился Ильин. — Смысла никакого. Значит…
— Значит, — подхватил нетерпеливый Глебов, которому ну очень хотелось поучаствовать в процессе. — Либо информация не из клиники, а из другого источника, либо из клиники, но не от директора, так?
Мне пришло в голову еще одно предположение, но высказываться я не стала, лишь заметила, что все это выглядит немного странно. Утром только-только узнал от Славы о самом факте существования клиники «Тонус» и ее директора, а после обеда уже нашел там кого-то помимо этого самого директора. Не слишком шустро получается?
— А если знакомого встретил? — не унимался Иннокентий. — Который там работает? Это даже и не случайность, такое сплошь и рядом происходит. Намеревался поговорить с начальством, но предпочел предварительно черпануть из хорошо информированного источника. Или все то же самое, но вообще в другом месте.
— Вполне... — согласилась я довольно уныло. Еще бы не уныло — где теперь этот «источник» искать? А выпадает из графика около трех часов. Ну или около двух, если минус вокзал. Видимо, последнюю фразу я произнесла вслух, ибо Никита тут же возразил:
— Почему «минус»? Если он кого-нибудь провожал, этот самый отъезжающий мог быть и «источником».
— Тьфу! — почему-то рассердилась я и вновь уткнулась в блокнот.
Записи по «Тонусу» походили на криптографию еще сильней, чем предвыборные беседы.
Вот что значит эта строчка? Четыре буквы и рядом два восклицательных знака, тире, знак вопроса, потом довольно большой пробел и снова два восклицательных. Еще и буквы какие-то странные. Первая наверняка «К». За ней, кажется, «у»... Или «ц»? А дальше совсем не понять. Не то «п», не то «и», а может, и вовсе «н»? Последней почти наверняка стояла буква «р»... Или «п»?.. Глебов предположил, что написано «Купр»... Куприн? Купрум? Куприянов? Года три назад у нас в «Городской Газете» работал один Куприянов и, кстати, специализировался как раз на медицинской тематике. Может, он?
Ильин — из чувства профессиональной справедливости и природной вредности стал утверждать, что нет ничего, мешающего таинственным буквам означать, к примеру, «Книп» — «Книппер», почему бы и нет? Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. А может, это и вовсе «Кипр»? Или «Кстр» — тогда это сокращение. Только все равно непонятно, что оно означает.
— А по-моему все-таки «Купр». И очень похоже на кусок фамилии со Славиной странички. Надо у него спросить. Завтра же. Или вдруг это тот Куприянов, что у нас в редакции работал. Господи, сколько же проверять-то придется!
— А ты как думала — информация сама в руки прыгать будет?
Последняя страничка преподнесла сюрприз. Вверху опять шли какие-то нечитаемые сокращения, зато внизу...
— Мальчики... — сказала я почему-то шепотом. — А ведь это та самая табличка, что я в «Тонусе» на директорском мониторе видела...
— Как это тебе удалось? — удивились «мальчики» хором. — У него что, компьютер задом наперед стоит? Или тебя в кресло директора посадили?
— Ага, сама села. Директора по кумполу шандарахнула и кресло заняла. Картинку я видела в стенке шкафа напротив, она полированная. Стенка то бишь... Стоп, — я замолчала, попытавшись схватить за хвост мелькнувшее тенью облака ощущение. — Погодите, картинка потом. Что-то я сейчас такое сказала важное...
— Что это та самая табличка, что ты в «Тонусе» на мониторе видела, — повторил мою фразу Ильин.
Я мысленно покрутила ее так и эдак — увы! Испуганная мысль растворилась, как привидение от петушиного крика. Но ведь было же что-то, точно было! Я попробовала сосредоточиться и вернуться ощущениями на пять минут назад — задачка, в принципе, если есть навык, несложная. Так, я произнесла эту фразу про картинку на мониторе... И тут поплыло совершеннейшее «дежа вю» — «уже видел» — в данном случае, слышал. Потому что в ощущениях подобную фразу я не говорила, а слышала. Когда? Где? От кого, в конце концов?!!
— Нет, не помню. Ну и что теперь? Записи, однако, кончились, а что это дает? Только табличка непонятная, а в остальном — обычные заметки, у меня у самой таких полный блокнот. И не один.
— Здрассьте! — возмутился Ильин. — Во-первых, не забывай про предвыборные записи. Во время избирательных кампаний чего только не случается. Во-вторых, поезд, ну, это я сам попробую. В-третьих, вспомни то, что сама рассказывала. Марк вам что сообщил? Что пузырь подарил заказчик, так? А по блокноту весь распорядок последнего дня как на ладони. С утра Красный спуск, потом «Сюжет-клуб», потом центр «Двое», потом информация по «Тонусу». И это, в общем, сильно похоже на правду. В редакции он во сколько оказался?
— В шесть. С минутами. Только-только официальный рабочий день закончился.
— Вот и считай. В центре «Двое» он был около двух, значит, с «источником» общался часа в три-четыре. Ибо в пол-шестого должен был находиться на вокзале.
— А откуда ты знаешь, что он там таки находился? — вмешалась я в безукоризненные ильинские построения.
— Я не сказал — находился, я сказал — должен был, — огрызнулся он. — Но беседа с «источником» все равно должна попасть в эти три часа. В блокноте «Тонус» последний. Не сочинил же он эти две страницы и тем более табличку?
— Это вряд ли, — согласилась я. — Но откуда в таком случае взялась эта чертова бутылка. Кем бы ни был этот чертов «источник», это должен быть какой-то знакомый, так?
— Ну, в общем, да. Первый встречный вряд ли стал бы ни с того ни с сего выкладывать ему какую-то информацию.
— А конкуренты? — с самым невинным видом поинтересовалось дитя. Мы с Никитой переглянулись.
— С одной стороны, конечно, да. Но тогда записи должны идти подряд.
— Ну, — хором согласились «мальчики».
— Баранки гну. Значит, клиника «Двое»? Воля ваша, не могу представить себе эту мороженую треску в роли источника.
— А этого, из «Сюжета», можешь?
— Этого могу. Но тогда не подряд. Нет уж, лучше пусть знакомый.
— Замечательно. Знакомый мог, естественно, рассказать массу интересного. Мог бы даже пузырь в честь встречи подарить. А мог ли, душа моя, просто знакомого твой Марк назвать заказчиком?
-Н-да, действительно. Не связывается. А... если Котов врет, и Марк у него был... Ну, предположим на минуту такой вариант.
— Ну, и что?
— А сумка-то маленькая, и никакого пакета, — подал голос Глебов. И пояснил, — не таскался ведь он весь день с литровой бутылкой в руке? Значит...
— Ни черта не значит! Я вспомнила! Это Марк сказал — «я такую малину нашел, теперь всегда буду в тонусе»... И еще похихикал. То есть, вроде как пошутил, а?
— Хочешь сказать, что Котов тебе соврал, и твой Марк с ним таки общался? Думаешь, они успели что-то не поделить?
— Да ничего подобного! Я идиотка. Все элементарно. Слушай сюда, расскажу про страшные тайны журналистской работы. Половина заказных материалов выглядят редакционными, то есть как бы независимыми. Даже термин есть — «джинса». А появляется эта джинса следующим образом. Вот беседую я с каким-нибудь директором — ну, к примеру, мясокомбината — а он мне намекает: мол, все замечательно, дела идут прекрасно. Но они шли бы еще лучше, если бы не конкуренты. Не напрямую говорит, а так, в пространство: мы, дескать, приложили такие и эдакие усилия, чтобы производить лучшую в области колбасу, а вот некоторые другие… И рекомый директор изъявляет готовность назвать этих «некоторых» поименно, да еще и с всякими любопытными подробностями. Я могу либо мимо ушей это пропустить, либо согласиться, что недобросовестные «коллеги» очень портят жизнь честным бизнесменам, и, конечно, люди должны о них, недобросовестных, знать. Далее мне сообщают всякую интересную информацию. Я зарабатываю хорошее отношение начальства плюс повышенный гонорар, плюс отдельную благодарность от «честного бизнесмена». Начальство, разумеется, тоже получает свою толику «благодарности». А читатели — скандальный материал на тему «кто-то кое-где у нас порой», это все любят. И все это независимо от сравнительной честности заказчика и его конкурентов — как правило, ее там поровну, просто докопаться можно до кого угодно, хоть до телеграфного столба, главное — акценты расставить. В таком сценарии бутылка — отличный аванс.
— Это многое объясняет. Он, значит, обо всем с товарищем журналистом договорился, а тут вместо товарища журналиста является некая фря…
— Он, небось, решил, что меня конкуренты подослали. Это особенно весело, если он Марку что-нибудь слил не очень достоверное. Тогда он сейчас начнет Марка разыскивать, домашний телефон не отвечает, а в редакции ему скажут… Даже жаль мужика. От одних переживаний язву заработает.
— А таблица? — напомнил Глебов.
— А что таблица? Мы даже не знаем, что это такое! Да и вообще, может, это карты из разных колод. Мало ли что похожи. Откуда я знаю, что там Марк нарисовал.
— Значит, надо выяснить, — продолжал гнуть свою линию упрямый мальчишка.
— Как ты предлагаешь это сделать, солнышко? Показать Котову табличку и попросить объяснений? Вынуть хрустальный шарик и заняться ясновидением? Спросить у высших сфер, чего там должно быть внутри? Или уж сразу за столоверчение приняться? Вызвать дух Марка и поинтересоваться — что это такое непонятное он нарисовал в своем блокноте? И уж заодно спросить — кто его того-с...
Кешка одновременно фыркнул и дернул худым плечом.
— У них своя страница в интернете есть?
— Не знаю, — растерялась я. — А зачем?
— Ну, можно прям сейчас попытаться...
— Ты хочешь в их компьютер залезть? — догадались мы с Никитой.
— Ну, — скромно признался Глебов.
— Ох, недаром тебя из всех городских интернет-кафе выперли, чую, много ты там наковырял. Ладно, иди, пробуй, взломщик.
Мы с Никитой проводили его взглядами и снова набросились на блокнот в попытках разобрать эти чертовы буквы. Я даже лупу ради этого разыскала. Хотя толку от нее оказалось не так уж много. В конце концов, Ильин согласился, что буквы со странички «Тонуса» здорово смахивают на кусочек фамилии со странички, доставшейся от Славы. Вот только фамилия по-прежнему не поддавалась расшифровке.
— Экспертам бы отдать, — грустно сказал он. — Только под каким соусом я это протащу? Дела-то нет никакого. Врать придется, не люблю.
— Рита! — донесся из комнаты Кешкин вопль. Мы с Никитой бросились туда, сшибая углы и едва не застряв в дверном проеме. На экране сияла та самая таблица, похожая на зарплатную ведомость.
— Оно? — спросил Глебов.
— Ну, Иннокентий, — восхитилась я, — тебе медаль надо отчеканить. Лучшему хакеру Советского Союза или по крайней мере нашего города.
— Ага, — недовольно скривился он. — А потом за шкирку и все такое. Я эту штуку скопировал на всякий случай. Кто их знает, когда они от сети отключаются. Контора-то не техническая, не висят же они там круглосуточно. Это еще повезло, что база данных, с ней параллельно можно работать. А то черта с два я бы туда залез, она у вашего Котова, по-моему, все время открыта. Может, распечатать?
— Давай, Кешенька, на принтер ее, в трех экземплярах, будем смотреть, что это такое. Ты уже отключился?
— Ну да. У них своя сеть простенькая, шесть машин всего. Если надо, можно будет полазить. Я теперь туда за полминуты вывалюсь, без проблем.
— Ладно, это потом, — и тут у меня зародилось крайне неприятное опасение. — Слушай, Глебов, а если там какая-нибудь следилка стоит? На предмет несанкционированного доступа.
— Не-а, вряд ли, я бы увидел. Там вообще детский сад, чуть ли не напрямик можно добраться. Ну, не то чтобы совсем напрямик... — скромно потупился Кешка, но от подробностей уклонился. — Вход в таблицу, правда, запаролен, но он же в ней сейчас сидит... И вообще, пароль — это для младенцев защита.
— Ага, — развеселилась я, — для таких невинных, как твое высочество. Давай печатай и приходи на кухню. Думать будем. Может, это вообще пустяки.
— Маргарита Львовна, а зачем тебе три экземпляра? — вмешался Никита.
— Ну... каждому по штучке и вообще, чтоб было.
— А в любой момент ты необходимое не сможешь допечатать?
— Слушай, Ильин, ты чего до меня докопался?
— Чтоб ты умолкла и не лезла под руку работающему человеку, он и сам все сделает.
Тем временем принтер выплюнул последний лист искомой таблицы.
— Пошли на кухню, дарование.
Табличка получилась интересная. Правда, почему-то без заголовков, но при некотором рассмотрении кое-что было ясно и без них. Первый столбец занимали какие-то номера, но не подряд, а вперемешку. Следующий, с именами-фамилиями, был наполовину пуст. В третьем, четвертом и шестом — тоже полупустых — разместились, кроме цифр, плюсы-минусы, вопросительные и восклицательные знаки. Пятый столбец, как и первый, был заполнен целиком. Буквами и цифрами.
— Ой! — не удержалась я от восклицания. — А я знаю, что это!
— Тоже мне шарада! — фыркнул Ильин. — Номера машин, ничем другим это быть не может.
Обидевшись, я решила притвориться, что «Вовочка, ты пошляк, я вовсе не об этом думала».
— Самый умный, да? Я не про номера, я про фамилии. Я ж все-таки не в парикмахерской работаю. Смотрите. Вот эти, — я начала ставить галочки, — из административных отделов и прочих официальных организаций. Вот эти, — я перевернула галочки вверх ногами, — из... как бы это поточнее... ну, в основном торговля, хоть и разная, но вся солидная — оптовики, электроника, мебельщики и все такое — из турагенств народ, ага, вот еще риэлторы...
— Понятно, бизнес всяко-разный. Банкиров нет?
— Может, и есть, я эту публику хуже знаю, они с газетами не особо сотрудничают.
— Ну да, ты с ними, в основном после смерти общаешься, — съязвил майор4.
— Ты погоди, банкиры — не самое интересное. Видишь, вопросительных знаков всего шесть. И они явно не означают, что человек не известен — все стоят против фамилий, да? Кроме одного. Но! Два скучают в одиночестве, возле трех стоит по одной звездочке, а у одного аж три восклицательных знака. Как раз там, где нет фамилии. И номер тут такой интересный — Т729РИ.
— Это чем же он интересный?
— Три и три в шестой степени — запомнить легко.
— А у меня семь вопросительных знаков получилось, — вмешался Кешка. — Эти шесть первыми в своих клеточках стоят, а уже за ними звездочки. А тут наоборот. И фамилия, между прочим, Куприянов.
— Ох ты, а я и не заметила. Но это не тот, что у нас работал, нашего, помнится, Колей звали, а тут Валерий Петрович.
— Да ну... — засомневался Никита. — Может, совпадение? Была бы редкая какая-нибудь фамилия, а то почти Иванов.
— Но в блокноте-то она к «Тонусу» относится! — уперся Глебов. — Что ж у них, десять Куприяновых лечилось? В списке только один.
— Так, чижики, — подытожил Ильин. — Похоже, теперь с этими номерами мне придется поработать. А ты, Маргарита Львовна, солнышко наше сообразительное, чем расшифровывать непонятные значки, взяла бы да придумала, откуда сами номера взялись, а?
— Подумаешь, задачка! Ты этот «Тонус» себе представляешь?
— Представляю весьма смутно, от посещений бог пока миловал. Да и денег таких у меня нет.
— Очень там все грамотно устроено. Прямо возле подъезда — порядочных размеров асфальтовый остров. Вроде как автостоянка.
— Ну и что?
— А кабинет господина Котова выходит окнами как раз на эту стоянку. Вот и все.
— Как он их с пациентами-то связывает?
— Здрас-сьте! Кешенька сказал ведь, что там сеть общая. Наверняка регистратура с клиентской базой работает, а Виктору Андреевичу остается только на своем экранчике поглядеть, под каким кодовым номером записали субъекта из заинтересовавшей его машины. Вряд ли у них там очередь бывает, так что не перепутаешь. Приехал человек, обратил на себя внимание — я, например, больше чем уверена, что проверив этот списочек номеров, ты обнаружишь там сплошь серьезные иномарки — а дальше остается подождать две минуточки, пока девушка в окошечке его не зарегистрирует. Вот тебе и связь.
— Что же он потом, диагнозы корректирует?
— Ну, этого я уже не знаю, но он ведь директор, наверняка это дает всякие возможности...
Передохнули малость, попили чайку. Небо тем временем потемнело, от балкона потянуло холодом. Ох, мамочки мои, уже вечер, а завтра работы три вагона. Не считая маленькой тележки.
— Слушайте, ребятки. Вот мы собираем, вычисляем, состыковываем... А был ли мальчик? Ведь что нам эта табличка дает? Директор «Тонуса» явно нарушал принципы анонимности. Безобразие, конечно, но — как мне директор «Сюжет-клуба» объяснил, обеспеченного клиента можно доить практически до бесконечности. То есть безобразие вполне понятное и почти безобидное. Даже если Марк что-то и разузнал — из-за такой ерунды не то что убивать, морду бить не станут. Но у нас-то — труп! Может, это и вправду дурацкий несчастный случай? Например, банальное шерше ля фамм, а бутылку ему без всякой задней мысли подарил совершенно левый заказчик, с которым Маркушка встретился на две минуты, чтобы отдать готовый текст. Хотя бы и на вокзале. А мы тут думаем, бегаем, рожаем план работ. В муках. Как там у Конфуция? Очень трудно искать черную кошку в темной комнате, особенно, когда там ее нет. А?
— Угу, — согласились эти охламоны. Очень искренне согласились. Прямо из глубин души. Поскольку сразу после этого пропали на три дня. Оба. Собственно, Глебов не совсем пропал, а был «очень presto угнан Амалией на сельхозработы» — как сообщала записка, приклеенная к экрану монитора. Кешка извинялся, что «под давлением превосходящих сил противника и его, противника, моральной правоты, кассету обработать не успел. Как только вернусь, сделаю сразу».
А Ильин просто растворился в неизвестных пространствах — ни сообщения, ничего. Может, его гаишники заарестовали за попытку расшифровать эти чертовы номера? Хотя как же, арестуешь его, скорее пингвин начнет бананами питаться.
Ну и ладно, ну и пожалуйста, и без них обойдусь. У меня, между прочим, еще работа есть, от которой черта с два меня кто-то освободит. И Славе я хотела пару вопросов задать. А может, и в самом деле к нему заскочить? Узнать про «личную жизнь» Марка и заодно спросить, не вспомнит ли он фамилию Куприянов или чего-то в этом роде.
По дворику напротив КВД по-прежнему расхаживала гордая огненная птица. Или даже птыц, потому как петух — существо, безусловно, мужского полу, а этот вдобавок, не то из-за расцветки, не то манерой поведения сильно смахивал на «лицо кавказской национальности». Склоняя набок гранатовый, зернистый гребень, он подозрительно косил на меня черным глазом и сердито склевывал что-то у себя под ногами. И опять косился недовольно — что это за посторонние являются на вверенную территорию. Страж-птица! Надо, пожалуй, менять место дислокации, а то на третий раз он, глядишь, начнет меня выгонять вполне физическими методами. Не хотела бы я познакомиться с этим железным клювом. Да и со шпорами тоже — вон под ними какие когти! И ведь ни одной кошки в пределах видимости — он, небось, и извел, разбойник! Может, попытаться наладить отношения? Я бросила в сторону пернатого сторожа пригоршню семечек. Петух мгновенно развернулся ко мне, принял боевую стойку — поднял гребень, распустил крылья и — хотите верьте, хотите нет — зашипел на меня, как рассерженный кот. Н-да, надеяться на то, что этот боец ко мне потихоньку привыкнет, явно не приходилось.
Славу, однако, петух встретил, как своего, и даже милостиво согласился принять от него подношение — пакетик чипсов, которые начал клевать с явным удовольствием.
— Очень разборчивый! Семечки терпеть не может, обожает чипсы и воблу. Марк ему каждый раз воблу приносил.
— А пиво?
— Нет, пива не пьет. И к женскому полу очень недоверчиво относится. Мужик!
— Как же этот мужик без гарема-то?
— А тут же дальше частные дома начинаются. Вот туда и летает.
— Какой-то у него странный хозяин — петуха держит для соседских кур?
Слава засмеялся, скамейка мелко задрожала.
— Был бы хозяин, был бы странный. А это вольная птица. Почти цыпленком тут появился, должно быть, сбежал от кого-то. Ну и прижился.
— А зимой как же?
— На чердаке живет, там тепло.
— Ясно. Интересная птичка. Но бог с ним, с петухом. По правде сказать, я хотела задать два вопроса. Один ничего себе, а один немного некорректный.
— Ну, тогда начнем с некорректного, — усмехнулся Слава.
— Что на данный момент у Марка происходило в личной жизни? Ну, то есть, было что-то постоянное или все больше так, на один вечер?
— Постоянное. Уже около года, — Слава вздохнул. — Я ждал, когда вы спросите. Марина, фамилию, правда, не знаю. Я звонил ей сразу после... ну, когда узнал. Ее в городе нет.
— И давно?
— С неделю. Не то в командировке, не то в отпуске, может, за свой счет взяла, я по телефону не очень понял.
— Слава, совсем нескромный вопрос. У них все нормально было?
— В каком смысле? — удивился он, и я вспомнила о его профессии. — Что может быть нормального или ненормального в отношениях двоих? У всех все по-разному, как сравнить, тем более судить?
— Может, ссорились из-за чего-то... у всех есть свои острые углы, а? Напряженность, внутренние конфликты какие-то?
— А-а... об этом... Безоблачностью там, конечно, не пахло. Всякое случалось.
— По разным причинам или...
— Марина его все уехать уговаривала.
— Уехать?!!
— Ну да, куда-нибудь подальше и поглуше.
— Зачем?
— Да она считала, что он слишком много пьет, а, оставаясь в журналистской тусовке, прекратить это совершенно невозможно. Правда ведь?
— Ну... В некотором смысле. То есть, насчет тусовки. Хотя тоже от персонажа зависит. Но в целом верно: быть журналистом и при этом оставаться трезвенником — весьма затруднительно. Но и до пьянства дело очень редко доходит. Вот Марк... Ну, пил, конечно, но алкоголиком его вряд ли можно было назвать. Я, конечно, не спец по наркологии, но Марк запросто мог сказать: «Мне пока хватит, еще материал надо закончить». Несколько раз наблюдала, как вообще отказывался, потому что на важную встречу должен был ехать. Так что, он сам выбирал, когда и сколько, а алкоголик, по-моему, ничего уже не выбирает.
— Да может быть, Марина и не считала его алкоголиком. Просто у нее на пьяных была...
— Аллергия?
— Ну, примерно в этом роде. Сперва пыталась условия диктовать, мол, выпьешь — на глаза не появляйся.
— А Марк?
— Вначале, вроде бы, держался, потом надоело. Я, собственно, не был особенно в курсе их отношений, не мое это дело. Так, отдельные замечания проскальзывали. Иногда в компаниях общих бывали. По-моему, Марина действительно его любила...
— А он?
— Ну, Рита, вы ведь его знаете, то есть, знали. Мягкий, мягкий, такой меланхолик, а где сядешь, там и слезешь. И не из упрямства или там несгибаемости какой-то особенной, а, скорее, наоборот, от нерешительности. Нет так нет, пожмет плечами и забудет. Или не забудет, попереживает какое-то время, назад может запросто вернуться. Вроде и готов во всем идти навстречу, а на деле все так и будет течь, как текло. Да и работу свою он любил. А ведь Марина этот переезд придумала как раз, чтобы из привычной тусовки его вытащить.
— М-да. А тусовка везде одна и та же. Причем чем дальше в глушь, тем меньше событий, значит, скучнее работа и чаще празднуют. Нет, не представляю Марка вне журналистики. Что бы он делал?
— Ну, по диплому-то он историк, мог преподавать, например. Но в последнее время вроде разговоров про отъезд я не слышал. Как-то у них это, кажется, притерлось.
Я призадумалась. Судя по рассказу Славы, неизвестная мне Марина обладала как раз тем характером, благодаря которому человек берет на себя право решать за... скажем, за соседа. Ах, дорогой, как ты можешь сыпать в еду столько перца, это ужасно вредно! Я тебя люблю и желаю тебе только добра, разве ты мне не веришь? Ну и так далее.
Оставался, однако, еще один вопрос.
— Вам в связи с Марком говорит что-нибудь фамилия Куприянов? Возможно, Валерий Петрович.
— Точно, Куприянов. Тогда у нас с вами разговор получился сумбурный, я, признаться, запамятовал. Точно, Марк сказал «Куприянов».
— А по какому поводу?
— Ну, он спрашивал, могут ли перепутать анализы в клинике. Вроде бы кто-то ему про такое рассказывал. Проверяется человек — аж четыре креста. А потом, в другом месте повторяет — ничего подобного, все чисто. Я как раз фамилию вспомнить не мог. Точно, Куприянов. Имени Марк не называл, а фамилию упомянул. Так, мельком. Все больше интересовался, насколько такая путаница возможна.
— И что?
— Да все бывает, конечно, лаборанты тоже люди. Только очень редко.
— Погодите, Слава, я что-то не понимаю. Если человек проверяет результаты в другом месте — значит, уверен, что у него все должно быть чисто. А если он уверен — тогда зачем с самого начала проверялся. Я, наверное, не очень внятно это сформулировала, но...
— Да я понял. Тут как раз все объяснимо. Вы просто не совсем точно представили себе ситуацию. Человек ведь обращается в такую клинику не обязательно потому, что подозревает — где-то что-то подцепил. И даже скорее всего не поэтому. Мало ли какие проблемы случаются, да хоть с той же потенцией. А проверяют РВ — или аналогичную реакцию — при этом хотя бы ради уверенности, что дело не в этом. Ну и вдруг вылезает четыре креста.
— Слава, извините, я все-таки не совсем в теме. РВ — это реакция Вассермана, да? А четыре креста?
— Интенсивность. Как раз про такую ситуацию Марк и рассказывал. Пациент в шоке, потому как абсолютно точно знает — неоткуда. Вроде непорочного зачатия. Бросается на жену — где бывала, откуда приволокла. Жена заявляет, что у мужа крыша съехала, потом обижается и с обиды идет и проверяется — чисто. Муж потихоньку приходит в себя, начинает шевелить мозгами и тоже делает повторные анализы — и тоже чисто. Получается, что перепутали результаты там, куда он первоначально обращался.
— А Марк не говорил, где именно этому Куприянову анализы перепутали?
Слава покачал головой.
— Нет. Это я запомнил бы. Ведь как раз я ему про самые заметные из них и рассказывал. И вроде особенного интереса он ни к одной не проявил.
В дверях подъезда я столкнулась с местным бомжом Венечкой. Он живет в нашем подвале, причем с таких незапамятных времен, что даже участковые, сменяющиеся у нас каждый год, его не трогают, а передают по наследству, как переходящее знамя — из уважения к постоянству, должно быть. Безобиднейшее, в общем, создание и даже довольно интеллигентное. Единственная (кроме запаха, конечно) утомительная черта — привычка рассказывать каждому, кто неосторожно попался на дороге, про то, как он растерял свое могучее здоровье — то в горах Тянь-Шаня, то на полярной станции, то в какой-нибудь суперсекретной лаборатории. Только в космос Венечка, кажется, не летал. По крайней мере, я не слышала.
Увидев меня, он почему-то раздумал выходить на улицу — вероятно, решил, что я подходящий объект для выражения безграничной любви к человечеству вообще и отдельным его представителям в частности. Невзирая на глубокий вечер, от высшей стадии самосозерцания Венечка был еще довольно далек и даже пытался разговаривать. Я, собственно, не против. Если недолго. В отличие от большинства своих «коллег» Венечка вызывает у меня скорее сочувствие, нежели осуждение. Обычно человек начинает пить, потом продает квартиру, после чего и опускается окончательно. Короче, сам дурак. У Венечки все было наоборот. Действительно, не повезло: квартиру он потерял в результате чьих-то махинаций — просто кинули мужика при обмене, и все дела. Какое-то время держался, пытался чего-то добиться, «провернуть фарш назад», но, естественно, безуспешно. Потом, так же естественно, запил. Однако, невзирая на все свои «хождения по мукам» к окружающему миру относится более чем дружелюбно.
В этот раз его радушие приняло на редкость серьезные формы и выразилось в требовании «составить компанию» — для убедительности Венечка помахал перед моим носом бутылкой, в которой булькало еще больше половины. Кстати, бомж-то он бомж, но самоуважения не растерял. Пьет — опять же в отличие от своих «коллег» — отнюдь не аптечные «настойки» или какую-нибудь «росинку», а вполне магазинную водку. Откуда берет средства на прокорм и пропой души — неведомо. Денег не просит — никогда и ни у кого.
— Да я не пью, — постаралась я сказать максимально миролюбиво. Венечка невнятно замычал. Вероятно, подбирал подходящее возражение. Конечно, ничего плохого Венечка мне сделать не может, ему и в голову такое не придет, а вот полезть обниматься, дабы убедительнее выразить свое дружеское расположение, — это запросто. Я же потом одежду год не отстираю, этот запах ничем не отобьешь. Пожалуй, из двух зол придется выбрать менее опасное.
По чести сказать, в данный момент мне больше всего в жизни не хватало тарелки какой-нибудь еды. Глоток водки в перечне желаний отсутствовал, так что закашлялась я весьма натурально.
— Ты чего, и правда не умеешь? — удивился Венечка. — Эх, молодежь... А еще журналист.
Тут удивилась уже я. Вроде на лбу у меня не написано, что журналист, а вот поди ж ты! А то говорят, что с распространением многоэтажных застроек потерялась прежняя коммунальная патриархальность, когда все про всех все знали — и какого цвета у соседей матрас, и сколько лука они кладут в котлеты. Не-ет, ребятушки, раз уж в нас десятилетиями вдалбливали, что «от коллектива не может быть секретов» и «будь бдителен», а еще до этого столетиями прививали стиль «всем миром» — теперь уж никакая многоэтажность не способна истребить наше врожденное любопытство к соседскому белью, особенно нестиранному. Лет через двадцать-пятьдесят, может, чего и переменится, а до тех пор право на закрытость частной жизни останется для большинства чем-то вроде Антарктиды. Слышали, что есть такая, а кто из ваших знакомых ее лично видел? И вообще, какое к нам отношение имеет эта самая Антарктида? Недаром у английского privecy адекватного перевода, в общем, не существует. Откуда бы ему взяться, если само понятие в нашем… м-м… менталитете отсутствует.
Венечка укоризненно посмотрел на меня, забрал бутылку и хлебнул.
— Тебя сегодня мужик какой-то искал, чего-то про работу бухтел.
— Какой мужик? — удивилась я. Вот еще странность. Если впрямь по работе, так почему меня надо искать дома, а не в редакции или хотя бы по телефону? Что за притча?
— Такой... — Венечка свободной рукой совершил ряд непонятных движений, как будто что-то рисовал. — Молодой. Спрашивал, с кем ты живешь и про собаку тоже.
— Про какую собаку? — это заявление заставило меня уже не удивиться, а просто-таки остолбенеть. Вроде бы до того момента, когда начинают путаться мозги, Венечке было еще далеко, выглядел и разговаривал он еще вполне по-человечески. Но собака?!
— Какая у тебя собака, спрашивал.
— Так у меня же никакой нет!
— Да ему так и сказали. Он удивился и говорит, наверное, перепутал.
— А ты?
— Так он не меня спрашивал, бабулек. Я во дворике гулял, слышал.
Гулял он! Моцион совершал! Аристократ!
— Может, ты... это... кому-то на хвост наступила? Типа журналистское расследование, а? Дверь тебе этот твой сделал, так ты уж кому попало не открывай.
Под «этот твой», я так понимаю, имелся в виду майор Ильин. Не, ну все всё знают. Кроме меня самой.
— Спасибо, Венечка, за заботу, пойду, — я отсыпала ему сигарет, на что он попытался вначале обидеться, мол, не ради этого... Пришлось напомнить, что он-то меня пытался угостить — только после этого Венечка перестал обижаться, взял сигареты и спросил напоследок:
— Чего сказать-то, если еще интересоваться будут?
— Пусть в редакцию обращаются. Бред какой!
Однако, добравшись до квартиры и прочистив мозги двумя стаканами минералки и чашкой кофе, я передумала. Может, и не такой уж бред? Кого-то зацепили мои расспросы последних дней. Но кого? И — массаракш! — где же Ильин? Да и Глебову пора бы уже объявиться...
На резной зелени клена появились две тощие лохматые ноги. То есть, конечно, сами-то ноги были обычные, зато низ джинсов топорщился белесой бахромой. Следом за ногами мелькнула все та же линялая оранжевая футболка с двумя черными отпечатками ладоней на пузе, и наконец за балконной дверью засияла довольная Кешкина физиономия. Довольная и почему-то немного виноватая.
— Ты теперь всегда через балкон будешь являться?
— А... Ну... Пока тепло, а?
— Вот схватят тебя при попытке несанкционированного проникновения в жилище, чего делать станем?
— Не-а! — Глебов махнул головой, так что шевелюра его напомнила модные нынче метелочки для сметания пыли.
— Ну здравствуй, солнце мое! Очень рада тебя видеть живого и даже почти невредимого.
— Только я с записью не совсем разобрался. Я ж не звукооператор, а там скорость скачет, да еще и нелинейно. Вот, принес то, что пока получилось, может, потом еще попытаюсь, — Кешка склонил голову вправо и потерся ухом о плечо. На верхней части уха красовалась свежая царапина. Ресницы у него были рыжие, почти под цвет глаз, а руки... Хоть фотографируй для выставки «Наша трудолюбивая молодежь» — может, он их и мыл, но следы пресловутых «сельхозработ» просматривались более чем явственно, особенно вокруг ногтей. А сам он по-прежнему напоминал боевого взъерошенного воробья. Пусть даже у воробьев не бывает плеч и тем более исцарапанных ушей.
То, что «пока получилось» составляло примерно половину записи. Как и предполагалось, явственно опознавались голоса Марка и господина Котова. Виктора Андреевича. Начало — совсем неинтересное — шло на нормальной скорости, потом начинались завывания туда-сюда, это был как раз тот кусок, который Глебов обещал «еще попытаться». Хвост разговора Кешка восстановил целиком. На первый взгляд эта часть показалась многообещающей, но со второго прослушивания тоже разочаровала.
Щелчок. Кешка объяснил, что в этом месте кончилась одна сторона кассеты. Остался еще небольшой кусочек другой стороны.
Щелчок.
— Все, — сказал Глебов, — больше ничего не было.
— Ну и что тут такого, чего бы мы еще не знали? — обиделась я на диктофон. — Что Марк с ним разговаривал, и так было очевидно. Ну, почти очевидно.
— На шантаж похоже... — молвило невинное дитя.
— Брось, меньше читай американских детективов. Тоже мне, шантаж! Обычное выколачивание заказа. Могу про вас бяку написать, а могу и медом намазать, только денег дайте.
— И чем это отличается от шантажа?
— Да принципиально ничем. А практически происходит на каждом шагу. Ну и что мы имеем? «Тонус» отпадает. Какие проблемы, если они прекрасно договорились? Один хочет денег, другой готов их дать. Информация практически нулевая. Вот разве что можно сделать вывод, что ту самую «Смирновку» почти наверняка подарил Котов. Эта оборванная фраза «сделаю вам небольшой...» — видимо, подарок, правильно?
— Похоже на то. По крайней мере, ничего другого не придумывается.
— Грустно, Кешенька. Значит, трихополом Маркушку накормили где-то перед визитом в «Тонус».
— Или после, — уточнил Иннокентий. — Ты же не знаешь, когда он у этого Котова был.
— Или после, — послушно согласилась я. — Придется еще чего-то сочинить. Честно говоря, единственное, что мне пока приходит в голову... не считая ильинской версии «шерше ля фамм»... Слава вспомнил фамилию «Куприянов», но сказал, что Марк не называл конкретной клиники. Может, он про этого, тьфу, Куприянова во всех этих заведениях удочку забрасывал? Мол, обидели вы своего пациента, нехорошо.
— А как узнать?
— Еще не придумала. Надо самого Куприянова найти и поговорить. Сам-то он знает, где его... обидели.
В этих размышлениях я достала с полки четырех болванчиков и, подумав, добавила к ним еще двух. А и в самом деле, если так дальше пойдет, количества фигурок вполне хватит если не на шахматную партию, то по крайней мере на этюд. Маленького задумчивого бегемотика я сочла достойным олицетворять загадочного Куприянова. Рядом с ним встал пузатый краснощекий гном с фонариком.
— А это еще кто будет?
— А я и сама не знаю. Такое впечатление, что есть некто, нам неизвестный, который появится, и все сразу станет очевидным.
Точно подтверждая мои слова, дверной звонок выдал раскатистую трель, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Пора, пожалуй, сменить этот будильник на что-нибудь более мелодичное.
— Привет, чижики-пыжики! Почему грустим? — Ильин был бодр и весел, как будто и не пропадал бог знает на сколько. Прослушав запись, он вздохнул примерно так же, как и я.
— Увы, мне вас тоже особенно нечем порадовать. Расшифровку номеров на днях принесу, не до того было. С вокзала тоже сведений почти нет. Марка твоего вроде бы запомнили три продавщицы, которые на перроне всякими булочками, пивом, сигаретами торгуют. Но именно что вроде бы. Одна, в общем, уверена — он у нее воду и шоколадку покупал, говорит, на зятя ее похож. Провожал женщину, она, продавщица то есть, еще подумала, что наверняка не жена. Похоже, у нее зять ходок тот еще, так что все мысли в одном направлении. Но она не то, что день, неделю вспомнить не может. Помнит, что дождя не было — и все.
— Да, не густо. Дождь за это время всего два раза шел. Ну хоть человека провожал, уже что-то.
— Носильщик их еще запомнил. Он в соседний вагон какие-то коробки подвез, а их грузить не хотели, мол, негабарит или еще что-то в этом роде. Вот пока с проводником разбирались, он по сторонам смотрел. Видел эту парочку — Марка и его даму — говорит, душевно так прощались. День толком тоже не помнит, но мы с ним посчитали, получается либо последний день, ну, то есть, тот самый, либо за день перед этим. Точнее, даже за два — носильщик через день работает.
— Ну, Никита, а ты говоришь — ничего. Последний день никак не может быть. Если провожал, значит, до отхода паровоза. А тогда он в редакцию к шести никак не успевал. Значит, проводил за два дня до этого. Я так понимаю, что эта «не жена» была та самая Марина.
— Какая Марина?
— Да Слава доложил. Была у Марка такая, уже почти год, сейчас ее в городе нет. Все сходится. Только... Никитушка, получается, что твоя версия о смертельной глупости любящей женщины летит в тартарары, а?
— Похоже на то. Даже если бы она на прощанье чем-то его и угостила... Во-первых, он наверняка отмечал ее отъезд, тогда этот самый трихопол должен был сработать гораздо раньше. А если нет, так за двое суток с ее отъезда ничего такого в организме бы уже не осталось. Он быстрее выводится. Так что, если это та самая женщина, она отпадает.
— И что остается? Котов отпадает, женщина отпадает... И вообще, мне все это приснилось, а Марк жив и здоров.
На этом жизнеутверждающем выводе мы и распрощались.
Утро началось — лучше и не бывает. Едва открыв глаза, я увидала зацепившийся за балконные перила побег дикого винограда: два крохотных, толком не распустившихся еще листочка с усиком посередине — ну, точно хохолок на мальчишеской голове. Или маленькая антеннка. Местная синичка приняла, видимо, усик за червяка и попыталась его уклюнуть, но не тут-то было — усик упруго изогнулся и выпрямился, заставив синичку отскочить назад с крайне удивленным видом. Чудо какое! Неужели за ночь вытянулся? А что, может, и правда. Кто их знает, эти побеги, с какой скоростью они растут. Грибы вон за три часа вырастают. И утро, как после дождичка — ясное, да такое свежее, как будто еще и не начиналось...
А после все пошло наперекосяк. Для начала я обнаружила, что отключили горячую воду. «В связи с опрессовкой сетей» или чего-то в этом роде. Это уж как водится. Во-первых, обязательные четыре недели в августе — это они к отопительному сезону, видите ли готовятся. Интересно, почему это во всех районах подготовка умещается в неделю, а нам приходится сидеть без горячей воды почти месяц? Вдобавок еще в течение года обязательно раз пять отключат для какой-нибудь там плановой профилактики — а вода как текла еле-еле, так и не прибывает. Ну, точно в пустыне живем, право слово! Да еще раз десять за год — в лучшем случае — отключат в связи с какими-нибудь авариями. У-у!
Только и остается, что тренировать философское отношение к действительности. Особенно подходяще получается после интенсивной зарядки, когда благоухаешь, как скаковая лошадь и душ кажется самым гениальным из всех изобретений человечества. А холодную воду я, между прочим, терпеть не могу! Во всех смыслах слова. Сколько не пыталась себя приучить, дескать, надо закаляться и все такое, ничего с собой поделать не могу. Так же, как не могу приучить себя пить кофе без сахара. Десять лет старалась — и бесполезно. Не есть могу три дня вообще без проблем, не спать при некотором усилии пару суток, но кофе должен быть обязательно с сахаром, а душ теплым. А тут пришлось, визжа и скрипя зубами — никогда не пробовали делать это одновременно? — кое-как обойтись водой немногим теплее колодезной. Кошмар! Я же все-таки не эскимос. И кто сказал, что холодный душ поднимает тонус и настроение?
Потом полчаса, не меньше, какая-то настырная бабуля требовала к телефону Викторию Петровну из планового отдела и все мои уверения в том, что нет у меня поблизости не только Виктории Петровны, а даже и планового отдела, воспринимала как свидетельство моего колоссального равнодушия и полной невоспитанности. Возмущению бабули не было предела. Как это нет?! — и диктовала мне номер телефона — и вправду мой собственный. Когда же я попыталась робко предположить, что, возможно, она ошиблась, записывая номер... О! Если бы бабулину речь слышали самумы, тайфуны, смерчи и прочие цунами, они наверняка позеленели бы от зависти и выстроились под ее дверями с мольбами о нескольких уроках — как она это делает. Чтобы так метать громы и молнии, одного вдохновения мало, нужна богатая практика. Что же мне так везет-то? Хочешь не хочешь, а пришлось отключить телефон, хотя делать этого я и не люблю, особенно с утра.
Попытка же сесть немного поработать провалилась и вовсе бездарным образом. Сперва отключился интернет, а потом и вовсе электричество. Такие аварии случаются в нашем доме не слишком часто, но, как правило, — в самый неподходящий момент. Согласно закону Мэрфи и всем его следствиям.
В результате всех этих катаклизмов пришлось оказаться в редакции ни свет ни заря. Приехала бы к обеду — и все дела. А вместо этого угодила под срочное задание.
Вообще всю журналистскую работу можно — по увлекательности и привлекательности — разделить на три категории. Первая — самая редкая. Когда вдруг заинтересуешься какой-то темой — будь то уровень преподавания русского языка или квартирные вопросы — бегаешь, собирая информацию, мыслишь так, что искры летят, — в общем, что называется «горишь на работе». И ничуть не жаль времени и сил — хочется сделать что-нибудь по-настоящему интересное и получаешь от процесса колоссальное удовольствие. А уж если получится — и надо сказать, подобные материалы получаются и впрямь классными — там уж купаешься в полном счастье и радости жизни. И помнятся такие материалы годами. Вторая категория — безразличная. Совещаловки, официальные брифинги и прочее в этом духе. Отрабатывается, как обязательная программа — без отвращения, но и без особого интереса. Третья категория — работа в предвыборную кампанию. Более тошнотворного занятия и представить себе нельзя. Уж лучше выгребные ямы чистить — там хоть польза есть.
Нет, врать не буду — кандидаты бывают разные. Некоторые даже вполне прилично говорят по-русски. У многих даже есть мозги. Только немного странного устройства. Иногда кажется, что те, кто рвется во власть, вообще относятся к другому биологическому виду. Только врут все одинаково. Я имею в виду количество вранья — это величина постоянная, как количество подписей, которые надо собрать, чтобы принять участие в выборах.
А стиль, конечно, у всех разный. Некоторые врут и прекрасно знают, что я знаю, что они врут. Это прагматики. Для них характерно наличие кое-какого чувства меры и потому их предвыборные обещания несут на себе определенный отпечаток правдоподобия. С этими еще как-то можно иметь дело. Другие размазывают сироп и сами свято верят в свою богоизбранность. Или, по крайней мере, очень убедительно притворяются, что верят. С этими гораздо сложнее. Как с любыми фанатиками.
Впрочем, выборы тоже бывают разные. Тихи и незаметны выборы в городскую думу. Федеральные немного шумнее, но не сильно. Больше всего крика во время выборов мэра или, как сейчас, губернатора...
— Риточка! Вы очень вовремя. Берите кого-нибудь из фотографов и поезжайте в штаб Шаманова, интервью на полполосы в следующий номер.
— Шаманов? Нам-то этот любимый ученик Кашпировского зачем понадобился? Он же вроде собирался снимать свою кандидатуру?
— Маргарита Львовна, — холодно осадил меня шеф. — Следить надо за текущими новостями. Берите фотографа и отправляйтесь.
О господи, что ж я маленький не умер!
Но хоть что-то светлое в этом болоте — из всех фотографов на месте только Ланка Великанова. Я вообще люблю с ней работать: и поговорить «об интэрэсном» можно по дороге на задание, и объяснять обычно ничего не приходится. В отличие от многих фотографов Ланка держит в голове не только картинку, но и сопутствующую информацию, от официальной до «сарафанного» шу-шу-шу. Но главное — Лана специализируется на портретных съемках. С первого взгляда кажется, что уж если кто-то классный фотограф-репортер, так с портретом он «на раз» справится. Ничего подобного! Конечно, классный фотограф — он и есть классный, и плохо все одно не сделает, не получится. Но тем не менее, если пересмотреть сотни две фотографий, даже полному профану станет ясно: репортажная и портретная съемка — как говорят в Одессе, две большие разницы. В первом случае нужно поймать движение, сюжет, конфликт, в конце концов, во втором — вообще непонятно что.
Это ведь только кажется, что лицо — оно и есть лицо. Ну, можно попросить улыбнуться или наоборот, сделать серьезную мину — что еще? Я никакой не спец в фотографии, поэтому вижу только результат и не представляю себе — как он достигается. Сколько уж раз я наблюдала за тем, как Ланка работает: ходит себе человек по стандартному кабинету, один пробный кадр сделает, другой, попросит хозяина чуть повернуться, вопросы почти бессодержательные ему задает, какой-нибудь календарь на столе передвинет, лампу переставит... А получается снимок с нужным настроением, ракурсом, мыслью. И обычный служебный кабинет вдруг оказывается совершенно индивидуальной рамкой для нужного портрета. И невыразительная чиновничья физиономия превращается в Лицо.
С Ланой мне повезло даже больше, чем я предполагала. В шамановском штабе требовался не просто профессионал, а супер-профессионал. Физиономия господина кандидата в губернаторы гораздо органичнее смотрелась бы на стенде «Их разыскивает милиция», нежели в светлом и добром или, попросту говоря, предвыборном материале. Интересно, о чем и, главное, чем думает его команда, а конкретно имиджмейкеры? Красавца из него, конечно, не сделаешь, да это и не требуется, но уж подстричь, попудрить и костюм подобрать, чтоб кандидат выглядел цивилизованным человеком, можно? Лицо на предвыборном портрете должно пробуждать хотя бы минимальное доверие. А тут... Да такому пустого спичечного коробка не доверишь, не то что судьбу области!
Конечно, у нас и некоторые федеральные политики позволяют себе выглядеть пугалами из детских страшилок. Но это же не значит, что с них надо брать пример.
Да и вся обстановка штаба не прибавляла оптимизма. Больше всего помещение походило на весьма облезлый красный уголок в колхозном клубе, деньги на ремонт которого ежегодно пропиваются киномехаником во время торжеств по случаю праздника урожая. Древние конторские столы, такие же классические стулья, изобретенные во времена инквизиции и специально сохраненные в таких вот «уголках». Бедная Лана! Что она из этого ухитрится сделать?
— Ритка! А ты откуда? — с нижней площадки, вывернув шею, на меня глядел Борька Подбельский — он ушел из «Городской Газеты» с год назад, но хороших отношений не растерял. — О, слушай, тебя мне бог послал. Подработать хочешь?
— Смотря чем заниматься и сколько...
— Ну чем-чем... зашиваюсь, помочь надо, четыре варианта листовки написать. Ты же их левой ногой сделать можешь, а?
— Ага, левой ногой, и месяц потом отмываться, а у меня как раз воду горячую отключили. Для кого листовки-то?
— Для Званцева, вестимо.
— Ого! Хорошо устроился! Прямо к нефтепроводу присосался, значит? А эскизы предвыборных щитов вам сделать не надо?
— Не... Щиты какой-то московский варяг лепит. Но платят нормально. Во всяком случае, сразу. Давай, а? Четыре листовочки? Жалко на сторону отдавать, а сам не успеваю.
— Ладно, сделаю, спасибо за посредничество, деньги лишними не бывают.
— Так, сейчас возьмешь все материалы... О черт! Погодите, Станислав Дмитриевич, я сейчас подойду! — крикнул Борька появившемуся внизу лысому типу с оттопыренными ушами. Или это сверху кажется, что оттопыренные? Подбельский повернулся ко мне. — Извини, это срочно. У тебя как со временем?
— Сейчас Ланка этого гипнотизера отщелкает, еще часок с ним поговорю, и свободна.
— Так ты к Шаманову явилась?
— А что, есть возражения?
— Да нет, какие могут быть возражения. Коллеги, значит?
— Чего-то я тебя не понимаю. В каком смысле коллеги?
— Здрассьте! Тоже мне, журналист!
— А ты не издевайся, а объясни толком! — почему-то вдруг вспылила я.
— Ох, Риточка, Риточка, я всегда говорил, что безразличие к перипетиям общественной жизни тебе когда-нибудь выйдет боком. Подходи, как освободишься, я тебе все изложу. Сейчас убегаю, нет меня.
Лану я не спрашивала, а меня господин Шаманов замучил за сорок минут. Маска любимого народом целителя так прочно приросла к нему, что увидеть истинное выражение его лица и понять, что он на самом деле думает, было совершенно невозможно. Да и думает ли вообще? Чушь, которую он мне нес, устыдился бы произносить человек, обладающий хоть минимальной крупицей здравого смысла: «Я обладаю даром видеть и излечивать души людей и потому должен принять на себя бремя власти. Рядом со мной ни один нечестный чиновник не сможет оставаться тем же, чем был. Его душа очистится и повернется к людям. Он просто не сможет остаться прежним». Это уж точно — доведись подольше общаться с господином Шамановым, к примеру, мне — я наверняка не смогла бы остаться прежней, мозги бы не выдержали и в трубочку свернулись. А мне из этого бреда еще предстоит сделать нечто доступное для чтения. Да еще чтобы самому спасителю душ понравилось.
К моему величайшему восторгу у спасителя была еще запланирована встреча с избирателями, иначе он точно продержал бы меня часа четыре. Уф, повезло!
Подбельский стоял на лестничной площадке и вдумчиво созерцал пейзаж за немытым лет пять окном. Я подошла и тоже полюбопытствовала. За окном шел дождь и рота красноармейцев. Ну, то есть, не красноармейцев, но тоже в форме. Грустная рыжая дворняга, чей дедушка был когда-то не без взаимности влюблен в соседскую таксу, обследовала колеса стоящих у подъезда машин. После шамановских излияний картинка выглядела чистой пасторалью и освежала, как... Я призадумалась в поисках подходящего сравнения... как соленый огурец! После дюжины пирожных. С кремом. Сливочным. Сладким. Полурастаявшим.
— Ну-с, у кого что горит?
— А, жива? — сочувственно спросил Борька.
— Так, местами. А один мой знакомый грозился посвятить меня в тонкости общественных связей и подбросить халтурку. Не помнишь, кто это был?
— Ага. Лишние, слава богу, разбежались, можно маленечко передохнуть. Ладно, вникай. Тонкостей никаких особенных нет, я, честное слово, думал, что про это все знают.
— Про что?
— Ну, что твой Шаманов — одно из щупалец Званцева.
— В каком смысле щупальце?
— Как у спрута. Там сколько голосов, на твой взгляд?
— Процента четыре, может, шесть, при удачном раскладе. Народ, помешанный на целительстве и мировых энергиях. Раньше на Кашпировского с Чумаком молились, теперь на кого помельче глядят.
— Тогда есть два варианта. Первое: Шаманов просто снимает свою кандидатуру и обращается к этим, исцеленным — мол, единственный, кто чист перед космосом, — Званцев, отдайте свои голоса и прочее. Или, что более вероятно, он набирает в первом туре эти самые пять процентов, после чего делается два-три материала в том же духе. И две трети, а то и три четверти тех, кто голосовал за Шаманова, проголосует за Званцева. По жизни получается сложнее, но принципиальная схема выглядит именно так.
— Ради трех процентов такие сложности?
— Ну, дорогая моя, три процента — очень даже немало. Тут три, там четыре — с миру по голосу, губернатору кресло.
— Циник ты, Борька! Избиратели тебя не слышат.
— Я не циник, я практик. Да и ты, по-моему, тоже. Какая разница, кого изберут — все одно ничего не изменится.
— Эт-точно. Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Сроки, объем, сколько?
Борька сразу перестал улыбаться и заговорил по-деловому.
— Объемы стандартные, ну, сама знаешь. Четыре текста тысячи по две, две с половиной. Сроки. Если честно, то вчера. Погоди, не пугайся. Завтра утром еще сойдет.
— Ох, лишенько мне! Опять ночь не спать.
— Зная твои совиные привычки, сочувствовать не стану, — он подмигнул. — Готовые сбросишь мне в почту, я утречком, часов в восемь посмотрю. Пиши адрес. Борис с двумя «с», ты пишешь?
— Да пишу, пишу, говори уже!
— Вот и пиши. Подбельский, собака…
— Хорошо звучит: Подбельский — собака. Я всегда думала, что ты лев.
— У тебя вообще «волк — собака», новое слово в биологии, — парировал Борька. Разделительный символ электронного адреса, традиционно именуемый «собакой», создает нередко всякие забавные сочетания. — Записала?
— Запомнила! Тоже мне, сложности. Подбельский — с игреком?
— С игреком, с игреком. Ладно, не ершись. Потом заедешь, когда удобно будет, только позвони предварительно, чтобы точно меня застать, я расплачусь, — и Подбельский назвал сумму, раз в пять превышающую стандартные рекламные расценки.
— Кучеряво живете! — восхитилась я. — И ты спокойно отдаешь в чужие руки...
— Во-первых, не в чужие, а хорошему человеку. Ты ведь хороший человек?
— Ну... — я призадумалась. А в самом деле?
— Ладно-ладно, — испуганно замахал руками Борька. — Не ударяйся в философию. Пусть будет — приятному человеку. С этим-то ты спорить не будешь, ибо со стороны виднее. Так что, отдаю приятному человеку. И не чужому — знакомому. Бог, говорят, велел делиться. Помнишь главное правило? Укусил сам — дай укусить товарищу. Времени у тебя на это уйдет вчетверо меньше, чем у меня — я же помню, с какой скоростью ты пишешь. Прямой выигрыш. А кроме того, мне и так хватает, я на этом бюджете сижу. Так что, не волнуйся, заплачено будет сразу. Пойдем, материалы штабные выдам.
Молодой симпатичный охранник вопросительно взглянул на меня и после борькиного «это со мной» отшагнул в сторону. Ого-го! Предвыборный штаб Званцева, хоть и располагался с шамановским на одной лестнице, но отличался, как парадный подъезд от черного хода: стильная новая мебель, белые стены с глянцевыми предвыборными плакатами. Один даже интересный: «он приЗВАН ЦЕлью Великой». Что-то вроде «я пришел дать вам волю!» В голове сразу сложился альтернативный вариант: «Много ЗВАНых, да мало избранных». Продать, что ли, кому из конкурентов? Нет, не поймут. Помещение, и так немаленькое, казалось еще шире из-за полудюжины стеклянных раздвижных дверей. Глухая дверь была только одна — в кабинете Самого. В предбаннике у кабинета сказочной красоты неземное видение перед выключенным компьютером рассеянно изучало журнал «Vogue». Волосы у неземного видения были такие, что Тициан, если бы он вдруг был еще жив, сразу снова помер бы — от восторга. А ногти? Часа три работы какого-то толкового дизайнера... Да, ясно, почему у нее компьютер выключен: с такими конечностями не то что на клавиатуре работать — кнопку «пуск» не нажмешь.
Подбельский провел меня в один из кабинетов, где я, не сдержав любопытства, поинтересовалась:
— На каком конкурсе такую царь-девицу отыскали?
— А-а... — Борька махнул рукой. — Это званцевский ангел-хранитель.
— Хранитель чего, пардон?
— Сам утверждает, что бодрости духа, хотя на самом деле все-таки — тела. Но! — Борька воздел к потолку указательный палец. — Он с ней второй год не расстается. Что, сама понимаешь, совершенно нетипично. Пытались других подкладывать — бесполезно. –Загадка, в общем. Может, та самая легендарная левосторонняя нарезка? Правда, при полном отсутствии мозгов. За исключением спинного отдела, естественно. А так путаем тираж с Тиролем и кампанию с кампари. В общем, интеллекта ноль, зато инстинктов как у стаи мартовских кошек. Ну, и нравственности примерно столько же.
— Эк ты игриво настроен.
— От хорошей жизни, радость моя! Пока мы это сокровище надрессировали не хвататься за телефонную трубку и вообще постараться не открывать свой восхитительный ротик, кроме как по распоряжению сверху... Поневоле шутить начнешь.
— Так Званцев же, кажется, женат?
— Угу, и вдобавок, как изъясняются в предвыборных агитках, у него двое прелестных малюток. А раньше регулярно баню посещал. В хорошей компании, естественно. Это, однако, было раньше. Власть переменилась. Я бы счастлив был, если бы эту красотулю из штаба можно было удалить — пользы-то никакой, а опасностей навалом. Но присутствие Майи Александровны вообще не обсуждается. Она его вдохновляет и вообще талисман. А поскольку хозяин — барин, сама понимаешь, диктовать ему никто не может. Талисман, значит, талисман. Вот и сидит в приемной.
— И где же он взял это золотце?
— Вот угробит ему золотце выборы, тогда точно повеселимся. Половина сил уходит на то, чтобы ее нейтрализовать. В этой очаровательной головке еще и всякие гениальные идеи заводятся. Как тараканы. Почему бы, к примеру, Майе Александровне в виде прекрасной феи, олицетворяющей самого доброго кандидата, почему бы ей не осчастливить своим появлением какой-нибудь детский дом. Или поприсутствовать на открытии чего-нибудь. Тоже мне, принцесса Диана. Званцев мужик неглупый, но тут у него соображалка напрочь отключается. Пока объяснишь ему, почему это не пойдет... Нет, Ритуля, я свои деньги с лихвой отрабатываю. Сколько крови попортил, пока доказал, что присутствие Майи Александровны на встречах с избирателями, мягко говоря, излишне. Непременно господину Званцеву хотелось ее с собой таскать. А где взял, никто толком не знает. Похожа на девочку по вызову, и повадки до сих пор те еще проскакивают. Но если и так — точно не из нашего Города. Будь местная — мы давно бы уже все знали. А Майя Александровна явно круглая сирота — ни одного человека из прошлого в обозримом пространстве, ни друзей, ни родных.
— А сама она что говорит?
— О, разное. По настроению. Я лично слышал уже три версии. Кстати, по одной из них она внебрачная дочь нынешнего премьера и училась в Париже.
— В Сорбонне, надо полагать?
— Да она слова такого не знает — Сорбонна, скажешь тоже.
— Колоссально. И такое еще бывает? Незаконная дочь премьера... Что уж сразу не короля Занзибара? Она что, ненормальная?
— Черт ее знает. По-моему, просто фантастическая дура. Хотя может и притворяться — в настолько полное отсутствие мозгов трудно поверить.
За стеклянными дверями появилась внушительных размеров джинсовая фигура. Худощавое интеллигентное лицо странно контрастировало с мощной шеей и прочими приметами профессионального бойца. Боец протянул неземному созданию связку ключей.
— Майя Александровна, все в порядке, залили, почистили — норма.
Золотоволосая красотка ослепительно улыбнулась, царственно повела бездонными очами, повертела ключики на прелестном пальчике, демонстрируя безукоризненно исполненные узоры в стиле «подводное царство», позвенела, как колокольчиком, и бросила связку в сумочку. Взглянула на часы, картинным жестом поднесла пальцы к вискам, выплыла из-за стола и явно начала собираться на выход. Я попрощалась с Борькой и отправилась восвояси.
У подъезда замер сверкающий «Лексус» бронзово-золотого, как волосы несравненной хозяйки, цвета — с удивительно знакомым номером Т729РИ. О-ля-ля! Вот уж Майя Александровна — истинно золотое дно для клиники «Тонус». Интересно, что она там лечит? Сексуальность повышает? Неземное создание...
Неземное создание появилось на крыльце, как на сцене, устроило двухминутный спектакль с усаживанием в машину и уехало. Если бы события происходили в каком-нибудь Париже или в Лос-Анжелесе, герой мгновенно вскочил бы в свой «Ягуар» или хотя бы «Феррари» и бросился в погоню. На бешеной скорости, с визгом шин на крутых поворотах, обрушивая в узких переулках непременные пирамиды картонных коробок или вереницы мусорных баков. Или уж, на худой конец, остановил бы чью-то машину и, рассказав отзывчивому водителю мгновенно сочиненную трагическую историю о попавшей в дурную компанию любимой сестренке, опять же бросился бы вдогонку. А может, и без истории бросился бы. А не в погоню, так просто последить. Если верить литературе и кинематографии, они там к погоням или к «держись, друг, вон за той машиной» относятся, как к нормальному элементу повседневности.
Впрочем, мне кажется, что это скорее «законы жанра», нежели реальное положение вещей. Наверняка живут они в своих флоренциях или балтиморах спокойно, и к погоням относятся с ничуть не большим энтузиазмом, чем мы. Но — должен же быть рояль в кустах, режиссер или писатель так придумал, потому что без этого сюжет теряет динамичность. И пожалуйста — вот вам рояль в кустах.
Может, и мне кого остановить и, рыдая, поведать о злой разлучнице... Н-да. Не пойдет. Да и, собственно, а зачем это мне так уж сильно понадобилось знать, куда отправилась восхитительная Майя? В довершение всего начал накрапывать дождик, а я, конечно, не удосужилась захватить зонт. Если уж не везет, так до конца. Нет уж, лучше не искушать судьбу, а вернуться в званцевский штаб. Поболтаю с Борькой, может, хоть дождь кончится...
Я не знаю, что толкнуло меня звонить в «Тонус». Может быть, злость на ненормально сложившийся день? Могла бы что-то толковое сделать, что-то узнать, а вместо этого придется дожидаться, пока Ильин списки автомобильных номеров расшифрует, а Кешка еще какой-нибудь фокус придумает. А я-то в этой истории кто? В конце концов, с кем Марк работал, кто его четыре года знал?
Вдобавок сильно смущал этот загадочный Куприянов. Точнее, сразу два Куприянова. Прямо просился следующий шаг — связать «Куприянова» из блокнота Марка — про которого он со Славой беседовал — и «Куприянов» из той таблички. Вдруг это один и тот же человек? Ну-ну, скептически хмыкнул внутренний голос. В городской адресной базе Куприяновых мужского пола больше трехсот — и женщин еще столько же. Тем более, что в марковском блокноте может быть и не Куприянов вовсе.
Но, с другой стороны, надо же хоть что-то предпринять. Как Наполеон, да: главное — ввязаться в драку, а там видно будет. Замечательно, фыркнул внутренний голос, делай, что хочешь, если у тебя шило где-то там, — и умолк.
В «Тонусе» все повторилось, как и в первый раз. С поправкой на телефон. Естественно, сперва пришлось минут десять доказывать разным барышням, что мне необходимо связаться с Виктором Андреевичем, и я совершенно не собираюсь рассказывать кому бы то ни было, по какому вопросу. Это дело мое и господина Котова, и скажу я только ему лично.
К тому времени, когда мне наконец удалось добиться установления связи, я успела опомниться. Но отступать было поздно. Господи, что же я ему скажу?
А ничего! Смелость города берет — а мы чем хуже? Вот есть у меня пара невыясненных вопросов, и все тут. Виктор Андреевич попытался уточнить, что за вопросы, но я удачно отбилась вечной и абсолютно непрошибаемой формулировкой «это не совсем телефонный разговор». Господин Котов печально вздохнул и сообщил, что немного времени у него сейчас имеется, и можно подъехать.
Подъехать-то я подъехала, спасибо, Борька подвез. Но кураж уже куда-то рассеялся. Даже знакомый золотой «Лексус» с номером Т729РИ у подъезда клиники меня не порадовал, как будто я прямо ожидала его тут увидеть. Чему, в конце концов, радоваться-то? Ну стоит, и что? Не спросишь ведь — а от каких таких проблем вы Майю Александровну пользуете? Ох, и удобная вещь — профессиональная тайна. Так что, говорить-то с господином директором мне было совсем не о чем. Оставалось одно — максимально раскачать лодку и замутить воду, авось чего и выплывет.
— Виктор Андреевич, я понимаю, вы занятой человек. Скажите, а вы не могли просто забыть о визите Вали Маркова?
— Ну... мог, конечно, только... А что, это так принципиально?
— Да не то, чтобы принципиально, просто по его словам он тут был, а вы говорите — нет.
— Ну, это уже ваши дела, разбирайтесь между собой. У вас еще какие-то вопросы?
Вот бы дать ему послушать ту самую запись, как бы он после этого утверждал, что Марка тут не было. Хотя запросто мог бы воспользоваться методом «мало ли в Бразилии донов Педро». Ну и что, что Виктор Андреевич? А похожий голос — и вовсе ноль без палочки.
Однако вот что интересно: в этот раз Виктор Андреевич суетится гораздо меньше, чем в предыдущий, можно сказать, совсем не суетится. И предупредительности в нем как-то поубавилось. Даже огрызаться пытается. И на телефонные звонки — в отличие от прошлой встречи — отвечает.
— Вам ничего не говорит фамилия Куприянов?
— Куприянов? — мой визави задумался, вроде бы напряг память...
— Да нет, не припоминаю. Может быть, подскажете, в каком контексте?
— Насколько я знаю, он у вас лечился.
Виктор Андреевич вольно откинулся на спинку кресла.
— Так откуда же я могу знать фамилию? У нас практически все пациенты предпочитают анонимность, кроме кодовых номеров, мы ничего не знаем. Куприянов, вы сказали? Может, и лечился, мне неизвестно. А почему вы полагаете, что я должен его знать? Это что, какой-то особенный случай?
— Мне кажется, что случай достаточно необычный. Ложный диагноз.
— В каком смысле?
— В смысле обнаружения венерологии, которой не было. Ведь кровь на РВ ваши пациенты сдают автоматически, как я понимаю...
— Разумеется, — он дернул плечом. — Правда, не на РВ, она устарела, но проверяем, разумеется, как же без этого. Но то, что вы говорите, это... Это вообще абсурд! Кто вам мог такое сказать?! Есть же медицинская этика, ответственность врача, в конце концов! — Виктор Андреевич раскипятился так, что чуть не начал подпрыгивать в кресле.
Настаивать я не стала, согласилась, что информация могла быть и недостоверной. Господин Котов вежливо улыбнулся, кипение прекратилось столь же быстро, как и разъярилось. Он мгновенно вернулся к роли радушного хозяина:
— Чай? Кофе?
Вот интересно: чай-кофе предлагать — это у него рефлекс такой? Очень удобно. Под это радушие можно гостю полкило цианида скормить, не то что пять граммов трихопола. Черта с два за широкой директорской спиной разберешь, чем он там возле чайника занимается. Долго, однако, возится... Охо-хонюшки... Щас отравит меня, как Маркова... Стоп, Маргарита Львовна. Ты уже все для себя решила? И уверена, что Марка накормили трихополом именно в этом кабинете?
Как правило, когда внутренний голос начинает мне, любимой, возражать, я на него просто огрызаюсь: мол, заткнись, лапушка, и не забывай, кто в доме хозяин. В этот раз, однако, я попыталась вежливо его переубедить. У кого еще, кроме Котова, была такая роскошная возможность угостить Марка отравой? Ну и что? — не соглашался «внутренний голос». Возможность — дело хорошее, но возможность была и у Славы, и у господина Красниковского, и у той мороженой селедки из центра «Двое», и, кстати, у редакционной публики тоже. А вот как насчет мотива?
Что, Марк в самом деле намеревался затеять скандал на тему околомедицинских махинаций? Да ничего подобного! Все, что ему было нужно — чтобы ему дали немножко денежек. Даже если махинаций вообще никаких не было, дешевле заплатить за рекламу, чем иметь скандал. Если все честно, то, конечно, обидно. Но уж не до такой степени, чтобы от обидчика таким способом избавляться. Для этого надо полным психом быть. Вроде Шаманова. Вот уж кто убьет за одно подозрение и будет по-прежнему сиять сознанием собственной богоизбранности.
А жаль все-таки... Котов — самый противный из всех причастных к делу, вот бы ему и убийцей оказаться. Остальные куда симпатичнее, совсем не хочется про них плохо думать. Вот только запись разговора однозначно свидетельствует: эти двое обо всем договорились.
Так... А если действовать по принципу кнута и пряника? Забыть на время про Марка, про убийство, про все эти шахеры-махеры — и поиграть в обычного журналиста, беседующего с директором самой-рассамой клиники города. О своих успехах все любят поговорить.
— Виктор Андреевич, я еще в прошлый раз хотела сделать вам комплимент. Очень у вас все удобно устроено. Вроде и медицинское учреждение, а уют такой, какой и дома-то не у всех бывает. Это связано со спецификой или вам просто хотелось уйти от образа больницы?
Директорское радушие разрослось до размеров небольшого автобуса. Эх! Вот бы ему куда-нибудь забаллотироваться... Такой добрый, такой внимательный к нуждам пациентов, так ему хочется смягчить неизбежный при таких заболеваниях стресс... Ну просто в лепешку готов расшибиться...
— Очевидно, такой комфорт должен стоить немалых денег. Вероятно, можно сказать, что «Тонус» преуспевает?
— Ну... не жалуемся, — несколько настороженно ответил Котов.
— В чем секрет такого успеха?
Умный или не очень, а на лесть господин директор был падок, как почти все. Заглотал крючок по самые гланды, расплылся в добродушной гримасе:
— Да какой секрет... Работаем. Почти всю прибыль вкладываем опять в дело. Вы же понимаете, тут скупиться нельзя. Стараемся использовать все новейшие достижения, сколько бы это ни стоило.
— Должно быть, ваши услуги мало кому по карману?
— Что вы! У нас очень индивидуальный подход. Мы выбираем варианты лечения не только в зависимости от диагноза, но и от материальных возможностей.
Заявление о возможных вариантах почему-то заставило вспомнить Майю Александровну и несколько фамилий из той справочной таблицы.
— Виктор Андреевич, два слова не для печати. Просто как показатель уровня клиники... У вас, должно быть, лечатся многие известные в городе люди? Я не прошу называть, конечно...
— Да, скажу честно, нам есть чем гордиться. Я, конечно, не могу называть, но... вы правы, маску ведь не наденешь... Есть люди, которые слишком часто появляются в средствах массовой информации, чтобы можно было рассчитывать на инкогнито. Но мы, безусловно, на этом акцента не делаем. У пациента прежде всего должно быть право на конфиденциальность.
— У вас ведь в основном мужчины лечатся?
— Что вы, что вы! — Котов даже руками на меня замахал. — Совершенно неверное представление. Прежде всего, мы не делаем акцент лишь на медицинских услугах. Да, наша клиника — в том числе и лечебное учреждение. Но это постольку, поскольку от состояния здоровья зависит сексуальная гармония — а именно она составляет нашу конечную цель. Поэтому женщинам даже больше внимания. Ведь гармония в первую очередь зависит именно от женщины. Тут масса аспектов, практически не связанных с медициной. Возрастные проблемы — не только старшего возраста, но в первую очередь проблемы молодых. Неразбуженная сексуальность, психологическая адаптация... очень много всего. Соответственно, и спектр применяемых технологий очень широк. Далеко не все нуждаются в медикаментозных воздействиях. Очень хорошие результаты во многих случаях дают различные аппаратные методики. Ну, и конечно — согласно известному принципу «лечи не болезнь, а больного» — один из главных акцентов на методах психологической адаптации и разгрузки: от вполне обычного массажа до ролевых игр.
Да уж, сопоставление в одном ряду массажа и ролевых игр наводит на интересные мысли. Могу себе представить — какие игры предлагают здесь богатым пациентам, а особенно пациенткам. Никуда не денешься, спрос рождает предложение.
Слушая соловьиные разливы господина Котова, я одновременно пыталась разрешить самую насущную в этот момент проблему. Поскольку за весь день у меня росинки маковой во рту не было, чашка кофе, полученная из директорских ручек, казалась вожделеннее любого нектара. Я крутила ее в руках и пыталась оценить вероятность того, что предложенный напиток безопасен. Окончательно запутавшись в вычислениях и памятуя о том, что береженого Бог бережет, решила все-таки не рисковать.
Можно было просто вылить кофе в горшок с пальмой, благо, стол очень удачно закрывал меня от директорских глаз — опусти чашку на уровень коленей и делай с ней, что вздумается. А пальма в полушаге от меня — только руку протянуть. И тут мою светлую голову посетила идея, показавшаяся почти гениальной. А что, если разом попытаться проверить львиную долю подозрений? Если Марк чем-то напугал господина Котова до такой степени, что тот решил от «многознайки» избавиться — так ведь и от меня он, похоже, не в восторге. А если так, вполне мог воспользоваться случаем и добавить что-нибудь в мою чашку. Я на его месте точно бы так сделала. Значит, надо — всего ничего — протестировать содержимое чашки.
Возблагодарив привычный весенний авитаминоз за необходимость искусственной подкормки организма, я нашарила в сумке флакон с аскорбинкой и высыпала драже прямо в сумку и, улучив удобный момент, вылила часть содержимого чашки во флакон. Какой я все-таки молодец, что всегда предпочитала именно эту расфасовку — с широкой горловиной и завинчивающейся крышкой. Операция заняла не более десяти-пятнадцати секунд и прошла тише, чем полуночное возвращение неверной жены. Ловкость рук, достойная аплодисментов, даже жаль, что никто не оценит. Остатки кофе столь же незаметно оказались в пальмовом горшке.
Браво, Рита! Мания преследования в тебе растет, цветет и плодоносит пышно, всем на зависть. Не хватит ли в казаков-разбойников играть?
Распрощавшись с Котовым, я первым делом позвонила Катюше Стрельцовой. Познакомившись, когда мужа ее угораздило по самое горлышко вляпаться в скверную историю5, мы с тех трагических пор так и остались больше, чем просто знакомыми. Она, кажется, и сейчас еще хранит благодарность за то, что я ей сразу поверила, а я... почему бы время от времени не пообщаться с простым и милым человеком. Из моей вечной корриды попасть ненадолго в теплую, беспредельно домашнюю обстановку, где каждый предмет и жест — от придверного коврика до традиционного вечернего чая — говорят о любви... Но ненадолго. Дабы не начинать комплексовать — почему у меня по-другому.
Попеняв пару минут на злую судьбину, препятствующую встречам, я схватила быка за рога:
— Катюша, свет наш ясный, нет ли у тебя токсиколога или просто химика в пределах досягаемости?
— Консультация нужна или что?
— Анализ надо сделать. У меня в пузыречке некая субстанция, хотелось бы знать, що це таке?
— И какого рода субстанция? Ну, хоть что-то ты про нее знаешь?
— Предположительно, это кофе. Но вполне возможно, что несколько больше.
— Ясно. — Катюша после секундного молчания задала не десять вопросов, а лишь один, по делу. — А моя половиночка тебя не устроит?
— Так он вроде техникой какой-то занимался...
— Но по образованию-то он химик, пусть попрактикуется.
Вадим, Катюшина «половиночка», весьма преуспевающий бизнесмен — я до сих пор не очень внятно представляю род его деятельности — невзирая на деловые успехи, и сегодня не порывал связей с вскормившим его вузом. Как же я сразу не вспомнила, что он по профессии химик? Что-то у тебя, Риточка, с головой делается. Ладно, хоть позвонила «в нужном направлении».
— А он возьмется? Занят, надо полагать, выше головы... — несколько усомнилась я в корректности просьбы.
— Рита! Я когда-нибудь на тебя точно обижусь! Еще бы он не взялся! Тебе срочно надо?
— Ну... хотелось бы... да, в общем, как получится.
— Сказала бы — вчера, и все было бы ясно. Стеснительная ты наша. Ладно, сделаем так. Тебе сколько нужно времени, чтобы до политеха добраться?
— Минут пятнадцать-двадцать.
— Тогда все упрощается. Подходи к центральному входу, я сейчас подъеду. Вадим будет там через полчаса, сразу его и озадачим.
Как в ней это уживается? Смертельно боится одна съездить на дачу — а вдруг там какие-то проблемы непредвиденные, полчаса может обсуждать новые занавесочки или манеры телеведущего — так что у меня начинает от скуки скулы зевотой сводить, но однако же в некоторые моменты просто потрясает скоростью, точностью и краткостью выводов.
Вадим, выслушав просьбу, отреагировал столь же кратко:
— Всего-то? Тебе результат официально оформлять или устно доложить?
Я заверила его, что устного сообщения будет более, чем достаточно. Даже если что-то там есть — информация исключительно для личного употребления, ведь мало ли откуда я этот пузыречек раздобыла. А Ильин, в случае чего, мне и на слово поверит.
— Завтра позвоню, — пообещал Вадим. — Сегодня попытаюсь успеть, но вряд ли.
С каждым днем я все сильнее начинаю подозревать, что душка Глебов прицепил мне маячок. Или, как минимум, всобачил сигнализацию в дверь. Стоит войти в квартиру — через пять минут прелестное дитя тут как тут. В смысле — на моем балконе. Опять по веревке спускался. Вот что с ним делать?
— Глебов, пожалей мои нервы, стара я уже за твоими прыжками наблюдать.
Кешка презрительно фыркнул:
— Скажешь тоже! Старые не лазают по деревьям, или, если уж и лазают, то кряхтят и мучаются, а не делают вид, что они малиновки и не свистят всяких там моцартов и вивальди.
— А ты откуда знаешь? — возмутилась я, хотя возмущаться было нечем: поговорка про уста младенца сияла сейчас стопроцентной точностью. Каюсь, есть за мной такой грех: в зеленое время года после тяжелого рабочего дня выбрать яблоню или клен погуще, забраться повыше и забыть хоть ненадолго про всякие чиновничьи посиделки, водопроводные неурядицы, предвыборные игры — про всю эту накипь, которая разбухает и напрочь заслоняет собственно жизнь. Да так, что начинает казаться, что вся эта мутная пена как раз жизнь и есть.
А стоит забраться в гущу листвы, вслушаться в окружающие звуки, внюхаться в запахи, вглядеться в игры цвета, света и теней — все тут же встает на места. Небо — ясное (даже когда оно облачное), листья — свежие, а жизнь — живая. И она — продолжается.
Нынешней весной, хотя май только-только начался, я, кажется, раз пять или шесть уже так... отдыхала. Может, и насвистывала при этом, ручаться не буду. А почему бы и нет, в конце концов. Будет мне девяносто лет, буду сидеть в кресле-качалке и разглядывать окружающий мир поверх очков. А пока что руки-ноги на месте. Но, говорят, взрослому человеку по деревьям лазить неприлично...
— Знаю — что? — невинно поинтересовался вредный Глебов. — Моцарта и Вивальди или про сидение на деревьях?
— Слушай, может, тебя придушить, а?
— Не надо, я полезный, — жалобно протянул Кешка.
Потрепаться с юным дарованием было бы гораздо интереснее, чем варить предвыборный сироп. Но — и кто бы восхитился моим героизмом? — я вспомнила советы популярных книжек по воспитанию силы воли, прониклась важностью задачи и дала себе ощутимого пинка: надо, Федя, надо. Четыре листовки — не так и много, но сами они не напишутся, равно как и интервью с целителем и спасителем. Поэтому, продемонстрировав гениальному чаду объем работы, который необходимо своротить к утру, я отправила его восвояси. Младенец, правда, выцыганил из меня клятвенное обещание завтра же доложить ему все, что удалось за это время нарыть, и свои соображения по этому поводу.
Не больше, чем через час — только-только я как следует погрузилась в работу — раздался телефонный звонок. Надо заметить, что у телефонов вообще есть неприятная привычка звонить именно в тот момент, когда сей факт доставляет максимальные неудобства: когда залезаешь в ванную, когда на плите раскаленная сковородка, за которой нужен глаз да глаз, когда дико хочется спать или во время срочной работы.
Звонил Вадим. В голосе его плохо скрытое недоумение смешивалось с легкой досадой:
— Если ты хотела узнать, не растерял ли я старые навыки, проще было спросить.
— Не рычи, Вадим, у меня были кое-какие сомнения в этом образце. А что там?
— Кофе чистой воды, — он хмыкнул и добавил. — С сахаром. А пузырек у тебя, вероятно, из-под каких-то витаминов, есть следы стандартной оболочки витаминных драже.
— И все?
— Абсолютно.
— Тогда спасибо тебе огромное. Я, правда, кое-чего не понимаю, но ты меня успокоил.
— А ты не хочешь заглянуть на чашку чая и поделиться ситуацией? Все это несколько странно, а?
— Обязательно зайду и все расскажу, только немного позже, ладно? — я уже собралась попрощаться, но тут мою голову посетила очередная гениальная идея. — А кстати... Вадим, я не очень представляю твой бизнес, так что не удивляйся, если вопрос не по адресу. Тебе случайно хороший компьютерщик не нужен? Ну, то есть, он не только компьютерщик, он, кажется, со всякой техникой на «ты». И не только с техникой, я его даже боюсь немного. Такие мозги, что ужас просто. Не надо?
— Ничего себе — кстати. Неожиданный ты человек, Маргарита, просто до неприличия. Нельзя же так людей ошарашивать. Они от тебя прятаться начнут.
— Ладно, прячься, — согласилась покладистая я. — А я пока поработаю.
— Эй, погоди! А компьютерщик?
— Так надо что ли?
— Ну, ты даешь! А кому сейчас не надо? Только... — Стрельцов замялся. — Они же все балованные. Дорого запросит?
— Я думаю, этот небалованный.
— Что, пьет сильно? — грустно спросил Вадим.
Мне, напротив, стало весело.
— Это вряд ли. Ни в чем таком порочащем не замечен. Не пьет, не курит, по бабам не шляется.
— Н-да?.. — задумчиво отозвалась трубка. — А в полночь он превращается в крысу?
— Почему в крысу?
— Ну или в тыкву. Во что там еще подарки доброй феи-крестной превращались?
— Ладно языком чесать, Золушка. Скажи толком, надо или не надо?
— Ты мне сначала скажи, в чем подвох? Так не бывает, чтобы все сразу: и компьютерщик, и небалованный, и не пьет.
— Ну, подолгу он работать не сможет, час-два в день, не больше. Платить только налом, оформить его не получится, и...
— Он что, какой-нибудь беглый? Или просто от жены скрывается? — спросил Вадим. Не очень-то его, судя по голосу, эти предположения напугали.
— Типун тебе на язык, ни от кого он не скрывается, очень милый мальчик, мой сосед, между прочим. Не перебивай. О сумме договоритесь сами, но есть одно непременное условие.
— Ну, вот, я так и знал... — обреченно вздохнула телефонная трубка.
— Не пугайся, пока не повесили. Условие такое. Через три недели — примерно, в сроке я не уверена — мальчику надо оплатить поездку в столицу. С проживанием и питанием. Кажется, дней на пять.
— И?
— Все.
— Ничего не понимаю. Он оттуда вернется?
— Безусловно. У него тут тетушка.
— Рита, ну, пожалуйста, ты можешь толком объяснить, что за мальчик?
— Хорошо, объясняю внятно и максимально подробно. Мальчик занял первое место по городу в олимпиаде «World technics»…
— Ох и ни фига ж себе! — восхищенно перебил меня Вадим.
— Ага, значит, ты про это знаешь больше, чем я. Уже хорошо. Но сразу после этого юноша напрочь испортил отношения со школьным руководством. Способ, которым он это проделал, заставляет меня занять его сторону. Но как бы там ни было с точки зрения общемировой справедливости, у гороно, как всегда, свой взгляд на ситуацию: нечего такому хулигану делать на общероссийской олимпиаде, пусть даже и не государственной, не дай бог, еще город опозорит. Но это, так сказать, официальная версия, а на деле, я полагаю, просто-напросто директриса, обидевшись вне всякой меры, нажала на всякие рычаги. Первое место по городу уже подтверждено, так что с правом на участие все в порядке. Но оплачивать поездку на общероссийский тур гороно не желает. А своих денег у него нет, ибо есть кое-какие срочные статьи расходов. Так что, оплата московского вояжа — необходимое условие. Иначе я его тебе просто не отдам, попытаюсь провернуть все через редакцию. Или тебя малолетки вообще не интересуют?
Вадим молчал минуты две, мне даже показалось, что связь прервалась.
— И сильно малолетка?
— Ох, точно не знаю. Лет двенадцать-тринадцать.
— Ну, это уже нормально, — с нескрываемым облегчением отозвался Вадим. — Хотя оформить действительно не выйдет, но это не самая большая проблема, сделаем. А где ты его взяла?
После недолгого размышления я максимально честно ответила:
— Да как-то сам приблудился.
— Ну ты даешь! А поговорить-то с этим юным дарованием можно? До того, как что-то решать.
— Это пожалуйста. Только про условие не забудь.
— Зануда ты! Не держи меня за безжалостную акулу бизнеса. Я, может, такой и есть, но на детях наживаться не собираюсь. Поездка в Москву — пустяк. Если про «World technics» правда, этот вояж для мальчика я могу организовать даже без расчета на будущее сотрудничество. Как благотворительную акцию под девизом «Дети — наше будущее».
— Прелестно. Меня очень радует, что ты не теряешь чувства юмора. Думаю, оно тебе весьма понадобится. Причем в самом ближайшем будущем. Дитя зовут Иннокентий, но ты особо не обольщайся насчет единства формы и содержания. Тут скорее единство и борьба противоположностей.
— Не пугай. Чтобы к таланту да еще и характер удобный — это из области малонаучной фантастики.
— Тогда договорились. Перезвони с утра, я тебя с ним состыкую.
Невзирая на вмешательство внешних сил, часам к двум ночи из всего вагона работы несделанной оставалась лишь небольшая тележка. Перед тем, как приступить к окончательной шлифовке текстов, я позволила себе небольшой перерывчик и попробовала разложить по полочкам имеющуюся информацию. Расставила перед собой глиняных болванчиков и...
Значит, судя по всему, Котов ни при чем. Нет, он, конечно, не ангел безгрешный, чего-чего, а сомнительных манипуляций в «Тонусе» хватает — диагнозы, назначения и прочие «ролевые игры». Но к смерти Марка хозяин клиники, вероятно, отношения не имеет. По одной простой причине. После нашей последней беседы я представляла для господина Котова не меньшую опасность, чем Марк. А в случае его к этой смерти причастности — и большую. И тем не менее, кофе-то чистый, то есть убрать с дороги и меня даже не пытались. Ну, не с помощью трихопола, конечно, ибо вряд ли можно было предположить, что я по собственной инициативе употреблю потребное для очередного несчастного случая количество спиртного. Сам-то трихопол безвреден. Но Котов худо-бедно медик, мог бы и еще какой-нибудь пакости подсыпать. И момент был очень удобный. Но — не подсыпал. А значит, очевидно, не убивал и Марка.
Все-таки при следующей встрече с Подбельским надо будет расспросить его поподробнее про несравненную Майю Александровну — не зря ведь номер ее машины в директорской табличке отмечен прямо таки букетом значков — ни в одной строчке такого больше нет.
Ладно, оставим пока Майю Александровну, уж она-то точно ни при чем.
А если предположить, что провожал Марк вовсе не Марину? Чего это я так сразу ее отмела?
Значит, так. Марине мешало марковское пьянство, Котову — марковская чрезмерная осведомленность. Кто еще? А если все-таки Слава? Такой солидный Слава, такой весь лучший друг Марка... В конце концов все, что я знаю про их встречи, я знаю лишь с его собственных слов. Кстати, и про отъезд Марины тоже. И про отношения Марины и Марка. Кто поручится, что у Славы на нее не было своих видов? И кто поручится, что с Марком он виделся лишь с утра? И почему обязательно с утра? Про клиники он мог рассказать Марку и в предыдущий день, и вообще по телефону. А потом встретиться еще раз и при этом легко и непринужденно угостить приятеля чем-то эдаким. Тоже медик, между прочим. И трихопол сюда очень даже вписывается.
Минусы версии. Ничего не известно о мотивах — одни предположения. А главное, у Славы была прекрасная возможность подарить Марку злополучную бутылку (ведь реплика с диктофонной записи могла означать и какой-то другой подарок), но совершенно невероятно, чтобы Марк назвал Славу заказчиком. Да и вообще, Славе гораздо проще было бы напроситься к Марку в гости, напоить его и испариться. Даже не особо скрываясь. Тело обнаружили бы дай бог через несколько дней и возиться со столь явным несчастным случаем никто не стал бы.
Нетушки. Если трихопол избран орудием убийства, то «Смирновка», даже без ссылки на неясного «заказчика», должна происходить из того же источника. Чтобы быть уверенным, что Марк в этот же вечер «употребит», единственный способ — вручить ему «горючее» в достаточном количестве. Все-таки пил он не каждый день. Но уж если есть — что, и нет серьезных причин откладывать, тогда конечно.
Или к смерти Марка приложил руку загадочный Куприянов? Почему мне это раньше в голову не пришло? Немного впритык по времени, но вполне реально. Если Марк был в «Тонусе» сразу после визита в центр «Двое», часа в четыре, а беседа с Котовым заняла минут двадцать — остается вполне достаточный кусок, чтобы встретиться еще с кем-то. Почему бы и не с Куприяновым? Нет ничего невероятного в том, что такая встреча могла бы проходить в ближайшем кафе. А для того, чтобы добавить что-то в чашку своему визави не нужно быть Давидом Копперфильдом. Надо узнать, хорошо ли растворяется трихопол... Хотя... наверняка, как у любого лекарства, есть какие-то жидкие формы. После чего «вдруг вспомнить» про День Печати и презентовать ту самую «Смирновку».
Мотив? Пофантазируем. Обнаружив непонятки с анализами и, соответственно, диагнозом, господин Куприянов вполне мог, пригрозив директору «Тонуса» судебным преследованием, выбить из него какую-то денежную компенсацию. А тут явился дошлый журналист... Узнать об этой истории Марк мог и где-то на стороне. У жены Куприянова, буде таковая у него имеется, у приятеля, у черта лысого. Естественно, Валерий Петрович совершенно не заинтересован в огласке. Во-первых, просто неприятно, во-вторых, может сорваться получение этой самой компенсации. А что? Вполне логичный мотив. Если компенсация солидного размера, то...
Минусы версии. Первое. Совершенно не укладывается сюда тип, выяснявший чего-то про меня — если верить Венечке. А не верить ему у меня нет никаких оснований. Я не могла попасть в поле зрения Куприянова никоим образом. Либо это какое-то невероятное совпадение, либо за мной специально следили. Очень сомнительно. Второе. Вряд ли риск огласки в этой ситуации мог быть настолько велик. Ни один журналист без крайней на то необходимости не станет «светить» свой источник. История скандальна сама по себе и не требует конкретно указывать потерпевшего. Хотя тут подойдет ильинская версия: Марка не собирались убивать, его лишь хотели временно нейтрализовать. Тогда получается попытка вывести Марка из игры до момента получения компенсации — дабы лишнего под ногами не путался и не сорвал дело. А результат, скажем, превысил ожидания.
В результате всех этих размышлений мне приснился тот самый рыжий петух, разгуливавший вокруг деревянного медведя. Только во сне птица была куда как солидней и наряднее: когти и шпоры отливали золотом, и на гребне красовалось три массивных золотых кольца. Да и мишка по сравнению с жизнью побелел, покруглел и больше напоминал кота, чем медведя. Когда же он спрыгнул со своего пенька, стало ясно, что это и вправду скорее кот, только очень крупный. Несчастный петух, вместо того, чтобы гордо и непреклонно ринуться в драку — хотя бы для поддержания бойцовской славы — помчался от дворового хищника со всех ног. Видимо, рассчитывая скрыться в спустившемся невесть откуда тумане. Я зачем-то бросилась следом. Так мы и неслись мимо смутных фонарей: петух, затем я и сразу за мной — кот. Стараясь забежать вперед, эта животина основательно путалась у меня под ногами, так что раза три я едва не грохнулась со всего маху об асфальт. Порядком разозлившись, я пнула надоеду ногой — он с жутким мявом скатился в подвернувшийся водопроводный люк. А я остановилась. Потому что рыжее пятно, за которым я следовала, оказалось вовсе не петушиным хвостом, а роскошной гривой великолепной Майи Александровны...
Избрав для рассказа о последних событиях стиль «скряга на телеграфе», мне удалось уложить информацию о последних событиях — включая встречные вопросы — в шесть с половиной минут.
И почему это всякие некоторые обвиняют женщин в болтливости?
Не успела я произнести финальное «вот и все, Кешенька» — раздался телефонный звонок. Вежливый Глебов попытался тактично слинять, но я его не выпустила. И не напрасно. Как я и предполагала, звонил, весь в нетерпении, Вадим. Я в трех словах обрисовала Кешеньке ситуацию и, не давая времени на возражения, сунула ему в руки телефон. Сама, естественно, удалилась — дабы не смущать. Договорились они, однако, быстро. Не прошло и пяти минут, как слегка обалдевший, но сияющий Глебов, позвал меня обратно. Жаль, в телефоне нельзя было увидеть, сиял ли так же Вадим, но судя по голосу, даже очень:
— Рита, все свои заявления про твой образец беру назад. Можешь приносить мне их хоть каждый день — сделаю мгновенно. И вообще все, чем могу... Считай, что я тебе крупно должен.
— Что, подходит? Вот и ладушки.
Стоило положить трубку, как телефон зазвонил снова. На этот раз любимая редакция интересовалась предвыборным интервью господина Шаманова. Я поклялась, что к двум материал будет на месте, после чего телефон снова подал голос — должно быть, решил за одно утро выполнить недельный план работы. Впрочем, если бы все звонки были такими, как этот, я не возражала бы — пусть телефон вообще не умолкает. Звонил Борька Подбельский, благодарил за листовочные тексты и интересовался, когда я намереваюсь подъехать за деньгами. Или мне удобнее где-то в городе пересечься? Поскольку у самого Бориса Николаевича работа нынче намечается сплошь на выезде. После двухминутных усилий стыковка была благополучно завершена: договорились, что около двух Борька — ему как раз по дороге — заскочит ко мне в редакцию.
— Но учти! — строго предупредил он. — Понимаю, что с нашей работой время соблюсти сложно, но больше десяти минут ждать не буду. Ну хорошо, исключительно из уважения к тебе пусть будет четверть часа.
Борькин звонок напомнил мне о «золотой женщине» Майе Александровне. Да, по всему выходило, что уж она-то в смерти Марка не замешана ни кончиком холеного ногтя. Но тем не менее это неземное создание чем-то меня беспокоило.
— Кешенька, а ты еще раз в ту базу залезть можешь?
— Запросто! — откликнулся счастливый от перспектив отрок.
В таблице действительно нарисовались кое-какие изменения, но не совсем те, что предполагались. Добавилось еще несколько номеров, но главное — против фамилии Куприянова после всех виденных знаков появился плюсик. Что бы это значило?
Я оставила Глебова с его мечтами и моим компьютером и отправилась на кухню подумать. Но тут снова раздался звонок, на этот раз, для разнообразия, дверной. Смущенный молодой человек сообщил, что в связи с ожидаемой эпидемией гриппа проводится вакцинация населения и неплохо бы мне сделать прививку. Особенно, если мне приходится контактировать с большим количеством людей. Обычно я прохожу эту самую вакцинацию не задумываясь, поскольку контактировать, как они выражаются, действительно приходится много, особенно в общественном транспорте, который будто специально создан для распространения всяческих инфекций. Но в этот раз я соглашаться не торопилась.
Меня смутили две вещи. Во-первых, почему пришел мальчик — вроде в нашей поликлинике все медсестры женского пола. На мой вопрос молодой человек, улыбнувшись, объяснил, что студентам-медикам дали возможность подработать. Про второе обстоятельство — несколько неподходящее время для проведения вакцинации — не осень и не зима, в конце концов, а совсем наоборот, май месяц, — я почему-то спрашивать не стала. Просто поблагодарила визитера за заботу и отказалась. Он начал активно меня уговаривать, так что пришлось с честными глазами соврать, что вакцинацию у нас проводят на работе, и на всякий случай — ситуация нравилась мне все меньше и меньше — позвать Кешку.
— Глебов! Ты, часом, прививку от гриппа сделать не желаешь?
— Не-а! Я микробоустойчивый. Они от меня сами дохнут.
— Да уж, такой отравы еще поискать.
Молодой человек почему-то удивился Кешкиному присутствию, однако, уговоры прекратил и удалился. Даже расписаться нигде не попросил. В некотором недоумении я позвонила в районную поликлинику, после чего некоторое недоумение превратилось в основательные подозрения. Во-первых, ни о какой вакцинации там никто не слышал, во-вторых, никаких подрабатывающих студентов-медиков у них нет и никогда не было. Я рассердилась и позвонила в горздрав. Там меня едва не подняли на смех: какой еще грипп в такое время?
Та-ак... Все чудесатее и чудесатее, — сказала Алиса...
Недаром говорят, что нет ничего более постоянного, чем временные трудности. Если уж один раз тебе «повезло» для кого-то из кандидатов сиропчик варить — все, надежды на то, что эта богоугодная акция останется единственной, не больше, чем на то, что вдруг появившиеся тараканы «сами уйдут». Впрочем, кандидаты все же безобиднее тараканов, поскольку, в отличие от последних, их можно считать «короткоживущими». Поэтому кандидат — это, скорее, гусеница или куколка. Прошли выборы, из некоторых куколок вылупились депутаты, остальные остались лежать в спячке до следующего выборного сезона. А журналисты облегченно вздохнули. Кроме тех, кто обслуживает прошедших во второй тур. Но этим счастливчикам и платят побольше.
До возможности облегченно вздохнуть, однако, оставалось еще больше двух недель — даже с учетом более-менее пустой недели перед выборами, когда все уже придумано и написано, остается только «освещение» кандидатских встреч с электоратом. А пока день освобождения не наступил, хочешь — не хочешь, а приходится плавать в вареве липких и удивительно однообразных материалов. Погрузившись в эти печальные размышления, я сидела в «блиндаже» и делала вид, что вычитываю текст очередного интервью с господином Шамановым. Сам кандидат уже изволил его прочесть, внеся какие-то гениальные поправки. Так что, дилемма, меня занимавшая, была свойства скорее этического, нежели практического: поискать еще «блох» или отдать на верстку как есть. Ну ей-богу, пусть корректура остатки вылавливает, нет сил этот бред читать! К тому моменту, как второй вариант почти победил, в дверях блиндажа появились двое:
— Маргарита Львовна? Это к вам, — за мощным плечом охранника Витеньки сияли своей фантастической не то синью, не то зеленью ясные, хотя и несколько нежданные очи ненаглядного Ильина. Чего это его к нам занесло? Но тем не менее — ура! Можно с чистой совестью плюнуть на все это безобразие, именуемое предвыборным материалом, и испариться. В сторону дома, дивана, тарелки какой-нибудь еды... и вообще, мой любимый майор куда как интереснее и приятнее всех, что ни на есть, кандидатов в депутаты. Вместе взятых.
— Ты домой не собираешься? Я бы подбросил.
Ильин ездит на порядком потертой ржаво-коричневой «Ниве. Это вам не Майя Александровна на своем золотом «Лексусе». Хотя, если вдуматься, в «Ниву» она, должно быть, и не влезла бы — ноги бы не поместились. Классные ноги, кстати. Можно сказать, профессиональные.
Моя попытка выяснить, чем вызван столь неожиданный визит, скукожилась, как пластиковая бутылка в кипятке. Никита всю дорогу хранил молчание, и вообще был как-то необыкновенно мрачен. Сколько я ни пыталась вызвать его на разговор — безуспешно. Все мои рассказы — о выборах, о Майе Александровне, которая доводит до истерики весь званцевский штаб своим «парижским образованием» и непонятно от чего лечится в «Тонусе», о беседе с директором упомянутого «Тонуса» глубокоуважаемым господином Котовым, о неожиданном решении Кешкиных проблем — все оставляло любимого майора безучастным. Слегка заинтересовала его лишь информация о несвоевременной вакцинации и спасительной роли Глебова. Не отрывая глаз от совершенно пустой — вот еще странность в такое время! — дороги, Ильин довольно холодно заметил:
— Маргарита Львовна, в качестве личного одолжения — можно попросить не открывать двери незнакомым людям? Иннокентий, конечно, сообразительный мальчик, но и он не всеведущ.
Совершенно ошарашенная этим заявлением, я пообещала, практически поклялась на ближайшей подвернувшейся книжке — волею судьбы это оказался карманный справочник телефонов областной, городской и районных администраций — не открывать, не быть, не участвовать.
Естественно, к тому моменту, как мы добрались до дома — до моего, между прочим, дома, куда я Ильина вовсе не звала, хотя он, признаться, и не спрашивал разрешения — душа моя кипела до самых глубин и стремилась высказать все, что бурлит. Но... что называется, не сложилось. Никита мягко подтолкнул меня к дивану, сам поставил чайник, достал стаканы, расплескал по ним остатки коньяка — напоминание об очередном «романтическом эксперименте» полуторамесячной давности...
— Вчера жена Куприянова разбилась на трассе, — он помолчал с полминуты, как бы давая мне возможность отреагировать, но, заметив, что я не то что онемела, а просто окаменела, продолжал. — Врубилась в ограждение так, что хоронить придется в закрытом гробу, хорошо еще, бак почти пустой был, а то бы факелом вспыхнула... — Никита еще немного помолчал, потом, вздохнув, добавил. — Барбитуратами под завязку напичкана. То есть, не то чтобы под завязку, доза практически неопасная для жизни, но совершенно несовместимая с управлением транспортными средствами. Грубо говоря, она просто заснула за рулем... эй, ты чего?
В мгновение ока он оказался возле меня. Однако это я отметила уже чисто механически, как отмечают в блоке новостей сообщение о визите очередного высокого гостя — наверное, важно, но меня не касается. Сознание горело одной-единственной мыслью: это я виновата! Какого черта меня понесло в «Тонус», зачем мне надо было называть там фамилию Куприянова?!! Котов, который с первого взгляда показался мне дрянью, и все, все, все остальное... а еще плюсик против фамилии Куприянова, появившийся — только что? Не было его, когда мы — Глебов то есть — в первый раз эту таблицу смотрели!
Я тряслась не хуже перфоратора, которым орудуют дорожные работнички в оранжевых жилетках, зуб не попадал на зуб, ногти оставляли на ладонях багровые полумесяцы... Это я ее убила!!!
Никита не то моментально просчитал все мои резоны и мотивы, не то просто, как положено сильному мужчине, среагировал на перекошенную а ля парижская химера физиономию — сгреб меня в охапку, прижал к сильному (о господи!) плечу и стал приговаривать что-то, столь же ласковое, сколь и бессмысленное:
— Тс-с-с... Ну, тихо, тихо, ничего, поплачь, ничего, ничего...
Еще чуть-чуть — и я поддалась бы этим рукам, этому голосу, этой силе, этой доброте... Сейчас точно разревусь, и пусть меня утешают, утешают, утешают! Пусть гладят по голове и рассказывают, какая я хорошая... нет уж, господа, в другой раз. Честность — лучшая политика.
Я попыталась выскочить из... как бы это поточнее... из крепких дружеских объятий?.. естественно, мне это не удалось, Ильин таки посильнее меня будет. Однако после моего холодного «пусти!» — я постаралась вложить в это слово все льды Арктики и Антарктики вместе взятых — руки мгновенно разжались. Я рванулась в ванную. Я включила одну лишь холодную воду. Я не помню, как разделась и влезла под этот ледяной кошмар... Я знала одно — так надо. Я сама назвала Котову фамилию Куприянова — явная проблема, угрожающая его безбедному существованию. А сейчас проблемы нет — потому что нет человека. И это сделала я.
Мысли постепенно приобретали температуру окружающей среды. Впрочем, не совсем.
В сумбуре я даже как-то выпустила из виду, что погиб не Куприянов, а его жена. Так что, далеко не факт, что происшедшее имеет отношение к «Тонусу» вообще и моему туда визиту в частности.
Должно быть, влетая в ванную, я автоматически закрыла задвижку — потому что окончательно меня заставил опомниться остервенелый стук в дверь.
Нет, пожалуй, не окончательно. Я сидела под жесткими ледяными струями так расслабленно, словно душ был нежнее парного молока, и отстраненно глядела на вздрагивавшую под ударами дверь ванной комнаты. Не то через мгновение, не то через полчаса шурупы задвижки не выдержав напора, выскочили из гнезд...
Никита влетел внутрь с бешеными глазами — хотя, быть может, мне и это лишь показалось — в одну секунду ухитрился выключить озверевший душ, выдернуть мое безразличное ко всему тело из ванны, закутать его в махровый купальный халат, набросить сверху валявшуюся на стиральной машине лохматую кофту и довести — или, наверное, дотащить? — до кухонного дивана.
— Дура!!! Пневмонию заработать решила?
Я пожала плечами. Говорить не хотелось. Мне мешал халат, в который непрошеный спаситель меня закутал, мне мешало само присутствие Никиты. Хотелось лечь в уголок и никого не видеть, не слышать, не помнить, никого и ничего...
— Вот уж удовольствие среди ночи истеричных баб в чувство приводить!
— Я не истеричка, — почему-то обиделась я.
— Зато идиотка полная! — сообщил Ильин. — Может, ты наконец мозги включишь?!! Или мне с тобой до утра нянчиться? Что ваша милость следующим номером придумает?
Я начала всерьез злиться. Что он себе, в конце концов, позволяет? Приперся, когда не звали, делает, чего не просили...
Ильин тем временем устроил на кухне натуральный шмон, разыскал в верхнем шкафу бутылку зверобойной настойки, которую я держала на случай сезонных простуд, налил в стакан основательную дозу и сунул мне едва не в нос:
— Глотай!
Я попыталась возразить, но Никита лишь вздохнул и глянул на меня так, что тут же стало ясно: еще секунда, зажмут нос и пойло вольют мне в глотку, вообще ни о чем не спрашивая. Пришлось выпить добровольно. Мгновенно передо мной оказалась самая большая из имеющихся в доме кружек, дышащая горячим чайным паром.
— Давай, быстро!
Наблюдая за моими титаническими усилиями по поглощению
— Ну?! Будем истерики закатывать или в чувство вернемся?
Господи! Больше всего на свете мне хотелось расцарапать эту до ненависти спокойную физиономию.
Брось, Рита, не ври! Ничего такого тебе не хочется. Да, Ильин тебя всерьез разозлил — но, согласись, это был лучший способ переключить твою бешеную натуру с мексиканских страстей на работу серого вещества? Соглашусь, — молча вздохнула я, смиряясь с мнением внутреннего голоса. Как я его иногда ненавижу, кто бы знал! Это ты про меня или про Никиту? — не замедлил съязвить внутренний голос. Про обоих! — злобно отозвалась я.
— Извини, Ильин, — сказала я почти спокойно. — Спасибо за помощь.
— А ты быстро восстанавливаешься, — на удивление спокойно заметил Никита. — Ты тоже меня извини.
— Тебя-то за что?
— Наорал, истеричкой обозвал. Совершенно незаслуженно. Суровые у тебя способы борьбы со стрессом.
— А, пустое, — я поежилась. — Простенько, зато очень действенно. Если бы не заклинило, все бы тихо обошлось. Надо было не больше десяти минут сидеть, а я...
— Решила рекорд поставить или понравилось?
— Да нет, если честно — только не обижайся — вылезать не очень хотелось, на тебя любоваться.
— Получается, что я же еще и виноват?
— Это все подсознание, — буркнула я все еще довольно сердито. — Надо полагать, оно рассчитывало, что ты меня спасешь, — я поплотнее завернулась в теплую ткань. — Знаешь, иногда очень хочется, чтобы о тебе позаботились.
— Не очень-то ты это позволяешь, — хмыкнул он.
— Боюсь избаловаться. Ненавижу, когда садятся на шею, и страшно не хочу оказаться в этой роли.
— На тебя, пожалуй, сядешь.
— Дурак ты, Ильин, хоть и умный. Я боюсь роли всадника, а не лошади. Давай-ка закроем эту тему. И попробуем начать с самого начала.
— Только объясни мне, христа ради, хоть в двух словах — чего тебя вообще сорвало с катушек?
— Сразу после того, как ты объяснишь, как ты догадался, что я сижу в холоде?
— Элементарно, Ватсон! У тебя опять воду горячую отключили. Так чем я тебя так всполошил, солнышко?
— Мне в первый момент показалось, что это я ее убила. Пришла к Котову, решила, понимаешь, дура такая, лодку раскачать, авось что всплывет, Куприяновым интересовалась. И вот результат — начинают убирать опасных людей.
— Ты и сейчас так же думаешь?
— Нет. Уже посчитала. По времени не получается. Я только-только побывала в «Тонусе», и здрассьте-пожалуйста — они уже успевают организовать еще одно убийство? каким образом? Угостить человека барбитуратами без его ведома — для этого фокусником надо быть. Они же горькие, в отличие от трихопола. Может, есть исключения, не знаю, но по-моему, вся группа. И, кстати, почему я до сих пор живая, раз я тоже в курсе? А самое главное — почему не сам Куприянов, а его жена? Она что, имела какое-то отношение к клинике? Тогда мой визит ничего, в общем, не менял. Может, эта фигурка совсем из другой партии? Если я правильно поняла ситуацию, «Тонусу» угрожал сам Куприянов, а не его супруга. И Слава это помнит, и в блокноте... ну, ладно, в блокноте Марк мог не дописать, хотя вряд ли... но в таблице-то, где восклицательные знаки — Куприянов Валерий Петрович. Он сам, кстати, что говорит?
— Он... как бы это поточнее... он в шоке, но ничем особенно помочь не может. Они собирались разводиться, поэтому о жизни супруги он знал не очень много. Раньше она не пользовалась никакими успокаивающими препаратами, но сейчас он мог этого и не знать. Сомневается, но ручаться не может. Ну и прочее в этом духе. Нет, не знаю, не был, не участвовал, не привлекался...
— А «Тонус»?
— Я не спрашивал. Дело не у меня, картинка ясная... да и дела-то никакого нет — несчастный случай.
— С Марком несчастный случай, здесь несчастный случай... Не много ли? Погоди. А они только собирались разводиться или...
— Или. Заявление подал, детей нет, так что никаких проблем.
— Имущественные разногласия.
Ильин покачал головой.
— Нет. Оба достаточно обеспечены, у нее свое дело — она владеет, в смысле, владела, небольшим, вполне доходным ателье. Разъехаться они могли в любой момент, с жильем там тоже все в порядке.
— Ясно. То есть, мужу ее смерть не приносила ничего.
— Абсолютно. Сэкономил полчаса и три копейки денег на оформлении развода.
— Больше всего меня бесит, что я не понимаю — зачем все это? Кому понадобились эти смерти?
— Больше всего сейчас тебе нужно поспать.
Я представила, как, не пытаясь заснуть, я лежу в темноте и вслушиваюсь во все окружающие звуки... И, неожиданно для самой себя, попросила:
— А может, останешься? Места хватает, тут по шесть человек ночевало...
Ответ Ильина поразил меня еще больше.
— Ну, ты даешь! — усмехнулся он. — Ты что, и вправду думаешь, что я после коньяка и полстакана твоей настойки попрусь куда-то посреди ночи? Куда? Гаишников развлекать?
Ильин сообщил мне, что похороны в два часа, поминки в кафе «Парус». На кладбище я, естественно, не поехала, подошла сразу к «Парусу» и, конечно, ошиблась со временем. Пришлось почти час сидеть и дожидаться. С реки тянуло холодным пронизывающим ветром, сверху капала какая-то серая морось — прямо не май, а октябрь какой-то. А я, боясь пропустить нужный момент, даже не могла куда-нибудь отойти и спрятаться. В романах все происходит гораздо комфортнее: рядом с местом ожидания непременно оказывается какое-нибудь крошечное кафе или на худой конец магазинчик, так что герой может спокойно наблюдать за всем, что его интересует, в удобно расположенное окно. Здесь, увы, ближайший магазин находился в полуквартале от «Паруса», а мелкие предприятия общепита просто отсутствовали. Напротив, правда, наличествовал ресторан, но, оценив отделку, охрану и нескольких явных завсегдатаев, заходить туда я как-то не захотела. Уж лучше так, пешком постою.
Когда подъехали долгожданные автобусы, Куприянова я опознала мгновенно. Ильинское описание — «ищи мужчину, похожего на кроссворд по вертикали» — оказалось на удивление точным. Один в один! Причем кроссворд не заполненный: длинный, прямолинейный, ну, внешне то есть, и загадочно-непроницаемый. А я-то его бегемотиком обозначила...
Ну, с богом! Я набрала в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в воду, — и нырнула. То есть, внутренне нырнула, а на деле — очень чинно подошла и очень спокойно обратилась:
— Валерий Петрович?
Он кивнул, удивленно дрогнув бровью.
— Валерий Петрович, мне крайне неловко беспокоить вас в такой момент, но мне очень нужно с вами поговорить. И именно сейчас.
Мне показалось, что он собрался пожать плечами и пройти в кафе, оставив меня под серой моросью вместе с моими вопросами. Но тут к нам подскочила маленькая, черненькая, коротко стриженная женщина. В первый момент она показалась едва ли не подростком, но уже со второго взгляда стали заметны подчеркнутые избытком косметики «гусиные лапки» в углах глаз, вяловатая кожа и взгляд, по меткому выражению одного неглупого человека, «как подернутый пеплом». Минимум тридцать пять, а то и хорошо за сорок...
— Посмотри мне в глаза!
Она схватила Куприянова за отворот куртки — выше ей было не дотянуться — и попыталась повернуть его к себе. Контраст между ними был настолько разителен, что в другой момент я непременно улыбнулась бы. Но, конечно, не в таких печальных обстоятельствах. Голос у дамы был, однако, вне всякого ожидания, не визгливый, а напротив, довольно низкий и немного хрипловатый:
— Это ты, ты во всем виноват! Ты ее довел до такого! Она же не признавала никакие успокоительные и снотворные. А ты... — она на мгновение задохнулась, но тут же справилась. — Даже сюда не постеснялся свою девку притащить! Бессовестный! И ты послушай и подумай, с кем связалась, — дамочка оттолкнула Куприянова, порывисто развернулась и скрылась в дверях кафе.
Это нападение нас как-то объединило и перевело меня из разряда досадных помех в категорию незаслуженно обиженных. Валерий Петрович слегка виновато посмотрел на меня:
— Вы плохого не думайте. Верунчик, в сущности, добрейшее создание. Просто взрывная очень. Прискачет, наговорит с три короба — что-то ей показалось, и ты уже ее злейший враг, а потом остынет и так же, как нападала, извиняться прибегает. Не стоит ее осуждать, она всегда переживает, как десять человек сразу, сейчас — тем более. И в одном она права: мне тоже трудно представить, чтобы Надежда стала пить транквилизаторы или снотворные. А уж сесть после этого за руль... Не понимаю. Неужели ее вся эта история задела сильнее, чем мне казалось... — он отвлекся от своих мыслей и взглянул на меня. — Так в чем срочность?
— Валерий Петрович, поверьте, есть срочность. Я не стала бы тревожить вас в такой момент... — я поперхнулась, потому что вдруг увидела объяснение случившемуся. Объяснение дикое, ничем не подтвержденное, но ведь опять несчастный случай! — Знаете, я полагаю, что ваша жена не собиралась принимать никаких транквилизаторов и тому подобное.
— Как это? — мое заявление его порядком ошарашило. — Ваше заявление требует объяснений.
— Разумеется, — согласилась я. — Вы сами будете судить, насколько это похоже на правду. Только вы сразу не посылайте меня далеко-далеко.
— А что, для этого есть какие-то причины?
— На самом деле нет, но вам может сперва показаться, что есть. Вы некоторое время назад общались с Валентином Борисовичем Марковым...
— Ну... Да, было. По поводу... Не хотелось бы вдаваться в подробности.
— Вы извините, так получилось, что мне известно, по какому поводу. Марк — Валя Марков — мой коллега, и несколько дней назад он погиб. Официальная версия та же: несчастный случай. Долго объяснять, но я точно знаю, что это не так, если хотите, потом расскажу. Вы, видимо, знаете, что он готовил материал об интим-клиниках, в частности, занимался клиникой «Тонус». Фактически, о вас я узнала от него, от Марка. Ну, не совсем от него, не напрямую... ладно, это тоже неважно, главное, узнала. У вас ведь была какая-то неприятная история с этой клиникой?
— Была, — вздохнул Куприянов. — Она, собственно, оказалась и последней каплей, ускорившей развод. Я ведь Надежду сильно тогда обидел. Извинялся, конечно... но такое не забудешь...
— Валерий Петрович, я уверена, что это напрямую связано со смертью вашей жены и вообще очень важно. Убедить мне вас нечем, но, пожалуйста, расскажите мне эту историю.
— Ну, ладно, вкратце. По какому поводу я обратился в «Тонус», значения не имеет. Анализы, само собой, и вдруг: вам бы полечиться надо, болезнь у вас, гм, нехорошая... Ну, я-то про себя знаю, что негде было подхватить, каюсь, покатил бочку на Надежду, что гульнула где-то.
— А разве вы... — удивилась я. Подготовка к разводу вроде бы не способствует тесным контактам, без которых, как известно, передача определенных инфекций... скажем, маловероятна. Ну да, в каждой избушке свои погремушки. Мой визави только пожал плечами и продолжил:
— Долго рассказывать, но, в общем, Надежда оскорбилась настолько, что я засомневался. Сходил в один из анонимных кабинетов, они ведь чуть не на каждом углу... Все чисто! Пришел к директору «Тонуса» — как такое может быть? Извиняется, оправдывается, готов компенсировать и все такое. Ну, в суд, как собирался, я обращаться не стал, договорились о компенсации, через неделю должен был заплатить и получить от меня расписку — отказ от претензий.
В этом был какой-то знакомый рисунок: котовский кабинет, посетитель с претензиями, договоренность о деньгах... Но почему не сам Куприянов, а его жена? И как?
— Вы с Надей виделись в последний день?
— Ну, во-первых, утром. И обедали вместе, в каком-то кафе.
— Банальный вопрос: ничего необычного в это время не заметили? Ну, к примеру, ела она, как всегда? Может быть, какой-то совершенный пустяк...
— Да нет. Еда была, честно говоря, так себе, Надя у меня капсулу попросила, она редко это делала.
— Какую капсулу?
— Да обычную, желудочную, от изжоги и прочих «животных» радостей. Я их постоянно пью. Активный бизнес не очень-то способствует хорошему пищеварению: и нервы, и питание не слишком размеренное. Ничего страшнее гастрита, но неприятно. А Надя старалась обычно дома поесть, поэтому у нее-то с желудком все в порядке было.
— А что за препарат?
— Да вот, — Куприянов открыл дипломат, достал флакон, показал мне. — Безрецептурный, в любой аптеке.
— Простите… А Виктор Андреевич не мог видеть, что вы их принимаете? — спрашивая, я уже знала ответ.
— Не помню. Возможно. В тот период я их чуть не горстями ел — нервы совсем разошлись.
— А сейчас?
— Как ни странно, в последние дни — нет. Может, два или три раза. Когда я убедился, что Надежда… что с ней все в порядке… наверное, для меня это было важнее, чем я думал. И как только все выяснилось… ну… брак наш и до того уже не спасти было, но я внутренне как-то успокоился.
— Эх, Валерий Петрович, вы в рубашке родились, — вырвалось у меня.
— То есть? — он нахмурился, начиная, видимо, о чем-то догадываться.
— Когда вы были в клинике... я правильно поняла, это был не первый раз? — Куприянов кивнул. — Вам в тот раз не приходилось покидать кабинет?
— Да, у него какие-то срочные вопросы возникли, он очень извинялся, но попросил в приемной подождать.
— А дипломат вы с собой брали или в кабинете оставили?
— Вы полагаете... — Куприянов надолго замолчал. Вытащил флакон, рассмотрел его, даже высыпал на ладонь несколько капсул... — А если... Впрочем, да. Несчастный случай, бесполезно.
Это уж точно — бесполезно. Вероятно, ему пришла в голову мысль сделать анализ тех капсул, что оставались во флаконе, но ведь что толку? Ну, откроют, посмотрят, обнаружат еще в нескольких барбитураты — и что? Никакой связи с «Тонусом».
Ильин, как и договаривались, ждал меня на соседней улице, во дворике с петухом, и даже успел достичь с птицей полного взаимопонимания. Огненный страж приканчивал большой пакет чипсов и недовольно зыркнул на меня: не собираюсь ли отнимать, не устроить ли мне показательный бой? Майор был предельно краток — должно быть, как и я, порядком замерз.
— Новости?
— Ничего неожиданного.
— К тебе?
— Угу.
Доехали мы в полном молчании. Так же молча вошли в подъезд, подошли к моей двери... Однако, когда я уже нацелилась ключом в замочную скважину, Никита меня остановил:
— Погоди-ка.
Посветил на дверь фонариком и присвистнул.
— Правую руку покажи, — коротко распорядился Ильин. Я, ничего не понимая и, пытаясь из-за его плеча разглядеть, что же там такого удивительного на моей двери, протянула ему руку с ключами. Никита внимательно осмотрел ее, забрал ключи и отпустил, сообщив непонятно:
— Свеженькие.
Наконец я смогла увидеть дверь целиком. С первого взгляда она выглядела, как обычно, а вот со второго... Чуть ниже замочной скважины торчали два гвоздя, замазанные краской в цвет двери. Причем вбиты они были не до конца, а шляпки «откушены», так что торчали, собственно, острые огрызки. Как нормальный человек открывает стандартный замок? Правильно, вставляет ключ и поворачивает его, при этом рука попадает точнехонько на эти самые острия. И, естественно, расцарапывается до крови.
Ну и что? Может, и ничего, только могу поклясться на чем угодно — еще вчера никаких гвоздей тут не было. Никитушка не зря осмотрел мою руку: открывать дверь и не поцарапаться невозможно.
Я дернулась было позвонить соседям — попросить какого-никакого инструменту, дескать, замок заело — но Ильин отмахнулся:
— Обойдемся.
Взявшись за ключ левой рукой, он аккуратненько повернул его так, что даже не коснулся гвоздей. Войдя в квартиру, он, не раздеваясь, достал клещи, вытянул из двери гвозди и попросил у меня какой-нибудь пузырек. Чего-чего, а пузырьки из-под витаминов у меня накапливаются обычно в невероятных количествах — хоть фармацевтическое производство открывай. Мне почему-то жалко их выбрасывать — вдруг пригодятся. Вот и пригодились. Никита сложил гвозди в пузырек, посветил фонариком у порога, нашел откусанные шляпки, отправил их следом за гвоздями и, сообщив, что скоро вернется, строго-настрого приказал никому до этого не открывать.
— А Глебов? — только и успела спросить я.
— Глебов в дверь не ходит, — бросил Ильин через плечо и усвистал в неизвестном направлении.
Иннокентий, как и следовало ожидать, появился — на балконе, разумеется, — через пять минут. Чудеса, да и только! На этот раз он приволок — о господи! — кастрюльку с домашними котлетами. Как он с ней спускался?
— Это все Амалия... Пусть, говорит, хоть поест толком, а то она такая худенькая, наверное, и готовить некогда, все бегает. Да еще ты, ну, я, то есть, мешаешься. Я правда мешаюсь?
Ну и глазищи у него! Ждет ответа так, как будто от этого спасение жизни зависит.
— Балда ты, Глебов! Если бы мешался, я уж нашла бы способ тебя куда-нибудь сплавить. Опыт, знаешь ли, имеется. Не бери дурного в голову, а Амалии передай всяческие мои благодарности. Ну, и успокой ее. Насчет чрезмерной тактичности. Ты уже вроде бы как свой. Опять же, кто мне за хлебом, если что, сбегает...
— А что, надо? — тут же среагировало дитя.
— Сиди, реактивный, с хлебом нынче все в порядке.
А Амалия Карловна — право слово, святая женщина. Надо будет выбрать время и нанести визит вежливости. Или как там оно называется. Вот только насчет некогда готовить... Это все лень несусветная, да события, которые аппетит напрочь отбивают. Ну, не хочется, и все тут!
А котлетки-то еще теплые... Мысль о еде энтузиазма не вызывает, но ведь грех пропадать такому добру. Так, поставим разогревать вчерашнюю картошку, а тем временем добавим в тоник немного ангостуры. Гадость, на мой вкус, получается редкостная, зато аппетит после этого — как у своры северных собак. Так, Ильин-то, должно быть, тоже голодный, не маловато ли картошки будет? А мы ее яичницей зальем, а в холодильнике, оказывается, еще полбанки горошка есть, а в ящике петрушка подросла, можно уже стричь. Кто скажет, что неубедительный ужин?
Поедая все это великолепие, я доложила Глебову обстановку. Дитя внимало молча, лишь кивало изредка ржаво-белесой головой.
Ильин положил трубку и повернулся к нам:
— Что, чижики? Хорошо живем. Богато, можно сказать.
— То есть? — тупо спросила я.
— А то и есть. Полный букет на твоих гвоздиках: от столбняка до гепатита, со всеми промежутками. Вот только СПИДа, кажется, нет. Но и без него достаточно. Ах, какая жалость! Безвременная кончина оборвала творческий путь молодой талантливой журналистки... — Никита ерничал и как-то очень зло, ему явно было не по себе.
— Ты, что ли, жизнь мне спас?
— Иди ты! С эмоциями и безмерными благодарностями потом разбираться будем. Если захочешь. Лучше скажи, что ты по этому поводу думаешь. Включи голову. Кому ты так сильно дорожку перешла?
— Котов, разрази меня гром, — вырвалось у меня. — Больше некому.
— А почему не Куприянов? — спросил Ильин.
— Во-первых, ему не было никакой необходимости убивать свою жену. Они мирно, спокойно расходились, никаких проблем. Во-вторых, у Куприянова никаких выходов на меня. А этот мальчик с вакцинацией, да еще гвозди — они-то появились не после моей с ним встречи, а во время нее, а может быть, и до. В-третьих, у него не было никакой необходимости сообщать мне про капсулу. Нет, Куприянов не годится.
— В-четвертых, Марк ушел из «Тонуса» чуть раньше половины шестого, а в редакции оказался в шесть, только-только добраться, — неожиданно добавил Никита.
— Вот это да! Откуда дровишки? — удивилась я. В самом деле, это сообщение неопровержимо указывало на директора клиники... Я ничего не понимала.
Ильин развел руками.
— Грамотная работа со свидетелями. Рано старую гвардию списывать. Информация верная.
— Ну, Котов, точно. А кофе... — я задумалась.
— Какой еще кофе? — удивился Никита.
— Когда я второй раз к Котову заявилась, он меня опять кофе поил. А я испугалась, вдруг отравит, как Марка, и пить не стала. Сначала хотела просто в урну вылить, а потом думаю — что же добру пропадать? Перелила тихонечко в пузырек от аскорбинки и попросила одного знакомого выяснить, что там такое.
— Ну ты даешь! Мата Хари... И что там было?
— Кофе, и ничего, кроме кофе.
— Что же он так тебя помиловал?
— А запросто. У него, видно, не оказалось под рукой ничего такого, долгоиграющего. Угостить меня чем-то сильнодействующим — проблем больше, чем решений. Он же на этих, несчастных случаях специализируется, умник. Машину я не вожу, значит, транквилизаторами меня кормить бессмысленно. Трихопол? Тоже вряд ли можно надеяться, что я, как Марк, скоренько надерусь. Вот он и не стал ничего добавлять, прислал этого якобы медицинского мальчика, прививку делать. Черт его знает, что там вместо прививки было.
— А мальчик откуда взялся?
— Ну, знаешь, я не ясновидящая. Но должен же у Котова, если он впрямь мошенничает, кто-то быть для мелких поручений. Вот и поручил. Так что, все сходится, он, паразит. Но зачем?!! Ничего не понимаю. Может, он просто псих?
— Может, он подготавливает почву для чего-то? — подал голос Глебов.
— Для чего?
— Ну, например, шантаж...
— Да ну! Кого и чем сегодня можно шантажировать? Разоблачения уже настолько в зубах навязли, что угроза огласки вряд ли способна хоть кого-нибудь напугать. Подумаешь, пользуется человек услугами интим-клиники. Да пусть у него хоть весь венерический букет в организме, ну, кроме СПИДА, конечно, — пожмет плечами, дескать, с кем не бывает...
— Судя по заметкам в таблице, он нацелился на Майю Александровну... — заметил Ильин.
— Ну, и что?
— А выборы? — задумчиво молвило одаренное дитя.
— Что — выборы? — не поняла я.
— Майя Александровна — пассия Званцева, так? — хмыкнул майор. — У него кто основная часть избирателей?
— Ну... старшее поколение. Он же из того еще руководства.
— Как эти люди отнесутся к грамотно поданной информации о том, что господин Званцев не только держит при себе девицу определенного толка — это простили бы — а вдобавок приволок от нее жене и детишкам добрый венерический подарочек? При этом девица лечится в дорогой клинике, а жена и прелестные малютки и знать не знают, чем их папочка наградил...
— О-ё! — хлопнула я себя по лбу. — Да... Это наверняка сработает. Они там за каждые полпроцента голосов готовы драться, а тут потеряют не меньше десятка.
— Ну вот. Сколько стоит предвыборная такого уровня?
— Много. Значит, синицы в руках, то бишь гарантированного дохода от «Тонуса», включая мухлеж с диагнозами, господину директору показалось мало, решил поймать журавля в небе. А осведомленных свидетелей, чтобы не дай бог птичку не спугнули — того-с!.. Черт! Семью Званцева жалко... Сыну девять лет, дочери тринадцать. Папа в политику играет, а им-то за что эта грязь? Если все действительно так. А похоже на то. Очень логично и все объясняет. И ничего не сделаешь. Даже не узнать, так ли это на самом деле...
— Ну... — неуверенно произнес Кешка. — Можно попытаться.
— Что ты имеешь в виду? Повесить жучок на телефон? Так не до такой степени Котов идиот, чтобы по этим вопросам со своего телефона разговаривать. Слушать званцевский номер? Не представляю — как. Ты у нас, Иннокентий, конечно, гений, но до званцевского телефона, я полагаю, и тебе не добраться.
— А зачем? Может, телефон-то и ни при чем?
— Как это? — хором удивились мы с Никитой. — Он же не придет лично?
— Мог этот Котов все переговоры провести по электронной почте? Она гораздо анонимнее телефона. С левого ящика, естественно.
— Ну, Глебов! Полезешь званцевский почтовый ящик проверять?
— Вот еще! Я когда последний раз на котовский компьютер лазил — помнишь, Рита, ты просила базу еще раз посмотреть — на всякий случай маленького троянчика им оставил. Сейчас можно залезть и поглядеть, чего там у него с почтой.
Нужное послание — действительно, со свежеоткрытого почтового ящика — обнаружилось сразу. Отправлено полсуток назад, значит, Званцев его уже, наверное, прочитал. Текст не оставлял никаких сомнений — Глебов абсолютно прав. Ай да Иннокентий, ай да невинное дитя! Дитя, впрочем, и само несколько растерялось:
— И что мы с этим делать будем?
— Думать, — довольно резко ответила я и начала сосредоточенно переставлять фигурки. Внутреннее напряжение все-таки прорвалось наружу — Котовасий выскользнул у меня из пальцев и, ударившись об угол стола, разлетелся вдребезги. Ну, так тому и быть. Грубить не хотелось, но другого выхода я не видела. План действий у меня уже сложился, но «мальчикам», что большому, что маленькому, лучше было остаться в блаженном неведении. Меньше знаешь — крепче спишь.
— Значит, так... Мальчики, вы прелесть, оба, я вас ужасно люблю, но лучше бы вам сейчас разбежаться по своим домам. Я собираюсь сосредоточиться и серьезно пошевелить мозгами.
Мальчики переглянулись, пожали плечами и удалились.
Вообще-то шевелить мозгами не было никакой необходимости. Ситуация выглядела ясной, как третий закон Ньютона. Доказать причастность Котова к смерти Марка или куприяновской жены нереально. То есть — совсем нереально. Да и не станет никто этим заниматься. И что — оставить все как есть? А как же — не должно быть преступления без наказания?
Почему-то ни Робин Гудом, ни Бэтмэном я себя не чувствовала. Предстояла очень неприятная и грязная работа. На сбор ста тысяч долларов — Котов оказался удивительно скромен в запросах, испугался, что ли? — господину Званцеву предоставлялось трое суток, так что следовало поторопиться: одни сутки уже почти прошли. Правильно, что я «мальчиков» отправила — незачем им в это соваться. Хотя... Я вспомнила взгляд, которым на прощание одарил меня майор... Не исключено, что он что-то понял, соображалка у него работает быстро и точно.
Так. Хватит тянуть время, за работу. На всякий случай я еще раз проверила свои рассуждения, поискала альтернативные варианты... Нет. Щелкни кобылу в нос — она махнет хвостом. А люди ненамного сложнее. В жестко определенных ситуациях они и действуют определенным образом. Что бы там ни было, если процесс пойдет нештатно, две-три запасные точки, с которых можно свернуть, я на всякий случай оставила.
Ага, вот еще что, для полной готовности. Фигурки, в которых больше не было необходимости, вернулись на свои места. Поехали!
Сначала я позвонила Подбельскому и задала два вопроса. Борька немного удивился, но нужную информацию выдал и расспрашивать не стал. За окнами по-прежнему моросило. Тоже мне, поздняя весна, неправильная она какая-то. Натягивая куртку, я заранее поежилась. Впрочем, выбора все равно не было.
Звонить с домашнего телефона было бы не только фантастически глупым, но, скорее всего, и опасным. Ну, ничего, до намеченного автомата, очень удобно расположенного — на отшибе, с тыльной части одного из соседних домов — всего-то метров двести.
Черт! Дождь под телефонную «крышу» заливает, гадость какая. А, ладно. Не размокну.
— Я говорю с Олегом Сергеевичем Званцевым?
— Да. А с кем говорю я?
— Олег Сергеевич, у меня для вас достаточно важная информация, выслушайте. Вы сегодня утром получили крайне неприятное письмо.
— Я их получаю десятками, приятные и неприятные, в чем дело?
— Это письмо очень неприятное, его вряд ли можно перепутать с другими. Помимо всего прочего, там упоминается Майя Александровна.
— Что вам сейчас-то нужно, в конце концов?
Ага, он, похоже, решил, что это я его шантажирую. Логично, в общем.
— Чтобы вы дослушали. Если вы ничего не читали, разговор бессмыслен. Я попытаюсь перезвонить завтра, но нет уверенности, что у меня это получится. Письмо было отправлено сегодня утром, в девять сорок семь. Так вы его читали?
— Ну, предположим. Зачем вы позвонили?
Нет, он точно меня за автора письма принял. Вот умница-то!
— Вас интересует, кто отправитель?
Званцев, видимо, напрочь ошарашенный, молчал не меньше минуты. Морось уже превратилась во вполне приличный дождь. Ветер забирался под куртку, стараясь довести мое бедное тело до температуры окружающей среды. Вдобавок какая-то мелкая дворняга решила, что если она прислонится к моим ногам, станет теплее. Эх, бродяга, чтоб тебе в какой-нибудь подъезд не спрятаться?
Наконец сквозь шорохи и трески прозвучало холодное:
— Сколько?
— Нисколько. Я получила информацию… в общем, случайно, и мне просто жаль ваших детей, если начнется скандал, по ним ударит сильнее всего. Могу еще сказать, что предупреждение об информации, оставленной для газет и телевидения — чистый блеф. По крайней мере, в настоящий момент. Что будет через три дня, не знаю. Кстати, данные, которыми вам угрожают, наверняка фальшивка, так что Майя Александровна — просто пешка. Так что отправьте ее на пару месяцев куда-нибудь отдохнуть, хотя бы до окончания выборов. Девушка сама по себе ни при чем, но это единственная, хотя и очень слабенькая ниточка, связывающая вас с тем, кто вам угрожает.
— Кто?
Я сообщила ему все, что знала о «Тонусе» и его директоре, повесила трубку и пару минут успокаивала дыхание: сердце колотилось так, словно я пробежала полдюжины стометровок. Конечно, то же самое можно было проделать с помощью электронной почты, но я хотела быть абсолютно уверенной в том, что информация — и чужая, и моя собственная — попали точно по назначению. Вернулась домой, выпила две кружки огненного чая, посомневалась, не добавить ли чего покрепче, но не стала.
Собственно, а чего я так напрягаюсь по поводу этого звонка, почему чувствую себя последней скотиной? Информацию о «Тонусе» Званцев вполне мог выбить и из Майи сразу после получения письма. Или все-таки нет? Для нее логичнее уйти в глухую несознанку: я не я, и лошадь не моя. А если бы даже и проговорилась — клиника состоит не из одного директора, стали бы трясти всех подряд, чего хорошего? Уймись, Львовна, рявкнул внутренний голос. Ах, какие мы нежные, ах, нам надо непременно решить степень необходимости, как будто от этого зависит — скотина мы или нет… хватит опилки пилить, фарш назад не провернешь.
Следующие два дня я изображала из себя подводную лодку, залегшую на грунт: Ильину и Глебову наврала про завал на работе, а в редакцию сообщила, что немного простудилась. Телевизор не выключала, просматривая на всех каналах все местные новостные программы. К вечеру второго дня одна из программ сообщила, что «в одном из городских парков обнаружено тело Виктора Андреевича Котова, директора клиники «Тонус», смерть наступила от огнестрельного ранения в голову, на теле многочисленные следы побоев, основная версия следствия — сведение счетов между конкурентами»...
Вот теперь действительно все.
Ни Глебов, ни Ильин больше ни разу не упоминали ни «Тонус», ни его злополучного директора. Вместо разбитого Котовасия Никита подарил мне очаровательного фарфорового тигренка и сказал, что его зовут Иннокентием. Очень мило.
Олег Сергеевич Званцев даже не вышел во второй тур и, вероятно, огорчившись таким провалом, решил расширить сферу своей деятельности, приобретя через третьих лиц осиротевший «Тонус». Майя Александровна теперь там директорствует. По крайней мере номинально.
А Глебов благополучно съездил на олимпиаду и занял там второе место. Вот.
1 См. повесть «Никогда в жизни».
2 См. «Маргаритки для одинокой леди».
3 См. «Никогда в жизни».
4 Ильин опять намекает на события, описанные в повести «Никогда в жизни».
5 См. «Никогда в жизни».
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/