Елена Колчак
Маргаритки для одинокой леди
На левой ноге девушки был черный ажурный чулок. Второй чулок стягивал шею. Впрочем, в свете фар его было не разглядеть. В неясном пятне возле левого колена с некоторым усилием можно было разобрать останки букетика маргариток. Метрах в десяти от тела виднелись неизбежные фигуры зевак. Несмотря на ночное время, их было не так уж мало. Фотографы имелись в количестве двух человек: один, как и положено, милицейский, другой знакомый. Как, однако, у коллег из «Криминальных новостей» это ловко получается — мало того, что каждый раз вовремя в нужном месте оказываются, так им еще и снимать разрешают. Фантастика!
Зазвонил телефон. Чуть поколебавшись, я все-таки выключила телевизор — до окончания программы оставалось не более пяти минут — вытерла отвратительно влажный лоб и сняла трубку.
— Выздоравливайте, — произнес холодный бесцветный голос. — До свидания.
— До свидания, — автоматически произнесла я, обтерла влажную трубку запасной футболкой и водрузила ее — трубку, а не футболку — на аппарат. Интересно, это все еще тридцать девять или уже меньше?
Говорят, некоторые даже любят болеть. Кто-то наслаждается, собирая вкруг одра несчастного страдальца всех домашних: Машенька, ты не принесешь мне водички, только не такой теплой, как в прошлый раз, меня от теплой воды тошнит. Ах, нет, ну, что ты, она же совсем ледяная! Коленька, ты не мог бы подогреть мне полоскание? Только ради всего святого, не перегрей, а то все лечебные вещества разрушаются, а может быть, если тебе не очень трудно, лучше заварить новое, свежее гораздо полезнее, правда? И прочая, и прочая... Другие получают удовольствие просто от того, что можно с полным правом не ходить на работу и, плюнув на все дела, валяться в полной праздности...
Мне, увы, все эти милые радости абсолютно недоступны. Из домашних в квартире один компьютер, но вряд ли можно ожидать, что он, размахивая кабелями, кинется готовить для больной хозяйки омлет.
Не ходить на работу? Я готова этим насладиться, если мне предварительно объяснят, что такое «ходить на работу». Это, должно быть, когда с девяти до пяти? Но журналиста, как и волка, кормят ноги. «Я читал в одной книжке о людях, что спят по ночам, ты можешь смеяться, клянусь — я читал это сам». А если уж приспичило лениться, никто не мешает устроить выходной, не дожидаясь, пока организм вздумает сдаться на милость какого-нибудь гриппа. Ну или простуды. Можно, можно обойтись и без этих «радостей».
Да еще август выдался не приведи Бог. Когда солнышко жарит за тридцать, а голова при этом набита какими-то мокрыми перьями пополам с патефонными иголками... Как выражается мой любимый домашний зверь, «приложение на запросы системы не отвечает».
Но попробуйте объяснить все это заказчику, которому совершенно срочно понадобилось сваять очередной рекламный шедевр. И, что удивительно, заказчики наиболее активно просыпаются как раз во время самых немогушеньки. Вот, опять звенит. Наверняка очередной. Ну, я ему сейчас... я... я... я скажу, что я автоответчик, вот.
— Привет, акула! Посетителей принимаешь? Или у тебя чума? Так имей в виду, что у меня на нее иммунитет. И на черную оспу тоже.
— Чумка у меня! Или бешенство. Дай помереть спокойно!
— Ну вот, говорили, чуть не при смерти, а оказывается, вполне даже живая. Тебе чего принести?
— А ты так уверен, что я нуждаюсь в твоем присутствии?
— Ну-у-у-у, Маргарита Львовна, а то я тебя первый день знаю. У тебя любопытство преобладает над всем прочим. Не надо меня разочаровывать. Ладно, принесу витаминов, а там поглядим, чем тебя лечить.
Впервые я увидела старшего оперуполномоченного городского управления внутренних дел майора Никиту свет Игоревича Ильина в крайне экстравагантной ситуации: он за мной следил, ибо меня угораздило влететь в самую середину криминальной истории. В последний раз нас столкнули странные обстоятельства смерти одного нашего банкира, и хотя столкновение не переросло в открытые военные действия... а, не будем о грустном. У Никиты самые красивые глаза, какие я когда-нибудь видела, но характер... Без аутотренинга не переварить. С того момента, как мы разошлись в разные стороны в приемном покое городской больницы, герр майор на горизонте не появлялся. И вот нате, звонит, как ни в чем не бывало. Что же ему теперь понадобилось?
Надо сказать, что представления о том, как надо лечить больных журналистов, у господина Ильина были весьма странные. Ну, мед и яблоки — это еще как-то понятно. Но здоровенный, килограмма на полтора, шмат мяса и полуторалитровый баллон пива...
Не дав мне вымолвить ни слова, Никита усадил меня на диван, велел слопать пригоршню аскорбинки, ложку меда и три яблока, а сам схватился за мою любимую сковородку. Через десять минут — я едва успела управиться с «витаминами» — передо мной стояла тарелка с дымящимся бифштексом. Впрочем, не очень-то он и дымился. По правде сказать, его и видно-то не было. Под таким слоем рубленого лука и чеснока небольшого кабанчика можно спрятать, не то что бифштекс. Справа воцарилась миска с укропом…
— Лопай! — скомандовал Никита, бухая рядом с тарелкой пол-литровую кружку дымящегося — можете себе представить такой ужас?! — пива.
— Ты чего это раскомандовался? Теплое пиво — это гадость. А чеснок я вообще не ем, — попыталась возразить я. Ай Моська, знать, она сильна...
Самое ужасное, что мне все это нравилось… Очень. Если бы не простуда и не мокрые перья вместо мозгов я, быть может…
— Давай-давай, — остановил меня Никита. — Самостоятельность потом будешь демонстрировать. Меня тренер в былые времена так на ноги ставил. Очень действенно. А то в самом деле помрешь не ровен час. Где я потом другую такую отраву найду? Ильфа с Петровым помнишь? За каждый скормленный витамин я потребую массу мелких услуг. Так что займи свой рот более полезной деятельностью, чем болтовня, ешь и слушай меня.
Как ни странно, после еды мне и впрямь полегчало. Даже мозги слегка прочистились — от чеснока, что ли? Хотя рассказ, сопровождавший трапезу, аппетиту никак не способствовал. Убитая девушка — та, что я видела в теленовостях — была моей своего рода соседкой — из соседнего дома. Причем уже вторая за последние полторы недели. Первой было двадцать четыре года, сегодняшней — двадцать. Господи!
— ...чулки, которыми их душили, совершенно идентичны. Дорогие, очень дорогие, такие продаются далеко не в каждом отделе...
— Выделка под черное кружево? — перебила я Ильина. Первый ужас от рассказа прошел, мозги потихоньку начинали работать, выдавливая из себя что-то похожее на версии.
— А ты откуда знаешь? Лечишь простуду теленовостями? Так брось, вредно.
— В моем телевизоре собственную маму опознать невозможно, не то что чулки разглядеть. Догадалась, — я взяла очередное яблоко. — А вот ты откуда узнал, что это мой любимый сорт?
— Догадался, — парировал Никита.
— Ладно, один-один. Продолжай, Шехерезада Степанна!
— Мы попробовали проверить торговые точки...
— Бросьте! Даже если такие чулки есть всего в одной из десяти — увязнете намертво. Ты представляешь, сколько таких отделов по городу?
— Теперь уже представляю. Скорей уж перчатки опознаем.
— Там еще и перчатки были?
— Здрассьте, образованная ты моя. А микроследы? Тем более, при таком усилии. Микрочастицы эпителия дают нам пол, возраст, ну, и так, по мелочи. Вот только убийца это тоже знает, так что использовал перчатки. Знаешь, эти, хэбэшные, такими еще дачники пользуются.
— Не только дачники, но и уборщицы, и строители-ремонтники, а еще в них очень удобно маски для рук делать: намазываешь кремом и сидишь в перчатках. Только на нашем рынке такими человек шесть торгуют, сама регулярно покупаю.
— Да, утешила. Я-то, признаться, полагал, что их только в садоводческих магазинах продают... Ну да ладно. Прочесали вечерние маршруты автобусов, троллейбусов и трамваев. То есть, кондукторов опросили. Пока безрезультатно. Даже девушек не вспомнили. То ли ехали они транспортом, то ли нет. Знаешь, как отвечают? Да, мы все понимаем, но и вы нас поймите — конец смены, тут себя не видишь, не то что пассажиров. Начали проверять психов, ну, тех, кто на учете состоит... Ты чего головой мотаешь?
— Вряд ли это натуральный псих, в смысле, из тех, кто на учете...
— Почему? — заинтересовался герр майор.
— Не знаю. Чувствую. И вообще идея психически неполноценной личности не кажется мне такой уж привлекательной. Слишком изысканно, эстетства много. Чулок служит орудием убийства плюс символизирует причастность к пороку самой жертвы. Если я правильно усвоила картинку. Черт с ними, с раздавленными маргаритками, но надевать на еще теплое тело чулок, парный к тому, которым это тело только что задушили...
— Добавь еще искусственную жемчужину.
— В каком смысле добавь?
— Этого пока открыто не сообщали, так что и ты помолчи, обещаешь? А то не погляжу, что больная, за компьютер не сядешь, а спать будешь на животе, ясно?
— Да я из дому раньше конца недели не выйду!
— Вот и славно. Искусственные жемчужины, миллиметров по семи, вкладывались жертвам в рот. Вероятно, в рот: у одной она оказалась под языком, у другой попала в горло.
— Воля ваша, это, с одной стороны чересчур изощренно, а с другой — слишком уж явная символика. Перебор.
— Символика чего? — спросил Ильин, высыпая в ведро содержимое пепельницы.
— Погоди, давай по порядку... Логика больного человека нормальному, как правило, непонятна. Я, вроде, не псих, но картинка выглядит для меня вполне логично. Значит, и замысел, скорее всего, родился в нормальном мозгу. Ну, относительно нормальном. Кстати, а откуда маргаритки? Разве они еще не отцвели?
— Садовые — нет. Поздние сорта, говорят, до октября держатся. Маргаритки, вероятнее всего, с пришкольного участка, есть там похожие, эксперты сравнивают.
— Ах, да, я же мимо них домой хожу. В школьном дворе их целый газон. Прямо у дорожки. Да, забавная картинка — в сочетании с черными чулками и отсутствием следов насилия.
— Сексуального насилия, — уточнил Никита и добавил, — только забавного я тут что-то не вижу.
— Ну, не забавная, конечно, но интересная. Как специально нарисовали. Все оч-чень логично. Черные чулки — символ порока, маргаритка — символ чистоты и невинности, растоптанная... Тоже ясно, какой символ. Дядюшка Фрейд умер бы от восторга. Фальшивая жемчужина, которая, кстати, тоже «маргарита»... Черт побери, ситуация начинает задевать меня лично. А их, жертв, случайно, не Маргаритами звали?
— Случайно нет. Вика и Наташа.
— Вика и Наташа? «Победа» и «родная»? Нет, не связывается. А хоть что-то общее, кроме пола есть?
— Возраст более-менее, рост, комплекция. По жизни и по связям пока ничего. Обе блондинки, хотя одна натуральная, вторая крашеная.
— Блондинки... Хотя... Вот что... Я так понимаю, монашками девушки не выглядели?
— А кто выглядит? Ничего такого сверхсексуального в них не было, если ты об этом. Обычные девушки. Косметики немного, вот юбки, правда, совсем мини...
— Оставь, такая жара, полгорода в мини ходит. А остальные полгорода на эти мини облизываются.
— Ну, и почему же не псих?
— Потому что их не насиловали. Впрочем, нет, это как раз не обязательно. Потому что очень все аккуратно, все детальки, как на ладони. Да не знаю я, почему. Интуиция. По-моему, тут нормальная человеческая ненависть. То ли идеологическая, то ли эмоциональная.
— В каком смысле идеологическая? — удивился Ильин.
— Ну, в каком, в каком — в обыкновенном. К примеру... — я задумалась на минуту. — Представь: пожилой мужик, лет около шестидесяти, старого закала, одинокий, не очень опрятный, может, и просто грязный, попивает, но в меру. Физиология еще куда-то тянет, а где взять? А тут еще куча девиц вокруг с голыми ногами. Что на улице, что в телевизоре. Вместо комсомолок-активисток и прочих героинь социалистического труда. Сплошной разврат, и никаких тебе высоких идеалов. Как не возомнить себя спасителем нравственности?
— Ну у тебя и фантазия! — восхитился Никита, хотя и с некоторой долей ехидства. — Может, нам теперь одиноких пенсионеров начать проверять?
— Ага, и гонорар мне платить. За консультации. В гинеях. Забудь. Занесло. То есть, старичков-бодрячков можешь попробовать проверить, но вряд ли. Увлеклась. Если все так, как я придумала, это тоже материал для психиатра. Но такой тип будет действовать проще. К примеру, записки грозные оставлять типа «смерть шлюхам» — но никак не растоптанные маргаритки. А до жемчужины просто не додумается. И уж тем более не станет тратиться на дорогие чулки. Кстати, если они и впрямь такие дорогие, это может быть единственной приличной зацепкой. Да ладно, ты ведь не за тем пришел, чтобы мое мнение на тему услышать?
— А почему бы и нет? Ассоциации у тебя бывают совершенно неожиданные, глядишь, чего-нибудь полезного и скажешь. А вообще-то и впрямь не за этим.
— Неужели написать что-нибудь нужно?
— Мы сегодня телевидение всерьез подключаем, и газеты тоже хорошо бы.
— На тему? Народ успокоить, дескать, доблестная милиция вас бережет, не паникуйте?
— Не издевайся, и так тошно: топчемся, как ежики в тумане, а маньяк тем временем следующую девчонку высматривает. Так что, скорее все наоборот. Паниковать и вправду не стоит, но осторожность не помешает. Сама видишь, это может быть кто угодно: и настоящий псих, и вполне нормальный человек... Ну, медицински нормальный. И не обязательно из этого района. Обе убиты около полуночи, троллейбусы еще ходят, остановка в ста метрах. Так что район легко может оказаться величиной переменной. Но скорее притяжение к месту все-таки есть: обеих подстерегли на этой вашей спортплощадке, ясно?
— Куда уж яснее... Я туда и в девять-то зайти побоюсь. Хотя нет, в девять там еще собачники бегают. А вот позже... Ни одного фонаря, да еще эти кусты вокруг. Слушай, но надо ведь совсем не иметь головы, чтобы ночью через площадку идти?
— Вот-вот. Примерно в этом духе. Можно добавить несколько простейших приемов самообороны.
— Сам потом добавишь. Сначала напишу. Дело нужное, считай, что потревоженный покой умирающей тебе прощен. Кроме шуток.
— Ты давай сначала еще кружку горячего выпей и аскорбинки съешь, потом под одеяло, пару часов поспи. А там как пойдет, хотя хорошо бы побыстрее. Ну да тебя торопить — только портить. Давай! Вечером зайду.
— А если не пущу?
— Сперва замки смени, затворница! — рассмеялся Никита и выскользнул из квартиры, прихватив с подзеркальника мои ключи.
Текст, на удивление, пошел сразу, так что к вечеру я успела и поспать, и все написать, и созвониться с редакцией. Полезнее всего после таких подвигов было бы лечь и попытаться поспать еще. И температура опять подскочила…. Но вместо целительного сна я завернулась в плед и, угнездившись на диване, попыталась переварить полученную информацию.
Значит, маньяк. А может, не маньяк? Термин-то абсолютно бессмысленный. Нет такого слова в психиатрии. Так, удобное расхожее обозначение некоторого класса нехороших с точки зрения общества людей. О чем речь-то? Параноик? Навязчивые идеи? Шизоид? Психотик? Психопат? Какой?
Ладно, я не психиатр (слава Богу!), так что зайдем с другой стороны. Имеется некто с неадекватными психическими реакциями, так? Так. Хотя бы потому, что убийство может быть адекватным ответом лишь тогда, когда угрожают жизни твоей или твоих близких. Во всех остальных случаях индивидуум, лишающий жизни других таких же индивидуумов, и впрямь... э-э... странно выделяется из общего ряда.
Стоп. Оставим терминологию. Не всякий убийца — маньяк, правильно? Н-да. Ритуля, ты поразительно логична для женщины — такие глубокие выводы и вот прямо так, без подготовки. Ладно, не отвлекайся, вернись к убийце.
А хороший был бы заголовок для лирической драмы — «Вернись к убийце». И все-таки — какой убийца? Наемный киллер — он маньяк? Нет. Он за это денежку получает. А девица, которая каждый год душит своих недоношенных младенцев? Тоже нет. Общечеловечески, конечно, чудовище. А психически — нормальная тетка. Поскольку младенцы эти нужны ей как осьминогу стоматолог. Просто решает она свою проблему варварскими методами. Варварскими с позиции современной культуры. В Спарте вон младенцев со скалы кидали, однако, и нынче спартанцев героями считают. Мораль, культура и гуманизм к психиатрии никакого отношения не имеют. Можно быть абсолютным подонком с точки зрения этой самой морали, а психиатр скажет — норма. Или почти норма. И дело отнюдь не в количестве отнятых жизней...
О! Дошло! Какая умная девушка, однако. Не в количестве, а в качестве! Чтобы называться маньяком, экземпляр должен получать удовольствие от самого процесса убийства. Не материальные блага, а удовольствие. Как говорят, почувствуйте разницу. Кто любит арбуз, а кто — свиной хрящик. А кто-то получает неземное наслаждение, распиливая ближнего на кусочки…
Гадость какая! И впрямь псих. Но как известно из истории и литературы, такой вот экземпляр может весьма долго в глазах окружающих выглядеть вполне... как это называется?.. нормальным человеком. Во всяком случае, надписи на лбу «я — маньяк» искать не стоит.
Интересно, почему это у меня во время простуды всегда появляется нездоровая — с точки зрения среднестатистического гражданина — тяга к длинным словам? Может, я тоже этот, как его... Хи-хи!..
Ну хорошо. То есть, на самом-то деле совсем нехорошо, конечно. Попробуем встать в позу этого самого типа. То есть понять, в какую сторону должна съехать крыша, чтобы «пациент» начал убивать. Причем в заданных условиях: чулки и все такое. Всяких со сверхценными идеями — ну, скажем, по заданию некоей сверхцивилизации для обеспечения контакта с высшим разумом необходимо ликвидировать на этой планете семена порока — таких представлять не будем. Во-первых, неинтересно. Во-вторых, у этих «контактеров» и им подобных крыша уехала так далеко, а, главное, в таком направлении, что мне этого не представить. В-третьих, они, такие, скорее всего уже на учете, так что пусть Ильин их сам разыскивает. Поищем «почти нормального».
Старый конь, которому хочется продолжать не портить борозды, и который за неимением такой возможности ненавидит всех и вся, а особенно тех, кого хочется... но нет возможности... Не-а, это тоже не туда, антураж не тот. Пусть Ильин восхищается оригинальностью идеи — вранье это все, не пойдет. Не-на-ту-раль-но. Ладно, попробуем сделать натурально.
Итак, представим обстановку. Дело к полуночи. Новолуние. Точнее, новолуние было во второй раз, а в первый, если верить метеосводкам, имела место быть сплошная облачность, хотя и без дождя. Так что, никаких там романтических теней, непроглядный мрак, ибо фонари в нашей «деревеньке» расставлял ба-альшой любитель экономии.
На самом-то деле темнота не абсолютная, это все-таки не изолированное помещение, а открытое пространство, какой-то свет есть. Только очень мало. Но за полчаса глаза привыкают так, что видят вполне сносно. А вот жертвы будут семенить, как слепые курицы, потому что вся дорога от автобуса до жилого «пятачка» занимает от силы пятнадцать минут, причем начинается на ярко освещенной территории. И как раз между освещенной остановкой и домами — моя любимая спортплощадка.
Заросли вдоль нее стоят сплошной стеной и, вероятно, в этой «стене» прячусь я. Или я иду за предполагаемой жертвой от остановки? Нет, пожалуй, начнем с зарослей, так понятнее. И в темноте ориентироваться удобнее. Итак, я жду. Почему? Кто я? Нет, рано. За что я ненавижу этих «девиц»?
Вариант первый. Месть. Кто-то меня когда-то обидел. Сильно. Какая-то девица. Должно быть, моя «первая». Я к ней со всей душой, я из-за нее ночей не спал, а она... на «Боинге» улетела. Может, вышла замуж на Запад?.. Тварь продажная! Ненавижу! Почему я мщу всем подряд? Потому что все они такие же! Только одни продаются в розницу, на ближайшем углу, а другие оптом — замуж за миллионера и все такое. А может, я теперь импотент? А что, очень может быть. И тут два варианта. Либо та, что меня обидела, вне пределов моей досягаемости — уехала в Америку, вышла замуж за преуспевающего кого-то и к ней не подберешься, прочее в этом духе. Либо... первая жертва — настоящая, остальные — в назидание. Или по инерции? Если первое убийство благотворно подействовало на потенцию (такое возможно), то дальнейший ход событий очевиден, как подростковые угри. И почти так же неизбежен.
Так. Практические соображения. Пущай герр майор проверит связи первой жертвы, ее бывших — это раз. А более интересный вариант — поискать, не выходил ли кто за последние несколько лет из нашего района замуж на Запад. Если не на Запад — не найти. А так может, что и выплывет.
Второй вариант. Ненавижу этих вертихвосток! Моего сыночка, моего лапушку... Как вспомню, до сих пор сердце останавливается. Уж как меня врачи пугали! Но у меня всегда был характер: что решено, то сделано. Ну и что, что почти сорок? Ну, и что, что незамужем? Зачем мне муж? Сама выращу. И вырастила. Кровиночку мою. Уж как лелеяла, пылинки сдувала, такой мальчик вырос — не нарадуешься. А эта... Подолом махнула — и готово. Еще скромницу из себя разыгрывала, глазки опускала, мальчик мой чистый и поверил. А она давай во все стороны хвостом крутить, всем улыбается, шалава. Конечно, он не выдержал. Ну подрался, с кем не бывает. Кто же виноват, что этот оболтус так неудачно упал? Ногами добивал? Вы что, не понимаете — мальчик впервые в жизни с подлостью такой столкнулся. Он ведь у меня такой чувствительный, не выдержал. Я ей прямо на суде так и сказала: что же ты, дрянь такая, делаешь? Ведь ты же во всем виновата! А она зенки свои бесстыжие выставила, и свое твердит: он убить хотел и смеялся, и говорил, что все равно оправдают. А сама-то испугалась, сразу после суда укатила куда-то, знала, что я не прощу. Ну ничего, другие получат. Я хитрая, меня не поймают...
Третий вариант. Мальчик. Подросток, или чуть старше. Строгая семья. Все силы — на сверхреализацию. Святая вера в то, что переплюну не то Эйнштейна, не то Билла Гейтса. А еще лучше — сдвиг на духовном самосовершенствовании. Медитации вперемешку с юношескими поллюциями. Со всеми вытекающими последствиями в виде ненависти к тем, кто мешает совершенствоваться самим фактом существования. Мешает, потому что организму очень хочется, а воспитание не позволяет, воспитание и возраст требуют борьбы со всякими мерзостями — в себе и в окружающих. Толстовская «Крейцерова соната» и его же к ней «Послесловие». Или — его же «Дьявол». И возраст такой, трудный, одним словом. Очень замкнутый мальчик. Как паровой котел, так и до взрыва недалеко...
Через полчаса психологических экзерсисов меня уже трясло так, словно по углам встали все эти типы одновременно. Вот сейчас меня начнут душить... Горло и в самом деле перехватило... В этот момент раздался скрежет замка. Как в детской страшилке: черная рука поднимается по лестнице, черная рука открывает дверь...
Я, конечно, знала, что это Никита — а вдруг нет? Облилась холодным потом, залезла с головой под одеяло и тряслась, как заячий хвост.
Ильин, солнышко, притащил еще яблок и банку малинового варенья, заявив, что выкрал ее с риском для жизни у лучшего друга. Все-таки он прелесть! Сразу начал кормить меня витаминами и жарить мясо — даже про текст не спросил. В итоге все оказались при деле: я поедала его произведение, а он в это время «глотал» мое. Справились мы одновременно.
— Молодца! То, что надо! — заявил он. — Когда сможешь опубликовать?
— Если все в порядке, можно в послезавтрашний номер поставить, я звонила, просила место забить...
— Обалдеть! — восхитился мой синеглазенький. — Не женщина — мечта! Все соображает. Ей-богу, кабы не твоя любовь к самостоятельности, прямо завтра бы женился!
— Ладно, не пугай, я болею, мне нервничать вредно, — мне вдруг подумалось, что шутка, повторенная второй раз, начинает отдавать не то дурным вкусом, не то чем-то вроде правды. Первый раз Ильин так же, на «хи-хи», предложил подарить обручальное кольцо. Потом мы вроде как поссорились. Ну не то чтобы поссорились, но разошлись, как одноименные заряды. А теперь вон опять изволит матримониальные шуточки отпускать. К чему бы это? Так может, он почву прощупывает? Не на тему женитьбы, конечно, а так, на предмет «расширить и углубить» знакомство. Ну-ну, Риточка, что-то тебя нынче заносит, совсем мозги простудила. Мужики, когда чего (точнее — кого) хотят, оперируют не многозначительными словесными конструкциями, а все больше руками. И второго дна в их комплиментах отнюдь не водится, так что не обольщайся.
— Тебя, пожалуй, напугаешь, — задумчиво молвил Никита, прервав эти бредовые размышления. — Уж так занервничала, прямо искры от мозгов летят, сейчас задымишься. Может, тебе дверь наконец-то укрепить, боязливая ты моя? У меня как раз задвижка подходящая имеется, очень бы она тут не повредила.
— Ты что сегодня, в тимуровцы подрядился?
— Угу. Зарабатываю вход в царствие небесное. Да не напрягайся ты так. Бери, когда готовое предлагают, и не мучайся.
Вообще-то замешательство мое было вызвано причиной сугубо практического свойства: дрель, которой я пользовалась, при работе любила оповещать о своем существовании весь дом. Как-то не очень хотелось устраивать такой концерт почти в одиннадцать вечера. Может, наши жильцы, наоборот, Моцарта предпочитают. Опасения мои, однако, оказались напрасны. Герр майор позаботился обо всем. Для начала он выложил из сумки упомянутую «задвижку» — мне по невежеству показалось, что она больше подойдет для какого-нибудь крупного сейфа. За ней последовал набор инструментов, возглавлявшийся небольшой дрелью. Однако...
И что бы это значило? Либо он вообще основательный мужик... Такие любой «непорядок» — или то, что они считают непорядком — воспринимают, как личное оскорбление. Либо это проявление чисто мужского внимания к одинокой беспомощной девушке... Нешто спросить? Вот прямо в лоб...
— Скажи-ка, тимуровец, а с чего это ты такую бурную заботу проявляешь? Может ты… это...
— Ага. Непременно. Наконец-то догадалась. Влюблен. По уши. По гроб жизни. По самое это самое. — Никита закончил предварительный осмотр, сопровождавшийся какими-то постукиваниями, позвякиваниями и поскрипываниями, и с интересом уставился... увы, не на меня, а на дверь. — Так. Сама дверь, в общем, вполне. Броня тебе тут ни к чему, только лишнее внимание привлекать, — он разговаривал сам с собой, похоже, напрочь забыв о моем присутствии. — Не грех бы, конечно, коробку укрепить... да ладно, выйдем за ее пределы, стенка нормальная, так сойдет. А ты, солнышко, — он обернулся ко мне, — давай-ка включи свою фантазию и набросай каких-нибудь завиральных идей. Уж больно у тебя это классно получается. А то судя по сегодняшним результатам, официальных психов можно исключать. По крайней мере, вашего района.
— Нашего района или нашего райончика? — поинтересовалась я. Уточнение требовалось по соображениям географическим. Полдюжины десятиэтажных башен, в одной из которых я имею удовольствие жить, — это своего рода островок на пустыре. Вернее, пустырь у нас с одной стороны, с другой школа и закрытый третий год детский садик, с третьей — та самая спортплощадка: два с половиной турника, полуобвалившаяся прыжковая яма и над всем этим гордо возвышается баскетбольный щит. Один. Куда и когда девался второй — неизвестно. Не то когдатошние пионеры оттащили в металлолом, не то какой-то запасливый хозяин уволок столб на дачный участок. Вокруг все заросло дикими яблонями и боярышником — весной и осенью красотища неописуемая. Вот только обходить эту красотищу замучаешься, далеко и неудобно. Так что подавляющее большинство населения, не мудрствуя лукаво, режет по гипотенузе. Но чтобы ночью?
— Ваш, как ты выражаешься, райончик, — невнятно буркнул Никита, ковыряя несчастный дверной косяк, — на психов небогат. Никто из ваших домов на учете не стоит. И не стоял. Да и в округе таких немного. Не только психов, даже наркош почти не водится. Тихое место.
— Ага, так тихо, что закопают, и не заметишь.
Завернувшись в плед — опять начинало слегка познабливать — я вышла на балкон поглядеть на «место преступления». Если бы не заросли, площадка была бы передо мной, как на ладони. Может, именно сейчас в этих кустах притаился этот, с чулком в кармане и букетиком маргариток... интересно, а куда он девал маргаритки в момент нападения? Для удушения одной руки маловато будет. Тут и двумя еле-еле управиться. Кусты слегка шевельнулись, что-то в них было. Что-то настораживающее.
Я, как мисс Марпл, очень люблю наблюдать всяких «птичек», и в балконном шкафчике держу на такой случай хор-роший — аж 12-кратный — бинокль, подаренный одним приятелем в момент пробуждения большой и чистой любви. Любовь, правда, завяла, не успев расцвесть: отбыв в очередное срочно необходимое путешествие, я не смогла конкурировать с леди, у которой был бюст номер шесть. Только не подумайте, что я, следуя неким модным веяниям, полагаю, будто для мужиков главное — мясо. Ежели там, кроме выпуклостей и вогнутостей ничего больше нет — это ненадолго. Зато при прочих равных условиях наличие… м-м… форм как минимум не вредит. Кстати, у пресловутой леди при таком экстерьере еще и с головой было все в порядке. Сыну их нынче не то третий, не то четвертый годик пошел.
В общем, любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. В том смысле, что бинокль остался у меня. В новолуние, однако, много не разглядишь. Что-то там светлое определенно мелькало, но... нет, никак. Я перевела бинокль чуть выше. Увы, дорожку, ведущую к площадке от автобусной остановки, напрочь закрывали разросшиеся кусты. Может, Никиту позвать? Вдруг этот, с чулками, там?
Отнюдь. Из зарослей с бодрым и независимым видом выскочил Джек-Полкан-Бобик — наша общерайонная дворняга. Псина — само очарование. Спокойный, ласковый и для бродячего пса удивительно чистый: всегда такой беленький, аккуратный, как причесанный, хотя шерсть у него с мою ладонь, да и сам он покрупнее хорошей овчарки будет. Вероятно, полкановы бабушки предпочитали грешить с сенбернарами или алабаями. Потому как ирландских волкодавов я в нашем городе пока что не встречала.
Джек-Полкан-Бобик скрылся за забором детского садика, а я попыталась еще раз разглядеть кусты. Кусты стояли мертво. Да и вряд ли Бобик потерпел бы присутствие там постороннего, он собака на удивление толковая и порядок на подведомственной территории блюдет истово. Прочая местная собачня глядит на него, если не как на господа бога, то по крайней мере как на его первого заместителя. Нет бога, кроме Сириуса, и Джек-Полкан пророк его. Н-да, Полканчик, люблю я тебя, но обидно. Могли бы мы на пару с герр майором спымать этого злодея. Обидно...
Все-таки бессердечная ты, Ритка, особа, — высказался внутренний голос, — одно слово, журналюга. Уж какая есть! — огрызнулась я сама на себя и продолжила «вживание в образ». «Вживание» не получалось, поскольку черные кружевные чулки ассоциировались для меня с единственной разновидностью человеческих особей... точнее, с определенным родом занятий... А что? Может, и правда... Банальщина, конечно, ужасная, за такую безвкусицу надо публично пороть на площади, зато и чулки, и маргаритки, и фальшивая жемчужина очень даже красиво в картинку вписываются. Я вернулась на кухню. Никита продолжал ломать дверь, жужжа, постукивая и насвистывая, причем все это одновременно.
— Слушай, Ильин, — обратилась я к сосредоточенной, я бы даже сказала, задумчивой, спине.
— Ну? — буркнула, не оборачиваясь, спина.
— Точнее, не слушай, а совсем наоборот. Жертвы, они были, ну, как это помягче, порядочные девушки?
— Н-да? А они вообще сейчас бывают? Ой, молчу, молчу, молчу! — завопил Никита.
Я, конечно, не снайпер, но с трех метров по такой крупной цели не промахнусь. А тапочек, он, хоть и мягкий, но не весь. А с размаху да в середину спины...
Ильин едва не вынес лбом дверь или по крайней мере ту ее часть, над которой трудился. Ничего, в следующий раз будет думать, прежде чем языком чесать!
— Да осознал я уже, все осознал, никто же про присутствующих не заикался, что ж ты сразу бомбардировку начинаешь?! Смотри, убьешь — будешь жить вообще без двери. Так что ты имела в виду? Девственницами они во всяком случае не были.
— Ну, знаешь ли! Я все-таки не настолько наивна. Девственность в таком возрасте надо лечить у психиатра. Я про другое. Профессионалки?
— Да нет, обычные девушки. Даже не особенно легкомысленные. У обеих были постоянные поклонники, у обоих, кстати, железобетонное алиби, да и вообще совсем разные люди, и круг общения не пересекается. А ты думаешь, кто-то решил таким образом с проститутками бороться?
— Да нет. Вариант старой девы, которая ненавидит молодых, красивых и успешных, считая их всех проститутками. Хотя мне и самой как-то не очень нравится. Если хочешь, можешь попробовать и эту идею покрутить. Но вообще-то я имела в виду вариант наоборот.
— В смысле? — Никита даже повернулся от двери ко мне. Черт побери, какая честь! Кажется удалось, наконец-то, его заинтересовать.
— А ты не отвлекайся. Что же мне, в самом деле, без двери ночевать? Или тебя в качестве охранника приспособить?
— Да я, собственно, почти закончил. Хотя могу и поохранять — авось зачтется в следующем квартале. Так что значит «наоборот»?
— А ты попробуй себе представить, как дама нетяжелого поведения должна воспринимать тех, кто на эту дорожку не попал. Не каждая, естественно, далеко не каждая. Но некоторые, особенно если образованные… Вначале зависть — почему это им повезло чистенькими остаться, а там и до ненависти недалеко... Определенный сдвиг крыши тут просматривается, но не так, чтобы сильно большой. Не в медицинских количествах. Чулки эти опять же…
— Хм, — задумался герр майор. — Идея дикая до крайности, что-то в ней есть кинематографическое. Но в порядке бреда... Значит, предлагаешь проверить живущих в вашем районе «ночных бабочек»? Ладно, участковые их всех знают. Хотя и сомнительно, но поглядим.
— Могу еще подкинуть. Уже не столь завирально, попроще. Попробуй узнать, не выходил ли кто-нибудь из местных девушек замуж за буржуев, или что-то в этом роде. За последние лет пять.
— И не остался ли тут обиженный поклонник? — Никита подхватил идею на лету.
— Ну да. Совсем классно, если у такого поклонника обнаружатся проблемы с потенцией.
— А почему пять лет? Не многовато?
— Да как сказать. Лучше, конечно, год, много два. Но пусть в паспортном столе проверят...
— Это выглядит более перспективно. Только если не на Запад, а за кого-то из наших преуспевающих, тогда черта с два найдем. Еще чего надумала?
— Еще? Пожалуйста. Фантазия на тему материнской любви. Одинокая, поздно родившая дама, сынулечка — один свет в окошке. А тут какая-то вертихвостка, мальчик из-за нее подрался, может, убийство по неосторожности или непредумышленное, сел, вот она теперь за ненаглядного и мстит.
— Ну, это по архивам несложно проверить. Сын одинокой матери, судимый за неосторожное или за нанесение особо тяжких...
— Или распространение наркотиков, не обязательно драка. Главное, чтобы могла быть замешана девица. Не обязательно на самом деле, но чтобы возможность такая была. И еще... Психологически это может быть еще подросток, сдвинутый на учебе и духовном самосовершенствовании и убивающий таким образом беса в себе самом... Но как проверять эту версию — я не представляю.
— Да... — Ильин глянул на меня вроде бы как даже с уважением. — В какой форме мадам предпочитает получить гонорар за консультацию?
— В форме бифштекса, сэ-эр! Да ну тебя, издеваешься над больным человеком!
— Знаешь, Маргарита Львовна, — взгляд Никиты выражал не то жалость, не то восхищение, не то сочувствие. — Может, это у тебя от температуры, но я, правда, не понимаю, как с такими мозгами ты ухитряешься быть иногда такой глупой...
И ушел, представляете? Ничего больше не объяснил, научил обращаться с новым замком, помахал ручкой — и адью! Что он имел в виду?
На одном из балконов подвывала собака. Ночные звуки обманчивы: вначале собачка выводила свои рулады где-то во дворе, но стоило прислушаться, и источник звука неким волшебным образом переместился вверх. Потом опять во двор. И снова вверх. С пропеллером она, что ли? Карлсон собачьего племени.
Все-таки собачка выла на одном из балконов. На один-два этажа выше моего. Или в одной из соседних квартир. Или — крайний случай — в одном из соседних домов. Тихонько так выла, но очень проникновенно. Должно быть, маленькая собачка, что-то вроде спаниеля. Но, быть может, громкость собачьего пения и впрямь сильно зависит от лунных фаз, достигая максимума в полнолуние? Нынешний вой был так себе, вполголоса. Поднявшись на мгновение до почти волчьих фиоритур, он тут же превращался в поскуливание, которое, однако, доставало еще сильнее. Поработаешь тут, как же! Попробуйте как-нибудь сосредоточиться, когда за стенкой плачет ребенок. Очень затруднительно.
Наутро привычные радости жизни напрочь вытеснили из сознания самые микроскопические воспоминания о несчастной вчерашней собачке. Какое там! За неделю борьбы с простудой дела накопились в количестве, близком к обвальному. Еще чуть-чуть — и хлынут лавиной, накрывая все, что попадется по дороге. Погибать под обвалом что-то не хотелось, пришлось разгребать. Тут уж не до всяких неясных обстоятельств. Если в течение часа надо ухитриться попасть в три даже географически разных места, да не просто попасть, а еще и побеседовать с людьми и порешать всяко-разные нужные вопросы... Поневоле начнешь вспоминать всех героев мирового фольклора, умевших существовать в нескольких лицах или на крайний случай обладавших сапогами-скороходами. В общем, не умеешь раздваиваться — остается расстраиваться.
Впрочем, расстраиваться всерьез я начала только после обеда, когда узнала, что вчера вечером «жемчужный» список пополнился новой жертвой. На этот раз девушка была не просто с нашего «островка», а из моего подъезда. Хуже того, я знала ее лично: Марина Геллер несколько раз приносила в редакцию «Городской газеты» заметки о танцевальных конкурсах. Говорят, у балетных ум в ногах, но к ней это не относилось абсолютно. Прочитав хотя бы килограмм «самотека» и пообщавшись с авторами, убеждаешься: способность человека мыслить явственно отражается в том, как он излагает свои соображения на бумаге. С этим можно спорить, это невозможно доказать, но, поверьте, это так и есть.
Материалы Марины, пусть крошечные и довольно наивные, практически не нуждались в редакторской правке. Слова бежали друг за другом легко и изящно, так, должно быть, постукивают пуанты, отмечая рисунок танца. Правда, я никогда не видела, как она танцует. Черт! И уже не увижу! Тоненькая такая, беленькая... Была.
Я надеялась, что через некоторое время эмоции в конце концов улягутся и можно будет более-менее спокойно поразмыслить — как и что. Но не тут-то было. Прошло несколько дней, а злость продолжала бурлить так, что мешала соображать. Хотя я и пыталась. Честно, пыталась. Если убийца, как можно было предположить по создаваемым декорациям, карал женский пол за фальшивость, продажность и потерю чистоты... назовем это так... он никогда бы не коснулся этой девочки. Я же видела у Ильина фотографии предыдущих жертв. Они выглядели... ну, не чересчур, но достаточно откровенно. Так выглядит летом большинство девушек в городе. Марина в этот образ несколько не вписывалась. А уж представить ее в черном кружевном чулке на одну ногу — это было и вовсе выше моих сил.
Наивно все это, Ритуля, ты сейчас глядишь со своей колокольни, не с его. У убийцы, будь он маньяк, будь он психически нормален — у него своя логика. Никто ничего не совершает просто так. Любой поступок должен приносить «автору» какое-то удовлетворение — материальное или эмоциональное, неважно. Не бывает безмотивных действий.
Дьявольщина! Пока это не касалось меня, мозги работали лучше. А теперь одним махом ситуация из жуткой, но довольно-таки абстрактной, превратилась в личную. Вот бы дотянуться до этого мерзавца — он получит то же самое, что и его жертвы. Или она?
Знаешь, Риточка, сообщил проснувшийся вдруг внутренний голос, твоя самонадеянность просто прелестна. Убийцу ищут профессионалы. Не тебе чета. У них методы и все такое. Посыплют каким-нибудь порошком, пустят собак, агентуру напрягут. Не думаешь ли ты, что сможешь перебрать стог в поисках иголки быстрее, чем это сделают они? Да у тебя элементарно терпения на такое не хватит. Ну, — возражала я сама себе, — это может зависеть от того, кто с какой стороны ищет, разве нет? Взять себя в руки и попробовать пошевелить мозгами, во всяком случае, можно.
После часового «шевеления» мозги перемешивались так, что извилины начинали напоминать индейское узелковое письмо — кипу называется. Может, индейцы его и читают, но я-то не индеец и даже не индейка. Более того, я даже не индюк, ибо в отличие от этой птички сперва попадаю в суп, потом начинаю думать. И далеко не всегда успешно. Вот как сейчас. Кому могло понадобиться убить эту девочку?!!
«Ночные бабочки», старые девы и зацикленные мамаши слились в один кошмарный образ. Чтобы их разделить, надо было совместить себя с убийцей, примерить его шкуру. А я упорно оказывалась в шкуре жертвы. «Ты ли, Путаница-Психея...» Я, я. Путаница — это точно. Не уверена насчет Психеи, но психом точно скоро стану. Ниро Вульф, помнится, в сложных случаях начинал шевелить губами, это благотворно сказывалось на мыслительном процессе. Нешто и мне попробовать?..
Попробовала. Не помогло.
Ну, хорошо, зайдем с другой стороны. Предположим, точно известно — кто. Психологический портрет и все такое... Вычислили, одним словом. Есть мотив, есть возможность, и что дальше? На чем этого гада можно прихватить — фактически? Следов от него никаких. Кроме чулок, пожалуй, но это даже не смешно. В конце концов, кроме убийцы их еще кто-то покупает. Иначе не продавали бы. И пусть у кого-то дома лежит две дюжины таких же точно чулок и три нитки фальшивого жемчуга — это, в общем, не доказательство. Для уверенности, может, и хорошо, а дальше?..
Когда я вставляла в замочную скважину ключ, послышался какой-то слабый шелест. Или хруст. Или треск. Я огляделась. Чуть выше площадки на ступеньке лестницы сидел ангел. Ну, то есть не ангел, конечно, обычный парнишка лет чуть больше двадцати. Но если верить художникам Возрождения — а они были куда ближе к Богу, чем мы сегодня, так что, наверное, знали — ангелы выглядели именно так: узкое, даже длинное лицо, громадные глаза и светлые слегка волнистые волосы до плеч. «Блондинистый, почти белесый...» Правда, ангелы эпохи Возрождения наверняка не носили джинсов и футболок и не завязывали свои кудри в хвостик.
Ангел был знакомый. Видела я его дважды. Второй раз — на похоронах Марины. Ее мачеха Альбина Вадимовна называла «ангела» Костиком, а он не отвечал и вообще выглядел как-то замороженно. Только когда Альбина попросила его остаться на поминки, вздрогнул так, как будто в него иголку воткнули. А в первый раз — около полугода назад — он заходил вместе с Мариной в редакцию. Я не очень хорошо запоминаю имена, но лица фиксирую почти фотографически. А такое лицо, которое уже и не лицо, а, скорее, лик — такое и вовсе не забудешь.
Бедный мальчик! Сейчас он сидел, поджав колени к груди и обхватив их руками. Над острыми джинсовыми коленками виднелся край двух книг in folio — не то ноты, не то альбомы по искусству.
— Костик! — позвала я его. Кто знает, как там принято обращаться к ангелам. — Ступеньки холодные, простудишься.
— Мне альбомы надо отдать, — сказал он без всякого выражения.
— Геллерам? — уточнила я, но он не ответил.
— Если хочешь, я могу Альбине Вадимовне передать. Зайди, — дверь, наконец, открылась. Все-таки засов Ильин поставил чересчур основательный. А может, эту конструкцию просто смазать надо.
Костик молча встал, зашел следом за мной в квартиру и остановился у порога.
— Проходи. Ты, кажется, как-то раз в редакцию заходил...
Он опять ничего не ответил, но послушно снял кроссовки и прошел на кухню. Сел в угол дивана и вдруг спросил:
— Можно, я у вас немножко посижу?
— Да сиди бога ради, сколько хочешь. Выпьешь что-нибудь? Только у меня выбор небогатый — пиво да коньяк. Ну, и чай-кофе, само собой.
— Пиво? Да, наверное... Или лучше чай, — он помолчал, потом неожиданно добавил, — вы не бойтесь.
Да уж! Как и положено ангелу, он видел меня насквозь. Как раз в этот момент я испугалась. Нет, не того, что он вдруг может что-то эдакое выкинуть. Хоть и заторможенный, но он был не «под кайфом»: значки нормальные, посторонних запахов никаких, да и вообще явно не из наркош. А что на зомби похож — ничего удивительного, каждый будет «тормозить» после такого удара. Испугалась я другого: как себя вести, если ему выплакаться понадобиться. Зря пугалась.
— Мне просто привыкнуть надо, — пояснил Костик. — Это трудно. Нужно время.
Капитан Заикин из райотдела, две с половиной недели назад принявший заявление о факте нападения на гражданку Рудину А. В. — то бишь Альбину Вадимовну, мачеху Марины Геллер — выглядел ужасно обиженным. Не то вообще на жизнь, не то на конкретную ситуацию. Будешь тут обиженным, когда на голову тебе сваливается начальство (строго говоря, Ильин этому капитану начальством вовсе не приходился, но это юридически) и начинает усиленно ковыряться в том, что сам ты считаешь полным пустяком.
— Если я буду подробно разбираться с каждым таким заявлением — у нас раскрываемость будет пять процентов, или сами не знаете? Тем более, ничего ведь не случилось, Рудина отделалась испугом.
— Зато падчерица ее, похоже, и испугаться не успела, — буркнул в ответ Ильин.
— Ну, знаете, майор, я не Вольф Мессинг. Если уж знала, что на мачеху напали, могла бы и поаккуратнее ходить. Мне что, на этой площадке надо было пост выставить? А людей откуда взять? Или, может, уголовное дело надо было завести? Может, и не было никакого нападения. Эти дамочки наговорят... — он задумался. — Хотя эта вряд ли истеричка, которая все сочинила. Очень аккуратная... Мы тут... — капитан замялся, подбирая слова. — Ну, вроде следственный эксперимент провели. Так она меня опрокинула очень даже грамотно. А если, как говорит, еще и баллончиком успела брызнуть — ничего удивительного, что вырвалась. И что мне с этим было делать? Если я такие заявы стану регистрировать, мне начальство… — он будто поперхнулся, видимо, посчитав подробности не слишком приличными.
— А про маньяка с маргаритками у вас тут, конечно, не слышали? — Ильин даже не злился, он был такой усталый-усталый. — На вашей земле ведь гуляет...
— Да я только вчера приехал! — возмутился капитан. — В отпуске был две недели, нельзя? Как узнал, сразу про эту Рудину и вспомнил.
— Да ты не злись, капитан, вряд ли это что-нибудь изменило бы. Просто... может она что-то запомнила... Хоть какая-то зацепка...
— Да нет, — возразил капитан. — Я же сам ее опрашивал. Ничего она не видела, ничего не помнит. Чулок, вроде бы, такой же...
— Он сохранился?!! — Ильин сделал стойку не хуже охотничьей собаки.
— Ну, если Рудина его не выкинула... Не к заявлению же его было прикладывать. Тогда регистрировать пришлось бы…
По-моему, не будь рядом меня, Ильин бы от души выматерился. А так он лишь покосился в мою сторону и быстренько распрощался с обиженным капитаном.
Квартира Геллеров — собственно, две квартиры, соединенные в одну, — производила более чем солидное впечатление. Никогда бы не подумала, что в обычном доме такое можно увидеть. Никаких тебе новомодных вычур, все спокойно, со вкусом, пахнет большими деньгами...
Валерий Михайлович Геллер выражал свое горе суетой вокруг жены: «Вы уж постарайтесь ее не волновать, вы же понимаете, такое потрясение...» Кажется, психологи называют это «проекцией». На самом деле Альбина Вадимовна вовсе не производила впечатления потрясенной особы. Очень сдержанная дама, только и проронила:
— Кажется, нас Бог за что-то наказывает...
Чулок, конечно, не сохранился. Альбина Вадимовна выбросила его сразу же: «хотелось побыстрее забыть этот кошмар». Она его сначала даже и не заметила. Добежала до подъезда, отдышалась — чтобы ничего не говорить домашним, как будто не было. Это Валерий Михайлович, встретивший супругу в прихожей, обратил внимание на чрезмерно экстравагантное дополнение ее строгого костюма. Он же настоял на том, чтобы обратиться в милицию. Хотя «настоял» — это сильно сказано. Достаточно было пообщаться с Альбиной Вадимовной пять минут, чтобы понять, что никто и никогда не сможет настоять на чем-то, противоречащем ее желаниям. Впрочем, умные женщины часто делают вид, что «все решает Он».
— Но вы хоть помните, как тот чулок выглядел?
— Ну... в общем, да, — Альбина Вадимовна пожала плечами.
— Похож на этот? — Ильин жестом фокусника вытащил из кармана нечто ажурно-воздушное. Да, изящная штучка, на ноге должна смотреться просто обалденно: по почти прозрачному полю вьются растительные мотивы, слегка подчеркнутые серебряной нитью. Листья, побеги, бутоны. Верхняя эластичная кайма, которая позволяет обходиться без пояса, вся целиком составлена из распустившихся цветов.
— Неужели вы совсем-совсем ничего не запомнили? Рост, какую-то деталь одежды, обувь, запах...
— Я испугалась, — она задумчиво, слегка, постукала изящным ноготком по не менее изящным зубкам. Ноготки у нее были короткие, но маникюр идеальный. Да и вся она была... безукоризненная: стрижка — волосок к волоску, легчайший макияж, негромкий, но твердый голос. Что-то не верится, чтобы такая могла вообще хоть чего-нибудь испугаться. Худощавая, спортивная, точная. Гибка, как хорошая шпага и так же самодостаточна.
Какие мысли бродят за этим высоким лбом? Не удивлюсь, если она размышляет о беспомощности закона — мне ведь это пришло в голову? — и строит планы в соответствии с собственными представлениями о справедливости. А ведь, пожалуй, вдвоем, мы могли бы достичь успеха... и быстро. Вот только вряд ли она меня к себе подпустит. Если что-то и предпримет — только одна. Если бы не руки, не их мелкие, нежные, как бы замирающие жесты, можно было бы решить, что смерть падчерицы ее совершенно не коснулась...
— Понимаете, я до сих пор — это банально, но я все еще не могу поверить, принять, что это все-таки случилось. На самом деле случилось, не во сне, не по телевизору... Это... я не знала, что бывает так страшно. А самое страшное — что я ничего не могу вам сказать. Там было так темно... Как я могла что-то увидеть? Если бы... — она замолчала, сжала губы, как бы останавливая себя.
Если бы — что? Если бы отнеслась к нападению по-другому, и падчерица могла бы быть сейчас жива? Или... Если бы репутация наших доблестных органов была хоть чуть-чуть получше, чтобы можно было рассчитывать на то, что убийцу поймают, тогда имело бы смысл делиться информацией — так? Потому что информация — какая-то — у нее была. Что-то она заметила, запомнила или вычислила, но предпочитает держать это при себе. Или... Если бы я не знала этого человека...
Она совершенно определенно что-то знала, и знала, какое значение это имеет. Потому что все ее реплики были как бы спросонья, как бы возвращаясь... А, да, мы ведь беседуем, извините, я задумалась. И размышляла она при этом очень сосредоточенно, так что разговор становился как бы вторым планом, внешним и не очень важным.
— Мне и в голову не пришло, что она может пойти через площадку. Даже если ее некому было проводить — у Костика, кажется, мама болеет, а может быть, она и не у Костика была — ведь так просто было предупредить, мы бы с Гердой ее встретили... У нее, правда, тоже баллончик был, такой же, как у меня...
— Этот? — вот уже второй раз за сегодняшний вечер Ильин повторял «жест фокусника».
— Да, такой же, наверное, этот.
— Если она на него и рассчитывала, мы этого уже не узнаем. — Ильин вздохнул. — Баллончик мы нашли у входа на площадку, метрах в двадцати от тела.
Альбина Вадимовна долго молчала, вертя в руках баллончик. Я тоже не сразу переварила услышанное. Надо же такому случиться — потерять единственное средство защиты как раз тогда, когда оно необходимо! Действительно, ирония судьбы.
— Наверное, в ваших глазах это выглядит ужасной беспечностью, — произнесла наконец Альбина Вадимовна. — Так поздно девочка возвращается одна... Но они в этом возрасте так не любят, когда их «пасут». Тем более, не родная мать. Приходится изобретать какие-то логичные поводы, знаете... У меня даже мелькнула мысль, не выгулять ли Герду еще раз. А она уже заснула, и я пожалела будить. Она ведь старенькая уже, одиннадцать лет.
Герда, кудрявая, как и положено спаниелю, подняла голову и обвела всех грустными-прегрустными глазами. У меня на языке вертелся один вопрос, но душка Ильин успел меня опередить. То ли принял телепатический посыл, то ли его тоже зацепила та же самая деталь. Правильно, пусть спрашивают официальные органы, к ним отношение другое.
— Вы хорошо разбираетесь в молодежной психологии? На такие тонкости обыкновенно внимания не обращают, даже родные...
— Я педагог. Пять лет в здешней школе проработала, и в основном со старшими классами.
— А с отцом Марина тоже за самостоятельность воевала? Валерий Михайлович не мог бы ее встретить? — автоматически поинтересовался герр майор. Альбина Вадимовна ненадолго задумалась.
— Там немного по-другому все складывалось, это верно. Но Валерий Михайлович был в отъезде.
— У него работа связана с командировками?
— Вообще-то нет, но бывает, — она пожала плечами и вновь погрузилась в какие-то свои размышления.
— Ну, что скажешь, проницательная моя? — спросил Никита, когда мы вернулись от Геллеров в мою квартиру.
— Я раньше думала, что такие совпадения только в кино бывают...
— Ты о чем?
— Потерять баллончик в тот самый момент, когда...
— Можешь продолжать верить в законы жанра, — усмехнулся Ильин. — Вряд ли она его потеряла. На баллончике небольшая царапина, его бросили, он стукнулся о забор у входа на площадку. Никто ничего не ронял, баллончик бросили, и бросили с достаточной силой. Отпечатков, конечно, нет, есть микроследы тех же волокон, что и на чулках. От садовых перчаток. А как тебе хозяйка?
— А никак. Того, что она знает, ты из нее клещами не вытянешь.
— А она что-то знает?
— Наверняка, — фыркнула я. — Либо узнала нападавшего, либо запомнила что-то характерное... Но в любом случае... Она ни на грош не верит милиции и ничего тебе не расскажет. Хоть деревянной пилой пили.
— А тебе?
— И мне не расскажет. Вообще никому. Кремень-дама. Мне бы десятую долю ее выдержки...
— Не кокетничай. И так хороша. Болтаешь, конечно, много, но терпимо.
Вот и пойми — не то тебя по голове погладили, не то по носу щелкнули.
— Слушай, Ильин, тебе никогда не говорили, что от зависти волосы выпадают? Будешь лысый, как глобус, а?
— Язва ты, Маргарита Львовна, как только тебя начальство терпит, а? — Ильин точно передразнил мою интонацию.
— Начальство, дорогой мой милиционер, любит меня именно за эти качества. За общую вредность и частные завиральные идеи. Да и ты, по-моему, тоже. Скажешь, не так?
— Так, солнышко мое ядовитое, не переживай. — Ильин никогда не забывает о деле. — С психиатрами я поговорил. С четырьмя. Чуть сам не свихнулся. Они, как водится, мнутся, мол, можно по-разному обстоятельства истолковывать, но в целом, готовы согласиться и с твоей версией.
— С какой из них?
— Насчет нормального человека. Относительно нормального. То есть определенно ни один не высказался, но склоняются к тому, что подобного рода тип вряд ли стоит на учете.
— А пол?
— Как обычно, паркетный. То есть, опять же не наверняка, но вполне возможна женщина. Так что, давай свои идеи, генератор, — он улыбнулся.
— Погоди... А Костик, была у него Марина или не была?
— А, приятель ее. Возвышенные страсти, — герр майор явно злился, и всерьез. Вот только по какому поводу, непонятно. Так же, как непонятно, почему он начал рассказывать о взаимоотношениях Костика и Марины, вместо того, чтобы ответить на простейший вопрос. Что-то нервный стал господин Ильин, не к добру. — Она балерина, он пианист — р-романтика. Он, кстати, готовился на какой-то там международный конкурс. Через месяц. В Бельгии. Представляешь, какая это публика? — Никита тяжко вздохнул. — Парню сейчас несладко, а алиби железное, как и в предыдущих случаях. Марина действительно была у него, проводить он не мог, мама болеет. Через полчаса после ухода Марины приходила медсестра делать укол. Давняя знакомая семьи, так что после укола этот Костик ее еще чаем угощал. От его дома до вас около часа езды. На машине минут двадцать. Так что, если он не обладает фантастической способностью находиться одновременно в двух местах…
— Он тебе чем-то не нравится? — не выдержала я.
— Да нет, — он поморщился. — Просто эти все, люди искусства, они ведь немного сдвинутые. Но тут время не позволяет.
— Ну, тогда остаются только знакомые Альбины. Что-то ведь она знает, кого-то покрывает...
— Знакомые... Значит, и коллеги по школе, и однокашники по институту, и бывшие ученики...
— Не все же, — возразила я. — С кем-то она была ближе, правильно? Вряд ли человек станет защищать кого-то, совершенно чужого, нет? Даже среди учеников кто-то обычно выделяется...
— Конечно, конечно, — согласился Ильин. — А если тебе показалось?
— Ну, значит, не судьба. Но от чего-то все равно надо отталкиваться? Другие варианты есть?
Никита покачал головой и надолго замолчал. Полез в холодильник, влил в себя едва не полбутылки минералки, умылся из-под крана, сел на место, вздохнул тяжело...
— У первой из жертв полтора года назад подруга вышла замуж в Австрию. До этого у нее была любовь с одноклассником, и в школе, и позже. Кстати, школу они заканчивали как раз вот эту, здешнюю. — Ильин показал на видневшуюся среди деревьев крышу, по которой лазили трое подростков. Что же это из всех так на высоту тянет... — Типичная школьная любовь. А потом девушке попался этот австриец. То есть, собственно, француз, а живет в Австрии. Тут же случился абсолютно скоропостижный роман. Ты будешь смеяться — на почве изучения французского.
— Да, это говорят, очень способствует погружению в иностранный язык.
— Ну вот, и допогружались. Лямур, тужур, мон шер, погаси абажур. Мальчик-одноклассник сильно переживал, родители рассказали, что он месяц пролежал носом в стену, острые предметы от него прятали, одного не оставляли.
— О-ля-ля! И где тот брошенный и обиженный?
— Брошенного и обиженного мы, к сожалению, пока разыскать не можем. Родители ничего о нем не знают, он прописан здесь, но давно с ними не живет. Ушел из дому и из университета, как отрезал.
— А как же армия? Военкоматы ведь своих «пациентов» из-под земли достать могут.
— Белый билет у него, что-то там с сердцем.
— Тоже неплохо. А что за мальчик, чем занимался?
— Тихий домашний мальчик, занимался — и серьезно — историей.
— Какой? — поинтересовалась я.
— Средневековье вроде, точнее не скажу. Саша Жильцов, — предупредил Ильин вопрос, готовый уже сорваться с моего языка. — Только, как ты сама понимаешь, сейчас он может быть и не Саша, и не Жильцов. И вообще может выглядеть неизвестно как, и находиться где угодно, от Чечни до Японии. Тем более, что внешность как раз подходящая: черненький, смуглый, и тип лица ближе к монголоидному. Но сколько таких, — Ильин махнул рукой и усмехнулся. — Единственная примета, если это считать приметой — характерный шрам на левом предплечье. Даже не один шрам, а несколько. Семь круглых пятен, одно за другим, цепочкой. У запястья самое крупное, к локтю помельче.
— Ожоги?
— Ожоги, — подтвердил Никита. — Только я тебя умоляю: не пытайся разыскивать его сама.
— Да? А зачем же ты мне все это рассказал? — поинтересовалась я, а сама подумала: где же можно разыскать мальчика, всерьез увлеченного историей средневековья и склонного к театральным трагедиям? В читалке? Он ушел из универа. В архиве? В какой-нибудь экспедиции? Вообще-то...
— Честно говоря, в расчете на твои завиральные идеи. Но сделай одолжение, сообщи их мне, а сама не рыпайся. Пожалуйста. Если это он... Я не собираюсь тебя пугать, но это в самом деле опасно.
— Знаешь, Ильин, ищи лучше сам своего маньяка…
Никита поперхнулся кофе.
— Воистину, от тебя всего можно ожидать... Но чтобы такого! Будешь сидеть смирно и никуда не полезешь? Обещаешь?
— Обещать не буду, не люблю. Но вряд ли полезу.
Никита долго думал, потом вздохнул и высказался — как от сердца оторвал:
— Кстати, мы чулки нашли. То есть, определили.
— Покупателя?! — вскинулась я.
— Ну вот, а говоришь, что никуда не полезешь, — Никита засмеялся и потрепал меня по макушке. Вот интересно, откуда появляется ощущение, что он старше меня лет на двадцать? Я мотнула головой, как лошадь, и сбросила его руку.
— Да не полезу, сказала уже. Что, правда нашли?
— Не подпрыгивай так, не покупателя нашли, определили с некоторой долей вероятности места покупки. В городе таких точек около пятнадцати, но возможно, какие-то мы пропустили. Те, в которых таких чулок уже нет, — он выделил слово «уже». — Кто их знает, когда они покупались.
— Так мало?!
— Да чулки уж очень... на любителя. Причем на любителя, который в состоянии заплатить семьдесят долларов за пару.
— Сколько?!! — не поверила я своим ушам. — За эти деньги очень приличные джинсы можно купить.
— Семьдесят за пару. В Европе, думаю, несколько дешевле. Англия, натуральный шелк, модель, между прочим, называется «Маргарита»...
— Ешкин корень! Вот это да!
Похоже, ономасты — за компанию с нумерологами — не такие уж шарлатаны, как это иногда кажется. Народная мудрость «как вы лодку назовете, так она и поплывет» родилась не на пустом месте. Конечно, вряд ли в самом деле все Елены такие уж экстравагантные, а Александры такие уж мужественные. И тем не менее развитие личности хоть немного, но зависит от того, как эту личность обозвали родители. А может быть, новорожденный сам телепатирует папе с мамой желательное имя? Лежит в кроватке и излучает: «Коля я, Коля, ясно вам, бестолковые?!»
Шутки шутками, но буквально за несколько дней стало ясно, что мой «ангел» — хотя какой он мой — проявляет постоянство, которое иначе как влиянием имени объяснить нельзя. Возвращаясь домой, я неизменно видела Костика, сидящего на лестнице в своей излюбленной позе: свернулся в клубок и пристроил подбородок на острых коленках. Эти визиты, конечно, не очень вписывались в данное Ильину обещание ни во что не лезть — но что я могла поделать? Я не лезла, но не гнать же!
О Марине мы с тех пор не говорили. Да, по чести сказать, мы вообще редко о чем-то говорили. Костик устраивался на скамеечке в углу кухни, сворачивался в клубок и молчал. Редко-редко и совершенно вне какой бы то ни было логики он вдруг произносил одну-две фразы, как правило, совершенно неожиданные, и снова погружался в молчание. На прямые вопросы он, однако, отвечал, хотя я не особенно пыталась его разговорить: мальчику и так досталось, грех добавлять. Спокойнее и легче ему молчать — пусть молчит. Не беспомощный кутенок, в конце концов, знает, что делает. Сил у этого «кутенка» наверняка хватит на дюжину суперменов — это я поняла еще в первый его визит.
На третий день я впервые увидела, как он улыбается.
— Герда вчера Альбину Вадимовну укусила, — ничего смешного в этом сообщении не было, однако по губам Костика скользнула слабая не то улыбка, не то усмешка, после чего он вновь замолчал, видимо, считая, что сказал все, достойное быть сказанным.
А интересно, он весь день на моей лестнице сидит, или все-таки какую-то жизненную активность проявляет?
— Костик, а почему у Геллеров машины нет? Судя по обстановке, они вполне могут себе это позволить.
— Могут. Валерий Михайлович не признает.
— Почему? — изумилась я.
— Не любит, — кратко ответил Костик и после непродолжительного молчания разрешил себе пояснить, — У Марины мама на трассе разбилась. Пятнадцать лет назад.
— Ты ее знал?
— Нет, — отвечал он механически, как бы не вдумываясь в смысл. Сначала я боялась о чем-то его спрашивать. Но вскоре убедилась: мои вопросы беспокоили Костика не больше, чем покойника — усердие похоронного оркестра. При этом он вовсе не пребывал в какой бы то ни было задумчивости — как Альбина Вадимовна, которой перед каждой репликой требовалась пауза, чтобы, отвлекшись от собственных размышлений, вновь сосредоточиться на разговоре. Нет, Костик был «здесь и сейчас». Выслушивал вопрос, отвечал — или не отвечал — пил свой чай, глядел на меня, на стол, на стены — и все это без малейшего проявления эмоций. Как будто у радиоприемника до предела убавили громкость. Рядом с ним я чувствовала себя чрезмерно шумной и суетливой. И не совсем уместной. Как газонокосилка в Домском соборе.
— Он что, личные машины не признает или вообще?
— Вообще. Пешком ходит, на трамвае ездит.
— А если опаздывает?
— Он никогда не опаздывает. Он аккуратный. Марина, — все-таки какие-то эмоции там были, на имени он слегка запнулся, но быстро справился. — Марина шутила, что он на Корейко похож, только без крайностей.
— Такой тяжелый человек? — я не рискнула пока продолжать разговор о Марине и почла за благо вернуться к ее отцу.
— Нет. Только думал, что жизнь состоит из денег. Когда мы пожениться решили, он только спросил, сколько денег надо на свадьбу, какую мы предпочитаем квартиру и в каком районе.
— Так вы женаты? — вырвалось у меня.
— Нет. — Костик выпрямился на диване и сделал три медленных вдоха. Потом продолжил все так же безразлично. — Заявление подали. Две недели оставалось.
— Прекратите немедленно! Вы не имеете права! Я буду жаловаться!
Два лба в камуфляже вели по рыночному проходу худощавого, но крепенького мужичка в белой тенниске, полотняных брюках и панаме фасона «плантатор». Со второго взгляда, однако, становилось ясно, что «вели» — чересчур мягкое определение. Подхватив «арестанта» под локотки, они аккуратно несли его к выходу, не обращая внимания на попытки вырваться или хотя бы достать ногами до земли.
При виде такой сцены я едва не выронила арбуз, который пыталась поместить в пакет несколько меньшего размера, чем требовалось. Что поделать, люблю я эти «ягодки» и, естественно, выбираю самых крупных представителей вида. «Представитель», избранный мной в этот раз, почему-то не желал отвечать мне взаимностью: ни на плече (я обычно таскаю арбузы, как восточные женщины — кувшины) не помещался, ни в пакет не лез. А может, просто предвидел свою дальнейшую судьбу — кто их, арбузы, знает, может, среди них тоже телепаты встречаются. Почему бы и нет? Грешно ведь полагать, будто человек является монополистом на всякие там... способности. Во-первых, потому, что гордыня — вообще грех, а во-вторых, тоже мне, венец творения!
К примеру, «жертва конвоиров» венцом творения не выглядела ни с какого боку. Хотя справедливости ради надо заметить, что в таком положении сохранять достойный вид вообще затруднительно. Подобный талант мне встречался единственный раз в жизни: у одной знакомой кошки, которая ухитрялась сохранять королевский вид, даже будучи поднятой за задние лапы. Среди людей я таких уникумов не видела.
С помощью загорелой до индейской смуглости продавщицы, мне наконец удалось справиться с полосатым упрямцем.
— Куда же они его, болезного?. — Продавщица отреагировала странно:
— Да уж, болезного — легче убить, чем прокормить. Ничего ему не сделают, вынесут и поставят. А лучше бы на помойку выбросили.
Интересно, эта продавщица вообще мужчин не любит или только данный экземпляр? Я спросила:
— Что так?
— Да Надьку вовсе замучил, каждый раз доводит, — кивком головы она указала куда-то вправо. Продавщица с одного из соседних лотков, немного похожая на Галину Польских в молодости, сейчас и в самом деле выглядела не лучшим образом. Присев на ящик и сжавшись в комок, она пыталась справиться с собой, но ей это не особенно удавалось: вид у нее был такой, словно она сию минуту не то разрыдается, не то хлопнется в обморок.
«Индейская» тетушка, похоже, измучилась недостатком общения и жаждала поделиться информацией. Насколько можно было понять из ее сумбурного рассказа, сыр-бор разгорелся из-за квартиры. Была любовь и даже семья, а теперь этот экземпляр настаивает, чтобы «Надька» к маме уехала, а то, дескать, он работать не может. Причем настаивать предпочитает не вечером, дома, а днем, на рынке, доводя Надю своим занудством до истерики и отпугивая потенциальных покупателей. Я вспомнила, что не раз видела «экземпляр» возле бакалейного прилавка и даже слышала несколько страстных монологов на тему «отлично понимаешь важность моей работы, но из-за твоего патологического упрямства...»
— А Надя к матери не хочет?
— Вот еще! Квартира-то ее! — возмутилась «индианка». — От бабушки досталась. Стал бы он на ней жениться. Уче-еный... Кандидат! Развелось этих кандидатов, — она явно путала кандидата в депутаты с кандидатом наук.
История вырисовывалась достаточно банальная. Аспирант женился на молоденькой не то продавщице, не то студентке техникума, отчасти из-за квартиры и пресыщения прелестями существования в общежитии, отчасти, чтобы почувствовать себя благодетелем, этаким графом, снизошедшим до очаровательной пейзанки. Перемены в стране оставили «ученого» со степенью, но без работы и без денег, а продавщица продолжала его кормить и обстирывать. По причине свойственных русским женщинам долготерпения и жалости. Хоть и бывший, а все-таки муж.
— А его выселить никак нельзя? — поинтересовалась я.
— Как же, выселишь его! Надька развода два года добивалась, уперся, баран, и ни с места. А сейчас у Надьки мужик появился, ей этот хмырь совсем поперек.
Неясным оставалось только одно: почему охранники давным-давно не начистили бывшему мужу физиономию и не объяснили, что трепать нервы женщине, даже своей бывшей жене, нехорошо. Насколько я успела заметить, обращались они с «бывшим» очень даже вежливо. Ларчик, однако, открывался просто:
— Так это не наша охрана, у нас нету. Эти вон оттуда, — и она махнула рукой в сторону здания банка в полуквартале от рынка. — Нажалуется, могут и вылететь. А там знаешь, как платят? Это уж они по дружбе, Надьку жалко. Они уж не в первый раз его выносят. Он тогда обижается и дня два не приходит, а то и четыре, если повезет. Такой важный прыщ, а его посмели тронуть! А Надька, дура, сама плачет, а сама его еще и жалеет. Вроде он чего-то изобрел, а она ему мешает. И здоровье у него слабенькое, и давление, и все на свете. Здоровье! На нем пахать можно, а он — слабенький. Жарко было, так он на рынок и носа не казал, дома отлеживался. Надька только и отдохнула. А теперь нате... — тетка махнула рукой и занялась очередным любителем арбузов.
«Отдохнула» по отношению к стоградусной — если по Фаренгейту — жаре звучало поистине свежо. Вспоминался анекдот про несчастного мужика с тяжелой работой и большой семьей, которому рабби посоветовал купить ботинки на два размера меньше. Мужик послушался, и… стало ему счастье: возвращается он вечером со своей… м-м… работы домой, где любящие родственники и прочие радости… снимает ботинки — и в полной нирване.
В общем, весь город — а особенно врачи на «скорой» — счастлив прекращением жары, а вышеупомянутой Наде — все наоборот.
У кого — щи без мяса, у кого — жемчуг мелок, сообщает народная мудрость о принципиальных различиях в источниках жизненной неудовлетворенности…
В самом деле — необычайное для августа пекло, плавившее асфальт и мозги, после двух основательных ливней наконец-то сменилось более подходящей для жизни температурой. О вкусах, конечно, не спорят, но как только термометры прекратили изображать из себя наследников Хергиани и «спустились с гор в долины», атмосфера в городе сразу потеряла свою накаленность — и не только в буквальном смысле слова.
Даже скандалы в автобусах стали возникать значительно реже и с гораздо меньшей интенсивностью, нежели в жару. Вдохновенные в своей вечной бдительности бабушки вновь заняли свои посты на лавочках и со свежими силами кинулись в обсуждение проблем политики, финансов и преемственности поколений. Городские собаки перестали изображать из себя дохлые коврики и занялись какими-то своими важными делами.
А на рынках как-то вдруг появилась кукуруза.
Подходя к дому с полудюжиной початков в охапке — это не считая пакета с арбузом-рекордсменом — я едва не споткнулась о Джека-Бобика-Полкана, которого угораздило усесться прямо на тропинке. Обошла его аккуратненько, сделала два шага — он сделал то же самое и вновь уселся передо мной, слегка склонив голову набок и вежливо улыбаясь.
Так, собака, чего тебе надо? Нету у меня колбасы, не-ту! И ничего такого из собачьей еды тоже нет. Ничего мясного, рыбного или хотя бы молочного. Ясно?
Бобик, судя по всему, соглашаться со мной не собирался. Чтобы не заводить бессмысленных споров, я дала ему обнюхать сумку, пакет с арбузом и кукурузу. Ну что, убедился? Джек убедился. Сумку и пакет он проигнорировал, а кукурузу лизнул и снова уселся в позе ожидания.
О-ля-ля! Да вы гурман, друг мой! Бобик не возражал. Гурман так гурман, главное, кукурузой угостите. Ну, что с тобой делать? Пришлось изобразить из себя общество защиты животных и пожертвовать лакомке початок. Прямо в листьях. Едва я собралась их ободрать, Джек понял, что уговорил, угощают, протянул лапу, тронул «подарок» и потянул к себе — мол, отдай, не трудись, я сам почищу. И ведь почистил. Может, не быстрее, чем это получилось бы у меня, но сам! При этом самые зеленые листья пес мгновенно сжевал — видели вы такое?
Ел он картинно: поворачивал початок лапой и аккуратно выкусывал зерна, помахивая слегка хвостом и весело поглядывая на меня — может, добавки дадут. Две бабули, оккупировавшие лавочку у моего подъезда, — вернее было сказать нашего, поскольку жили они там же — соскучившись в обсуждении особенностей современной молодежи вообще, радостно переключились на подвернувшийся конкретный пример.
— И ходют, и ходют. Людям есть нечего, а она собачню бродячую прикармливает, — толстая и, по виду судя, добродушная бабуля на самом деле относилась к тому разряду людей, про которых сочинили поговорку «на языке мед, под языком яд». По-моему, именно такой была пушкинская «сватья баба Бабариха». Иначе чего бы она молодую царицу преследовала. Ткачиха с поварихой, ясное дело, обиделись, что царь-батюшка их не выбрал. А Бабариха чего взъелась? Исключительно по вредности характера, слегка прикрытой сладенькой такой умильностью — ах, изумруд мой яхонтовый, и все такое.
Наша была в том же духе. С ее морщинок, кажется, капал елей, зато она никогда не упускала случая раскрыть родителям глаза на похождения их возлюбленных чад, а попутно повоспитывать и самих родителей. Особенно доставалось от нее мальчишке, что жил двумя этажами выше меня — правда, в соседней башне. Родители его вечно были в отъезде, так Бабариха просто обожала с видом всеобщей жалельщицы ездить по ушам его тетке. Может, потому, что тетка была абсолютной ее противоположностью — тонкая, хрупкая и до мозга костей рафинированная дама. Она выслушивала излияния Бабарихи, прикладывая к носу кружевной платочек и вежливо кивая. Мне всегда казалось, что она вовсе и не слушает, а думает о чем-то своем, возвышенном, обращая на Бабариху внимания не больше, чем на какую-нибудь гусеницу...
— Это какой же он бродячий? — собеседница Бабарихи выглядела сущей Бабой-ягой, вплоть до бородавки с тремя волосинами над левой бровью. Эта бородавка придавала ей вид одновременно зловещий и ехидный. Баба-яга терпеть не могла голубей и очень смешно гоняла их, топая ногами и размахивая длинным черным подолом. Окрестная ребятня побаивалась ее за настырность — она вечно норовила всучить каждому малолетке теплую карамельку из замусоренного бездонного кармана.
Впрочем, если забыть о ненависти к голубям, старуха была, в сущности, добрая. Как она уживалась с Бабарихой — уму непостижимо. Они всегда были вместе, может оттого, что жили на одной площадке, и, сколько бы я их не встречала, всегда спорили. Вот и сейчас Баба-яга бросилась на защиту Полкана-Бобика — хотя, по чести сказать, пес в том вовсе не нуждался:
— Он общий, я и сама его угощаю. Сестра моя за пустырем живет, так там от крыс никакого спасения. Вечером в подъезд хоть не заходи, прямо по ногам бегают.
— Так это от мусоропроводов, — елейным голоском объяснила вечно недовольная Бабариха.
— А у нас не мусоропровод, что ли? А крысюков нету! Бобик стережет, — назидательно заявила Баба-яга своей собеседнице.
— Божья тварь, — неожиданно согласилась та. — Отчим, покойник, завсегда с собакой охотничал, только у него поменьше были. А тоже рабочие, не в пример нынешним. Баловство одно! Эта, что над тобой живет, свою шавку как младенца нянчит, тьфу!
— Да пусть нянчит, тебе-то что?
— А спать не дают, — логика Бабарихи была прямолинейна, как рельс, и столь же несгибаема. — Надо мной бульдог целый день гавкает. А справа этот еще недомерок подвизгивает, чисто поросенок.
— Герда с шестого тихая, — возразила Баба-яга. — Я и голоса-то ее не знаю. Бульдога этого точно, и на нашей стороне слышно, совсем собаку замучили.
— Он сам всех замучил, хрипит, как удавленник, на живодерню бы его. Развели псарню в доме!
— Да какая же псарня — три собаки всего! В пятнадцатом доме вон штук десять. Даже этих две, которые на крыс похожи.
Догрызая початок — Джек меж тем приканчивал уже второй — я невольно прислушивалась к этой бессмысленной болтовне. Вот уж не нашли темы поинтереснее! Лишь бы языки почесать. Нет бы обсудить кандидатуры возможных маньяков — ведь такие бабули знают всегда, все и обо всех. Глядишь, что-то интересное можно было услышать. Нет, приспичило им собачье племя обсуждать.
Но ведь и вправду, в пятнадцатом доме, что через один от моего, собак штук десять, старушки не преувеличили. А у нас всего три: спаниель Геллеров, бульдог напротив и двумя балконами ниже бульдога временами появляется нечто мелкое, пинчероподобное, с очень визгливым голосом и фантастических размеров ушами. Этот чебурашка собачьего племени закатывает та-а-акие концерты — Монсеррат Кабалье отдыхает.
По крайней мере, на прогулке визжит — пес, а не Монсеррат — так, как и десять поросят не сумеют. А теперь оказывается, что и дома тоже. Вот уж и впрямь повезло Бабарихе жить между двумя такими горлопанами. Может, у нее и характер от того испортился? С нашей-то стороны дома и вправду тихо. Хотя, если я укладываюсь спать, значит, независимо от времени суток, умоталась так, что меня ни на вздох не побеспокоит и дюжина бульдогов, а тем более пинчеров.
Каждый понедельник начинается одинаково скучно — с визита в городскую администрацию. Почему эти проклятые планы работы на неделю нельзя отправлять в редакцию факсом или электронной почтой — моему разумению недоступно. Должно быть, по той же причине, по которой из десяти дверей бывает открыта лишь одна, а время работы официальных организаций, выдающих всякие нужные, ненужные (нужное подчеркнуть) справочки и прочие бюрократические бумажки, точно совпадает с распорядком рабочего дня большей части населения. Чтобы жизнь медом не казалась. Чтобы граждане, не дай бог, не забыли о существовании государства вообще и вездесущей, как тараканы, толпы чиновников в частности.
Единственное приятное обстоятельство, сопутствующее этим визитам — маленькая кофейня в двух шагах от здания администрации. Во-первых, там варят совершенно восхитительный кофе — настоящий турецкий, не какой-нибудь «эспрессо», не говоря уж о растворимом. Во-вторых, кофейня выходит крылечком в махонький скверик. Чашечку хорошего кофе да на свежем воздухе... В нагрузку к такому празднику можно и за планами зайти.
К тому же почти напротив скверика — городской Дворец бракосочетаний. Собственно, дворцом его мог бы назвать разве что очень непритязательный или сильно подслеповатый зритель. Вот главный подрядчик, насколько мне известно, отгрохал себе настоящий дворец. На бюджетные-то средства что ж не пошиковать?
Единственная «дворцовая» деталь — крыльцо. Голубого мрамора, с зеркальными дверями, элегантным козырьком и широченными ступенями. Вроде сцены. Такие спектакли иногда удается подсмотреть — жизнь, как она есть. Обычные-то пары все норовят расписаться в конце недели, пышно, чтобы все «как у людей». А те, кому хочется потише, без оркестра, фотографов и пупсов на капотах — те как раз приходят сочетаться в обычные будние дни.
Однажды я наблюдала, как из серебристо-бордового «Лексуса» появился молодой человек в великолепно пошитом бежевом костюме, а через две минуты из подошедшего трамвая выползла старушка в затрапезном сереньком жакетике. Молодой человек нежно подхватил бабулю под локоток и повлек к стеклянным дверям «Дворца». Интересно... Если бабуля купила себе альфонса, так почему она заодно не купила и приличный костюмчик. А если молодой человек таким образом приобретает квартиру, так что же он новобрачную заставляет в трамвае трястись. Дабы не расслаблялась от хорошей жизни и не задерживалась в ней?
В этот понедельник ничего такого экстравагантного не происходило. Пара, появившаяся в стеклянных дверях в тот момент, когда я допивала кофе, была обычней обычного. Разве что соотношение возрастов... Новоиспеченная мадам Геллер — или они только еще заявление подали? — была по меньшей мере вдвое моложе Валерия Михайловича. Впрочем, мне-то какое дело? Совет да любовь!
— Это он после смерти Марины спохватился, — сообщил неизвестно откуда взявшийся Костик. — Надо же на кого-то цацки вешать.
— Какие цацки? И откуда ты взялся? Следил за ними, что ли?
Костик, по своему обыкновению, ответил лишь на один из трех вопросов.
— Хобби у него. Драгоценности коллекционирует. Семейная традиция.
Надо сказать, что я и ожидала чего-то в этом роде. Говорят, человек тратит деньги по трем причинам: потому что есть необходимость, потому что есть желание или просто потому, что есть деньги. Первая причина — необходимость — это когда голодный покупает кусок хлеба.
Вторая причина — желание: «хочу машину, как у Смирновых», «хочу ездить верхом» или «хочу на Гавайи». Помрете вы без этого? Вовсе нет. Но — душа просит, надобно уважить. Ежели, конечно, финансы позволяют.
Третья причина — собственно наличие денег как таковых — самая экзотическая. Именно поэтому люди занимаются благотворительностью, приобретают футбольные клубы или — в соответствии с количеством тугриков — бутылку вчетверо дороже, чем обычно. Или — коллекционируют что-нибудь эдакое…
Надо полагать, что скромная по номиналу должность в городском фонде имущества, занимаемая господином Геллером, вполне способна обеспечить уровень доходов, потребный для «третьей причины». Сведения нашего редакционного справочника «Кто есть кто» по имени Санечка всегда отличались не только многочисленными подробностями, но и абсолютной достоверностью. А уж про то, как, сколько и по какому поводу следует «смазывать» разного уровня чиновников, — эта тема и вовсе была его коньком. Поэтому о доходах Геллера я представление имела.
— Ясненько. Ты, случайно, не в курсе, они женились или заявление подавали? — поинтересовалась я у своего нежданного собеседника.
— Женились, — кратко ответил Костик и поинтересовался, — вас подвезти? Я на колесах.
«Колеса» оказались морковного цвета «горбатым» запорожцем. Сначала я минуты три с большим интересом наблюдала, как Костик аккуратно помещает в кабину свой едва ли не двухметровый организм: организм для этого пришлось сложить втрое. Затем процесс повторился, уже с моей стороны. Правда, у меня он занял не больше минуты — я все-таки сантиметров на тридцать покороче. Но зрелище, надо полагать, было все равно достаточно экзотическое.
А очаровательный молчаливый ангел начинал меня понемногу бесить.
— Костик, извини, если вопрос покажется тебе нескромным... Альбина Вадимовна давно у Геллеров живет?
— Года четыре. — Костик пожал плечами. — Или пять? Или три? Она у нас физкультуру преподавала. И школьным театром руководила, — добавил он сквозь зубы. — Потом с Валерием Михайловичем познакомилась, — я подумала, что не дай Бог, чтобы обо мне кто-нибудь говорил таким вот голосом...
— Что же он такой странный момент для женитьбы выбрал? — вырвалось у меня. — Траур ведь...
— А он свои дела очень аккуратно ведет. Как же? Вдруг на него кирпич свалится, кому коллекция достанется? Раньше Марина наследовала, тоже традиция, хотя ей эти цацки... — его усмешка была одновременно презрительной и горькой. — Она танцевать хотела. Книжку про балет написать. — Костик резко тормознул у светофора и замолчал. Потом, через пару перекрестков вдруг спросил:
— Маргарита Львовна, а вы не знаете, какие там были чулки?
Н-да, неожиданный мальчик. Вещь в себе. Гейзер. Молчит-молчит, потом — раз, выброс, и снова молчание.
— Английские, «Маргарита» называются, жутко дорогие.
— Черные и немножко с серебром?
— А ты откуда... — начала было я.
— Видел, — кратко бросил Костик.
Где видел, когда видел, у кого? Но мы уже подъехали к редакции.
— Да, Рита, конечно, я вас помню, — Валерий Михайлович держался предельно вежливо.
— Вы извините, что беспокою, вот Костик альбомы просил передать.
— Что же он сам не зашел? Да я понимаю, тяжело ему, конечно. Я и сам в Маринину комнату не захожу. Вы уж там на полку поставьте, ладно? А я пока чай приготовлю.
Книг в Марининой комнате было много, но полка, куда могли бы поместиться эти два монстра, оказалась лишь одна, причем забитая практически до предела. Попытка втиснуть туда еще два альбома потерпела неудачу. Может, просто на стол положить? Но такой порядок вокруг, оставлять что-то неприбранным просто рука не поднимается. А если вот эти книжки поменьше вытащить и переставить на соседнюю полку, тогда...
Книжки, однако, стояли так плотно, что вынимать их поодиночке не представлялось возможным. Пришлось вытащить целую пачку, книг двадцать, наверное. Тяжелые, черти! Удалив из этой стопы книги меньшего формата и переставив их на подходящую полку, я хотела вернуть перекомплектованную груду на место... и чуть не выронила. В зияющем на полке прогале справа виднелся край двух черно-серебристых фирменных пакетов, на которых читалось «Marg» — часть надписи скрывалась за книгами. Я осторожно подцепила двумя ногтями один из пакетов, потянула его вбок, едва не выронив книги, которые почему-то продолжала держать в охапке... «Margarita». Задвинула пакет назад, быстренько сунула на место книги — не хватало только, чтобы сейчас зашел Валерий Михайлович, как раз пора поинтересоваться, сколько же времени можно ставить на полку две книжки. Ангидрит твою суперфосфат! Однако надо скоренько появиться на кухне, улыбнуться и — привет отсюда.
— Валерий Михайлович, вы извините, там пришлось кое-что местами поменять, а то они не влезали.
— Ничего-ничего, Риточка, — кивнул Геллер. — Наверное, это уже неважно. Куда же вы, а чай?
Но я была непреклонна: очень сожалею, срочная работа.
Впрочем, один вопрос я задать все-таки успела. Не заходил ли кто-то из приятелей Марины? Уже после ее смерти? Заходила некая Машенька, которой понадобился какой-то словарь, и — по той же причине — Саша и Олег. Валерий Михайлович проводил их в комнату так же, как и меня, сам туда не заходил.
Выходит, возможность спрятать чулки на этой полке была у кучи народа. Как минимум, у семерых. У самой Марины — ага, а потом она этими же чулками сама себя... Чушь! А если серьезно? А если серьезно, так я готова была держать пари на бриллианты английской короны против дырявого чайника — чулки положили на полку уже после смерти Марины. На пакетах не наблюдалось и следа пыли, зато на самой полке и на книгах ее скопилось предостаточно. Тогда круг сужается. Валерий Михайлович, Альбина, трое визитеров, Костик... Нет, Костик не мог, он бы тогда не спрашивал, какие чулки, смысла никакого. Костик, должно быть, как раз на этой полке их и видел. Хотя нет, его вообще после смерти Марины в этом доме не было, после похорон сразу умотал куда-то... И плюс еще те, кто не попал в поле моего зрения. Хотя бы те, кто присутствовал на поминках, сколько бы их ни было. Толпа! Нет, пусть этим милиция занимается.
Полдня — не вру — я пыталась по всем мыслимым и немыслимым телефонам разыскать Ильина. Абонент, черт бы его побрал, был, как выражаются современные средства связи, «временно недоступен». В конце концов я не выдержала, показала язык телефонному аппарату и уехала с Лелькой на Зеленый остров есть шашлыки. Пускай милиция подождет до завтра, мне за поставку информации денег не платят!
Зеленый остров — место, из всех городских окрестностей для шашлыков самое подходящее. Главная его прелесть в том, что здесь практически не водится наркоманов. То есть, когда-то они были, но несколько лет назад на «хвосте» острова поселился подростковый лагерь от областной администрации. Их патрули, ежедневно прочесывавшие остров и без колебаний сдававшие обнаруженных любителей «духовного» кайфа патрулям уже милицейским — благо, до города десять минут на моторке, — напрочь отбили у наркош привычку к этому месту.
Выпившие компании тут, конечно, случаются, но обычно никто никому не мешает, места хватает всем. Боюсь, правда, что я в этот раз лишила себя большей части отдыхательных удовольствий, да и вообще вела себя не совсем так, как принято на пикниках. Даже Лелька, которая старается никогда ни во что не вмешивается, и то заметила:
— Ты чего, Ритуля, зубы болят или утюг невыключенный оставила? Сама на себя не похожа. Перед ней мелким бисером рассыпаются, а она ноль эмоций, как треска вяленая. И Дениска на тебя обижается...
Дениска, шестилетний Лелькин сынишка, обижался не зря. Мы всегда общались с ним на равных, без поддавков и сюсюканья. Он и зовет-то меня Ритой — обращение «тетя» способно довести меня до бешенства. В общем, два приятеля. А тут, затеяв с ним традиционный бадминтон, я бездарно продула три партии из трех.
Дениска вначале обрадовался, потом забеспокоился, а потом и вовсе обиделся, решив, что мне надоело каждый раз играть с малолеткой и таким странным способом я пытаюсь вежливо намекнуть, что «а не пойти ли вам, юноша, куда подальше».
Пришлось отвлечься от тяжких раздумий и идти мириться. Дети, по крайней мере те, кого еще не успели испортить взрослые, не выносят вранья. Мне уже не постичь, как они при этом отличают вранье от рассказов про летающие тарелки и прочих безобидных фантазий в этом духе, — но отличают. Фантазии приветствуются, вранье презирается — в лучшем случае.
К счастью, Дениска — малец толковый и никогда не дуется попусту.
Я покаялась во грехах и объяснила, что, мол, голова у меня нынче всякими взрослыми делами забита. Денис великодушно меня простил и даже пригласил в партнеры по строительству песчаного замка. На это у меня возражений не было — возясь в песке, можно размышлять о чем угодно без малейшего ущерба для основного занятия. Возводя башни и стены, я упорно пыталась понять значение своей находки.
Нет, как ни крути, а видны лишь два правдоподобных варианта. Так-так-так. А когда их видел Костик? Если
Вариант первый. Сами Геллеры, только у них двоих есть уверенность в том, что в любой момент «орудие» может быть добыто из «тайника». Валерий Михайлович? Образ тихого бухгалтера (ну, не совсем бухгалтера, но в этом роде, не зря же его Марина с Корейко сравнивала), по ночам преображающегося в жуткого маньяка, кинематографически очень убедителен, а вот убийство собственной дочери — это уже перебор. Разве что для немотивированного голливудского триллера. И в самом деле,
Альбине еще худо-бедно можно приклеить зависть к тем, кто моложе... Нет, не Альбина. И вовсе не потому, что она сама стала жертвой нападения. Это, в конце концов, легко инсценировать. Ведь, в сущности, что произошло? Альбина Вадимовна пришла домой с чулком на шее. Остальное — ее слова, и только. Но... Альбина производит впечатление на редкость здравомыслящей особы. Она и во время всемирного потопа или ядерной войны точно и быстро сделает все, что нужно, причем наилучшим способом. Нет, я не говорю, что она не способна на убийство — любой способен. Но маньяк из нее — как из меня Петропавловская крепость.
Второй вариант. Убийств больше не будет. Убийца избавился от «орудия», подбросив его туда, где оно, скорее всего, не будет обнаружено очень долго. Почему в таком случае он просто не уничтожил эти чулки? Не пытался же он создать почву для подозрений — метод уж больно ненадежный. Непонятно. Да и вообще идея неожиданного исчезновения мании убийства ни в какие ворота не лезет. Убивал, убивал и вдруг надоело? Хотя... Убивает Марину и вдруг обнаруживает в жертве хорошо знакомого человека? И это его так потрясает, что... Тогда и подкладывание чулок в ее комнату где-то как-то оправдано — своего рода искупительная жертва. Та-ак... А не может ли Саша, заходивший за словарем, оказаться тем Сашей Жильцовым? О-ля-ля! Вот угораздило Ильина пропасть в самый ответственный момент!
Крепость была почти достроена, когда в мою голову пришел еще один вариант, третий: чулки спрятала Альбина, которая ведет собственное расследование и как-то вышла на убийцу, но выдавать его почему-то не хочет или не может, возможно, рассчитывая припугнуть, остановить или... Но тогда она сама в опасности?
Додумать эту мысль я не успела, потому что в этот момент сбоку раздался придушенный возглас «Рита!» Я обернулась. Дениска, замерев, как охотничья собака в стойке, уставился застывшим взглядом в пространство.
Длина Зеленого острова не меньше пяти километров, а то и все семь. При этом береговая линия порядком изрезана, так что получаются всякие мысы и заливы, и довольно большие. Мы с Дениской устроились на одном «роге» такого залива. А на другом...
Лесок, так же, как и с нашей стороны, отступил от берега, обнажив полоску пляжа. На самой кромке, там, где вода и песок смыкались, два мужика рубились на мечах. Отчетливо различались длинные волосы, выбивающиеся из-под шлемов, кольчуги, отблескивавшие на ярком солнце...
— Денис, — я коснулась детского плеча, — мне, кажется, голову напекло.
— Мне тоже, — не оборачиваясь, тем же сдавленным шепотом согласился он. Потом, видно, все-таки нашел в себе силы оторваться от волшебного зрелища и глянул на меня такими умоляющими глазами, что мне сразу захотелось побить всех, кто, захлебываясь, воспевает счастливую пору детства. Надень на взрослого те вериги бесчисленных «нельзя», что опутывают практически любого ребенка, — он через два дня взбунтуется. Даже Денис, личность весьма самостоятельная, повязан своим возрастом по рукам и ногам. Поскольку все ограничения, с которыми ему приходилось в жизни сталкиваться, диктовались исключительно соображениями здравого смысла — Лелька никогда не держала его «на коротком поводке» — он, в ответ, своей самостоятельностью никогда и не злоупотреблял. Ясно, что уйти в такую даль в одиночку ему не позволит та самая самостоятельность, она же ответственность, она же совесть — мама будет волноваться.
— А как же крепость? — довольно ехидно поинтересовалась я и тут же пожалела об этом. Денискины глаза распахнулись так, что, казалось, сейчас выпрыгнут на стебельках. Потом он догадался, что это я так смеюсь, и насупился — мол, нашла время для шуток. Я примирительно обняла его за плечи:
— Пошли, маме доложимся.
Уже через десяток шагов увиденное обрело утерянный было смысл.
— Это же толкиенисты! А я и не знала, что у них лагерь на острове.
Дениска остановился так резко, будто на что-то налетел. Поднял голову и снова изобразил «глаза на стебельках».
— Толкиен? Это кто про кольцо написал? — умный мальчик Дениска, особенно если вспомнить, что уже пару лет, как он не пристает с просьбами почитать к маме, а обходится своими силами.
— Ну да, а люди теперь в это... ну, играют, что ли...
— Они же взрослые, я видел! — Денискиному недоумению не было предела. Мне почему-то вдруг захотелось заплакать, а я засмеялась.
— Ну и что? Думаешь, сказки только дети любят? Взрослые еще сильнее. Ладно, сам увидишь.
Мы пошли берегом и порядком исцарапались: местами заросли спускались к самой воде. Наверху было довольно тропинок, но мы побоялись прозевать нужное место. Как выяснилось, боялись зря. Лагерь оказался довольно большим. Две поляны. На меньшей танцевали эльфы. Угловатая стриженая девушка подыгрывала им на флейте. На поляне побольше сразу три пары отрабатывали поединки на мечах, причем двое бойцов явно относились к женскому полу. Человека три по разным углам — я знаю, что поляна круглая, и углов у нее быть не может, но как еще это прикажете называть — человека три мурлыкали сами себе под гитары.
Я нашла удобное дерево поодаль и устроилась под ним. Дениска минут двадцать сидел рядом со мной, жадно пожирая окрестную сказку распахнутыми глазищами, потом обнаружил каких-то детей, глянул на меня едва ли не страдальчески «Рита! Можно?!!» и ускакал.
Я, хотя и не таращилась вокруг, подобно Дениске, но выдернуть меня из окружающей безмятежности не смог бы и армейский тягач. Все трагедии, беды, проблемы выглядели отсюда такими... неважными. Небо — синее, листва — зеленая, жизнь — живая.
Черноволосый, немного похожий на корейца парень в оранжевой футболке, метрах в десяти от меня тихо перебиравший струны, повернулся поудобнее и слегка закусил губу, отрабатывая какой-то пассаж. Вниз от кисти, державшей гриф, сбегала цепочка круглых шрамов. Семь штук. У кисти покрупнее, к локтю помельче. Я не вздрогнула, меня не затрясло в лихорадке, не бросило ни в жар, ни в холод.
— Саша?
Он поднял голову, улыбнулся и поправил меня:
— Фарамир.
В Средиземье каждый именует себя тем, кем он хочет быть. Известная поговорка должна была бы здесь звучать так: скажи мне, как тебя зовут, и я скажу тебе, кто ты.
Я вернулась на свое место. Парень продолжал перебирать струны. Минут через двадцать к нему подошла коренастая девушка в короткой кольчуге:
— Проработай со мной защиту?
Парень легко поднялся, закинул на одно плечо гитару, на второе синий плащ, на котором он, оказывается, сидел, и ушел следом за девушкой.
Вечером, передав Дениску с рук на руки Лельке, я вернулась в светлый лагерь. Мне даже удалось немного поговорить с Сашей-Фарамиром. Я, каюсь, взяла грех на душу, соврала: сказала, что случайно познакомилась с его родителями, они мне и поведали о том, как он пропал. Саша немного смутился, видно, переживания, которым он подверг родителей, его беспокоили.
— А нельзя им сказать, что вот, столкнулись случайно, ну, в электричке, в поезде... Успокоить, мол, жив-здоров, все нормально...
Я не видела в том большого греха и, разумеется, согласилась, но он все же пояснил:
— Я не хочу возвращаться. Опять все сначала начнется — ах, Саша такой неприспособленный, такой ранимый, такой... Я и правда такой был. И в историю прятался от всего, что сегодня. Едва не сломался тогда. Мне было очень плохо, а от их причитаний еще хуже. И сейчас я боюсь назад... Я, наверное, в Киев уеду, звали…
Ну что же, не самый плохой способ справиться с собой и своими болячками. Он показал мне собственноручно сплетенную кольчугу, видно было, что он немало ею гордится. Мы обсудили достоинства и недостатки клепаных, сварных и паяных колец, потом кто-то сунул ему в руки гитару...
Честертон писал, что тому, кто может выразить себя в песне, нет надобности выражать себя в убийстве... Соображение весьма смутное, но в самом деле — внутренние возможности и невозможности довлеют над нами куда сильнее внешних.
Второе соображение касалось возможностей внешних: если Саша уже второй месяц как не высовывается с острова — а это очень легко проверить — значит, он не только эмоционально, но и физически не мог иметь отношения ни к каким убийствам.
Только возвращаясь на свою стоянку, я начала ломать голову над тем, как бы теперь отвлечь господина Ильина от поисков Саши Жильцова. Все сложилось, конечно, удачнее, чем могло бы. Когда мы говорили о нем, в моей голове мелькнуло что-то такое смутное, связанное с историей средневековья, еще полминуты — и я бы о них, о толкиенистах, вспомнила. Но душка Ильин чем-то меня в тот момент отвлек, и идея проскочила мимо. И правильно. Сам герр майор вряд ли додумается искать среди ролевиков. Но все-таки... Вот что! Надо поутру еще раз дойти до их лагеря и посоветовать Саше уехать в Киев поскорее.
Или не стоит? Если я ошибаюсь, мне будет
Если бы не Дениска, я додумалась бы до такого варианта дня через три, не раньше. Покрутиться в тусовке, выйти на остров — еще сутки. Так что дня четыре я с чистой совестью сама перед собой могу делать вид, что ничего не произошло.
На этой оптимистической ноте меня и накрыло. Как будто пролетела громадная птица. Когда я говорю «громадная», я имею в виду — действительно
Еще парочка таких «явлений», и не останется ничего другого, как уверовать в телепатию и прочие потусторонние явления, вплоть до зеленых человечков. Или это все шуточки подсознания, которое «тихо сам собою» сложило два и два и выдало результат. Вроде бы на таком принципе работает неуловимая интуиция. Дело за малым — понять, что сей сон означает.
«Рекомендую обратить внимание на поведение собаки в ночь преступления. — Собаки? Но она никак себя не вела! — Вот это-то и странно». Классика.
Ну и что? Собака выла в ночь, когда убили Марину Геллер. Я была уверена, что выла Герда. Была уверена до тех пор, пока Альбина Вадимовна не сказала, что Герда к тому моменту уже заснула. Но со своего балкона я не могла слышать никакую другую собаку, нет их, других, на моей стороне дома...
Снизу, со двора? Во-первых, я готова поклясться, что вой шел сверху, а во-вторых, в нашем дворе собаки не воют — Джек-Полкан не позволяет.
Собственно, это ничего не доказывает. Ну, предположим, выла именно Герда. И что? Судя по всему, отношения между Мариной и мачехой оставляли желать много лучшего, так что Герда завыла от своего собачьего предчувствия, а Альбине, скорее всего, просто не хотелось идти падчерицу встречать. Но вот так прямо в этом признаться — ах, что вы! Проще «забыть», что собака беспокоилась и сохранить приличное выражение лица.
По чести сказать, одна бредовая версия бродила в моей голове с того момента, как Костик спросил меня про чулки. Слишком уж Альбина Вадимовна была задумчива при разговоре, слишком часто дотрагивалась до губ — а значит, скорее всего, врала напропалую. Маньяк из нее, может, и никакой, а вот смерть падчерицы очень даже выгодна. А остальные трупы — для маскировки. В отдельно взятом убийстве жертва рассматривается как личность, чьи связи и особенности могут и должны привести к убийце. А в серии жертва становится «одной из», и какое уж там внимание к личности...
Невзирая на всю свою бредовость, версия выглядела логически непротиворечиво. Но, во-первых, уж очень она была страшненькая, во-вторых, не объясняла, почему убийства начались именно тогда, когда они начались. Однако, что же все-таки означает то странное наваждение? просто мозги устали? Или наоборот?
Тело Альбины Вадимовны обнаружил ее новоиспеченный супруг. Вернувшись заполночь с делового фуршета и не обнаружив дома новобрачной, Валерий Михайлович забеспокоился, решил, что она засиделась у какой-нибудь подруги, и пошел встречать. Минут через двадцать Герда привела его к еще теплому телу. «Декорация» ничем не отличалась от предыдущих: чулки «Маргарита», один на шее, другой на левой ноге, рядом — то, что осталось от пучка маргариток.
Вот только жемчужины не было ни на теле, ни в теле, ни вокруг — хотя осматривали только что не с микроскопами. Но жемчужина могла запросто выкатиться и провалиться, например, в дырку от дождевого червя...
Валерий Михайлович, кажется, даже стал меньше ростом. И — не кажется, а точно — в одночасье поседел. Вероятно, именно от этого лицо его вдруг приобрело какой-то землисто-желтый цвет. По крайней мере, раньше был вроде нормальный. Или это я не замечала? Валерия Михайловича было жаль ужасно. А вот саму Альбину Вадимовну — нет. Очень странно.
Да и в целом я чувствовала себя Алисой, которой Белая Королева советовала для тренировки «поверить в десяток невозможностей до завтрака». Смерть Альбины Вадимовны выглядела как раз такой невозможностью. Ведь я совсем уже было начала подозревать... Зато теперь можно было без лишних сомнений оставить информацию о Саше Жильцове при себе. Что бы там ни было, а в тот момент, когда убивали Альбину Вадимовну, он находился в пяти километрах от этого места. И в метре от меня.
У моей двери, на лестнице, вместо Костика сидел на этот раз Никита. Когда мы зашли в квартиру, он задержался в прихожей и через минуту появился на пороге кухни с непередаваемо торжественным выражением лица:
— Мадам! Я хотел бы вручить Вам небольшой, но элегантный подарок, — Никита шутейно опустился на одно колено и вручил мне черно-серебристый полупрозрачный пакет. От неожиданности я опешила, выронила «подарочек», как будто обжегшись, сделала шаг назад, наткнулась на стол и, нащупав наконец, край дивана, опустилась на него.
— Где взял?
— А в том самом бутике, где их, вероятно, приобрел убийца. А вот где ты их видела?
— А с чего это ты взял, что я их видела?!
— Ладно, не хочешь — не говори. — Ильин был что-то необыкновенно покладист.
— А почему решил, что чулки в этом магазинчике покупал именно убийца?
— А потому, радость моя, что я с трудом представляю себе, чтобы кто-то просто так, из удовольствия, покупал полудюжинами чулки по семьдесят долларов за пару. Теоретически возможно, но сомнительно...
— Да уж… Покупателя запомнили? Мужчина или женщина?
— Ну, в общем, запомнили, хотя это громко сказано... Типично панельная девица: косметика дешевая, одета сверхвызывающе, через декольте асфальт видно, а чулки покупает в десять раз дороже, чем все, что на ней надето, вместе взятое...
Два дня назад я начала бы с пеной у рта доказывать, что загримироваться под «панель» легче легкого, потому что подозрения против Альбины к тому моменту переросли уже в полную уверенность. А теперь что делать? Кого подозревать? Вот ужас-то…
Еще минут двадцать я изображала трех японских обезьянок — не вижу, не слышу, не говорю — в надежде, что у Ильина лопнет, наконец, терпение. Вместо того, чтобы рассказать про Сашу Жильцова или хотя бы про чулки, я расписывала интеллект и обаяние «шашлычных» мальчиков, надеясь спровоцировать Никиту свет Игоревича на ревность. Но его ведь не прошибешь!
Уже от двери Ильин вдруг сказал:
— А ты знаешь, что Герда Альбину Вадимовну дважды за последнюю неделю кусала?
— Про один раз знаю...
— Ну вот, теперь думай...
Значит, мои выкрутасы его ни на грош не обманули?
Но — в самом деле… Если убийца не Альбина — а у нее, как ни крути, лучшее в мире алиби — то кто же?
Мы сидели с Костиком в каком-то подвале. Левый угол был завален потрескавшимися, темными от старости досками. Сверху, с труб, змеящихся между потолком и стеной, на доски медленно капала вода. Около ободранной стены, прямо под маленьким окошком скопилась ржаво-коричневая лужа. Время от времени в нее с легким плеском падали кусочки штукатурки. Все вместе являло собой классическую картину старости и запустения. Пахло кошками. Только крыс почему-то не было.
Вторая половина подвала носила более обжитой вид: диван без спинки, возле него составленный из ящиков стол, покрытый потеками стеарина. Не то местный подростковый «клуб», не то бомжатник. Судя по заскорузлости окурков, хозяева не появлялись здесь уже дня три. И слава Богу, потому что деваться нам некуда.
Костик молчал. Он не открыл рта с того самого момента, когда я опять наткнулась на него в скверике у Дворца бракосочетаний. И вот сидит на скамейке, уткнувшись в колени, и угрюмо молчит. В той же джинсовке, только порядком замызганной: на воротнике ржавые потеки, левый рукав сплошь грязно-травяного цвета. Почему-то сразу представилось, как Костик прыгает на полном ходу с поезда и скользит по заросшей насыпи...
Я попыталась о чем-то его спросить, вместо ответа он поднялся и направился куда-то за угол. Я пошла за ним, как привязанная. А что мне еще было делать?! За углом, во дворе обнаружился его морковный «запорожец». Костик влез внутрь, открыл для меня вторую дверь. Ну, хоть он заметил, что я тут. Уже неплохо. Потому что по общему впечатлению он не замечал вообще ничего.
Костик продолжал молчать и тогда, когда нас остановил этот чертов гаишник. Больше всего он был похож на гимназического преподавателя, как их показывают в исторических фильмах: залысины на висках, небольшая бородка и взгляд поверх старомодных очков в тонкой металлической оправе. Проверив документы, отдал их Костику, попросил подождать и, отойдя чуть в сторону, начал с кем-то переговариваться по рации... Это было странно: если все в порядке, то почему подождать, а если что-то не так, почему отдал документы.
Вообще предельно странным было все. Сначала неожиданная и сумбурная встреча с Ильиным у моего подъезда. Плюнув на тайну следствия, он вдруг решил рассказать, что у спортплощадки в ночь убийства Альбины стоял красный «запорожец». Красный? Ну, в темноте, пожалуй, что и красный. Не то Ильин хотел меня предупредить, не то предостеречь... Хотя это не лезло ни в какие ворота. Рассказал, помахал ручкой и уехал. Потом Костик в этом чертовом скверике. И в каком виде, боже мой! Волки за ним гнались, что ли? Потом этот гимназический гаишник... Он бубнил в свою рацию, не то объясняя что-то, не то уточняя, и поглядывал в нашу сторону.
Костик опять сел за руль и вдруг рванул с места так, что дверца, которую он не захлопнул, а просто прикрыл, захлопнулась сама. А я треснулась локтем о свою дверцу. Но ни того, ни другого Костик, кажется, даже не заметил. Он гнал так, что оставалось только упираться изо всех сил, чтобы не откусить собственный язык. Костик сразу углубился в какие-то гаражи и задворки, закладывал поворот за поворотом, так что вскоре я потеряла всякую ориентировку. Не только, куда мы направляемся, но и где вообще находимся. Точно было ясно одно: из города мы не выезжали. Хотя ни одного знакомого места тоже не наблюдалось. Гонка по пересеченной местности была, однако, недолгой. Машина захрипела, закашляла, подпрыгнула на какой-то кочке и остановилась.
Костик выдернул ключи и выбрался наружу. Я выбралась следом. Он, кажется, и не сомневался в этом, даже не глядя на меня. Мы снова начали петлять, теперь уже на своих двоих.
Через несколько минут на пути появилось большое угрюмое здание. Нижние окна украшались основательными решетками, верхние этажи, похоже, были жилыми, в трех-четырех раскрытых окнах развевались чистенькие белые занавесочки.
Поминутно спотыкаясь на камнях и огрызках металлолома, мы обогнули здание и попали в огромный двор. Местность стала еще более пересеченной: ямы, трубы, даже, по-моему, шпалы или что-то очень на них похожее. Будь я в босоножках, а не в кроссовках, давно бы осталась лежать где-нибудь с переломанными ногами. Да и в кроссовках тоже ухитрилась пару раз не устоять и основательно приложиться коленкой. Длинноногий Костик задавал такой темп, что поспевать за ним приходилось с высунутым языком.
Наконец мы наткнулись на какую-то каменную будку с железной дверью. Костик почти втолкнул меня внутрь, приложил палец к губам, захлопнул ржавую створку и со страшным скрежетом задвинул засов. Снаружи будка выглядела не больше трансформаторной, но внутри было достаточно просторно.
Только я собралась немного отдышаться, как Костик, крепко сжав мой локоть, подтолкнул меня дальше. Под ногами оказались ступеньки, которые я едва не пересчитала. Кубарем. Но Костик держал меня крепко, и до низу мы добрались, в общем, благополучно, если не считать того, что собрали со стен всю паутину, а я треснулась о какую-то трубу. На этот раз плечом. Вероятно, для разнообразия.
Внизу, как ни странно, было посветлее, чем наверху. Мы пересекли громадный зал, заставленный ржавыми станками, годными разве что в музей машиностроения — выглядели они ровесниками, как минимум, стефенсонова детища. Потом пришлось лезть какими-то узкими и низкими проходами. Для чего бы они ни служили, но передвижение по ним людей явно не предусматривалось. Судя по направлению, мы двигались в сторону того дома с решетками, во дворе которого стояла впустившая нас будка. Я, правда, совершенно потеряла всякое ощущение времени. В один момент казалось, что железная дверь захлопнулась минут пять назад, в следующий — что прошло не меньше суток. Остановились мы в конце концов в том самом подвале, где сидели теперь.
Глухая тишина постепенно сменилась обилием звуков. Грохотали какие-то тяжелые машины — на танках они там ездят, что ли? Лаяли невесть откуда взявшиеся собаки, и сквозь лай доносился безжизненный металлический голос, повторявший одно и то же:
— Дом оцеплен, сопротивление бесполезно. Выходите.
Костик осторожно подошел к окошку, я поднялась вслед за ним. Грохот и собачий лай еще усилились, а Костик вдруг стал сползать по стене, цепляясь ногтями за ободранную штукатурку и обломанные кирпичи. Я еле успела его подхватить. В подвальной полутьме перед его джинсовки казался совершенно черным, а сам Костик стал таким тяжелым, что мне пришлось опуститься на пол.
Одна из собак лаяла уже прямо за окошком...
...Обливаясь холодным потом, я проснулась. Подвала не было, Костика не было, была ночь и моя квартира. Черт знает, что такое!
А вот собака лаяла на самом деле. И даже не одна. Где, интересно, шляется этот проклятый Бобик? Кто за порядком во дворе следить должен? Королева Голландии? А я-то его кукурузой кормила... Что же все-таки происходит? Попытки разглядеть что-то с балкона — даже с помощью оптики — были не более успешны, чем игра в чехарду среди сугробов. Ох...
Ну что же, не можешь работать головой — работай ногами. Облагородив нижние конечности джинсами и кроссовками, я ринулась в бой, воззвав попутно к духам Брюса Ли, Вагнера и кавалерист-девицы Дуровой. На абор-рдаж! В последний момент еще хватило соображения сунуть в карман фонарик и газовый баллончик — что-то мне этот жест напомнил...
А, потом! Скатилась по лестнице — лифт, как всегда, когда он больше всего нужен, был то ли занят, то ли сломан — и понеслась по пересеченной местности родного двора. Вот уж воистину, сон в руку!
На площадке имела место быть картина трогательная, комичная и ужасная одновременно.
Впрочем, то, что она ужасная, стало ясно несколько позже. А вначале меня поразил запах — как в деревенском сортире, ну, может, чуть послабее, все-таки открытое пространство, не деревянная будочка. Не самая приятная атмосфера. Особенно для вокальных упражнений.
Но концертантам это, похоже, ничуть не мешало: полдюжины собак всех мастей и размеров заливались на разные голоса и, что удивительно, в разные стороны. Безмолвствовал лишь один пес — Джек, он же Полкан, он же Шарик и Бобик. Он занимался более важным делом, чем реклама зоологической оперы: деликатно, как тот самый початок кукурузы, придерживал за горло лежащего на земле мужчину в темной одежке. Стоило пленнику шевельнуться, клыки Джека нежно касались его горла, не причиняя, однако, видимого вреда.
В темноте белело только лицо и почему-то одна ступня. Я пригляделась: на одной ноге туфля была, на другой — нет. Странные привычки у этих мужчин... Да и сами они... С некоторым усилием я узнала в пленнике того самого придурка-кандидата, что устраивал на рынке скандал своей бывшей жене.
В полуметре лежало еще одно тело. Женское. С чулком на шее. Чулок был не «Маргарита», хотя и похожий. Я попыталась его развязать, но безуспешно, настолько он утонул в складках кожи. Страшно не было — зато злость меня душила всепоглощающая. Если бы не опасение задеть Полкана, я точно полила бы этого пленного мерзавца из баллончика. А может, и вовсе убила бы.
— Разрежьте.
Я вздрогнула и обернулась. Оказывается, пока я вникала в ситуацию, сцена пополнилась новыми действующими лицами. Одно из них представляло собой типичного — прямо из анекдотов — нового русского: златая цепь на дубе том и пляжные шорты до колен, разрисованные пальмами и прочими веселостями. Только малинового пиджака и не хватало. Хотя по такой жаре...
Но анекдоты анекдотами, а именно это «лицо» светило вторым, кроме моего, фонариком и протягивало мне раскрытый перочинный нож. Остальные, человека три-четыре, предпочли роль сторонних наблюдателей и стояли поодаль, не пытаясь ни во что вмешиваться.
После недолгой возни я справилась с чулком. Хотя могла бы этого и не делать: по правде, тело уже начинало холодеть. Однако, надо идти звонить Ильину или прямо 02. Как бы в ответ на эту мысль пальмовые шорты задиньдинькали весьма характерным позвякиванием. На свет — хотя какой уж там свет в два фонарика — появился мобильник: «Да — не знаю — приду, расскажу — скоро».
— Извините, вы не позволите позвонить?
Владелец протянул мне трубку:
— Конечно, возьмите, надо же сообщить...
Надо же! Такой весь из себя типичный субъект, а поведение — выше всяких похвал. А на земле валяется кандидат наук (небось, философских), который только что задушил собственную — пусть и бывшую — жену.
Сколько живешь, столько и удивляешься. Во всяком случае, жизнь постоянно оказывается куда богаче любых представлений о ней.
Ильин приехал через четверть часа. Вместе с — как это называется — опергруппой? Всякие там эксперты, следователи и прочие.
Потом еще часа два я сидела поодаль и наблюдала за тем, как они работают. Ильин позадавал мне какие-то дурацкие вопросы — для порядку, что ли? — но взамен поделился кое-какой информацией.
Судя по следам, кандидат задушил жену дома, а когда понес ее на площадку, наткнулся на Джека-Бобика. Джеку он не понравился, произошел обмен мнениями, в результате которого кандидат потерял туфлю — ее, с явными следами собачьих зубов, нашли неподалеку в зарослях — потерял равновесие, уронил свою ношу, упал сам, после чего Полканчик взял его за горлышко и ухитрился при этом созвать своих придворных для поднятия максимального шума-гама-тарарама.
Кандидат, похоже, доведенный Джеком до полной прострации, тут же стал признаваться во всем сразу. Женщин он душил в назидание, чтобы напугать свою «пиявку, которая высосала из надежды современной науки все соки» — чтоб знала, что ей предстоит.
Господи, кого только по этой земле не ходит!
По рассказу убийцы, жертв, помимо его жены, было не четыре, а по крайней мере десять. Когда ему указали на несоответствие, он легко согласился: да, знаете, мол, женщины, сбился со счета. В общем, не то псих, не то придуривался. Но псих или нет, а группа по «маргариткам» получила своего маньяка тепленького и полностью готового к дальнейшему употреблению.
Костик, в виде исключения, не сидел на ступеньке у моих дверей, а стоял, облокотившись о лестничные перила. Войдя в квартиру, он не прошел сразу на кухню — к чему я успела уже привыкнуть — а остановился в прихожей и после некоторого размышления сообщил:
— Я попрощаться хотел...
— В каком смысле?
Костик пожал плечами, выражая недоумение моей непонятливостью. В самом деле, уж слово «попрощаться» в русском языке имеет один, вполне определенный смысл.
Если, конечно, забыть о прощании с покойниками — но я пока, кажется, еще не труп. Как в том анекдоте про больного на каталке: «Зачем в морг? Я же еще живой? — Так мы еще и не доехали».
Да, боюсь, что у меня есть немалые шансы не дожить до окончания этой истории. Правда, Альбина мертва — что совершенно непонятно, но очень успокаивает. Однако я ведь могу и ошибаться в своих предположениях. Костик пояснил:
— Уезжаю. В Новосибирск. Ну не совсем в Новосибирск, около. Вечером паровоз.
— А как же консерватория? А Бельгия?
— Подождет. Мне всегда хотелось поиграть джаз... У меня там приятель рядом... Звал...
— А мама?
— С мамой Тамара Витальевна поживет, я договорился, ей так даже удобнее.
Я очень ясно чувствовала, что единственное, чего мне сейчас нельзя делать — это удивляться.
— Валерий Михайлович про тебя спрашивал. Он ведь совсем один остался, ты последний сколько-то близкий ему человек. Ты ему нужен.
Костик снова пожал плечами.
— Он умрет скоро, — он сказал это без всякого выражения, просто сообщил очевидный и потому малоинтересный факт.
Мне раньше никогда не приходило в голову, что ангелы должны быть нечеловечески жестоки. Вот именно — нечеловечески. Впрочем, зря я так на Костика. Он ведь пришел попрощаться — и именно по-человечески, не божественно. А внешнее безразличие... Он просто принял какое-то решение и следует ему. И не собирается по этому поводу разбрасывать вопли и сопли. Если вы, к примеру, собираетесь выстроить новый дом, то жалость к старому жилищу, которое придется снести, — чувство более чем естественное, однако, если вы с ним не справитесь, то никогда ничего не построите. А если вам пора удалять зуб, то не стоит тратить много времени на страх, иначе вы рискуете лишиться и соседних.
— Как умрет? — вырвалось у меня, Костик же в ответ только пожал плечами. — Тем более. Тебе его не жаль?
Он покачал головой.
— Нет. Достаточно было хоть раз обратить внимание на то, как Альбина на эти цацки смотрит. Она их хотела так, как ни вещь, ни человека хотеть нельзя, это плохо кончается.
— Она умерла, — это была слабая попытка защитить того, кто сам уже защититься не может, что-то вроде «о мертвых aut bene aut nihil».
— Да, — согласился Костик. — Альбина Вадимовна умерла.
От безжизненности его голоса у меня в голове стало холодно и очень ясно.
А почему, собственно, меня так удивила смерть Альбины? Разве Валерий Михайлович не мог в конце концов догадаться, кто убийца. Отомстить за смерть дочери — звучит очень мелодраматично, но самые распространенные человеческие стремления частенько отдают мелодрамой. Ведь мог свежеиспеченный супруг уйти со своего фуршета на час раньше? Не в ресторане праздновали — в офисе. Вполне мог уйти, вызвать под каким-то предлогом Альбину... Трудно представить, чтобы он мог кого-то задушить, но человеческие способности — вещь вообще малопредсказуемая. Или... Или это не Валерий Михайлович... Господи! Что же делать-то?
— Костик, я не понимаю. Что-то случилось? Ты что-то узнал?
— Ну... — Костик попытался улыбнуться. — Можно и так назвать. Узнал... Я всегда полагал, что месть — эмоция ущербных людей. А получается... Если нет никакого другого способа восстановить справедливость...
— Но ведь ты сейчас пришел именно сюда, правда?
— Да. Кто-то должен знать. Вдруг со мной что-то случится. Хотя это уже не имеет значения. И вы, по-моему, все уже знаете.
— Знать я, Костик, ничего не знаю, одни предположения. Ну, еще чулки и Герда.
— У меня сестра на Донской работает, троюродная, я к ней иногда на работу захожу.
— В диагностическом центре?
Вообще-то он назывался лечебно-диагностический центр чего-то там, очень длинное название, а по сути — лучшая онкологическая клиника города. И не только города — с пол-России сюда приезжают, включая Москву и Питер.
— Ну да. Мы нечасто с ней видимся, а в тот раз, месяца два назад, ей барахло какое-то надо было на дачу отвезти. Я в центр подъехал, а из кабинета Альбина выходит. Меня не заметила. Я Танюху забрал, пока ездили, она мне и рассказала. Валерий Михайлович у них с подозрением на язву обследование проходил. С язвой, конечно, дорога в районную хирургию, но при таких деньгах можно себе и Швейцарию позволить, не то что Донскую.
— Ну и? — я, кажется, начинала понимать, в чем дело.
— Ну, как разрезали, так и зашили. Выписали, успокоили и Альбину вызвали: рак неоперабельный, метастазы везде, больше года не протянет, готовьтесь. Самому, конечно, ничего не сказали.
— А как же он, такой больной, в командировку уехал?
— В какую командировку?
— Ну... — я замялась. — Когда... Альбина Вадимовна сказала, что его не было...
— Какая командировка — он опять на Донской лежал. С обострением язвы желудка, — саркастически добавил Костик.
Та-ак. А ведь Альбина вовсе не утверждала, что Валерий Михайлович в командировке. Она сказала «в отъезде», а поскольку центр на Донской находится практически за чертой города, то можно и так сформулировать.
— Понятно... — недостающая деталь той самой страшненькой версии встала точно на место. Время. Стоило Альбине узнать, что Геллер обречен — и родился «маньяк с маргаритками». Гениальная идея, что ни говори. Жаль, что ее кремировать собираются — такой мозг надо сохранять в кунсткамере, в назидание потомкам.
— А в последний вечер... Мне бы Тамару Витальевну попросить с мамой посидеть и съездить Марину проводить... Но Тамару Витальевну еще с дежурства надо было дождаться, а Марина торопилась, потому что уже позвонила домой и сказала, что выезжает. Она обещала перезвонить мне сразу, как до дому доберется. Минут через двадцать, как она ушла, я беспокоиться начал, не знаю почему, у меня вообще-то тревожность не очень высокая. А тут... Начал сам звонить, чтобы Альбина, может, ее встретила. А телефон не отвечает. Тут уколы, компрессы, уже и звонить поздно было. А утром...
— А где ты чулки видел?
— В коридоре у них, за шкафом. Нам с Мариной знакомые крыску на два дня дали, знаете, такие, медицинские, их вместо хомячков держат. Она Герды испугалась и давай прятаться. Пришлось ловить. Ну, вот... Только я тогда вообще ни о чем не подумал, ни про какие убийства еще и слышно не было. Ну, чулки и чулки, только место странное.
Вот, значит, почему Костик меня про чулки спрашивал... Ошибиться боялся.
— Она их потом на книжную полку переложила, у Марины в комнате...
— Вы тоже видели?
— Видела. Только уже после того... Когда альбомы относила. Они на полку не помещались, пришлось книжки местами менять...
— Это, наверное, после того, как я Альбине позвонил.
— Зачем? — удивилась я.
— Сам не знаю. Помните, я вас у дворца встретил? Валерий Михайлович в контору свою пошел, а она домой. Я и позвонил, спросил, неужели хоть сорока дней дождаться нельзя было. А она смеется, первый раз я слышал, чтобы она смеялась... Молод, говорит, меня учить, кто долго дожидается, с носом остается. Сам хотел все заграбастать, а теперь и оставайся.
Да уж, куш солидный, убивают и за гораздо меньшее. Одна квартира чего стоит. А эта проклятая коллекция — там еще на десять таких квартир хватит, а может, и больше, все-таки три поколения собирали. Интересно, а Ильин знает про драгоценности? Я хотела еще о чем-то спросить, а вместо этого вдруг сказала:
— Хорошо, что ты уезжаешь. Ильин совсем землю роет, для него это теперь дело чести. Он, конечно, на тебя и не думает, да и дела все на того рыночного придурка спишут, но ведь черт его знает, что в милицейскую голову прийти может... — я говорила и удивлялась сама себе. Как же правосудие? А так. Правосудие свершилось. Если бы Альбине на голову кирпич упал — все было бы в порядке? Ну, вот он и упал. Костика, конечно, жалко. Бедный мальчик!
Я проводила его на вокзал. До поезда оставалось часа полтора, маячить в душном зале ожидания или даже на привокзальной площади не хотелось. Мы ушли в небольшой лесок за товарной станцией и устроились там. Минут через пятнадцать Костик достал из своей необъятной джинсовки небольшой, размером чуть больше тетрадки, непрозрачный пакет, посмотрел на меня...
Все-таки рентгеновские у него глаза, не иначе. Секунды под его взглядом показались мне — как это ни банально — вечностью. Должно быть, примерно также ощущает себя труп на прозекторском столе. В глазах Костика и не было ничего недоброжелательного или жесткого, но чувствовать, что тебя видят насквозь — удовольствие ниже среднего.
Он собрал вокруг себя пару пригоршней сухих веточек, сложил их домиком и поднес зажигалку. Кучка взялась дружно и сразу. Костик добавил еще веточек, глянул еще раз на меня — уже мельком, как бы уточняя что-то — и положил в огонь пакет. Пламя облизало края, полиэтилен оплавился, съежился, мелькнула черно-серебристая поверхность и что-то белое, тряпочное, запахло паленой синтетикой и хлопком. Значит, все-таки не Валерий Михайлович... Костик продолжал подкладывать веточки, и через пять минут на месте костерка оставалось... да ничего, в общем, не оставалось. Черный спекшийся комочек. Одной из валявшихся рядом железяк я выкопала ямку, сгребла туда остатки, перемешала для верности с мусором, накрыла ямку дерном и только после этого, не выдержав, спросила очевидное:
— Откуда?
— Из карманов.
Ответ абсолютно, как я понимаю, точный, и столь же абсолютно неинформативный. Из чьих карманов? Ясно, конечно, из чьих, значит, она в последний вечер как раз последнюю точку собиралась поставить...
— Вот… еще, — он разжал кулак, на ладони лежала фигурка дельфина, с половину моего большого пальца, красоты изумительной. Я не очень-то разбираюсь в камнях, но александрит вряд ли можно с чем-то перепутать. А какая работа...
— Марина его на гайтане носила... Дух моря...
— Всегда?
— Иногда. Но в последний вечер он у нее был, точно. А Альбина на цепочку повесила. Не удержалась, — Костик опять сжал кулак, как будто пытаясь раздавить фигурку, даже костяшки пальцев побелели. Потом раскрыл ладонь и протянул мне:
— Возьмите.
— Мне? — я опешила.
— Возьмите, — он кивнул. — Я хотел на память оставить, а потом решил: все, значит, все. Возьмите.
Стрелки тем временем подошли к назначенному часу. Я посадила Костика в поезд, поцеловала на прощание и велела, если вдруг понадобится помощь, не изображать из себя супермена, а позвонить или еще как-нибудь дать знать. Адрес брать не стала — чего не знаешь, о том не проговоришься.
А ведь, в сущности, сказать-то он мне ничего и не сказал... Ну и слава Богу!
Но как теперь с Ильиным разговаривать? Правды сказать нельзя, врать претит… Придется придраться к чему-нибудь и поссориться «на всю оставшуюся жизнь». Жаль… Ох, как жаль…
Затылок Ильина опирался на беседочный столб, глаза были закрыты. Я тихонечко (непонятно — почему) заглянула в беседку. Правая рука свисала плетью, левая безжизненно лежала на скамейке. Рядом стоял большой и абсолютно бесформенный полиэтиленовый пакет.
Не то от жары, не то от непривычности зрелища — я ни разу не видела Ильина расслабленным и невнимательным к окружающей действительности — мне стало страшно. Здравый смысл попытался было подать слабый голос: чего, мол, переполошилась, спящих мужиков не видела? Балбес! — огрызнулась я на внутренний голос — среди бела дня, в дворовой беседке да без малейших признаков перегара и задремал? Но здравый смысл и сам почел за лучшее заткнуться, потому что я увидела — под пакетом мокро, да не просто мокро... Скамейка порядком потемнела от возраста и погодно-климатических катаклизмов, но цвет пятна различался совершенно отчетливо. Из пакета подтекало красным. Еще один красный след, хотя и очень слабый, виднелся под левой ладонью Никиты.
Господи! Ну почему?!
Я попыталась приглядеться. Никаких внешних повреждений заметно не было. Но если верить всяким там авторам, бьют нередко в спину — это если ножом. Или чем-нибудь тяжелым по затылку. И стреляют тоже в затылок. Спину закрывало беседочное ограждение, затылок упирался в него же...
Я зачем-то заглянула под скамейку. Полдюжины окаменевших бычков, раздавленный шприц, пара пивных пробок, три водочных. Через десяток столетий весь этот хлам, вероятно будет представлять немалую археологическую ценность.
Больше ничего под скамейкой не было. А что я, собственно, ожидала там увидеть? Нож? Притаившегося бандита? Лужу крови? Тяжко вздохнув и напрягшись, как беременная курица в свой самый ответственный миг, я коснулась ильинского плеча...
И через мгновение уже сидела у него на коленях и безуспешно пыталась вырваться.
— Не подкрадывайся! — Ильин легонько щелкнул меня по носу и отпустил. — Да успокойся ты, не к тебе я пришел, а к герою дня. А герой где-то шляется, а я, между прочим, устал, так что некоторым не грех бы проявить женское понимание и сочувствие вместо того, чтобы вроде партизана подкрадываться. Видишь, сижу, жду. Вон и подарочек принес.
Я заглянула в окровавленный пакет. Рагу. Говяжье. Килограмма три будет. И тут я расхохоталась. Увлеченно, с захлебыванием и повизгиваниями. Ильин посмотрел снисходительно, покачал головой, достал из кармана ветровки бутылку минералки, отвинтил пробку и сунул мне:
— Пей! Экие вы нервные, творческие работники!
Мы оставили Джека-Полкана разбираться с «премией», поднялись ко мне, выпили целый чайник свежего чая — а меня все еще продолжал бить озноб. И вправду, нервные мы какие-то...
Ильин виделся как-то не в фокусе, вроде старинного привидения, не то человек сидит, не то чего-то прозрачное. Хотя и чай пьет, и даже разговаривает. Вроде даже живое. Только далекое-предалекое. Неужели я из-за этого вот персонажа так переживала? Мало ли кто ко мне заходит чайку попить, да? Во всех влюбляться — жизни не хватит.
Мы перебрасывались редкими ленивыми фразами. Я даже посмеялась немного, когда герр майор пересказывал мне вкратце монолог этого, как его, кандидата, о зловредной роли женщин в истории науки вообще и его, кандидатского вклада в нее, то есть в науку, в частности. Похоже, крыша у персонажа на почве квартирно-научных измышлений съехала более чем основательно.
— Хотя спецы говорят, что вменяем. Для суда во всяком случае, хватит. Только я думаю, что это совсем не тот персонаж...
— В смысле — не тот? — я, признаться, слегка обалдела от ильинской догадки.
Даже испугалась и, должно быть, от испугу вся внутри ощетинилась — а какая тебе, милый, разница? больше, чем последнее убийство, ты ему не инкриминируешь, ибо недоказуемо. Пущай посидит, а даже если и грохнут в камере, невелика потеря — экземпляры, решающие свои личные дела таким способом, не должны расхаживать по улицам. Если они будут там расхаживать, всем остальным придется по домам прятаться. Зато дело о маргаритках закроете, никуда не денетесь. Конечно, вслух я ничего этого говорить не стала, да Ильина это, похоже и не интересовало.
— Есть у меня одна дикая версия, только не пугайся. — Никита вздохнул. — Не было никакого маньяка.
— Как это — не было? А этот, кандидат?
— Да к черту его, он решил ситуацией воспользоваться, а не получилось, сломался сразу. Нелюдь.
— А кто же тогда...
— Мне с самого начала показалось странным... Понимаешь, слишком много совпадений. Самый первый — хронологически первый — эпизод, когда напали на мадам Рудину. Причем она — единственный, так сказать, свидетель. Может, на нее никто и не нападал? Потом смерть ее падчерицы, потом и она сама. Чересчур часто эта семейка проявлялась.
— Ты хочешь сказать, что кто-то охотился именно за Альбиной Вадимовной?
— Да нет. Ее смерть не приносила никому никакой выгоды. А вот смерть падчерицы была очень даже выгодна самой мадам. Если предположить, что на самом деле имело значение только убийство Марины, а все остальное — дымовая завеса? Ты знаешь, что этот приятель Марины весь вечер, как она ушла, ей домой названивал? А телефон не отвечал.
— А ты откуда знаешь?
— Мама его сказала. Так что, мадам тогда соврала, что сидела дома и собиралась встретить Марину, но не встретила. Только из этого много не выжмешь. Недоказуемо. Глухарь.
— Никита, но ее саму убили...
— Угу. Я думаю, это месть за Марину. Жемчужины-то в этот раз не было. При осмотре решили, что в какую-то трещину провалилась, не перекапывать же там все подряд. А я думаю, что убийца просто не знал о ее существовании. Кто-то догадался, в чем дело, и решил восстановить справедливость. Может, этот, Костик. Хотя я полагаю, что скорее отец. У него больше возможностей было. И чтобы догадаться, и чтобы что-то сделать. Кроме того, Костик весь вечер дома был. По крайней мере до полуночи, пока мать спать не легла. — Никита глянул на меня и усмехнулся. Должно быть, мысль, посетившая меня — что мать и соседка-медсестра наверняка в Костике души не чают, и скажут все, что ему надо — должно быть, эта мысль заглянула и в его голову. — Да не растопыривай ты глаза-то. Это все равно чистой воды литература. Никто не будет этим заниматься. Валерию Михайловичу жить осталось с гулькин нос. Ты думаешь, он в командировке был, когда Марину убили? На обследовании лежал, рак у него. Неоперабельный. Грех его сейчас трогать. Кандидата этого посадят за убийство бывшей жены, плюс все дела с маргаритками на него закроют, а домыслы мои никому не интересны. Честно сказать, мне самому в первую очередь. Пусть будет, как будет.
И тут на меня что-то нашло. Никита сидел, почти отвернувшись, как будто пытался разглядеть что-то в темноте окна. Я подвинулась к нему, обняла за плечи и уткнулась лбом ему между лопаток.
— Эй! Ты чего это? — он, кажется, слегка испугался моего порыва. Голос у него был удивленный, но ласковый-ласковый.
— Да ничего, так. Умный ты очень, хотя и милиционер. Давай лучше чай пить. Зеленый.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/