Елена Колчак
Никогда в жизни
Да что же это такое! Почему со мной вечно что-нибудь случается? Ну хорошо, не со мной лично — рядышком. Но мимо-то как пройдешь? А никак. Говорят, это называется «активная гражданская позиция». Может быть, может быть. Только странная она у меня какая-то. На выборы не хожу — разве что по работе занесет. На митинги и прочие «активногражданские» акции — аналогично. На собрания некоего «домового актива» (свят, свят, свят, с нами крестная сила! изыди!) меня и вовсе не дозовешься. Ну их. А все почему? На митингах и прочих собраниях все ясно, как майское утро, и очевидно, как ньютонова механика.
Зато стоит где-нибудь неподалеку повеять чем-то таинственным, загадочным… Непонятным! Все. Тушите свет, Маргарита Львовна вышла на тропу войны.
— Рита, солнце ты мое неугомонное, тебе не надоело? — вопрошает устало мой ненаглядный старший оперативный уполномоченный нашего убойного…
Впрочем, в убойный отдел его перевели уже позже. Давайте по порядку, что ли?
Часть первая
Дайте попробовать
Автор честно предупреждает:
На стене около лифта красовалась нарисованная зеленым мелом стрелка. И, конечно, острием вверх. Значит, не стоит и надеяться, что это детишки играли в казаки-разбойники.
Я тупо посмотрела на стрелку и взмолилась. Только не это! Я устала, я спать хочу! После пятнадцатичасового рабочего дня единственное, чего можно желать, — покой. И видеть никого не можется, будь они хоть трижды приятными людьми. Тем более, что работа журналиста ежедневной газеты (моя, то есть) минимум наполовину состоит как раз из общения, черт бы его побрал!
Впрочем, от приступов мизантропии есть простые, неоднократно проверенные средства. Например, большое кресло после горячего душа. Это ли не восхитительно — знать, что бесконечный рабочий день все-таки успешно завершен, а «завтра» начнется не в семь, а в десять, значит, можно поспать на три часа дольше…
Кстати, о сне. Прятаться от жизни под теплое одеяло как-то уже расхотелось. Чего там от меня Лельке потребовалось, на ночь-то глядя? Соскучилась? Виделись мы последний раз чуть ли не месяц назад, перед ее отпуском, так что вполне могла.
Хотя просто от скуки Лелька вызывать не станет. В отличие от большинства знакомых мне представительниц женского пола у нее имеются мозги и отсутствует привычка вешаться со своими проблемами на окружающих. Когда после развода Лельке с годовалым сынишкой Денисом пришлось поселиться у матери, она очень скоро заявила: «Говорят, что родителей лучше любить на расстоянии. Врут. Это не лучше, это единственно возможный способ. Когда был жив отец, мамуля меня в упор не видела. А теперь вываливает на мою голову такие водопады родительской заботы, что я скоро захлебнусь. Надо разъезжаться, пока мы друг друга не возненавидели». После чего, невзирая на понятные финансовые проблемы, быстренько нашла квартиру. Этажом выше моей. Генка, хозяин, как раз собирался за кордон на несколько лет. Любопытно, что я о предполагаемом отъезде даже не подозревала. Лелька нашла эту квартиру совершенно самостоятельно, хотя ее знакомство с Генкой ограничивалось «привет-привет», а я с ним почти дружила.
Совершив круг, мысль вернулась к исходной точке: Лелька просто так вызывать не станет. Что-то случилось. Дотянувшись до лыжной палки, стоявшей в углу, я легонько постучала в потолок. Минут через пять балконная дверь начала медленно приоткрываться. Прямо голливудский триллер какой-то!
— Лелька, не дури, я тебя вижу.
— Все журналисты — вруны, — заявила Лелька, появляясь на пороге. — Не могла ты меня видеть, штора закрыта. А я решила, что через люк, во-первых, быстрее, во-вторых, тебе из кресла вылезать не придется.
— Давно приехала?
— Сначала кофе.
— Только варить сама будешь. Тогда я прощу тебе даже попытку поведать мне об очередном явлении твоего благоверного, увешанного слезами, воплями и мольбами о прощении.
— Фу! Стала бы я ради этого издеваться над героем умственного труда!
Про лелькиного бывшего я сказала не просто так. Он до сих пор так и не понял, почему вдруг в их замечательном семействе случился развод, и время от времени совершает поползновения «начать все сначала». Но тщетно. Лелька — кремень.
Хотя по виду и не скажешь — Дюймовочка и Дюймовочка. Однако при всей своей прелести она обладает крайне неудобным для мужского пола свойством: совершенно не переносит вранья: «Не терплю, когда из меня за идиотку держат. Ну, не хочешь чего-то говорить, промолчи, я в душу, пока не зовут, не лезу. Только не надо со мной обращаться, как будто мне три года».
Ее муженек, помнится, нарвался на сущем пустяке: придумал срочную работу, а сам отправился попить пивка. Он еще долго потом обижался — ведь не к любовнице пошел, с друзьями посидеть, чего вдруг сразу разводиться? В последнее время бывшенький, к счастью, несколько притих, хотя кто их, обиженных, знает...
Через десять минут любимый Лелькин кактус переселился с подоконника на стол, а вокруг него в художественном беспорядке разместились чашки, пепельница и полдюжины яблок.
— Ладно, дабы не отнимать лишнего времени у твоей любимой кровати...
— Лелька, я тебя сейчас выгоню!
— Как же, выгонишь! — фыркнула Лелька. — А потом тебя замучит любопытство, начнешь звонить, а я тоже спать умираю... Да еще стирка. Кстати, я ужасно рада тебя видеть. Так что расслабься и внимай. — Лелька разлила кофе, потянулась и продолжила. — У моего папы, светлая ему память, была сестра. То ли родная, то ли двоюродная, то ли не сестра, а тетка, в общем, что-то дальнее, даже мамуля ее не очень помнит, а я-то тем более.
— А может, ее вовсе не было? — я зевнула.
— Была, не перебивай. Привезла я матери Дениску, как договаривались, а она подает мне письмо. Такое все официальное, от какой-то нотариальной конторы. Дескать, у нас хранится завещание, завещатель недавно помер, и согласно его последней воле мы должны вам это завещание передать. Потому как вы — единственный названный наследник. А близких родственников, которые могли бы претендовать, совсем нет.
— Ничего себе! Мы в дикой России или в какой-нибудь Филадельфии? И на дворе конец двадцатого века, а не девятнадцатого, нам пока до правовой цивилизованности — как до Китая. Воля твоя, так не бывает.
— Я тоже решила, что кто-то так оригинально пошутил. Мамуля-то не помнит даже, как эту сестрицу звали. Однако прихожу в эту контору — действительно, вот завещание. Моей единственной племяннице, Элеоноре Сергеевне Верховской, дочери Виктории Павловны и Сергея Васильевича Верховских, завещаю все свое имущество. Адвокатской конторе «Пупкин и компания» доверяю...
— Что, на самом деле Пупкин?
— Да нет, конечно, у меня записано название, только сейчас не помню. Не отвлекай меня. Так вот. Доверяю проследить за исполнением моей последней воли. Ну и все такое прочее. Немного денег на книжке и документы... Попробовала выяснить у них, откуда, мол, дровишки, — безуспешно. Извините, информация конфиденциальная. Вы принимаете наследство? Если нет, напишите отказ или просто скажите «до свидания». Если принимаете, вступайте во владение и не морочьте голову. Можно подумать, это я им голову морочу! Ты знаешь, что Генка через полгода возвращается? Я за последний месяц уже все каблуки сбила в попытках какое-то жилье найти. Либо цена бешеная, либо район кошмарный, либо с ребенком не пускают.
— Погоди-погоди. Ты, кажется, рассказывала про завещание. При чем тут квартирный вопрос?
— При том. Знаешь, что они мне преподнесли? Документы на владение домом. На Ленинской, бывшей Губернаторской.
— Она опять Губернаторская, — механически сообщила я.
— Да, это, конечно, самое главное, — Лелька хихикнула.
— Но, Лелька, этого просто не может быть. Ты представляешь, сколько дом в центре может стоить? И они честно тебя разыскали, вместо того, чтобы втихую прибрать его под себя?
— Ритуля, я понимаю, что я ничего не понимаю. Но я уже была во всяких организациях — можешь мне поверить, все абсолютно законно, я действительно владелица, только документы оформить. Кстати, денег на книжке как раз хватит, чтобы заплатить налог на наследство и все бумаги в порядок привести. И, может, еще на какой-никакой ремонт останется, — Лелька замолчала, отрезала ломтик яблока, сжевала, глотнула кофе...
Наверное, мне тоже надо бы что-то сказать? Но что?
— Н-да, аж не верится.
— Оставь, я не за этим на ночь глядя явилась. Рассказать и завтра могла бы, а тут дело такое… — Она не отводила взгляда от заоконной темноты. — Поживи со мной пару-тройку недель, а?
Представьте себе, что памятник, мимо которого вы ходите каждый день, спрыгнул с пьедестала и попросил у вас жетончик для телефона. Представили? Ну вот, примерно так я себя и ощущала. Чтобы Лелька, человек, который никогда, никого и ни о чем не просит — и вдруг?!
— Э-э... пожалуйста. Вот только со связью как быть...
— Есть там телефон, в этом-то все и дело…
Только тут до меня начала доходить неправдоподобность ситуации.
— Стой. Телефон — это, конечно, хорошо. Но странно как-то. Чтобы все, сразу, и дом, и деньги на налог, и... В пропавшую тетку что-то не верится. Может, у тебя неизвестный поклонник объявился? Как тот, «увезу тебя я в тундру». Помнишь, прошлой весной все клинья подбивал, в Италию тебя сманить пытался?
У Лельки редкая для нашего Города профессия — переводчик с итальянского. Поэтому разные экзотические поклонники — от музыкантов до бизнесменов — появляются на ее горизонте вполне регулярно. Хотя и безрезультатно
— Не знаю. Боюсь я.
— Ты?!! — если просьба меня поразила, то от последнего заявления я просто впала в ступор. Лелька — боится?! Этого не может быть, потому что не может быть никогда.
— Ну, не боюсь, просто как-то не по себе, — уточнила Лелька. — Я ведь еще третьего дня приехала, две ночи там ночевала. Думала, все оформлю и приглашу тебя на новоселье. А сегодня с утра звонит какой-то... Я, говорит, по объявлению. Вы дом продаете? Нет, говорю, вы ошиблись. Потом еще один, и еще. Потом я по делам ушла и сегодня возвращаться туда не стала.
— Сегодня «Из рук в руки» выходит. Ошиблись, перепутали телефон.
— Что, все сразу? Звонили-то разные.
— Да нет, просто в самом объявлении ошибка. Дотянись до моей сумки, тебе ближе. Сейчас разберемся, — через десять минут, тщательно проштудировав все объявления о продажах домов, дач и всякого прочего, я бросила газету. Лелька сняла с плиты очередную порцию кофе, поставила на стол.
— Я, кажется, заранее знала, что ты ничего не найдешь.
— Можно бы и другие газеты посмотреть, только мы в них, пожалуй, утонем...
— Мне почему-то кажется, что это не ошибка.
— Интересно… А сюда, на эту квартиру не звонили?
— А черт его знает. Я, когда пришла, телефон отключила.
Нельзя сказать, чтобы я восприняла Лелькины страхи очень уж всерьез. Устала подруга, нервы разгулялись, почему не поддержать? Да и одной в пустом доме поначалу должно быть жутковато. Хотя дом, ей-богу, просто роскошный. Первый этаж каменный, второй бревенчатый, вода, отопление (в подвале котел угольный), газ, ванна, из окон не дует, с пола тоже. Правда, похоже, что вторым этажом не пользовались лет эдак пятнадцать, но и на первом тоже неплохо. А кухня! После наших-то шестиметровых закутков — метров двадцать пять, честное слово! И телефон такой древний, на стенке висит, вроде тех, что в коммуналках бывали. Глянув на него, я как-то сразу почувствовала себя героиней старого авантюрного романа, с которой происходят всякие неожиданности, а ей хоть бы хны, лишь улыбается слегка — истинную леди ничто не может удивить или потрясти — и, ничуть не напрягаясь, разрушает злодейские планы разных нехороших людей. Ого-го-го! Приходите, злые люди, которые пугают мою единственную подругу, вам не удастся нарушить нашего спокойствия!
Первый из визитеров на злодея был не похож совершенно. А форма капитана милиции делала его прямо-таки киногероем. Хотя чего я, собственно, ожидала? Что «злодеев» украшают вампирские клыки, когти Фредди Крюгера и какие-нибудь рога?
— Станислав Андреевич, в дальнейшем можно просто Стас, — капитан, раскрыв удостоверение, повернул его так, чтобы видно было обеим. Из руки, впрочем, не выпустил.
— Кстати, Элеонора Сергеевна, — он посмотрел на Лельку, — документы у меня потребовать надо было, когда я еще за калиткой стоял. Форму надеть и участковым представиться любой может.
Лелька глянула на меня и с неуловимой гримаской покачала головой. Значит, когда гостя впускала, имени своего не назвала. О кей! Поразвлекаемся.
— Простите, это я Элеонора Сергеевна, — сдержанно сообщила я посетителю.
Он только усмехнулся.
— Ну-ну. А почему не королева Елизавета? Шутки, знаете ли, шутками, а работа работой.
— Э-э, — на большее меня не хватило.
— А... — Лелька, видимо, собралась что-то спросить, но сразу замолчала. Капитан смотрел на нас так по-доброму, так снисходительно — как воспитатель на способное, но чересчур резвое чадо.
— Вы ведь не считаете окружающих круглыми идиотами? Участковый должен ясно представлять свой контингент. Тем более такой приятный… — он приподнялся, отвесил Лельке шутовской поклон. — А то мало ли кто на моем участке заведется… Мне же расхлебывать.
Вот, хоть убей, он никак не походил на участкового! Лелька, похоже, была в таком же недоумении, но пока молчала. Ну что же, буду за хозяйку...
— Присаживайтесь, Станислав Андреевич, давайте знакомиться по-настоящему?
— Нет возражений.
— Лельку, простите, Элеонору Сергеевну, вы запомнили. Я Рита и некоторое время здесь поживу.
— Паспорт ваш можно глянуть? На всякий случай.
Я пожала плечами и достала из сумки паспорт.
— Пожалуйста. А вы давно в участковых?
— А вы давно в журналистах? — вопросил Станислав Андреевич («можно просто Стас» — ну-ну) с той же интонацией.
— А почему вы решили, что я…
— Любопытство у вас такое, профессиональное. На этом, — он усмехнулся, — участке я четвертый год…
И тут на улице кто-то отчаянно засигналил. Лелька подскочила, как на пружине:
— Дьявол! Балда дырявая!
— Стоп! Где горит? — господин капитан поднялся одним плавным и слитным движением: вот он сидел, а вот уже стоит. И стул — тот самый, что я и тронуть боялась, не ровен час рассыплется, — эта развалина даже не скрипнула.
— Да уголь для котельной привезли, я еще вчера договорилась и забыла напрочь, — бурно объяснила Лелька, порываясь бежать сразу на все четыре стороны.
— Беги встречать, я пошла переодеваться, — внесла я свою лепту.
— Элеонора Сергеевна...
— Станислав Андреевич, давайте после закончим?
— Да я, собственно... Если вы доверите мне ключ от ваших замечательных ворот, я распоряжусь, чтобы въезжали.
— А вдруг какой-нибудь одинокой бабуле срочно потребуется участковый? — нет, Лелька все-таки язва...
— Бог с вами, какие тут одинокие бабули? Ваша была последняя, и то здесь не жила. Какие есть, все с детьми да внуками, а так все больше всякий пришлый народ, с центральных рынков и в этом роде. Да и вообще... Я что, ушел в загул? Я работаю на участке, налаживаю контакты с местным населением... — да, у Лельки появился достойный противник.
— Ну... — она замялась, — весьма благородно с вашей стороны. Идите командовать, а мы пока переоденемся. Только перестаньте звать меня Элеонора Сергеевна, я пугаюсь. Лелька, и все.
— Тогда вам придется звать меня Стасом, иначе начну пугаться я. Сами понимаете, испуганный участковый уже не работник. А если вам удастся оперативно разыскать в своем гардеробе какие-никакие портки и на меня, то мы сможем разобраться с вашим углем на брудершафт, чем и скрепим всеобщее братание, — капитан откровенно веселился. Лелька смерила глазами высящуюся перед ней фигуру — фигура, надо сказать, впечатляла — и робко молвила:
— Я попробую... — несколько робко пообещала Лелька. Ой, что делается!
Минут десять мы копались в куче всевозможного тряпья разной степени элегантности.
— Как ты думаешь, это подойдет? — «это» оказалось фантастических размеров камуфляжным комбинезоном расцветки «пустыня». Или сказать, что ничего не нашлось?
— Ничуть не удивлюсь, если товарищ капитан станет грузить твой уголь, ну, например, в плавках.
— С ума сошла, на улице холодина!
— Не думаю, чтобы это его остановило. Их благородие, похоже, все для себя уже решили.
— В каком смысле? И вообще, что ему от нас надо? Ведет он себя... странно, тебе не кажется?
— Для участкового, может, и странно, а для молодого интересного мужика в самый раз. Ты подумай: он на участке, судя по всему, торчит чуть не круглые сутки, а контингент здесь... сплошь лица неопределенной национальности. И вот является вся из себя молодая, интересная…
— Хватит! Тебя послушать, каждый встречный-поперечный на меня глаз положил.
— Зато ты их просто-таки в упор не видишь, — оставила я за собой последнее слово.
Впрочем, Стаса «не увидеть» было вряд ли возможно. Настоящий подарок судьбы. Без него мы точно ковырялись бы с разгрузкой дня два. Угольные мужички прекрасно знали «Станислав Андреича» и, видать, слегка побаивались. Поэтому, вместо того чтобы с матом и грохотом вывалить уголек у ворот (и скажите спасибо, если с внутренней стороны), они ели глазами начальство и делали, что велено.
Пока мы с Лелькой подбирали «спецодежду», Стас скоренько подготовил фронт работ: открыл подвальный люк, слазил вниз, обнаружил там угольный бункер и лоток к нему; два щита, невесть зачем стоявших у забора, приспособил к люку в качестве бортов... Когда уголь ссыпали в бункер, работы осталось всего ничего: так, небольшая зачистка.
Мы с Лелькой вроде обе не безрукие. Однако мне показалось, что толку от нас было чуть, больше под ногами мешались. В довершение всего Лелька, пытаясь пристроить в угол лоток от бункера, врезалась в какой-то железный кошмар, помесь мясорубки и самогонного аппарата, и дико испугалась. Стас отрекомендовал конструкцию содержательно, но непонятно:
— А... Это, надо полагать, Жорино произведение.
— Кто такой Жора, и что это за чудовище?
— Жора — предыдущий жилец, квартировал здесь прошлой зимой. А это вовсе даже не чудовище, а весьма полезная штучка.
— Штучка?!! — завопили мы в один голос.
— Ну да. Насколько я понимаю, она автоматически подает уголь в ваш водогрейный котел. Надо будет проверить, но, думаю, должно работать. Простенько и надежно. Жора вообще был мастер на все руки. Кстати, о руках. Не грех бы сполоснуться, а?
Все-таки толково этот дом построен — кроме наружного люка, в подвале имелся ход прямиком в кухню. Если зимой придется в подвал лазить, так через кухню не в пример приятнее, чем по морозу. Вон, даже сейчас холодина, как в ноябре, хотя на дворе еще почти лето.
К тому моменту, как закипел чайник, в окно застучали капли. Сперва редко, но уже через пару минут их удары слились в один сплошной неровный гул. Лелька выглянула во двор и вздохнула:
— Надо же, как вовремя успели. Насколько я помню, мокрый уголь — это совсем нехорошо. Он, кажется, высыхая, слеживается так, что не расколотишь. Спасибо капитану.
— Ну что, наследница, будешь теперь у властей консультироваться? — я воспользовалась временным отсутствием упомянутого персонажа, чтобы намекнуть подруге — мол, не зевай, классный мужик, бери, пока дают.
— Да нет, не стоит, дурацкая какая-то история... Хотя, может, он про этот дом чего-то и знает. Надо поинтересоваться.
Тут в дверях кухни появился Стас, и мы ринулись изображать хозяйственное рвение. Капитан посмотрел на нашу суету несколько скептически, однако от чая не отказался. Впрочем, думаю, уже минут через пять он об этом пожалел. Не так-то легко вынести атаку двух рьяных девиц, которым приспичило узнать все, что можно: что за дом, да кто жил в нем, да когда, да как...
Стас отвечать на наши вопросы не отказывался, но и особого энтузиазма не проявлял.
— Да я и сам не много знаю. Хозяйку никогда не видел, а Жора снимал здесь первый этаж. Нормальный мужик, лет сорока, худой такой, молчаливый. Приехал, дай Бог памяти, кажется, из Воронежа, жил всю зиму, с прошлого августа. Представился художником, мол, на этюды приехал, что-то ему там иллюстрировать заказали. Рисовал и впрямь здорово...
— А сейчас он где? — воскликнули мы хором. Стас поглядел на нас, помолчал, отвечать ему явно не хотелось.
— Да Бог его знает...
— В каком смысле? — похоже, нам с Лелькой надо попробовать петь в унисон, уж больно хорошо получается.
— Ну... в каком... Георгий Степанович Сивков недавно пал жертвой автомобильного наезда, от полученных травм скончался на месте.
— Чего?! — ну, тут унисон был оправданным, потому как очень уж от души.
— А чего это вы так вскинулись? — хмыкнул участковый и весьма к месту процитировал Булгакова. — Человек «иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» Никакого криминала: шел себе прохожий по обочине, случайная машина стукнула, причем неудачно, он отлетел к фонарному столбу, ударился головой, ну вот... — Стас еще и плечами пожал, мол, что тут особенного?
Мы с Лелькой переглянулись: товарищ капитан либо врет, либо уж чересчур наивен, либо нас осаживает, чтоб не лезли, куда не следует. Как же! Странная тетка, совершенно ненатуральное наследство, непонятный жилец, который к тому же гибнет хотя и вполне обыденной, но какой-то совершенно неправильной смертью... Нет, воля ваша — многовато для простых совпадений.
Должно быть, именно «таинственные обстоятельства» мешали нам спать. Или, воистину, привычка — вторая натура. Ведь после морских прогулок или длительных железнодорожных вояжей, сходя на землю, какое-то время продолжаешь покачиваться. Быть может, и жизнь в современной панельной коробке с ее феноменальными акустическими характеристиками — у соседей чихают, ты автоматически говоришь «будьте здоровы» — также заставляет сознание воссоздавать привычную, хоть и фантомную среду: полночи мне мерещилось, как за стенкой то ли чинят сантехнику, то ли таскают мебель. И все это под звуки не то Моцарта, не то Вивальди.
С ума сойти! Одиннадцатый час, а я только потягиваюсь. Не-ет, те, кто работает «с девяти до пяти», и предположить не могут, насколько это здорово — свободное воскресенье. А вот у журналистов и рабочий день, и неделя ненормированные, да и Лельке с ее редкой в нашем Городе франко-итальянской специализацией постоянно какие-то переводы подбрасывают, а она, ясное дело, не отказывается. Когда это матери-одиночке деньги лишними были? Да и не матери, честно сказать, тоже... Поэтому свободные субботы или воскресенья и у Лельки, и у меня выпадают нечасто.
Мы столкнулись на пороге кухни. Лелька, не открывая глаз, мурлыкнула:
— Я там кофе поставила, последишь? — и удалилась в ванную. Несмотря на преклонный возраст дома, сантехника была в абсолютном порядке. Видимо, благодаря неизвестному Жоре. Основательным, однако, он был жильцом, не всякий хозяин так выкладывается.
И все-таки, что же это за непонятный Жора? Тихий, интеллигентный, золотые руки, художник... Какая-то мысль бродила в сонном мозгу и никак не желала выбраться на поверхность для более ясного рассмотрения. Кого же мне этот Жора напоминает?..
Додумать не дали. Телефон раскатился дребезжащей трелью, так что затряслась стенка, на которой он висел. И еще ухмылялся при этом, собака! Ей-богу, ухмылялся и подмигивал отбитым уголком. Ну, я им сейчас объясню, что такое трезвонить ни свет ни заря, да еще в воскресенье!
— Да, слушаю вас.
— Здравствуйте, я по вашему объявлению...
Ну, началось «обещанное»! И три года ждать не пришлось.
— Вы дом продаете? — а голос ничего, приятный такой баритон.
В ответ я промычала что-то невнятное. Обычно я до первой чашки кофе функционирую со скрипом, поэтому очень хотелось буркнуть «нет, вы ошиблись» и повесить трубку. Но раз уж мое фирменное любопытство взыграло, разбираться в тайне загадочных звонков придется. Хотя бы для того, чтоб убедиться: ничего загадочного на самом деле нет, обычная ошибка, кто-то номер телефона перепутал. Правда, я вчера все мыслимые и немыслимые газеты просмотрела — за последние две недели ничего похожего не нашла. Но рекламных газет у нас миллион, могла какую-то и прозевать…
Баритон, видимо, принял мое мычание за согласие.
— Сколько вы за него хотите?
Может, сказать — миллион, пусть отстанет? Ладно, прикинемся блондинкой, это всегда помогает.
— Знаете, я еще не очень хорошо ориентируюсь в ценах... Сколько вы можете предложить?
Вообще-то таких вопросов не задают, но баритон, похоже, не удивился:
— Десять тысяч.
Как мило… Даже банальная «единичка» стоит вдвое больше… Десять — абсолютно несерьезно.
— Я не поняла, вы хотите купить дом или одну комнату?
Вот тут мой собеседник, кажется, слегка опешил. Во всяком случае, замолчал минуты на полторы.
Я тем временем вытащила воткнутую за телефон открытку с каким-то очень южным морским пейзажем — видимо, от того самого настойчивого поклонника из Италии. Конечно, чужие письма читать нехорошо. Но я ведь и не читала — текст на обороте был на итальянском. По крайней мере, в обращении красовались «belissima» и «carissima». Еще одно знакомое слово мелькнуло в самом конце — что-то вроде «more». Итальянского я, конечно, не знаю, но три с половиной латинских фразы все-таки помню. Типа «memento more». А итальянский — та же латынь, так ведь? Значит, «more» — смерть. Как интересно…
Может, мой собеседник тоже умер? Сколько можно молчать?
— Вас не устраивает эта цена? — гляди-ка, живой. А теперь я помолчу...
— Алло, вы меня слышите?
Какой упорный… Может, это и не ошибка? Есть же еще посредники: агентства, маклеры и прочая околоквартирная публика. Вежливы, выдержанны, и в попытках сбить цену их терпение безгранично.
Еще минут пять мы ходили вокруг да около. Право, пора заканчивать беседу. Да и кофе сейчас сбежит.
— Извините, — произнес, наконец, вежливый баритон и отключился.
Что-то не то в этой беседе, только понять не могу — что. Как будто актерам велели изобразить диалог… ну, к примеру, ядерных физиков. Или шахтеров. Хорошо изображают, с душой. Публика сопереживает. Но послушает диалог настоящий шахтер — обхохочется.
Лелька на сообщение о звонке только рученькой махнула:
— Да ну, надоели, все, как под копирку.
— А голоса хоть разные были?
— По двум фразам разве разберешь? Но в целом звонки, как по шаблону...
— По шаблону, по примеру, по указанию... О! — от моего рывка старенький диванчик жалобно скрипнул. — Вот что мне показалось странным: покупатели так не разговаривают. Ни те, кто сами по себе, ни посредники. Он вообще не покупатель…
— Ты думаешь? Может, просто сбивал цену?
— Не знаю… Если это все-таки маклеры — может быть.
— А если в следующий раз взять и запросить, скажем, миллион? Или десять? И посмотреть на реакцию?
— А вляпаться не боишься, подруга?
— Ты полагаешь, лучше до бесконечности отвечать «вы ошиблись» — а то они сами не знают, что никто ничего не продает? Надоест им слушать мои «нет», могут еще что-нибудь придумать, уже не такое цивилизованное...
— Логично. Сто тысяч за такой дом — цена не запредельная, но и не бросовая. А свет клином на нем не сошелся. То есть, если это просто какие-то маклерские махинации, максимум, что нам грозит, — попытка цену сбить. Ну, что ж, давай экспериментировать.
— В общем, доктор сказал «в морг», значит, в морг, — согласилась Лелька. — Сама виновата. Могла и плюнуть на это наследство. Что ж, будем играть теми картами, которые сданы, а при случае собственную колоду из рукава достанем? точно?
Вот за что Лельку люблю, так это за своевременный юмор и неиссякаемый оптимизм…
Очередной звонок не заставил себя ждать. На этот раз звонила дама. Сто тысяч ее не напугали, она тут же изъявила желание как можно скорее подъехать посмотреть дом. Лельке пришлось изобретать срочную командировку. Дама немного огорчилась, но согласилась неделю подождать.
Мы уселись друг против друга, вцепившись в кофейные чашки, как в спасательные круги.
— Ну и что им всем от твоего дома надо?
— Ты говоришь, этот... ну, с которым ты разговаривала, не изъявлял желания посмотреть? А может, он просто слегка обалдел? Я-то всем отвечала «вы ошиблись».
— Стоп, давай по порядку. Версию о том, что кто-то, давая объявление, перепутал номер телефона, отметаем, потому что скучно. Да и непохоже.
— Ты думаешь, объявление в самом деле было?
— Может — да, может — нет, по-моему, это не принципиально. Для пущей железобетонности легенды можно было и настоящее объявление дать. Поди потом доказывай, где что перепутали.
— Чтобы дать объявление, положено предъявить какие-никакие документы на владение, разве нет?
— Ничего не положено. Мое объявление, что хочу, то и предлагаю, хоть Бруклинский мост. А могли полениться. Или побоялись, вдруг кто-то левый прочтет и в самом деле купить дом пожелает. Впрочем, ладно. Остановимся на махинациях с недвижимостью. Что надо, чтоб домик этот выгодно приобрести? Дать поменьше, выручить побольше. Помнишь, как Бендер обрабатывал Корейко? вначале ты в полном отказе, «ничего не знаю, вы ошиблись», потом идея зацепилась, пустила корешки, деньги все-таки немаленькие, захотелось узнать подробности... После некоторых усилий люди получают требуемый объект за подходящую им цену. Простенько и действенно, только зачем? Мне, например, до сих пор непонятно: действительно кто-то пытается купить именно этот дом или так, мозги крутят?
— А что? Хорошо сохранился, самый центр города... Вряд ли здесь так уж много домов на продажу. Помнишь, что капитан сказал?
— Да помню. Здешние владельцы — либо бабушки-дедушки с детьми и внуками, которые живут тут уже в третьем-четвертом поколении, либо — торговцы с трех центральных рынков. Не знаю, как семьи, а те, что с рынка, продадут и не поморщатся, только цену подходящую дай.
— Мало ли... Дом-то большой и в очень приличном состоянии, таких немного. Отремонтировать и открыть... ну, казино там, офис или что-то в этом роде...
— Вот-вот, дом свиданий.
— Хотя бы.
— Слишком уж замысловатый способ. Выкупить какую-нибудь развалюху и отстроить заново — я думаю, дешевле выйдет. Дом-то, хоть и большой, но обычный. Был бы дворянский особняк... И, знаешь... у меня впечатление, что занимаются этим отнюдь не те люди, которым приспичило открыть казино. Методы не те. Уж очень изысканно. Кто-то мозгами шевелит.
— Тогда... значит, дело в самом доме?
— Похоже на то…
— Клад! — страшным шепотом просвистела Лелька.
— Мысль недурна. А почему нет? Дом старый, центр города, тут сразу после революции знаешь, что творилось? Шанс, во всяком случае, есть.
— Драгоценности? — как вкусно Лелька это сказала! Как колокольчик зазвенел. И ведь не нужны ей сами драгоценности — она почуяла загадочную историю: например, подземный ход, по которому нищий бродячий художник пробирался к своей возлюбленной купеческой дочери Настасье. Или зеркальце самой Настасьи, на котором она нацарапала последнее «прости» любимому, когда ее силой уводили под венец. Или хотя бы заржавевшую от ее слез чернильницу. Лелька иногда — как дитя малое! А в жизни такая практичная девушка...
— Ага, бриллианты короны. Причем испанской. Надо что-нибудь попроще. Ну, скажем... Чекисты тоже прятали реквизированное... Да нет, все равно слишком сложно. Почему именно этот дом? Такие «клады» можно искать систематически, во всех домах по всему центру города. Разве что именно здесь жил Вася Шнырь, который притырил шкатулку индийского магараджи. Ту самую, где хранились фамильные изумруды и которая пропала из абсолютно запертого номера гостиницы «Националь», где магараджа провел одну ночь по дороге на тайную встречу со своей возлюбленной из императорского балетного училища.
— Какой Вася?
— А магараджа тебя не интересует? Почем я знаю, какой? Идея исторического клада все-таки кажется мне чересчур литературной. Ну, не станут бандиты искать никакие клады.
— А почему, собственно, бандиты?
— И в самом деле... А кто?
— Да кто угодно. Какой-нибудь архивариус наткнулся на документы, неоспоримо указывающие...
— Тебе так и хочется, чтобы это оказались бриллианты испанской короны?
— Ну, может, не бриллианты...
— А если что-то банальное вроде двух десятков николаевских червонцев, так этого ни в каких документах не отыщешь. О таком открыто в письмах не упоминали. А тайные послания — это, ей-богу, чистый детский сад. Ненатурально.
— Можно подумать, остальная история вся такая натуральная!
— Н-да, это верно. Вот что. Давай-ка устроим нынче генеральную уборку? Дело и вообще благое, и вдруг, глядишь, чего и попадется...
В кладовку мы, конечно, не полезли, хотя и выглядела она весьма перспективно. Комнатка метров на двенадцать, точнее определить размер мешают охватывающие ее стеллажи со всяким барахлом: какие-то свертки, ящики, старые журналы, посуда и старинный «Зингер» без лапки. Посередине кресло-качалка исполинских размеров с прогнившим сиденьем. Лелька попыталась на нее сесть и провалилась. Но не расстроилась, а наоборот, восхитилась: «Почистить, поменять обивку — представляешь, какой класс будет!» Ну и вокруг кресла всякая «мелочь». Например, цинковая детская ванна, наполненная, кажется, садовыми инструментами пополам с детскими игрушками и гнилыми валенками.
На обследование этого завала требовался не один день, а по крайней мере неделя. И к тому же главной задачей была все-таки уборка. Лелька, вселившись, правда, навела некоторый порядок, но вот именно что некоторый. Жить в доме стало вполне можно, однако натыкаться постоянно на всякие банки, газеты, сломанные ножницы и скукоженные ботинки — удовольствие ниже среднего. К счастью, в кладовке нашлось несколько подходящих коробок, чтобы собрать весь этот хлам и выволочь его... ну, хотя бы во двор. А потом поискать в окрестностях подходящую свалку.
Часа через четыре, разобравшись с основным хламом и сгрузив у стенки сарая пять коробок, мы решили сделать перерыв, дабы с должным тщанием и удовольствием изучить ту добычу, которая выглядела заслуживающей внимания.
Самым ценным объектом мы единодушно посчитали кривую железяку неопределенной формы и еще менее определенного назначения, коя с равным успехом могла быть вешалкой, деталью керосиновой лампы или заводной ручкой древнего автомобиля — но, скорее всего, не была ни одним, ни другим, ни третьим. Впрочем, ее «железность» тоже оставалась под сомнением. Зато выглядела эта загогулина потрясающе. Лелька заявила, что абстрактная «скульптура» — именно то, что требуется для украшения кухонного интерьера, а все модные дизайнеры могут дружно пойти отдохнуть.
Основную массу трофеев составляли всякие «штучки»: полдюжины необыкновенной формы пузыречков, коробка с пуговицами, кольца для салфеток, оловянный узорчатый нож для разрезания бумаг, зеркало, настолько же прелестное, насколько слепое, обувной рожок с головой льва и пригоршня заскорузлых от древности ключей — пустяки, обладающие какой-то ценностью лишь благодаря своему возрасту.
К предметам безусловно полезным следовало отнести ручную кофемолку и две престарелых пепельницы, порядком заросшие грязью, — одна медная, видимо, из снарядной гильзы, другая малахитовая. Плюс сказочной красоты шелковая не то шаль, не то скатерть и три невероятно пыльных, но совершенно целых овчины.
Две валялись в углу за гигантским топчаном в той комнате, куда Лелька поселила меня, третью вытащили из-под того же топчана, зацепив следом остатки изъеденного молью коврика и несколько старых фотографий. Пошуровав под топчаном шваброй, мы извлекли на свет невероятное количество конфетных фантиков, две поломанные авторучки — все в пыльных сугробах — и еще некоторое количество фотографий — старых, еще черно-белых, точнее, коричневых. И, наконец, в последнюю очередь — альбом, из которого они высыпались. Так всегда бывает: первые страницы держат фото в предназначенных для этого изящных прорезях, между последними снимки просто вложены и, естественно, норовят выпасть.
Преисполненная уважением к минувшему я принялась запихивать «предков» туда, где им полагалось находиться. И увидела знакомое лицо. Лелька в белом платье, опираясь на плечо элегантного молодого человека, балансировала на каком-то парапете — кажется, это была наша набережная. Лелька на снимке выглядела настоящей кинозвездой, а вот платье я видела впервые. Судя по его цвету — Лелька не терпит белого — снимок был свадебный, меня же как раз в этот момент в Городе не было. Лелькино замужество случилось весьма скоропостижно, поэтому я узнала о событии постфактум. Вдобавок, помню, получила от Лельки нешуточный выговор, поскольку ей пришлось срочно подбирать кого-то на роль «подружки», в смысле — свидетельницы.
Так… А элегантный молодой человек, должно быть, жених? Хотя… Помню я лелькиного мужа, пусть и не очень уверенно… Как бишь его — Виталик? Володя? Валера? Он, что ли? Хотя вроде не похож.
— Нет, конечно, — развеяла мои сомнения Лелька. — Это приятель его, тоже адвокат. Я с этой командой не общаюсь. Но чудно, а? Откуда здесь моя фотография? Значит, действительно тетя? Надо мамуле эти снимки показать. Только странно…
— Что именно?
— Замуж я выходила, когда отца уже схоронили. А тетка была отцовская, мамуля с его родственниками не общалась. Так откуда у отцовской тетки моя свадебная фотография? Или я чего-то путаю? — Лелька на минуту призадумалась, затем приняла решение. — Слушай, поеду Дениса навещать, напомни, чтоб я этот альбом прихватила, может, мамочка кого опознает.
Ничего более интересного с точки зрения информации, чем этот альбом, в доме не нашлось. Ни старых писем, ни зашифрованных записок, которые так облегчают жизнь литературным кладоискателям. Обидно, да? Может, все-таки надо было начинать с кладовки? Или мы вообще зря всполошились?
Понедельник не задался с самого утра. Точнее, с ночи — опять мерещился тот же шум с музыкальным сопровождением. Может, у меня крыша поехала? Или просто привычка жить в большом доме сказывается? Скорее всего, тут вода в трубах шумит, или мышки в подполе возятся, а мне кажется — «соседи мебель двигают». И шум-то не особенно громкий, но почему-то начинаешь вслушиваться, и сна как не бывало. Проворочалась полночи, в результате проспала, не успела застать нужного человека в одном месте, пришлось ехать в другое через полгорода. Выбегая на полной скорости из калитки, едва не врезалась в припаркованные у обочины джип-чероки и «восьмерку». По закону общемирового свинства они, конечно, выбрали для стоянки единственное сухое место. Дальше вдоль обочины разливалась лужа типа миргородской: обойти долго, перепрыгнуть на первый взгляд можно, но...
Вот именно, что «но». Разумеется, я влетела в лужу по самую щиколотку, пришлось возвращаться, не ходить же весь день в мокрых туфлях. Ну, и поехало…
К обеду, в нервах и мыле, часть дел переделав, а часть перенеся, я собралась на последнюю в этот день встречу и обнаружила, что дискету с рекламным текстом забыла. Вот еще напасть! Заказчики — люди святые, они нас кормят, и обижать их нельзя. А этот к тому же не разовый, а постоянный. Отговорившись срочным редакционным заданием, сдвинула встречу на час и понеслась за дискетой.
«Чероки» с «восьмеркой» по-прежнему стояли у обочины. К счастью, заметила я их еще за квартал, так что смогла обогнуть лужу заранее.
Интересно... В нашу калитку входили два каких-то типа. Один — классический «браток»: кожаная куртка, мощный затылок, очень короткая стрижка. Другой походил, пожалуй, на банковского работника, причем не простого клерка, а рангом повыше. Только лицо у него было, пожалуй, не «банкирское»: сухое, с очень резкими обтянутыми скулами, почти треугольное, и глаза... никакие. Сладкая парочка, в общем.
Неужели я забыла калитку закрыть? Да нет, помню, что, переобувшись, еще минуты две воевала с ключом. Странно…
К моему появлению визитеры отнеслись без особой радости, но, в общем, спокойно:
— Вы хозяйка?
— Нет, ее сестра, — это, конечно, некоторое преувеличение, но «подруга» звучит как-то неубедительно!
— Сестра?!! — почему-то изумились гости. Первым сориентировался «охранник»:
— Мы... собирались посмотреть дом...
«Банкир» легким кивком подтвердил реплику спутника.
— Был разговор с вашей... сестрой о покупке этого дома, надо ознакомиться...
— Вот как? — не могу сказать чтобы я источала доброжелательность и доверие. «Банкир» слегка улыбнулся. Приятный молодой человек, хотя и разговаривает странно...
— Я понимаю, мы повели себя несколько бесцеремонно, но не сердитесь. Проезжали мимо, решили заглянуть на всякий случай. Калитка была приоткрыта, вот и зашли. Извините за вторжение. Может быть, вы найдете немного времени и покажете дом?
— Мне кажется, будет лучше дождаться появления хозяйки, — никогда мне не удавалась роль светской дамы, и сегодняшняя ситуация не стала исключением.
— Когда она появится?
— А вы позвоните.
Отодвигать меня с дороги визитеры, видимо, постеснялись…
Вечером я завалила Лельку свеженькими новостями.
— ...а уехала эта парочка на том самом джипе.
— И что дальше? — Лелька на мгновение оторвалась от сковородки с рыбой.
— Да ничего. Меня же заказчик ждал. Кофе глотнула, дискету схватила и понеслась. Кстати, «восьмерка» тогда еще стояла, а когда я вернулась, ее уже не было. Я только не понимаю, зачем им понадобилось дожидаться моего возвращения. Времени у них было часов пять. Вот если бы я их внутри застала... Но ведь точно видела, как они в калитку входили.
Лелька потянулась так, что хрустнули суставы: Кажется, сообщение о посторонних визитерах ее не взволновало, точно и не касалось вовсе. Впрочем, Лелька — человек феноменально спокойный, заснет, как те аксакалы, на ящике с динамитом, и никаких кошмаров сниться ей не будет.
— Умоталась... Слушай, ты в кладовку не заходила?
— Нет.
— Значит, в доме они тоже побывали, — сообщила она таким тоном, каким говорят «Волга впадает в Каспийское море».
— Даже так? — поинтересовалась я куда менее безразлично. — С чего ты взяла?
— Там проем слегка перекошен. Дверь надо приподнять и сдвинуть, иначе толком не закрывается. Я вчера собственноручно закрыла как положено, а сейчас она просто прикрыта.
Оставив Лельку наслаждаться жареным карпом, я отправилась обследовать кладовку. Дверь действительно закрывалась с трудом.
Внутри на первый взгляд все было по-прежнему. На второй тоже. Кресло, ванна с железяками, стеллажи с барахлом... Лампочку бы надо заменить, светит еле-еле, не видно ни черта, тени какие-то. Тени? В углу потолка на штукатурке обрисовался прямоугольник примерно метр на два. Для люка великоват, хотя... Я выскочила из кладовки и полезла на второй этаж. Лелька, появившаяся в дверях кухни, с интересом наблюдала за моими передвижениями.
— Ты чего гремишь?
— Пока не знаю, тут что-то непонятное.
На втором этаже место над кладовкой, туалетом и частью прихожей было пустым, что-то вроде холла. Если бы лестница шла по другой стороне, то должна была упираться как раз в тот самый прямоугольник. По ширине они совпадали.
Выключатель не работал, видимо, Жора сюда не добирался, а у Лельки пока руки не дошли. К счастью, весь угол занимали два сомкнутых окна, а на улице еще не совсем стемнело. Здесь прямоугольник просматривался лучше, чем на потолке кладовки. Развернувшись, я едва не сшибла Лельку, которая уже стояла наверху лестницы, прямо за моей спиной.
— Ну, что там?
— У меня такое впечатление, что лестница шла вдоль другой стены, а потом ее перенесли. Видишь, посередине доски длинные, а здесь как на кусочки порезаны?
Лелька, опустившись на колени, начала разглядывать пол:
— И сделали это не год и не два назад. Хоть и темно, а понять можно: грязь в щелях по меньшей мере двадцатилетняя, и края обтертые.
— Ну, и что с этим делать? — спросила я, потому что совершенно не представляла, кому и зачем может понадобиться передвигать лестницу.
— А черт его знает! Даже если с этим что-то связано, я вряд ли ринусь переносить ее обратно… — Лелька задумалась. — Может, если поспрошать, у кого-нибудь металлоискатель найдется? У тебя вояк знакомых нет?
Идея поиска клада, видимо, захватила романтическую лелькину душу целиком. Да и мне, что греха таить, было любопытно. В пользе миноискателя я сомневалась — клады разные случаются — но делиться своими сомнениями не стала.
— Саперов нет. А почему, собственно, вояк? И черные археологи с миноискателями ходят, и… Да спроси у этого, как его, у Анискина.
— У Стаса? Объяснять придется… — Лелька недовольно сморщилась.
— А ты не объясняй. В конце концов, может девушке металлоискатель потребоваться... на всякий случай. Похоже, ты-таки всерьез решила заняться кладоискательством?
— А что, завидно? — ответила вредная Лелька и показала мне язык.
Ну почему всегда так — как что-то интересное, так непременно мимо! Вот обижусь на весь свет и...
Тип, сподвигнувший меня на такие размышления, сделал шаг назад и оказался у меня за спиной. Не вертеться же следом на радость всей автобусной остановке. Но какие глаза! Сказка! При чернющих ресницах синие в зелень. Или, наоборот, зеленые в синеву. Как, простите за банальность, глубокая волна. Или… Мои колористические рассуждения прервались появлением автобуса.
Минут через десять, когда толпа входящих-выходящих в очередной раз повернула меня, я обнаружила обладателя фантастических глаз совсем рядом и решила, что вселенскую обиду можно пока отложить.
Увы, «экземпляр» не обращал на меня никакого внимания. А мог бы, хоть из вежливости. Несколько раз мне казалось, что Глаза обратились, наконец, на меня. Я этак небрежно поворачивала голову... и ничего подобного, глядит куда-то в пространство. Грубиян! Ну и не буду на него смотреть!
Такие размышления неплохо помогают скоротать время в переполненном транспорте. А то когда на ноге у тебя стоит сосед справа, в спину воткнулся дружеский локоть соседа слева, а в лицо дышит субъект, не просыхавший минимум неделю, — почему-то возникает соблазн следом за всякими великими умами определить человека как грязное животное и следом возненавидеть все человечество. А затем, естественно, — раз мы «грязные животные» — начать так же, как многие прочие, пихаться локтями, ходить по ногам и вообще...
А потом к зеркалу подходить не хочется. Пропади все пропадом! Найдем клад — буду ездить исключительно на такси.
Второй раз я заметила «объект с Глазами» часа через три. В автобусе — уже совсем другом — было не в пример свободнее. «Объект» стоял у самой двери и опять не обращал на меня никакого внимания!
В третий раз он обнаружился в супермаркете, где я покупала сыр. Вот еще новости! Разные совпадения в жизни случаются, но чтобы трижды в день пересечься на абсолютно непредсказуемом маршруте... У нас, знаете ли, не такой уж маленький город.
Может, он в самое сердце сражен моей неземной прелестью и теперь преследует объект внезапно вспыхнувшей страсти, а не подходит по причине неодолимой робости?
Конечно, все бывает, в том числе и страсть. Вот только мой «сопровождающий» никак не походил на того, кто способен испытывать хоть какую-нибудь робость. И вообще, нынче «робко» преследуют объект либо маньяки, либо…
Да, я слишком много читаю детективов. Но не могут эти «встречи» быть случайными. Не могут, и все. Вот только, если это настоящая слежка, то почему за мной, а не за Лелькой? Надо бы спросить, может, за ней тоже ходят. Хотя можно и не спрашивать — с ее близорукостью и нелюбовью к очкам она и слона не заметит.
Тем не менее, попытку я все же предприняла.
— Лелька! Какой сегодня за мной экземпляр ходил!
Попытка успехом не увенчалась. Лелька, посредине прихожей упоенно отковыривавшая обивку с кресла-качалки, только мотнула головой в сторону кухни:
— Потом расскажешь. Я там котлеты пожарила, а то каждый день рыба, у меня, кажется, скоро жабры отрастут, — она глянула на потолок и задумчиво добавила, — и плавники. — Она вернулась к прерванному было занятию. — Лучше погляди, какая прелесть! Тут и починка всего никакая нужна. Представляешь, какой будет класс!
Я еще раз попыталась рассказать про преследователя, однако Лелька только пожала плечами:
— Вот и хватит меня подкалывать, что на меня все западают — сама такая. А я зато придумала, как на звонки отвечать.
— Ну?
— Я говорю, что это ветеринарная лечебница, и ни про какой дом никто ничего не знает.
— Гениально! А я буду говорить, что прокуратура.
Мы дружно посмеялись, с нетерпением оглядываясь на телефонный аппарат, но тут Лелька покачала головой и разбила все планы весьма резонным замечанием:
— Только они уж второй день не звонят.
— А ведь точно. Интересно, что бы это значило? Не бросили же на полдороге. Наверное, решили сменить тактику. Не боишься, что еще чего придумают?
— Вот пусть сначала придумают, потом и мы придумывать начнем, — парировала бесстрашная Лелька. — Стас вчера телефон оставил, велел звонить в любое время.
— Ты ему рассказала? — удивилась я.
— Нет, конечно! Просто пожаловалась, что, кажется, попала в поле зрения квартирных мошенников.
— Ну и?
— Пожал плечами и сказал, что поскольку я не восьмидесятилетняя одинокая бабуля, значит, особо опасаться нечего.
— Погоди, откуда он вообще взялся?
— Да так, зашел спросить, как дела, не надо ли помочь.
— Ну-ну, моя милиция меня бережет. А металлоискатель не спрашивала? Или передумала?
— Вот еще — передумала! Если тут что есть — найду, иначе всю жизнь себе этого не прощу. Спросила, он обозвал меня Томом Сойером, но обещал достать. Иди уже ешь и не морочь мне голову, — и она с прежним увлечением погрузилась в мебельные внутренности.
Однако спокойно поужинать не удалось. Едва я успела справиться с половиной котлеты, из прихожей раздался посвист, которого не постыдился бы даже Соловей-Разбойник, и затем вопль:
— О-ё!
Решив, что Лелька съездила молотком себе по пальцу, я, однако, вышла поглядеть, вдруг медицинская помощь потребуется. Подруга сидела на полу возле кресла и держала в руках что-то вроде кожаной тетрадки. Или альбома. Когда я подошла, она как раз «это» открыла. Тут присвистнула уже я. Находка делала кое-что более понятным, а кое-что — менее.
— Та-та-та! Судя по блеску и разнообразию, это Жорино наследство. Вряд ли такое было во времена прежних жильцов. Только бормашины не хватает. Художник, говорите?
Озадаченная Лелька здорово напоминала котенка, который толкнул лапой мячик, собрался кинуться вдогонку, а тот возьми и прикатись обратно.
— Ты про что?
— А это, видишь ли, в кармашках гравировальные инструменты. Штихели называются.
— Та-ак. Для полного счастья не хватало только фальшивомонетчиков.
— Почему фальшивомонетчиков?
— Ну… я что-то где-то читала… А кто еще такими пользуется?
— Я думаю, что как раз фальшивомонетчики-то ими уже не пользуются. Другие времена, другая техника. Компьютеры и все такое. Хотя… мысль, безусловно, интересная.
Еще интереснее было то, что ни мне, ни Лельке не пришло в голову посоветоваться по поводу находки с какими-нибудь официальными лицами, ну хоть с тем же Стасом. Беззаконные мы с ней все-таки личности, неправедные. И на красный свет бегаем...
Кстати, о красном, неужели тем ребятам из бордового джипа как раз этот набор и нужен? И ради него весь сыр-бор? Стоп, мадам! Вместо того чтобы заниматься срочным материалом о подготовке к отопительному сезону, сидишь и упиваешься совершенно бессмысленными рассуждениями. И Лелька глядит на свой очередной перевод как-то рассеянно...
Да провалитесь вы пропадом со своими тайнами! Тут работы выше головы, а вместо этого в мозги лезет всякая дребедень. Клады, фальшивомонетчики, шпионы с синими глазами...
Та-ак. Терпение мое иссякло. Если это действительно крысы, я сейчас им хвосты поотрываю. Голыми руками. И на шею бантиками повяжу, чтоб неповадно было. Сколько можно — как спать ложишься, так начинается шурум-бурум.
Я прислушалась. Моя кровать стояла у наружной — примыкающей к сараю — стены, так что шум раздавался прямо у меня над ухом. Действительно, пора уже разобраться — то ли мне мерещится, то ли у нас в сарае стадо бегемотов бальным танцам обучается.
Выглянула в окно. Вот пропасть! Из сарая просачивался слабый свет. Да, пожалуй, придется побеспокоить любимую подругу.
— Лелька, спишь?
Лелька возлежала на диване в окружении полудюжины словарей и вовсю чего-то там переводила. В этой комнате шума было не слышно.
— Извини, что отвлекаю, но в сарае опять что-то шебуршит.
— Может, все-таки мышки? — с некоторой натугой и явной неохотой она оторвалась от лингвистических изысканий.
— Ага, громкие такие мыщки. И на удивление сообразительные — с фонариками.
— Вот черти, работать не дают! — выглянув в окно, Лелька призадумалась. — Нешто сходить поглядеть?
— А если мышкам не понравится, что их возня кого-то заинтересовала? — предположила осторожная я.
— Н-да, рискованно, — согласилась Лелька. — Ладно, не так еще и поздно. Следи в окно, я пойду Стасу позвоню.
В общем, это было весьма разумно. Но мне-то хотелось побыть героиней, понимаете? А Лельке хотелось позвонить участковому. Конфликт интересов, однако.
Стоя у окна, я пыталась сообразить, что делать, если «мышки» сейчас решат удалиться. Поднять шум, авось испугаются? Вооружиться сковородкой и прыгать на них с криком «банзай»? В кино нехорошим персонажам полагается тут же падать от неожиданности в обморок или что-то в этом роде, а главному герою остается лишь собрать весь смертоносный арсенал.
Собрать-то арсенал я тоже смогла бы…
А если наши «мышки» кино не смотрят? Если они в обморок не попадают, тут уж не до арсенала будет.
И, главное, я наверняка не смогу вовремя закончить материал. Хорошо им там изображать героев — когда никакой срочной работы над головой не висит. Тьфу!
Стас появился года через два. Хотя часы, наверное, отстучали минут десять. Влез в кухонное окно, благо оно выходило на противоположную от сарая сторону, зашел в мою комнату, послушал, посмотрел в окно…
На крышу сарая он, конечно, не полез. Погасил везде свет, абсолютно беззвучно — мне за неделю этого не удалось ни разу — открыл входную дверь и просочился наружу. Мы с Лелькой двинулись следом. Вот когда я порадовалась, что два дня назад не поленилась взять молоток и укрепить расшатанную ступеньку, скрипела она не слабее хорошей автосигнализации.
За углом сарая маячила темная фигура. Метра под два ростом. Или это со страху показалось?
В долю секунды Стас оказался возле фигуры, неуловимым движением усадил ее на землю и включил свой фонарь — аккурат злоумышленнику в лицо. Ай да участковый, ай да Анискин! А фонарь? Да это прямо прожектор ПВО какой-то! Фигура ойкнула, прислонилась к стене и зажмурилась. Росту действительно немаленкого, и плечи — во! — а вообще-то мальчишка. Лет, может, восемнадцати. Наш бравый капитан неожиданно отпустил парня и отвел фонарь чуть в сторону.
— Михаил? Ты чего это колобродишь, народ пугаешь? По ночам спать нужно. Не сильно я тебя?
Парень моргал, привыкая к свету.
— Станислав Андреевич? А... мы... извините...
Станислав Андреевич не стал дожидаться, пока «жертва» сформулирует свою мысль.
— Там Игорь с Витьком? — он мотнул головой на дверь сарая, откуда пробивался слабый свет.
— Ну! — Михаил попытался встать, с первого раза у него не получилось, он поморщился, потер бок. Капитан, не скрываясь, шагнул внутрь сарая, мы за ним. При свете фонаря, висевшего на стенке, двое стриженых парней не то собирали, не то разбирали какое-то железо. В углу стопкой лежали три-четыре гимнастических мата. Стас присел на них и укоризненно покачал головой:
— Нехорошо, ребята... В чужой дом, без приглашения... Спать людям мешаете... Игорек, положи железку, тяжело ведь.
— Станислав Андреевич, да мы ничего плохого... Мы хотели по-тихому все убрать. Блин! — парень, которого назвали Игорем, самый худой из троих, хотел, кажется, сказать что-то другое, но, глянув на Стаса, поперхнулся. А ведь и вправду блин! Предмет, который Игорь уронил себе на ногу, не мог быть ничем иным, кроме как блином от штанги. Он ведь тяжеленный! Удивительная выдержка у парня.
Среди остального «железа» столь же явно просматривались элементы импровизированного тренажерного зала: стойка под штангу, еще стопка блинов, седло от «велосипеда»...
— Нас еще Жора пустил, мы ему не мешали. И Валя тоже...
— Какая еще Валя? — среагировала я на появление нового имени. Прямо как в «Черной кошке», то бишь «Месте встречи», которое «изменить нельзя» — «кто такая, почему не знаю?» Что еще за Валя? Жорина супруга или так, пассия? Тогда почему Стас ничего про нее не сказал?
Мой вопрос, однако, остался без ответа. «Мальчики» предпочитали обращаться к хозяйке:
— Да мы за день все уберем, правда, не сердитесь.
Лелька «Валю» тоже проигнорировала:
— Погодите, народ, вы тут железо таскали? Тренировались?
Вот правильно! Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Пусть даже речь не о еде, а о чем-то совершенно противоположном.
— Ну да, а где же еще? В качалке дорого, да и ездить далеко. А у нас у всех сараи барахлом разным забиты...
— А зимой как же? — не унималась дотошная Лелька.
— Тут от дома тепло, только когда больше пятнадцати, тогда холодно, железо мерзнет.
— Мальчики, объясните, почему, когда вы тут пытались убирать, мне музыка мерещилась? — меня действительно страшно это занимало.
— Она не мерещилась, мы думали, с ней не так заметно будет. Ну, чтобы заглушало… Мало ли… Какая-то музыка, откуда-то доносится...
Лелька ошарашенно покачала головой:
— Потрясающе...
— Леля, вы их не ругайте, — вклинился в диалог Стас. — Мальчики очень приличные, да и помочь могут, если что. Ну там, забор починить, шкаф подвинуть, руки у ребят из нужного места растут, сами видите, — он широким жестом обвел обстановку импровизированного зала. — И живут рядом. Михаил — за вашим домом, только его ворота не на Губернаторскую, а на Речную выходят, а эта парочка чуть подальше. Может, они вам и не будут мешать? Вы ведь все равно сараем не пользуетесь?
— Да я вовсе не собираюсь их выгонять, пусть занимаются, только... можно нам с Ритой тоже?
Игорь с сомнением поглядел на нас. Ну, естественно, я и сама габаритами не отличаюсь, а Лелька и вовсе нежное создание. Но она уже «загорелась». А когда Лелька «вспыхивает», на чужие сомнения ей плевать.
— Думаете, только вам хочется поближе к дому заниматься? У меня сынишке пять лет, ему тоже не вредно будет, а то кожа да кости. Под вашим руководством, а? — Спортсмены от счастья потеряли, похоже, дар речи — только закивали наперебой. Лелька полюбовалась немой сценой и махнула рукой. — Пошли чаю попьем, а то у нас с Риткой еще работы навалом. Только вы уж сегодня не шумите, ладно? Завтра по свету придете и займетесь. Вам ведь ключ от калитки не нужен?
— Нет, — опомнился Михаил, уже переставший держаться за бок. — Там у забора доска сдвигается.
— Ну вот и ладушки, — Лелька скользнула в дверь первая. Ага, догадалась я, улыбаться доблестной милиции ты готова, однако показывать сегодняшнюю находку не хочешь, а оставила ее на столе, на самом виду. Не возражаю!
Что же за Жора тут жил? И что за «Валя», которая «тоже»?
В процессе опустошения пятилитрового чайника — кстати, тоже трофей знаменитой Генеральной Уборки — удалось выяснить, что «Валя» был вовсе не тетей, а дядей Валерой, водил знакомство с Жорой, приходил к нему, даже жил тут некоторое время. Стас, на котором аккурат в это время висели разборки между местными и пришлыми — «рыночными» — жильцами, в подробности не вникал. Мужик — то есть «Валя» — вроде приличный, проблем не создавал, чего цепляться. Все лучше, чем пустой дом на участке. Документы на всякий случай проверил — правда, фамилию забыл уже — и все.
«Дополнительный» жилец, да… Это объясняло, почему «те, кто» (не знаю кто, не знаю, чего им надо, но чего-то ведь добиваются) пристали к дому именно сейчас. Магараджа не магараджа, но после смерти Жоры можно было пирамиду Хеопса очистить, не то что один дом. А вот с посторонним жильцом — это вряд ли.
Что же им тут нужно, и кто такой Жора — хозяин содержимого или еще один посторонний жилец? На его личность в процессе чаепития не пролилось ни малейшего светлого лучика.
Проводив гостей, мы дружно решили сварить еще и кофейку. Перед ночным авралом. Работа, знаете ли, должна быть сделана, невзирая ни на какие приключения. Хотя, нельзя не признать, вечер и так выдался на удивление плодотворный. Лелька долго молчала, уткнувшись в чашку и забавно наморщив лоб, а потом вдруг изрекла:
— А тебе не кажется, что подвал слишком маленький? Меньше половины дома.
Понять-то я ее поняла, но восторга сие понимание не вызвало.
— Лелька! — простонала я. — Тебе что, мало на сегодня? Мне-то чуть доделать осталось, на час работы, но ты-то, похоже, в самой середине?
— Ну, мы быстренько, а, Рит? Не может же быть, что под половиной дома подвал, а вторая половина глухая.
Вот ведь неугомонная! Вынь да положь клад, и все тут. Я вздохнула и подытожила:
— У тебя явно золотая лихорадка в острой форме. Ладно, больным, говорят, надо потакать, полезли.
Спустившись в подвал, мы тщательно осмотрели внутреннюю стену. Полстены занимали водогрейные конструкции, очевидно, намертво к ней приклепанные, остальная половина выглядела чинно, благопристойно и не имела ни малейших признаков каких-то дверей.
— Ну, не знаю, разве что под крыльцом... да, может, и нет там никакого подвала, фундамент, и все, — предположила я. Признаться, все это «кладоискательство» мне уже порядком надоело. А главное — ужасно затягивает, даже азарт какой-то появился. Все, хватит!
Но Лелька не унималась.
— А ты заметила, сколько в этом доме вторых дверей? В угольный подвал две дырки, в мою комнату из-под лестницы можно войти, даже черный ход есть, хотя и заколочен.
— Ну и что ты предлагаешь? Разобрать лестницу и поискать под ней? Прямо сейчас?
— Нет, прямо сейчас у нас, наверное, не получится, — совершенно убитым голосом согласилась Лелька.
На следующий день я, едва выйдя из дому, начала высматривать вчерашнего «преследователя». Увы! За весь день поблизости не мелькнуло никого, хотя бы отдаленно на него похожего. Ни на остановках, ни в транспорте, ни в магазинах, не говоря уж про редакцию. Жаль! Может, просто глаза у меня с недосыпу слипались?
Из редакции я позвонила знакомым ребятам из прессцентра областного УВД и попросила связать с кем-нибудь, кто занимается фальшивомонетчиками, дескать, хочется сориентироваться в ситуации. Уж очень мне не давала покоя вчерашняя находка. Я, естественно, не собиралась про нее рассказывать, но хотелось проконсультироваться. Об очередной крупной партии фальшивых долларов вторую неделю твердили и радио, и ТВ, так что мой интерес особого удивления не вызвал. Восторга, впрочем, тоже: «Ну, Рит, для печати пока ничего, все сырое, а поговорить и прояснить ситуацию есть с кем, только подожди пару дней, один человечек появится, я тебя с ним свяжу». Ну спасибо, хоть совсем не послали.
Вернувшись домой, я обнаружила у ворот знакомую «восьмерку», и, открывая калитку, услышала чей-то раздраженный голос:
— Вы совершенно определенно обещали!
На крыльце стояла растерянная Лелька, а напротив — такая вся из себя дама. В белом льняном костюме с бледно-лиловым шейным платком и в фиолетовой шляпке. Дама возмущенно бедной Лельке выговаривала:
— Вы твердо сказали сто тысяч, а теперь начинаете крутить! Я не позволю так с собой обращаться! У меня есть свидетели!
Я решила помочь.
— Мадам, насколько мне известно — а мне известно, можете поверить — Элеонора Сергеевна ничего не подписывала, так что она имеет полное право передумать, это вам любой юрист скажет.
— А вы вообще молчите, вы тут никто!
Какая странная дама… И что с ней делать, силой выгонять?
За моей спиной послышался слабый скрип. Обернувшись, я увидела, как сквозь дыру в заборе лезет чья-то спина. Главное, убедительно так лезет, аж забор трещит. Очутившись на нашей территории, спина повернулась и оказалась Михаилом, держащим в руках немыслимых размеров арбуз.
— Вот, это вам.
Дама, смерив «группу поддержки» уничтожающим взглядом, ретировалась. Лелька хотела подхватить арбуз, но Михаил виновато покачал головой:
— Не, он тяжелый, я сам, — отнес на кухню — мы только успевали открывать перед ним двери — водрузил на стол и робко спросил:
— Можно, я пока начну железо собирать? А Игорь с Витьком сейчас подойдут. — Мы с Лелькой дружно расхохотались, настолько забавной получилась вся эта сцена. Интересно, а как наши соседи-спортсмены догадались, что мы обожаем этот «фрукт» больше всего на свете?
Мы с восторгом принялись за подарок, а спортсмены тем временем развили самую бурную деятельность. Видимо, на радостях, что спортзал продолжает свое существование, к тому же абсолютно легально. Оставив Игоря восстанавливать разобранные снаряды, Миша с Витьком поволокли на свалку коробки с барахлом, которые уже успели порядком намозолить нам глаза. Из сарая доносились лязг и грохот, впрочем, не особенно сильные — на кухне не было слышно, только в прихожей. Потом опять появился Михаил:
— Там, в сарае еще разбитый холодильник у стенки. Он с самого начала там стоял, мы не трогали. Если не нужен, может, и его заодно вынести?
Мы переглянулись — зачем нам разбитый холодильник, у нас два целых есть — и кивнули:
— Выносите.
Через пять минут Михаил прибежал снова:
— Там... ну, вы сами посмотрите.
Посмотрели.
И поняли, что, кажется, разбирать лестницу нам все-таки не придется. Если то, что ребята обнаружили под холодильником, не ход в подвал, который пыталась разыскать Лелька, тогда я вице-король Индии. Но ни слонов, ни свиты у меня нет, значит, наверное, это все-таки ход в подвал. Точно такой же, как в угольный, с другой стороны дома. И, конечно, с громадным амбарным замком.
Лелька принесла ключи от ворот и от угольного подвала, но ни тот, ни другой не подошли, Подвальный не хотел поворачиваться, хотя мы по совету Витька и налили в замок масла, а тот, что от ворот, вообще болтался в скважине, как пробка от аптечного пузырька в горлышке шампанской бутылки. Михаил было схватился за ломик, но мы вспомнили про те ключи, что нашлись в кухонном столе. Один из них, пусть с хрустом и скрежетом, но все-таки повернулся. Пришлось еще поколотить по дужке замка, которая никак не хотела выходить из гнезда — похоже, люк не трогали по меньшей мере лет десять, так все заросло.
— Ну, открываем?
Какой-то железкой подковырнули приржавевшую крышку, подняли, прислонили к стене. Вниз шла крутая деревянная лесенка, такая же, как в подвале под кухней.
Ни я, ни Лелька не стали упираться, когда нас отодвинули назад. Смелость, знаете ли, смелостью, но лезть вперед мужиков — это уже идиотизм, правда?
Вооружившись фонариками, первыми по узенькой лесенке двинулись вниз Михаил с Игорем, за ними Витек, потом мы. Что удивительно, не пахло никакой затхлостью, которая имеет обыкновение накапливаться в долго закрытых помещениях. На середине лестницы мы услышали Мишин голос:
— Народ, глаза поберегите, тут, кажется... — и зажмурились, а открыв глаза, увидели свет. Не виляющие лучи фонарей, а нормальное ровное освещение. Ну, может, немного тусклое.
— Класс! Даже электричество работает!
Однако никаких других приятных сюрпризов подвал не преподнес. Голые стены, вдоль потолка отопительные трубы, лампочка посредине, две розетки — и все. Ах да, еще вентиляционное окошко, выведенное, судя по расположению, под крыльцо.
Никаких тебе сундуков с бриллиантами, прикованных скелетов, загадочных люков или на худой конец выдвижных кирпичей. В углу еще одна лестница и люк в потолке. Открываться он по идее должен под диваном, на котором я сплю и под которым мы обнаружили фотоальбом. Люком, судя по его виду, не пользовались также лет десять, а то и все двадцать.
Получается, что таинственный Жора к подвалу отношения не имел, и скорее всего вообще не знал о его существовании.
Обидно! Тайная комната, а в ней — ни-че-го! Наша теплая компания буквально обнюхала каждый сантиметр поверхности — увы! Собрали только две-три горсти потемневших от старости древесных стружек. Мастерская тут была, что ли?
На этот раз первой оправилась от приступа золотой лихорадки и вспомнила о насущных жизненных потребностях Лелька:
— Слушайте, мальчики, а ведь здесь должно быть тепло зимой?
— Ну, — отозвался Игорь. Витек, как всегда, промолчал. Какой-то он у них робкий все-таки. — Запаха сырости нет, значит, не мокнет, даже потолок чистый. Трубы отопительные, а к этой стене с другой стороны котел примыкает. Должно быть тепло.
— Так чего мучиться в сарае, когда вот он, готовый зал?
«Мальчики», кажется, на минуту забыли, что такое «дышать», и глядели на Лельку восторженно-влюбленно — так, наверное какой-нибудь религиозный фанатик смотрит на давным-давно утерянную и чудом обретенную святыню. Как они завопили, когда мы собрались за ведрами и тряпками! Но уж тут мы были непреклонны и полы вымыли сами. В конце концов, женщина должна облагораживать окружающую действительность не одним только фактом своего присутствия. А если еще есть кому восхититься результатом — это вообще предел мечтаний!
Проявив чудеса трудового героизма, наши спортсмены закончили переустановку железа в тот же вечер. Как результат — следующие два дня мы с Лелькой передвигались со скрипом, а лестницы воспринимали, как особо изощренные орудия пыток. Перезанимались на радостях, бывает.
К концу недели мышцы, как и положено, начали приходить в себя. И очень вовремя, потому что в пятницу утром я обнаружила на своем редакционном столе записку. Мол, звонили из прессцентра УВД: майор Ильин ждет меня тогда-то и там-то.
Открыв дверь нужного кабинета, я остолбенела. Нет, вообще-то я улыбнулась, поздоровалась, вошла и остановилась у стола, такая вся из себя наивная журналисточка в погоне за микроскопическими сенсациями. Но сердце, кажется, остановилось. Ибо за столом сидел давешний мой «преследователь».
На большинство моих знакомых дамского пола он, скорее всего, не произвел бы особого впечатления: рост не больше 180, ни тебе накачанных плеч, ни внешности киногероя. Худой, стриженый. Ничего, кроме глаз, пардон за невольный каламбур, в глаза не бросается. И кольцо обручальное, чтоб тебе пропасть!
— День добрый, присаживайтесь. Вы Рита? Меня зовут Никита Игоревич.
Да уж… Никита Игоревич Ильин — надо же! Только Змея Горыныча и половецких плясок не хватает. Черт, ведь готовилась, а тут все слова позабыла, сижу и мямлю что-то несусветное...
— Вы же понимаете, Никита Игоревич, какая сейчас ситуация. Опять возникла очередная партия фальшивых долларов, все взахлеб это обсуждают. Ну вот, народ нам звонит, интересуется, как обстоят дела у нас в городе, — вру беспардонно, за последние три недели только одна ненормальная и позвонила — допытывалась, не подорожает ли из-за этих фальшивых долларов проезд на общественном транспорте. — Мы ведь люди подневольные, зависим от общественных запросов, а народ имеет право знать, правда?
— Ну? — кто бы мог подумать, что в такое коротенькое словечко можно вложить столько скепсиса.
— Расскажите хотя бы то, что можно? — я постаралась, чтобы это прозвучало как можно жалобнее. В конце концов, если он не желает со мной разговаривать, так выгнал бы и дело с концом. Нет, сидит и разглядывает, как бактерию под микроскопом.
— Вы когда об этом писать собираетесь?
— Ну, не в ближайшие неделю-две, — а если честно, напомнила я сама себе, то и вовсе не собираюсь, но этого тебе, товарищ майор, знать не обязательно. — Мне бы хоть как-то сориентироваться, понять, что происходит...
— Видите ли, Рита... Ничего, что я без отчества?
— Конечно-конечно, — я максимально мило улыбнулась. — Когда меня по отчеству зовут, начинает казаться, что мне восемьдесят лет.
Как правило, сия немудреная шуточка переводит беседу в более-менее «личную» плоскость, и разговаривать становится куда легче. Увы! Хозяин кабинета оставался холоден и официален.
— А почему вы именно ко мне пришли?
— Так к кому из пресс-службы направили, к тому и пришла.
Господин майор задумался минуты на две. Странно все это. Может, прессцентр в какие-то свои игры играет? Наконец мой визави что-то для себя решил:
— Видите ли, Рита, это ведь все касается Москвы, ну, Питера, в конце концов...
Интересно… И не выгоняет, и говорить явно не хочет.
— Я, конечно, не специалист, но простой здравый смысл подсказывает, что фальшивка такого объема неизбежно расползется по всей России, разве нет?
— В какой-то мере вы правы. А на практике… Кое-что, конечно, есть, только вам же столичных скандалов подавай, а у нас свои дела, внутренние, поскромнее.
— Так это еще интереснее! — между прочим, это я воскликнула совершенно искренне, «внутригородские» дела занимали меня сильнее всего, вдруг удастся из всего этого еще и материальчик какой-нибудь соорудить. Но увы!
— Собственно, на данный момент... — и тут я совершенно рефлекторно посмотрела на часы, а он это, естественно, заметил и тут же воспользовался. — Вы торопитесь?
— Нет, вовсе нет!
— Я, собственно, в этом отделе временно, так что сейчас тоже не очень готов. Может быть, мы немного отложим нашу беседу?
И какого же дьявола мне звонили из пресс-службы? Да, похоже, мальчик Витя, что там сидит, действительно решал при этом свои, сугубо личные проблемы…
— Надолго? — я искренне расстроилась, как-то «позабыв», что он ходил за мной целый день (а может, и больше, только я не заметила), значит, вся эта безличная официальность — не более чем игра. Или он вовсе за мной не ходил?
— Не огорчайтесь так уж сильно. Или начальство будет очень недовольно? — он, наконец, улыбнулся, что, наверное, следовало считать прямым приглашением. Вот только к чему? — Давайте перенесем нашу беседу на нерабочее поле?
Так он все-таки клинья подбивает? Ничего не понимаю!
В общем, договорились на завтра у меня. На визитке написала еще и Лелькин телефон — мол, вечером меня можно будет застать «вот тут».
— До какого времени?
— Ну, часов до двенадцати точно, — очень мне надо, чтобы он звонил посреди ночи.
— Вы там ночуете?
Ну знаете ли! Допрашивать — это такая оперская привычка, что ли?
— А в чем дело?! Это какой-то криминал?
Он расхохотался. Хорош все-таки, сил моих нет, и смеется так... прямо как нормальный человек...
— Да боже упаси! Просто я утром буду в этом районе, мог бы и вас захватить, я на машине.
Опять не поймешь: то ли это попытка «перейти на личности», то ли... Бредовая идея, но, может, его Лелькин дом интересует? А что? Достаточно абсурдно, чтобы оказаться правдой?
Да не так уж, пожалуй, и абсурдно. Во всяком случае более правдоподобно, чем «личный интерес». Может, то, что говорил господин майор, и можно принять за авансы, но… Нет, не думаю. Некоторый мужской интерес присутствовал, только, по правде сказать, маловатенький. Господин Ильин явно думал параллельно о чем-то более насущном. Знать бы — о чем…
Ничего не скажешь, денек выдался... насыщенный. Размышления о загадочном майоре занимали меня весь его остаток. Вечером же мы с Лелькой, невзирая на побаливающие мышцы, естественно, продолжили свои «танцы» в свежеоборудованном зале. Все-таки насколько комфортнее заниматься, когда поблизости качаются крепкие мужики — всегда есть кому подстраховать. Вот только при них не поговоришь. Хотя, если в зале не просто время проводить, то все равно не до разговоров.
Потом мы всей толпой отправились попить чайку. Засиделись за полночь. Прощаясь, Михаил воткнул над телефоном бумажку с номером:
— Вот. Если что понадобится, звоните. В любое время. Ночью тоже. Телефон у меня в комнате, — и так смешно при этом набычился. Ну, какой он медведь — медвежонок. Правда, большой очень.
Потом мы с Лелькой еще часа два обсуждали мои «новости». Да, да, да, баб хлебом не корми, дай языки почесать. Ну и что? Не о тряпках же!
Конечно, утренний подъем опять превратился в проблему, и к себе домой я влетела за десять минут до оговоренного времени. Только успела более-менее ликвидировать «нормальный рабочий беспорядок» и пылевые сугробы — складывается впечатление, что пыль чувствует отсутствие хозяина и скапливается с утроенной скоростью — как раздался звонок в дверь. Видимо, для человека, привыкшего носить форму, «часов в одиннадцать» означает «одиннадцать ноль-ноль», и никак иначе.
Около часа гость зачем-то просматривал мои тексты, время от времени задавая какие-то непонятные вопросы. Я, изображая рабочий энтузиазм, написала аж десять строчек и сварила кофе.
Затем господин Ильин минут двадцать «освещал интересующий меня вопрос». Мастерски освещал, надо сказать: ничего, что не проскакивало бы уже в газетах или на ТВ, в рассказе не было. Виртуоз! Ему бы в политики податься…
— Вот, собственно, в общих чертах и все. Вас еще что-то интересует?
Ну, однова живем! Я глубоко-преглубоко вдохнула...
— Никита Игоревич, только один еще вопрос.
— Хоть десять.
— Зачем вы за мной ходили?
— Какая вы… наблюдательная девушка…
Правильно, он же не знает, что дело отнюдь не в наблюдательности, просто его... э-э... мужественный облик потряс мое… э-э… девическое воображение.
— По уму следовало бы не интервью вам давать, а вас-то и допросить.
— Это на какую же тему?
Он пожал плечами:
— Обо всем, что вам известно.
— Мне многое известно, можно попытаться. При хорошем раскладе лет за десять управитесь, — зачем я начала хамить, я и сама не знала. Не то от обиды, не то по природной вредности характера. Однако на господина майора моя наглость отчего-то не произвела впечатления. Во всяком случае, голоса он не повысил и сохранил на лице все-то же задумчиво-непроницаемое выражение.
Сосредоточенно изучая рисунок на шторах, гость равнодушно заметил:
— Мне думается, что ваш интерес к фальшивомонетчикам вызван отнюдь не профессиональными изысканиями или, как вы выразились, сложившейся ситуацией, — и взял паузу. Прямо в лучших традициях классического театра. Казалось, он может промолчать так лет двести. Я сломалась первой:
— Ну предположим, что у меня какой-то личный интерес. Это ведь не значит, что меня непременно нужно в чем-то подозревать? Потому что я и сама не знаю, что это за интерес. И позволю себе заметить, что даже если меня и следует в чем-то подозревать, то вы все равно ничем не рискуете. Если я в чем-то замешана, то ничего нового не узнаю, если нет — что вы теряете? Что я сдуру где-то проболтаюсь?
— Да кто вас знает… Хотя сдуру проболтаться — это вряд ли.
Эх, люблю, когда хвалят! Даже настроение поднялось. Все-таки Никита Игоревич — душка. Правда, бесцветное «господин майор» ему не подходит. Надо бы что-то такое же сдержанное, но более геррроическое. Ну например… Герр майор. Идеально.
— Тогда рассказывайте. Жора?
— Вообще-то в этом доме в разное время квартировало человек десять. Но вы правы. Жора... Мастер-гравер, виртуоз, когда-то... ну да это уже археология.
— Его убили?
— Может быть, и нет. Случайности все-таки бывают.
— Никита, а разве для изготовления фальшивок до сих пор используют клише? Зачем нужен гравер? Новые технологии и все такое...
— Неужто вы инструменты Жорины обнаружили? Ну молодцы! Берегите, это ж музейный экспонат!
— Я серьезно!
— И я серьезно. Да ладно, ладно. Когда Жора приехал сюда, около него начала крутиться кое-какая публика... Наша публика, местная...
И тут у меня в голове начала складываться очень даже логичная картинка.
— Жора привез сюда часть «продукции», и ваша публика теперь пытается до нее добраться, точно?
— Ну где-то так. И было бы очень неплохо эту, как вы выразились, «продукцию» найти и ликвидировать.
— Видите ли, Никита... — и я вкратце рассказала ему предысторию: наследство, звонки, визиты...
Дура, трижды идиотка! Только сейчас мне пришло в голову, что герр майор может разыскивать «продукцию» отнюдь не по долгу службы. Хотя… если он из «искателей», про звонки и прочие глупости и так знает. А вот наследство все равно в картинку не укладывалось. Наверное, все эти сомнения достаточно явственно отразились на моей физиономии, потому что герр майор усмехнулся:
— Рита, как вы полагаете, кто из нас сейчас больше рискует?
— Я, конечно!
— Н-да? Ну, может быть. Во всяком случае, теперь ясно, что местонахождение этой самой «продукции» никому из Жориных знакомых неизвестно, иначе давно бы уже достали и никого не тревожили. Так что вы мне все-таки здорово помогли, хотя наверняка не рассказали и половины того, что вам известно.
— Ну извините, чем богаты...
— Не рычите, я ваш должник. Может, вас в театр сводить?
— В театр? — изумилась я.
— Ну не в кабак же вас приглашать, — он усмехнулся. — Ну что? Вот прямо сейчас, а?
Ничего не понимаю!
За несколько шагов до калитки Ильин вдруг шагнул вперед, неуловимым движением отправив меня к себе за спину. Я и сообразить не успела, что происходит, как тьма вытолкнула из себя какую-то тень, которая кинулась к нам с воплем:
— Я так и знал! Так и знал!.. Ты!.. Что ты себе позволяешь?! У тебя ребенок, а ты мужиков в дом тащишь!.. Шлюха!.. Я сейчас… Пусти!.. Пусти, скотина!..
Последний вопль прозвучал уже не столь… экспрессивно. Я, конечно, не разглядела, что там произошло, но, судя по звуковым эффектам, Никита мгновенно блокировал нападение и прижал «тень» к забору, приговаривая:
— Если меня… в темном месте… прислонить к теплой стеночке… то со мной еще очень можно… поговорить… Какие, однако, у тебя… энергичные поклонники.
Цитата из Жванецкого прозвучала настолько к месту, что меня начал разбирать хохот, так что я только и смогла выдавить:
— У меня?
— А что, не твой джигит?
— Темно, однако, не разгляжу. Но сомневаюсь, мои так неприлично себя не ведут…
— Кто это? — неожиданно вопросил прижатый к забору «джигит» хриплым шепотом.
Никита Игоревич свободной рукой добыл из кармана фонарик и щелкнул кнопочкой. Я пригляделась…
— Вроде знакомый кто-то, а может, и нет…
— Рита?!! — похоже, «неопознанный объект» впал в шок. — А где Элечка?
И тут до меня дошло. Элечкой, кроме нежной мамочки, Лельку звал один-единственный человек — бывший супруг. Значит, он дожидался тут ненаглядную, принял меня за нее, а сопровождающий мужик привел его, естественно, в бешенство. Бедненький…
— Лелька у мамы, поехала Дениску навестить, — сообщила я «бедненькому» довольно сурово. Все-таки он сильно меня напугал. Отчасти потому же я и соврала насчет «Лелька у мамы», не хотелось объясняться. Как говорил один наш писатель, «иногда ложь предпочтительнее правды хотя бы тем, что короче». Выяснить, куда Лелька девалась, я успею, а этого надо бы поскорей отправить с глаз долой. — Никит, отпусти его, это Лелькин супруг, хоть и бывший. А ты смотрел бы, прежде чем на людей кидаться…
Супруг рассыпался в извинениях:
— Ну Рит, ну не сдержался… Я повидаться хотел, дома нет никого, думал, это она возвращается. С кем-то!
Все это сильно напоминало гротескное исполнение сцены на Новом мосту из «Трех мушкетеров» (помните, когда д’Артаньян бросается на Бэкингема, приняв его даму за Констанцию?) — сегодня что, вечер цитат? То Жванецкий, то Дюма…
— Иди уже домой, влюбленный! Лелька послезавтра должна вернуться. И, знаешь, если ты ей такие же сцены будешь закатывать — тогда тебе точно ничего не светит. Как-нибудь держи уже себя в руках, взрослый ведь человек, а?
Покинутый супруг еще минут пять расшаркивался, но в конце концов отбыл восвояси.
Мне смертельно хотелось, чтобы этот денек уже закончился…
Ильин, прощаясь, церемонно поклонился и велел звонить, «если что». Кажется, это называется «дежа вю»…
Дом действительно стоял темный и пустой. На кухонном столе поджидала записка:
«Звонила мама, надо съездить. Заодно покажу альбом, может, кого опознает».
Ну надо же! А я, оказывается, и не соврала ни грамма.
Погасив свет, я устроилась в уголке кухонного диванчика. Хотелось хотя бы немного упорядочить мысли и впечатления. Что же все-таки происходит? Кто такой Никита, то бишь, на чьей он стороне? Откуда взялся этот неожиданный дом? Что за люди и зачем вокруг него вертятся?
Значит, господин Жора имеет отношение к некоей... э-э... организации, занимающейся изготовлением фальшивых баксов, так? Вроде так. Ах, да! Время должно быть прошедшее: и «организации», если я правильно поняла Никиту, уже не существует, и сам Жора сегодня ни к чему никакого отношения иметь не может. Убийство или несчастный случай — непонятно. Но так или иначе, а, как выражаются авторы милицейских сериалов, «главный фигурант из дела выбыл».
Откуда он приехал — неизвестно (то есть, мне неизвестно, Ильин-то, наверное, знает), зато известно, что приехал не «пустой». Потом вокруг Жоры или, точнее, вокруг его «багажа» начала крутиться некая публика — почти наверняка она же сейчас терроризировала Лельку звонками и визитами. Вопрос непринципиальный, но по теме: они дом всерьез покупать собирались? Впрочем, ситуацию это ни на грамм не меняет.
А вот Никита Игоревич Ильин — совсем другое дело. Его мотивы меняют ситуацию радикально. Ведь не исключено, что он из той же компании. Милый, конечно, славный и ужасно обаятельный, но, как известно, криминальные наклонности обаянию не помеха.
Один необоснованный вывод я все же сделала: кем бы герр майор ни был — Ильей Муромцем или Соловьем-Разбойником — работает он исключительно на себя. Хотя, возможно, и в компании с «плохими мальчиками». Ладно, лишнего я ему, кажется, не наговорила, а на какой он стороне, дай бог, выяснится.
И все они ищут Жорин «багаж». Вместе или по отдельности — следующий вопрос.
Велик ли «багаж», непонятно, но, должно быть, немало, счет должен идти по меньшей мере на сотни тысяч. Самая популярная купюра — сто баксов. Тогда десять тысяч — пачка примерно семь на пятнадцать и толщиной сантиметр. Сто тысяч — то же самое «толщиной» десять сантиметров. Миллион — если плотно считать — семьдесят на пятнадцать на десять. Примерно. Ну или тридцать пять на тридцать на десять. Объем хорошего чемоданчика. Или, в более-менее мелких купюрах, даже чемодана.
Где Жора мог это запрятать?
Дом мы с Лелькой более-менее обыскали, вот разве что кладовку так и не обследовали, а там, если не слона, то по крайней мере ослика спрятать можно. Но к кладовке у меня лично душа не лежит — во-первых, примитивно, во-вторых, неудобно, то есть труднодоступно, и вообще вряд ли. Почему вряд ли? А вот потому. Не нравится мне эта идея, и все тут. Может, это женская интуиция.
Тайник в каком-то из шкафов? Вообще-то возможно, дверцы и ящички обнаруживаются по всему дому в количествах прямо-таки коллекционных. Правда, все, похоже, старые, но это на первый, самый поверхностный взгляд. Надо будет завтра взять линеечку и аккуратненько все шкафчики промерить. Снаружи и внутри — не проявится ли какое несоответствие. И, кстати, неплохо бы повнимательнее осмотреть полы, тайничок под половицами — изобретение столь же древнее, сколько удобное. Хотя полы Лелька и так собирается перестилать, уж очень они старые. А при наружном осмотре я вряд ли что обнаружу, судя по тому, каким мастером-золотые руки был Жора. Так что, полы пока оставим…
Зазвонил телефон. Трубку снимать не хотелось, и вообще, какие звонки во втором часу ночи? Ну их всех к лешему! Телефон, однако, не утихал. Отзвонив раз пятнадцать, на минуту умолк и завелся снова. Потом еще раз. Может, Ильин проверяет, как у меня дела? Но зачем? А вот нетушки, сплю я, и все тут! Наконец звонивший, видимо, уверился в безнадежности предприятия, и телефон замолчал совсем.
Тем не менее, направление мыслей как-то изменилось. Теперь меня начал занимать другой «главный» вопрос — а зачем фальшивые баксы мне лично? Практической пользы никакой, моральное удовольствие сомнительное, а риск, вероятно, немаленький. Но с другой стороны — заманчиво-то как, а?
Продолжим. Точно ли «багаж» спрятан именно в доме? То, что Жора тут жил, ни о чем не говорит. Спрятать доллары он мог где угодно: на заброшенной стройке, на ближайшей свалке, у женщины...
Кстати, дама, приезжавшая на «восьмерке», была очень даже ничего. Для романтической истории вполне подходит. Может, и баксы у нее? А приятелей она просто водит за нос… Нет, вряд ли. Зачем морочить приятелей, если с деньгами вполне можно уже куда-нибудь свалить. Ведь и «публика» в целом, и дама в частности — все явно нацелены на этот дом. Обоснованно или так, по недостатку информации?
Стоп. Что-то у меня не складывается. Дом они, вероятно, уже осмотрели, времени на это было вполне достаточно. И, если не совсем дураки, должны были вычислить второй подвал, мы-то вначале вычислили, потом нашли. Впрочем, вспомнив, в каком состоянии находился подвальный люк, я решила, что мы все-таки были его первооткрывателями, и слегка расслабилась. Даже задремала…
В глаза ударил резкий свет фар: какой-то умник, поворачивая в наш переулок, врубил «дальний». Правда, сразу выключил. Но перед этим успел остановиться, причем точно под нашими окнами. Чего это ему понадобилось? Я осторожненько выглянула: под окном стоял очень знакомый джип. Собственно, джип-то, может, и другой — освещение оставляло желать лучшего — но публика их него вылезала прямо родная: «качок», кажется, тот самый, которого я застала во дворе в понедельник, и дама, наезжавшая на Лельку два дня назад, хоть и сменила костюм, но была достаточно узнаваема. Компания приблизилась к калитке и пропала из вида.
Из окон Лелькиной комнаты просматривалась половина двора. Свет от уличных фонарей сюда не проникал, и рассмотреть что-нибудь было весьма затруднительно, но, поскольку я уже второй час сидела в полной темноте, удалось заметить темные фигуры, двинувшиеся в сторону двери. Я осторожно пробралась в прихожую. Тихо. Из своего окна успела заметить, как закрывалась дверь сарая. Беззвучно. Наши ребятишки, Михаил сотоварищи, во время своих тайных тренировок петли смазывали регулярно.
Ну и? В смысле, что мне теперь делать? Какое-то время этим господам понадобится, чтобы открыть замок подвального люка. Его сегодня почистили, так что догадаться об исходном состоянии запоров они не смогут. А ведь — вспомнила я свой последний перед появлением незваных гостей вывод — если судить по запущенности замка и петель, Жора в этом подвале никогда не был. Но господа-то этого не знают!
Стоп. А второй люк, до которого мы так и не добрались? Он должен располагаться под моим диваном, а двигать эту бандуру нам было катастрофически лень. К тому же фотографии и прочий мусор явно скапливались там на протяжении не одного года. Отлично. Раз к этому выводу пришли мы с Лелькой, до того же самого могли додуматься и нынешние гости Осмотрели опорную раму и решили, что диван не двигался с места лет эдак десять. Так... Или не так…
Вот сейчас залезут в подвал и начнут открывать потолочный люк — и прямо в дом! Что же делать?
Еще раз стоп. А чего я, собственно, боюсь? Чтобы поднять этот люк вместе с диваном, нужна, как минимум, пара-тройка Шварценеггеров. Значит, внутренний люк отпадает. Тот, что в сарае, они минут за десять откроют, полезут внутрь, одного оставят сторожить. Будут ли они осматривать подвал, обнаружив, что он обитаем? А почему нет? Их должны интересовать стены и полы, при наличии тренажеров и прочего железа осмотр займет... А черт его знает, сколько — пока не надоест.
Возвращаемся на исходные позиции — мне-то что делать? Была бы Лелька, позвонила бы Стасу, а я так и не удосужилась записать его телефон. Никита? Нет, не хочу рисковать. Если он из «этих», последствия могут быть совершенно непредсказуемыми.
Или, наоборот, предсказуемыми.
Можно еще попытаться разыскать товарища участкового через 02. Я потратила на обдумывание этой идеи аж полминуты — она, идея, восхитительной не выглядела. Ни с какого боку.
И тут я вспомнила про Михаила. Где-то он давеча номер записал, черт, забыла… Ах, да, торчит из-под телефонного аппарата, так, давай тихонечко на кухню… Грешно, конечно, втравливать ребенка в такое дело, но «ребенок» крупнее меня раза в два, а сильнее вчетверо. Окончательно я успокоила себя тем, что «ребенок» может просто-напросто знать домашний телефон Стаса...
Ситуацию я изложила насколько смогла кратко: несколько нехороших людей проявляют нездоровый интерес к дому, сейчас они проникли в подвал, я одна, нельзя ли помочь? Кажется, подняла «ребенка» с постели, однако он сразу все уловил и только поинтересовался общим количеством «гостей» и наличием оружия. Велел сидеть тихо и смотреть, не вылезут ли посетители наружу. Нужного телефонного номера у Михаила, увы, не было, но он моментально предложил альтернативный вариант:
— Позвоню Игорю, отправлю за Станиславом Андреевичем, пусть срочно вам перезвонит. Да, в сарае ваш телефон не слышно, я точно знаю. Сам влезу в дырку и посмотрю на обстановку.
Я попросила — Боже упаси! — не лезть на рожон, дождаться Стаса, и он повесил трубку. Минут через пять телефон зазвонил. Это был, однако, не Стас, а снова Михаил:
— У сарая никого, я попробую тихонько подобраться, может, удастся дверь закрыть, — и, не слушая моих возражений, отключился. Ну, никакого сладу с современной молодежью! Погоди-ка... А кто это названивал, как ненормальный, и зачем? Тут я сделала то, что нужно было сделать с самого начала: выглянув в окно, внимательно осмотрела все пространство улицы. Так и есть — в пяти метрах от джипа стояла «восьмерка»! При таком освещении было не разобрать, та самая или другая, но готова поклясться, что, когда я возвращалась, ее там не было. Значит, видимо, подъехали, в доме темно, позвонили, часок для гарантии постояли... В общем, «гости» должны считать, что дом пустой. А если они друг другу не доверяют, что вполне вероятно, то сторожить не захочет никто.
Осторожно-преосторожно я открыла входную дверь, благоразумно рассудив, что от угольного люка шуму больше, спустилась с крыльца... и у стены сарая наткнулась на Михаила. Он погрозил мне кулаком и попытался подтолкнуть обратно к двери. Ну уж дудки! Я тоже хочу поиграть в супермена, точнее, в супергерл. Тем более что это, кажется, не особенно опасно. У двери сарая в самом деле никого не было. Михаил медленно и беззвучно приоткрыл дверь, показался слабый свет. Подвальный люк был открыт, внутри сарая никого не наблюдалось. Михаил на что-то мне показывал. Ага! Справа от люка до сих пор стоял тот самый разбитый холодильник. Увлекшись оборудованием помещения, ребятишки забыли вынести его на свалку. Да здравствует безалаберность!
Мы переглянулись, тихо-тихо просочились в сарай, затаив дыхание, подошли к люку, Михаил сделал шаг вправо... Одним рывком я захлопнула люк, а он тут же опрокинул на него холодильник и засунул в замковые петли какую-то железку. Железка засела в отверстиях так, что выбивать ее придется кувалдой.
Уф-ф!.. Мы вылетели из подвала, не дожидаясь продолжения событий и рванулись в дом. На кухне опять надрывался телефон.
— Рита, ты? Что у вас стряслось? Где Лелька?
— Лелька у матери. Стас, ты можешь подойти?
— Сейчас буду. Что у вас?
— Тут какой-то народ решил спортом заняться, мы с Михаилом их заперли, — меня опять разбирал нервный смех. Ну и вечерок!
— Заперли?! Ох, артисты… Сколько их? Спортсменов-то?
— Двое.
— И все?
— Может, в джипе кто-то остался.
— Тогда я пройду Мишиным двором, вы ничего больше не предпринимайте. И... Рита, на всякий случай уходите с Михаилом мне навстречу, кто бы там ни был, у них может быть с собой телефон, рация, оружие в конце концов. Я буду минут через пять.
Я выглянула в окно. «Восьмерки» не было. В сарае стояла тишина: ни грохота, ни криков о помощи, ни угроз. В Мишкин двор мы ворвались практически одновременно, только с разных сторон: Стас через калитку, мы с Михаилом через дыру в заборе. Первый вопрос был:
— Калитку заперли?
Мы виновато переглянулись. Стас только покачал головой: ну что с такими несмышленышами поделаешь. По счастью, ключ оказался у меня в кармане. Заперев калитку и проверив замок на воротах, мы пошли в дом. Дверь сарая замка не предусматривала, так что мы подперли ее тяжеленной бочкой, с незапамятных времен стоявшей в углу двора.
Капитан был явно недоволен сложившейся ситуацией. Я задумалась, сгоряча заподозрив в причастности к «кладоискательству» и Стаса тоже. Хорошо хоть, сказать по этому поводу ничего не успела.
Мандраж пошел на убыль, и шестеренки в мозгах, хотя и с некоторым скрипом, но начали поворачиваться. Ё-мое, чего ж мы сделали? И главное, чего теперь с этим делать родной милиции? Визитеров-то придется отпустить, ну может, пальчиком им погрозят, мол, нехорошо так поступать. Все-таки журналисту следовало бы помнить основы законодательства. Подвал — всего-навсего подсобное помещение, а украсть они ничего не украли. Взлом, скорее всего, не доказывается. Так что оснований для задержания, тем более для возбуждения уголовного дела никаких, но даже если... хороший адвокат не только камня на камне от обвинения не оставит, но еще и встречный иск вчинит. За моральный и материальный ущерб в виде беззаконного нападения на двух беззащитных и законопослушных граждан и заточения их в мрачный каземат. Хмурый Стас в двух словах подтвердил мои соображения. Ну, что же, будем атаковать.
— Но в доме-то они были!
— Когда? Сегодня? Что-то пропало?
— Неделю назад. Пропасть, вроде, ничего не пропало. Но я ведь испугалась, они...
— Стоп. Испугалась, говоришь? Они угрожали? Свидетели есть? — перебил меня Стас.
— Угрожали, пару дней назад, я сам слышал. — Ах, Мишенька, ах, золотой ты наш.
— Годится, уже хоть что-то. Но неделю назад... Ох, эти мне самостоятельные женщины! — Стас несколько раз глубоко вздохнул. — Рассказывай все.
Я вкратце изложила основные события: звонки, визиты, джип с «восьмеркой». Стас покачал головой.
— Почему сразу не рассказали? Все сами да сами, в сыщиков поиграть захотелось? Предъявить-то этим господам нечего, ничего сильно противозаконного они не делали. Эх вы, помощнички… Ладно, поглядим. Домом, говоришь, давно интересуются? В таком случае, есть человек, который ими самими очень даже заинтересуется.
Стас набрал какой-то номер, передал непонятное сообщение и поставил на плиту чайник.
— Ждем-с. Если через двадцать минут не явится, позвоню дежурному, не держать же ваших гостей в подвале до утра. Объясняться буду сам. Вас тут нет и не было. Ясно? — мы с Михаилом кивнули.
Михаил отправился на крыльцо послушать, что происходит в подвале. Я устроилась у кухонного окна наблюдать за джипом. Минут через десять из-за угла вывернулась «восьмерка», остановилась вплотную к джипу. Из «восьмерки» вылез «банкир», подошел к нашей калитке, подергал ее, поднял руку к звонку, и тут с другого конца улицы появилась патрульная машина с мигалкой. Визитер в пять шагов оказался у своей машины, сел в нее и укатил.
— Ну, что, Маргарита Львовна, твоя журналистская душенька довольна?
Когда обнаружилось, что милицейскую команду, прибывшую по звонку Стаса, возглавляет Никита, я, признаться, обалдела. Хотя почему, собственно? Я ведь уже решила, что господин Ильин «на нашей стороне баррикады» — просто «потому что потому». А если он занимается Жориным «наследством», нормальные отношения с участковым просто обязаны наличествовать. И можно сколько угодно говорить, что дело отложено. Упрямство профессионала — штука непрошибаемая. Пусть все считают, что это безнадежно, а мы вот из принципа сделаем!
Михаила отправили домой, мы остались втроем. Никита смотрел на меня выжидающе:
— Так и будем в прятки играть?
— А чего рассказывать, ты уже и так все знаешь, — я пожала плечами.
— Ну, положим, далеко не все. Например, с чего вдруг тебе в голову пришла мысль о фальшивых долларах?
Та-та-та! Мысль-то пришла в голову как раз не мне и настолько в порядке бреда...
— Стас, почему мне так везет на самостоятельных женщин? Может, с хозяйкой попроще будет? Или она такая же упрямая?
— Еще хуже. Клещами ничего не вытянешь.
Интересно, чего им еще нужно вытягивать, вроде, все уже ясно. Кроме того, где, собственно, спрятан Жорин «клад». Так я этого тоже не знаю. Или они думают, что мы с Лелькой чего-то нашли, а молчу я от избытка осторожности? Да ну их к лешему, Лелька вернется, пусть сами ищут.
Лелька вернулась к обеду и только рученькой махнула:
— Ищите, пожалуйста, только по ночам не гремите и ключи, если нужны, сами сделайте. Кстати, на втором этаже света нет, — она выглядела порядком измотанной, достала бутылку рябиновки, махнула одним духом полстакана и, заметив мои поднятые брови, пояснила, — выспаться надо.
— Что-то случилось?
— Все обыкновенно. Маменька опять завоспитывала. Ах, одинокая женщина с ребенком, да так нельзя, да жизнь такая тяжелая, да как же без мужской поддержки, да мальчику отец нужен! Вот скажи, я у нее хоть раз помощи просила? Делать ей больше нечего, как меня замуж выдавать.
— За кого-то конкретного?
— Да вроде нет, знакомить не пыталась, только на мозги капала. Она ведь далеко не дура, ну, за исключением своеобразных жизненных принципов.
— В смысле?
— В смысле, у женщины должен быть муж, и все тут. Так положено.
— Что же она сама еще раз замуж не выйдет?
— Она вдова, она чтит память супруга и помогает любимой дочери воспитывать внука. Только сейчас начинаю понимать, сколько на себя отец брал. Или это она так изменилась? Хотя надо отдать ей должное, с Дениской великолепно управляется, никакого сюсюканья и баловства не позволяет. А вот меня надо непременно пристроить.
— Она каждый раз так?
Лелька покачала головой, потянулась так, что косточки хрустнули.
— Я думаю, что муженек ненаглядный приезжал с сыночком повидаться, ну, и накрутил ее, мол, помню, люблю, хочу все вернуть, а она и рада стараться.
— Ну, хоть намекнула?
— Да нет, конечно. Она же отлично знает, что на меня давить нельзя, где сядешь,там и слезешь.
— А ты его совсем не желаешь видеть?
— Ну… Что значит «совсем»? Не знаю. Он нормальный, в общем, мужик, просто не сложилось. Тем более, четыре года прошло, черт его знает, каким он стал. Люди меняются...
— Значит, альбом ты матери не показывала?
— Показать-то показала, еще до того, как из нее воспитательный энтузиазм хлынул.
— Ну и?
— А ничего. Пролистала, поглядела, никого знакомого не нашла. Только удивилась, чего это на снимках все белесые, как выцвели. Отец-то черный был, вроде итальянца. А на фотографиях вообще почти что негр.
— Да и ты не светлее, — Лелька похожа на Дюймовочку в негативе. — И Дениска черненький… Так, может, этот твой южный поклонник, — я вытащила из-за телефона средиземноморскую открытку и помахала перед Лелькиным носом, — на самом деле какой-нибудь родственник?
— Ты хочешь сказать, что причина его настойчивости — не моя неземная красота, а тоже какое-нибудь наследство? «Невероятные приключения итальянцев в России», дубль два?
— Ну… а почему нет?
Лелька покачала головой:
— Тогда и у этих, из альбома, должны быть итальянские корни, логично? Чего ж вся публика такая белесая? Или ты считаешь, что на меня сразу два наследства свалилось? Не многовато?
— Н-да, верно… Что-то меня занесло. Но, — я опять ткнула Лельке открытку, — он ведь пишет о смерти? Значит, кто-то все-таки умер? Или это не смерть? Вот, в самом конце.
Лелька хохотала минуты три, аж пришлось водой отпаивать. Отсмеявшись и утерев слезы, она наконец объяснила:
— Это они такие пылкие в своей Италии. Любить, мол, буду до самой смерти.
— Всего-то? Жалко…
Остаток воскресенья и весь понедельник поиски шли на чердаке и втором этаже и нам не мешали. Искали четверо: майор Ильин за главного, и с ним еще трое каких-то «мальчиков» в штатском. Электричество наверху наладили в мгновение ока, что само по себе стало неплохой компенсацией за беспокойство. В результате Лельку, видимо, замучила совесть, и утром во вторник она, Лелька, а не ее совесть, вызвала Никиту на кухню и, потупив глазки, раскрыла страшную тайну — показала свою загадочную находку. Майор уважительно перебрал инструменты, однако, совсем не обрадовался:
— Так я и думал. То-то меня Маргарита Львовна о технологиях спрашивала... Вещь знатная. Раритет. Только бесполезная: что Жора гравер, и без того было известно. Для суда еще могло пригодиться, а кого теперь судить? Вот если бы вы про его тайник рассказали...
— Но мы не знаем!
— Да верю, верю.
— А вы нам расскажите, что сами знаете, — когда нужно, Лелька умеет разговаривать голоском слаще клубничного варенья. — Если сложить в одну кучу все известное, вдруг какая-то идея возникнет...
— Да вряд ли, все уже более-менее ясно, осталось сами фальшивки найти, за пару дней управимся. Самостоятельные девушки, вы разве на работу не собираетесь?
— У меня одна встреча после двух, да и ту можно на завтра перенести, — честно доложила я.
— А я притворилась, что еще кое-какие документы дооформить надо, и отгул взяла... — опустив очи долу, призналась Лелька.
Майор понял, что деваться ему некуда и оглядел нас с плохо скрытой завистью.
— Н-да, хорошо быть представителем творческой профессии. Ладно, спрашивайте, — он усмехнулся, и я как-то сразу усомнилась в том, что ему вообще хотелось куда-то деваться. — А то вы от своего любопытства и неуемной энергии еще чего-нибудь учудите.
— Их все-таки посадят? — не утерпела Лелька и пояснила: — Этих, из подвала. И еще один должен быть, такой весь из себя на банковского работника похож...
— А он и есть банковский работник, — вздохнул Никита. — Только сажать их, строго говоря, не за что. Незаконное проникновение в подсобные помещения — такая мелочь, из-за которой уголовное дело никто возбуждать не станет. Разве что вы сами будете ходатайствовать, да и то вряд ли. Вот если бы вы их в доме поймали... Да ладно, этот детский сад никому не интересен, они ведь наполовину случайно в эту историю вляпались.
— Ничего себе случайно! — возмутилась Лелька. — Столько нервов своими звонками истрепали.
— Ну, это они от большого ума психическую атаку проводили.
— Так они действительно хотели этот дом купить? На какие деньги?
— Стоп, девушки, а ведь это идея, и недурная. Они были очень настойчивы?
— Мягко сказано! Полторы недели трезвонили, а дамочка, когда я ей отказала, чуть живьем меня не проглотила.
— Так-так-так. Объясняю в двух словах. Эта, как вы ее назвали, дамочка, кстати, зовут ее Лариса Владиславовна, а она себя величает Лорой, так вот, у нее в поклонниках ходит один наш... в общем, следователь прокуратуры, как раз по этому делу.
— А ты кто?
— Я розыскник, мое дело — принести мясо, из которого господин следователь будет шашлык готовить. Нормально приготовит — судьи слопают, нет — в лучшем случае отправят на доследование, в худшем просто выплюнут. Но это все неважно. Проговорился он, скорее всего, случайно. Не такого великого ума персона, чтобы и в доле быть, и чтоб никто ни о чем не догадывался. К тому же дело вообще приостановлено.
— Это он его приостановил?
— Рита! Не усложняй.
— Ладно-ладно, дальше что?
— Балбес наш проговорился про мешок фальшивых баксов, Лорочка взяла на заметку, познакомилась с Жорой, не раз бывала у него в гостях...
— Ага, и они его задавили, чтобы спокойно в доме пошарить. А тут мы с Лелькой нарисовались, так?
— Сомнительно, чтобы эта компания могла пойти на убийство. Тем более такое… ненадежное.
— А откуда вообще известно, что задавили, а не сам упал? Кто-то видел?
— Нет, свидетелей не было, он пролежал часов шесть, пока на него не наткнулись. А что касается «сам упал», так вы недооцениваете криминалистику. Травмы характерные для ДТП, микрочастицы автомобильной краски на джинсах и куртке. Хотя умер он от удара в висок. Так что, скорее всего, все-таки случайный наезд. Когда человека сбивают специально, бьют сильнее, чтобы наверняка. А тут, если бы не этот столб, о который он головой треснулся, обошлось бы тремя неделями в гипсе.
— А почему «скорее всего», а не «наверняка»?
— Во-первых, машина тормозила, и кто-то подходил к упавшему. Хотя, возможно, это была другая машина: кто-то увидел лежащего, остановился, подошел, обнаружил, что человек мертв, и во избежание неприятностей уехал.
— А во-вторых?
— А во-вторых, эксперту не очень понравился след удара на виске. Вроде ссадина там какая-то не очень типичная. Но бывает всякое, поэтому, кроме меня, своими сомнениями он ни с кем не поделился.
— Ладно, господин майор, последний вопрос: все-таки, ты за мной следил или нет?
— Ну, следил — это громко сказано. Так, походил слегка, выяснил, кто такая и что за человек. Я в отпуске, звонит Стас: поселились две девушки, да такие, что пальца в рот не клади. С хозяйкой-то все более-менее ясно было, а ты девушка загадочная.
— Можно подумать!
— Да еще из пресс-службы сообщили, что какая-то журналистка интересуется. Думаю, может, та самая «подруга»… Поглядел, решил, что с тобой все в порядке. И тут ты «зачем следил» — значит, заметила. Опять подозрительно: если все чисто, нормальный человек внимания не обратит.
— Понятно.
Неужели самое простое объяснение — личный интерес — проницательному майору не пришло в голову?
— Никита Игоревич, — в дверь просунулась голова одного из «кладоискателей», — можно вас?
— Пойдемте, девушки, понятыми будете.
Посередине кладовки лежала старая хозяйственная сумка. Через дыру в подкладке что-то виднелось. Никита извлек из дыры сверток, развернул газету, положил на пол. Сверточек был не так чтобы большой, но и не маленький: десять пачек в банковской упаковке. Никита взял одну, пролистал углы, даже понюхал.
— Хороши! Только десять? Сто тысяч? — пачки состояли из сотенных.
— Ну да. Маловато? Вот еще! — он открыл «Зингер». Внутри было пусто. — Видите, пыли гораздо меньше, чем на всем остальном.
— Значит, все-таки Лора... Пальчики на всякий случай возьмите. Вряд ли, но мало ли...
Еще пятьдесят тысяч обнаружилось в ящике с игрушками, снятом с верхней полки. Точнее, не в самом ящике, а в коробке с детскими кубиками. Знаете, такие, с выдвижной крышкой. Вот под слоем кубиков и картинок к ним и лежали плотненько уложенные пять пачек.
— Никита, а сколько у него в общей сложности могло быть?
— Я думаю, не меньше миллиона.
— Почему же он ничего, ну, почти ничего не тратил?
— Осторожничал. Он ведь знал наверняка, что изготовителей повязали. Ну, и выжидал.
— А миллион, это много? — подключилась Лелька. — В смысле объема.
Никита показал на свой чемоданчик.
— Вот примерно два таких кейса.
— Много... И все в одном месте?
— Найдем, будем знать.
— Ритка, а помнишь ту громадину, о которую я треснулась, ну, Стас еще сказал, что это наверняка Жорино произведение. Там слона можно спрятать.
— Эй, девушки, вы о чем? — заинтересовался герр майор. Я попыталась объяснить:
— Понимаешь, Никита, все эти тайники, с позволения сказать, они какие-то... естественные, то есть специально никто ничего не делал, использовали готовое. А Стас говорил, что Жора был мастер золотые руки. Да мы и сами заметили, вся сантехника, как часы, работает.
— Ты предлагаешь поискать в сливном бачке? Так туда уже заглянули, не волнуйся.
— Фи! Я, точнее, не я, а Лелька, совсем о другом. В угольном подвале между бункером и водогрейным котлом торчит некая штуковина, про которую Стас сказал, что это автоматический дозатор, ну, чтобы уголь в котел подавать. То есть, Жора в этом подвале руки приложил. А там слона не слона, но корову точно можно спрятать: железки все громадные и непонятно, как соединяются.
Никите идея понравилась, и одного из «искателей» он отправил в угольный подвал. Часа через полтора, когда мы с Лелькой успели слегка соскучиться, в кухонном люке показалась голова:
— Зовите Ильина!
Да здравствует женская интуиция! Одна из стенок угольного бункера оказалась двойной. Она хитрым способом сдвигалась в сторону, под ней была вторая стенка, на первый взгляд вроде бы сваренная из двух кусков. На самом деле нижняя полоса представляла собой переднюю стенку плоского выдвижного ящика, пачки долларов заполняли его плотно, почти до верхнего края.
— Сколько здесь?
— На глаз миллиона полтора.
— Рисковый мужик был этот Жора! Пожара не боялся?
— А он не рисковый, он предусмотрительный, видите? — луч фонаря остановился на небольшой, чуть больше спичечного коробка штуковинке. — Автоматическая система пожаротушения. Дешево и сердито.
Долларов оказалось в общей сложности немногим меньше полутора миллионов. Нас с Лелькой пустили поприсутствовать при ликвидации и каждой подарили на память ламинированную купюру с автографом начальника городского УВД.
История закончилась, и образовалась какая-то пустота. Я еще попробовала поиграть в важную персону — а вдруг, мол, наши «пленники», которых отпустили под подписку о невыезде, начнут мстить и вообще, — но Стас с Никитой надо мной только посмеялись: какая месть, ведь когда погиб Жора, эта публика на три недели затихла, хотя могли бы двадцать раз дом обыскать. Короче говоря, детский сад.
С Лелькой мы договорились, что я поживу еще недельку-полторы, пока она за Дениской не поедет. И тут, за рюмкой чая, прозвучал наконец Тот Самый Вопрос:
— Рит, а почему никто не вспомнил про завещание? Ну, пусть Жора, пусть фальшивые доллары, а детский сад за ними охотился, но что за тетка мне дом оставила? Так не бывает.
Я согласилась и подумала, что «не бывает» — это еще мягко сказано. Собственно, некоторые сомнения грызли меня с самого начала. Но тогда еще можно было подозревать, что загадочное завещание связано с непонятными шевелениями, происходящими вокруг самого дома. Когда же Лелька безрезультатно — если не считать результатом полное отрицание — свозила фотографии к маме, тут уж подозрения превратились в почти что уверенность. Смущала лишь та свадебная лелькина фотография, что обнаружилась среди посторонних снимков. Но, в конце концов, фото могло оказаться под диваном по чистой случайности.
Теперь же стало ясно, что «детский сад» никакого отношения к завещанию не имеет. И откуда же оно, в самом-то деле, взялось? Кто такая Анна Григорьевна и с какой стати ей вздумалось оставлять свой дом неизвестно кому? Да и вообще — был ли мальчик, то есть старушка? Впрочем, это меня занесло. Старушка-то как раз была: паспортный стол — штука серьезная. Но и завещание тоже не шуточка. Не могло же оно самозародиться?
По правде говоря, мне сильно не хотелось, чтобы во все это лезла Лелька. У нее Дениска растет, а мне не давала покоя судьба Жоры — может, он сам под машину попал, может, «детский сад» постарался, а может и еще кто…
— Какое тебе кладбище! — тетка в бигуди смотрела на меня, «как Ленин на буржуазию». — Кремировали ее, сама что ли не знаешь? Уж при таких деньгах могли бы и по-божески старушку схоронить.
— При каких деньгах? — я ничегошеньки не понимала.
— Ах, она не в курсе, при каких деньгах! Раньше надо было суетиться, пока Анна Григорьевна ногами ходила. А то жива была — никому не надобна, а помирать стала, слетелось воронье, дом им потребовался, тьфу! Проваливай, пока собаку не натравила!
На волне зычного голоса любезной соседушки я почти вылетела из подъезда и присела на ближайшую лавочку, дабы собраться с мыслями — на предмет чего бы еще такого предпринять.
Воистину, неделя прошла деятельно. Но удивительно безрезультатно.
Тетку, а, может, и не тетку, звали Анной Григорьевной Шиловой, Стас по моей просьбе выяснил, где она жила, и какая нотариальная контора оформляла завещание. Можно было узнать у Лельки, но она совсем зашилась с работой, не хотелось грузить на нее лишнего. А Стас был на удивление нелюбопытен: обратились — ответил, попросили — сделал, и никаких тебе зачем да почему.
Начальству я доложила, что хочу собрать материал о стариках, ну, там, внуки, соседи, больницы, дома престарелых, квартирные махинации, если повезет... Чтобы за душу брало. Начальство одобрило, попросив, однако, быть поосторожнее: ты, Риточка, девочка взрослая и понимаешь, что с квартирами всякое может быть, так что, пожалуйста, поаккуратнее, хорошо?
И вот соседка Анны Григорьевны едва не спустила меня с лестницы. Ничего не понимаю. Что я такого сказала? Спросила, на каком кладбище тетушку похоронили.
И что теперь делать, попытать счастья у вторых соседей?
Квартир на площадке располагалось три. Дверь Лелькиной «тетушки» опечатана, так что, если на меня вновь набросятся с непонятными обвинениями, я — в самом худшем случае — окажусь в том же тупике, что и с самого начала.
Хотя нет, пожалуй, не совсем. Почему эта мегера вопила про какие-то деньги? Просто от дурного характера? Ладно, хуже точно не будет.
Ф-ф-фу! Я собралась с духом и позвонила в квартиру справа.
Дверь приоткрылась, явив фрагмент персоны явно мужского пола:
— Что вам угодно? — ну, слава Богу, с мужиками все-таки проще разговаривать.
— Извините, что беспокою, мне только нужно кое-что узнать, а ваша соседка...
— Надька, что ли? — мужчина махнул рукой, дескать, с больных не спрашивают. — Так что вы хотели узнать?
— Понимаете, я племянница Анны Григорьевны...
— Погодите, это вам не со мной надо разговаривать, — он отвернулся от двери. — Мам! Тут к тебе девушка пришла, племянница Анны Григорьевны, ее Надька чуть с лестницы не спустила.
На пороге появилась старушка… нет, не старушка, просто пожилая женщина, но удивительно — в таком возрасте и такая осанка. Поистине королевская. Женщина окинула меня взглядом — или даже взором? — вроде бы доброжелательным, но я сразу почувствовала себя школьницей, которую вызвали к завучу.
— Племянница? — она скептически поджала губы. — Ну, заходи, племянница. А на Надьку не обижайся, она третьего мужа выгнала, теперь на всех бросается. Видно, решила, что вы на Анютину квартиру претендуете. Квартира-то райисполкомовская, записана не на Анюту, а на мужа ее покойного, инвалид войны был. Вот Надька и рассчитывает, что ее сыночку достанется, а то, пока он с матерью живет, у нее ни один муж не удерживается. Да вы раздевайтесь и проходите, что ж на пороге разговаривать. Меня зовут Полина Владимировна.
Меня усадили на маленькой уютной кухне под солнечно-желтыми занавесочками, угостили великолепным чаем… и тут мне стало ясно, что врать под таким взглядом я просто не смогу.
А, была не была!
— Вообще-то племянница не я, а моя подруга, но она сейчас работает с утра до ночи, а я посвободнее, вот и пытаюсь что-то выяснить.
— Слушаю вас, — она ободряюще улыбнулась. — Только мне казалось, что у Анюты был племянник, а не племянница.
— Дело в том, что Лелька, Элеонора, ну, которая на самом деле племянница, Анну Григорьевну в жизни ни разу не видела. А тут присылают это завещание, и она, понимаете...
— Понимаю, она удивилась.
— Не то слово! Спросила у матери, что за тетушка, та только рукой махнула, вроде была у Лелькиного отца какая-то странная сестрица, от нее, мол, всего можно ожидать.
— И что же она хочет узнать?
— Да ничего особенного. Просто... Ну, понимаете, пусть даже никогда не встречались, но дом-то она Лельке оставила, так хоть узнать, где схоронили, а то как-то не по-людски получается, правда?
— Ну хорошо. Ее не похоронили, а кремировали. Что касается урны, это вам лучше в больнице поинтересоваться, я просто не в курсе.
— А почему вы сказали, что у Анны Григорьевны был племянник, а не племянница?
— Я, должно быть, ошиблась. Просто создавалось такое впечатление. Может, она когда-то обмолвилась… — Полина Владимировна вновь окинула меня взором, как бы оценивая, стоит мне что-то рассказывать, или нет, и после небольшой паузы продолжила. — Хотя она скрытная была, словечка про свои дела не скажет. Так что это лишь мои предположения. С год назад, прошлым летом, заходили к ней двое. Один серьезный такой мужчина, на Коленьку моего похож, что дверь вам открыл, — по описанию «серьезный мужчина» походил на Жору. — А второй пониже, хлипкий такой. Я, признаться, подумала, что адвокат.
— Почему адвокат?
— Мне Анюта перед этим звонила, спрашивала, надо ли свидетелям завещание подписывать. Я, видно, потому и подумала, что вот и племянник явился за наследством. С адвокатом. А на самом-то деле она, может, и сама адвоката пригласила, раз завещание хотела оформить. Тогда может, второй-то нотариус был? Вот только вид у него какой-то... непохожий на юриста, скорее уж, мастеровой... Да… И деньги у нее тогда появились...
— В каком смысле?
— Ну… вкусности всякие покупать начала, недешевые, меня все на чай зазывала… телевизор новый, к зиме шубу справила, сапоги. Откуда? При ее-то пенсии... Вот я и подумала, что, наверное, родственник какой нашелся небедный. Если же сама адвоката вызывала, с чего бы деньгам появиться.
— Полина Владимировна, а в какой больнице она... — черт, как бы помягче выразиться, не спросишь ведь «где умерла».
— В первой городской, в кардиологии, знаете, где это?
— Да, спасибо вам большое.
Мне показалось, что Полина Владимировна смотрит мне вслед не то с подозрением, не то с неодобрением.
Как известно, всякий гражданин старше двадцати пяти обрастает немалым количеством приятелей и знакомых разной степени дальности. Так что, если есть четко поставленная задача, берешь записную книжку, перелистываешь и — хоп, находишь все, что нужно. К примеру, один мой давний, еще университетских времен приятель года полтора назад работал в городском архиве. И пусть времена стоят непредсказуемые, для архивистов, похоже, полтора года — вообще не срок. Сашка не только оказался на месте, но даже узнал меня по голосу. Когда я довольно невнятно попыталась объяснить, зачем это мне понадобились предки, прошлое «и вообще все, что можно нарыть» про такую-то такого-то года рождения, он только хмыкнул в трубку:
— Врешь ведь! Не надрывайся. Что смогу, сделаю, хотя и не по моей это части. Насколько срочно?
— А насколько можно?
— Понятно, вопрос снимаю, жди звонка.
Я по своей наивности всегда представляла историков и тем более архивистов существами с черепашьей скоростью жизни: прошлое есть прошлое, его не поменяешь, так куда торопиться? Но то ли мои представления были крайне далеки от истины, то ли Сашка был нетипичным историком — перезвонил он на удивление скоро:
— Ну, считай, тебе повезло: семья вся, во-первых, местная, во-вторых, небольшая, так что записывай. Братья-сестры, жены-мужья, родители, фамилии, имена, адреса, прошлые и настоящие, даты рождений, свадеб и смертей, вот с бабушками-дедушками посложнее будет, кое-что есть, но мало.
Я записала продиктованное, сказала, что бабушки не требуются, рассыпалась в благодарностях и, пообещав не пропадать, распрощалась. Потом минут пять сидела, выравнивая дыхание. Во-первых, у каждой — у каждой! — фамилии стояла дата смерти. Семья была действительно небольшая, и в живых никого уже не осталось. А главное... Девичья фамилия матери Анны Григорьевны была Сивкова!!!
А вот никаких Верховских — и даже Савельевых, если предположить, что это все-таки «мамина» родственница — в списке не было. Значит...
Кем Анне Григорьевне приходился Жора, сказать трудно. Какой-нибудь двоюродный-троюродный племянник. Других Сивковых в списке не было, так что ниточка уходила к предкам. Но это, собственно, неважно, важно другое. Жора приехал сюда не на пустое место, приехал к своей... ну, скажем, тетушке. Про дом он, вероятно, знал. То ли он хотел его выкупить, то ли договориться о пожизненном содержании, а может быть, тетушка его, Жору, а не дом, просто любила — сейчас уже не узнаешь. Прошлым летом к ней приходил наверняка Жора. Летом? Надо бы спросить у Никиты, когда прихлопнули ту фальшивомонетную лавочку. Хотя и это не особенно принципиально. Жора мог приезжать заранее, дабы подготовить берлогу для залегания.
Или, если помягче выразиться, стремился в тихую гавань. Можно голову прозакладывать, что завещание было оформлено на него. А потом, совершенно загадочным образом, наследник поменялся.
И что мне теперь с этой информацией делать? Наверное, не вредно было бы пообщаться с этой самой адвокатской — или нотариальной? — конторой. Правда, они даже Лельке ничего не сказали...
Ха! Лельке не сказали, а глупенькой и восторженной журналистке, глядишь, чего-нибудь и расскажут. Особенно, если не акцентировать внимание на данном конкретном завещании...
Вотще. Я ахала, хлопала глазками и вообще изображала такую приторную наивность, что самой было противно. Неужели и мы, наконец-то, начинаем становиться цивилизованной страной? Что, действительно можно перепоручить все свои юридические заботы и не ломать над ними голову? А если я хочу составить завещание, но не хочу, чтобы наследники знали о его содержании до моей смерти? Из ответов «специалистов» получился бы недурной рекламный буклет: разумеется, все это возможно, и не только это, а еще многое другое, короче, деньги давай, все за тебя сделают, причем, естественно, быстрее и надежнее, чем кто бы то ни было...
Я сама всегда говорю, что любое дело нужно поручать профессионалам, но ведь интересовали меня отнюдь не теоретические возможности личного адвоката. Когда же я чуть-чуть сдвинула масочку восторженной идиотки, вежливо заметив, что идеалы — это великолепно, однако на практике зачастую получается совсем не так, они были просто шокированы: да вы что, это же нарушение профессиональной этики! Мы, конечно, не можем ручаться за всеобщую порядочность (и на том спасибо!), но с нами о таких ужасах даже заикаться неприлично. Святые люди, чистое золото, вот только пробу поставить негде. Уж будто у нас никто и никогда не нарушает норм «профессиональной этики»: политики говорят исключительно правду, а продавцы все поголовно любезны и про обсчет и обвес слыхом не слыхивали. Безнадежно. А уж узнать, кто оформлял интересующее меня завещание — легче библиотеку Иоанна Грозного разыскать, честное слово!..
Оставалась медицина.
Дмитрий Алексеевич Демидов, заведующий кардиологическим отделением, при всей своей занятости наконец-то согласился уделить мне пятнадцать минут. Ему я двинула ту же легенду, что и собственному начальству, слегка нажав на квартирные махинации, мол, соседи Анны Григорьевны «не то чтобы сомневаются в завещании, но вы же понимаете, когда речь идет о достаточно серьезном наследстве, возможно всякое...» В моих горящих глазах — я старалась — сияла надежда: с этим завещанием что-то нечисто. И пусть он считает меня падкой на сенсации идиоткой — дуракам больше рассказывают, вы не замечали? Заведующий, однако, возмутился:
— Послушайте, вам не надоело могилы раскапывать? Все там в порядке, я сам это завещание удостоверял. Вы, надеюсь, в курсе, что завещания заверяются не только у нотариуса?
— Да-да, конечно, — кивнула я. Интересно... Ну зачем Анне Григорьевне Сивковой оставлять все имущество совершенно посторонней для нее Элеоноре Верховской, сиречь Лельке?
Может, было еще одно завещание? Надо было все-таки у Лельки оригинал попросить посмотреть, балда стоеросовая, а не журналистка. Хотя все равно пришлось бы к этому заведующему идти, а если бы я знала, что он... вряд ли у меня получилась бы нужная наивность.
— Анна Григорьевна, смею вас заверить, была в этот момент в абсолютно здравом уме, без малейших признаков старческого маразма, склероза или что там вы еще подозреваете. У нас все-таки кардиология, а не психиатрия.
— А почему вы завещание заверяли, разве в больницу сложно вызвать нотариуса?
— А вы знаете, сколько это стоит? — он, кажется, решил, что я его в чем-то подозреваю, и порядком рассвирепел. Ну, ничего, бог меня простит. — Мальчик, который завещание оформлял, очень резонно заметил, что не стоит старушку вводить в лишние расходы. Тем более, что в тот момент она вовсе не стояла на пороге могилы.
— Так она умерла неожиданно?
— Ну, знаете ли! Любая смерть неожиданна. Сердце у нее было такое, что могла и лет пять еще прожить, а могла и пять лет назад умереть.
— А почему вы говорите «мальчик»?
— Да молоденький такой адвокатик. А может, не молоденький, просто маленькая собачка до старости щенок. Раз уж вас так этот случай заинтересовал, почему бы вам с ним не поговорить?
— Я, к сожалению, не знаю, где его найти.
— Минуточку, где-то у меня была его визитка... Вот, пожалуйста... — он так обрадовался, что сдвинутая на криминале журналистка наконец оставит его в покое, что мне его даже жалко стало.
Я переписала данные и откланялась. Валерий Петрович Кулик, юрисконсульт. Вот дьявол, где же я эту фамилию видела? И кто приходил к Анне Григорьевне вместе с ее племянником? Кого соседка Полина Владимировна приняла не то за адвоката, не то за нотариуса? Тоже ведь «маленькая собачка»…
За какие-то несчастные два дня я накопала столько всего, что теперь было непонятно, что же с этой добычей делать. Хочешь не хочешь, придется звонить господину Ильину, хоть посоветоваться. Он, естественно, настучит мне по башке за чрезмерную самостоятельность, а куда деваться? Вот только приду, съем чего-нибудь и сразу позвоню.
Ага! Вожделенный господин Ильин сидел у Лельки на кухне с чашкой свежезаваренного чая. Пришел, видите ли, от лица собственного и Стаса пригласить «прекрасных дам» на вечер джаза.
Видно, с голоду (а вы попробуйте со вчерашнего дня, не евши, бегать!) во мне разыгралась стервозность. Минут десять я поверх чашки пускала в майора ядовитые шпильки (которые он, увы, вполне достойно парировал), пока Лельке наконец не надоело:
— Риточка, скажи пожалуйста, как должна вести себя благовоспитанная девушка, если ее пытаются соблазнить?
— Элеонора Сергеевна, это даже не вопрос! — Никите свет Игоревичу, вероятно, тоже поднадоело мое хамство. — Если не всерьез, то никак. А если всерьез… тоже никак, вести будут ее, никуда не денешься.
Мы дружно зааплодировали. Это и впрямь было хорошо сказано…
И тут я вспомнила!
Несколько лет назад это было... отмечали, кажется, Восьмое марта... Кто-то из гостей тоже произнес что-то эдакое «в честь прекрасных дам», «прекрасные дамы» так же дружно зааплодировали... Картинка до мелочей напоминала сегодняшнюю, только гостей было побольше, и командовал весельем совсем другой человек. Лелькин тогда еще супруг. Валера его звали. Валерий Петрович Кулик. Он же дядя Валя, как я понимаю...
Вот почему фамилия на визитке показалась мне такой знакомой…
Стены поплыли, преображая обычную кухню в творение Антонио Гауди. Красиво…
— Эй, Ритка, ты чего, привидение увидела?
У меня действительно все плыло перед глазами, а голоса доносились откуда-то издалека. Лелька намочила полотенце, приложила мне ко лбу и поднесла к носу флакончик с полынным маслом. Крымом пахнет! Отлегло... Шарики в голове закрутились со скоростью взбесившейся кофемолки, производя миллион мыслей в секунду. Да вот беда — среди них не наблюдалось ни одной конструктивной. Ну, почти ни одной…
— Никита, мне нужно с вами поговорить.
— Эй, Рита, что это с тобой? Мы вроде бы на «ты»?
— А?.. Да-да, извини.
Вежливая Лелька посмотрела на меня, на Никиту, опять на меня, поднялась с места и сказала:
— Ну, слава богу, а то я все думаю, как бы это повежливее вас покинуть, мне до завтра нужно перевод закончить. Так что, секретничайте, только, чур, потом чтоб рассказали! Никита, ты ее покормишь? По-моему, это смахивает на голодный обморок, — Лелька «сделала ручкой» и вышла.
Никита скормил мне банан, налил свежего чая, сделал яичницу, заставил съесть и ее, попытался впихнуть в меня шоколадку, заварил кофе и вообще суетился, как влюбленный муж вокруг беременной жены. Только, боюсь, я не оценила этого должным образом.
Я рассказала ему все: и про архив, и про соседей, и про адвокатов, и про больницу. Даже про воспитательные эксперименты — прости, Лелька, очень нужно было! — Лелькиной мамы и Лелькины по этому поводу соображения. И, конечно, про «дядю Валю», сиречь Валерия Петровича Кулика, кто он такой и откуда я его знаю, и почему раньше не вспомнила. Никита слушал, не перебивая, потом долго молчал и наконец высказался:
— Даже не знаю. То ли тебе медаль дать, то ли отшлепать, как сидорову козу. Ну, за каким чертом тебя к адвокатам понесло? Ладно, авось обойдется, — он махнул рукой. — Значит, он у нас юрист? Ты сама-то хоть понимаешь, что ты сделала?
— Ладно, Никита, мне тоже не пять лет. Ты, главное, Лельке до времени ничего не говори.
— А после времени?
Сия идея показалась мне столь же свежей, сколь и привлекательной. Хотя и не особенно осуществимой.
— Н-да? Ты думаешь, может получиться?
— Не имею представления. Зависит от того, как поведет себя...
— Помнится, раньше он был человеком не без мозгов. Если не растерял, так должен сообразить, что Лелька — его единственный мотив. И, скорее всего, никаких доказательств.
Никита звонил каждый день и довольно саркастически интересовался моим самочувствием, язва двенадцатиперстная! А я сидела и пережевывала ситуацию, дура чувствительная!
Ну не то, чтобы совсем сидела, работа, пятое, десятое... Времени на пережевывание особо не оставалось. Но мысли были заняты одним: ну, Кулик, ну, птичка болотная!
Да, да, да! Вот так, сразу обвиняю человека черт знает в чем. А что делать? Я крутила обстоятельства так и сяк, но ни одна благопристойная версия всех частей головоломки не вмещала. Все сводилось к единственному варианту: как минимум — и наверняка — махинации с завещанием и — очень вероятно — убийство. А все почему? Потому что любящий и заботливый муж, хоть и бывший… С-скотина!
Строго говоря, во мне бурлили не столько мысли, сколько эмоции. Какие уж тут мысли — фактов-то ноль, бывший лелькин супруг так и остался для меня эпизодическим персонажем, вон, даже фамилию не узнала и имя не вспомнила. Да что там! Я и встречалась-то с ним считанные разы, не мудрено и забыть. Говорил, помню, красно, не зря его лелькина мама до сих пор привечает, в самом деле, кого угодно мог уболтать, обаятельный, заррраза!..
Недели через полторы, когда Лелька уехала за Дениской, а я, почти окончательно свихнувшись, перебралась к себе, герр майор напросился в гости.
Мы долго и вдумчиво пили чай, перебрасываясь ленивыми, ничего не значащими фразами, потом он достал знакомую серебряную фляжку, расплескал по рюмкам коньяк...
— Убийство по неосторожности. Наезд доказывается, а все остальное... — Никита беспомощно покрутил пальцами.
— Рассказывай по порядку, а?
— Знать бы еще, где тот порядок. И, главное, не хочется. Давно так тошно не было.
— Это понятно. Вор должен сидеть в тюрьме, убийца — тем более. А если никак, очень обидно. Тогда, может, я свои соображения изложу, а где моих не хватит, ты поможешь?
— Валяйте, мисс Марпл.
Вряд ли ему и впрямь хотелось меня слушать. Скорее — просто посидеть бездумно. А я… что я? бухтит чего-то, и ладно. Звуковой фон. И пожалуйста.
— Значит, как я понимаю, никакая эта Анна Григорьевна не родственница, точнее, родственница, да не Лелькина, а господина Сивкова. И приехал он сюда, видимо, рассчитывая на этот дом. Ну денег тетушке, естественно, подбрасывал. Где и как он налетел на Кулика — одному дьяволу известно. Так фишка легла. Жора уже ничего не расскажет, а бывший лелькин супруг фирменный врун...
— А чего бы ему врать? Валерий Петрович честно сообщил, что господин Сивков обратился в адвокатскую контору, где он, Валерий Петрович, имеет честь подрабатывать.
— Кстати, очень может быть. Родственников больше никаких, а племянничек, хоть и долго в нетях бегал, все ж вернулся и помогать стал. Ну так надобно ему что-то хорошее сделать, так? Например, дом завещать, пусть радуется. Вот Анна Григорьевна и попросила нотариуса привести. Контора-то искомая неподалеку от теткиной квартиры. Ох, вот они — случайности-то! Послушал тут лелькин бывший очередного клиента, и взбрела ему в голову гениальная мысль: Жора в городе чужой, а тетка скоро помрет, что, если разыграть все в свою пользу и поразить свою ненаглядную Лельку неслыханной щедростью, вдруг сработает? Валерик-то, судя по всему, так ее и не забыл. А мужики, у которых сдвиг на почве больного самолюбия, почему-то стремятся поражать наше воображение, ну, чисто купеческими жестами.
— Привет семье! А если, к примеру, я за тобой год ходить буду, значит, у меня тоже сдвиг?
— Ты — не будешь.
— Как это? А если любовь?
— Любовь-морковь, блин! Если тебя хотя бы месяц в упор видеть не хотят, значит, или просто не сложилось, либо где-то ошибся. Так что, развернись и забудь. А если уж так припекло, зайди с другой стороны, любой нормальный мужик это понимает. А когда кто-то упорно долбит в одну точку — значит, самомнение набекрень.
— Интересная мысль. Ну и как бы он потом это Лельке преподнес?
— Это несложно. Рассказать про очень одинокую дальнюю родственницу или даже просто знакомую, вот, мол, хотела мне дом завещать, а я про тебя вспомнил, уговорил. Что-нибудь в этом роде. А потом можно поплакаться на квартирные проблемы, дескать, не пустишь ли чуток пожить, Лелька человек справедливый, а Валерик и впрямь обаятельный, вполне могло сработать. А там уже по ситуации. Простенько и действенно. Тут главное, чтобы все умерли. Опасности никакой, сиди себе тихонечко и дожидайся развития ситуации. И еще, я думаю, дело не в одной Лельке. Он деньги почуял. От Жоры большими деньгами пахло. Про фальшивки наверняка не знал, вряд ли Жора ими размахивал, правда?
— Жора был толковый мужик, что ему — три-четыре года тихо посидеть? Сколько-то он, конечно, наменял, а дальше...
— Значит, завещание на Жору они оформили. Или, может, договор пожизненного содержания. Не зря ведь Жора обустраивал дом, как свой. Жильцам обычно по фигу, какая там сантехника. Уж не знаю, как там они согласились, официально или полюбовно, но завещание было готово, а Анна Григорьевна запомнила Кулика как Жориного адвоката. Как только она оказалась при смерти, птичка тут же прилетела. Не знаю, чего он ей напел, юридического или романтического, может, бумагу какую нарисовал Жориной рукой, мог рассказать, что Лелька, дескать, жорина подруга, лучше дом на нее записать и вообще. Тоже мне задачка для третьего класса — заморочить голову семидесятилетней бабуле. Сделали новое завещание, в больнице он человек чужой, никто его не знает...
— Так Жора погиб до смерти Шиловой.
— Ну это само собой. Иначе как бы Валерий свет Петрович уговорил ее завещание изменить. Все примитивно: сперва Жору ликвидировать, все одно никто разбираться не будет, потом бабулю обработать. Машину нашли, которая Жору сбила?
— Теперь-то конечно. А как же! Он же не угонщик, на своей катался. Перекрасил потом и продал.
— Ну и?
— Ну разыскали, взяли соскоб краски, все в порядке. Даже микроволокна от джинсов обнаружили. Выяснили, что в угоне не была, что никому не одалживал, дальше дело техники.
— И он согласился?
— А куда ему деваться, он же не дурак. Совсем, кстати, не дурак. Одно слово — юрист. Знает, что ситуация не особенно страшная, если повезет, вообще как несчастный случай проскочит. Ехал, говорит, темно, мужик по тротуару идет и вдруг шаг на мостовую делает. Может, улицу перейти хотел, может, задумался. Ну, и зацепил, и ведь несильно зацепил, ей-богу, а он упал и об столб. Затормозил, вылез, пульс тронул, а прохожий уже никакой... Испугался, дескать, наш Кулик сильно. Посмотрел, на дороге никого, и уехал.
— Как по писаному!
— Да ладно, это как раз бывает, действительно, испугался человек, потом переживал, а назад не провернешь.
— Ага, пожалел волк кобылу...
— Неужели, спрашиваю, вы его не узнали? Своего-то клиента? Да вы что, говорит, я крови боюсь. Он головой, наверное, о столб ударился, лицо в крови — жуть! Не помню, как до дому доехал, потом с сердцем плохо было, пришлось скорую вызывать.
— Вот как?
— Вызывал, голубчик, зафиксировано. Острая сердечная недостаточность плюс тахикардия.
— Первое в жизни убийство, перенервничал, бедняжка!
— Может, перенервничал, может, полфлакона нитроглицерина съел, как раз такие симптомы и получатся. Только я ведь не одно ДТП в жизни видел и на столб этот посмотреть не поленился...
— То есть, не сам ли Валерик Жору по голове шарахнул?
— Вот-вот. Уж больно удачно Жора упал, ну, прямо, как по заказу. Но ведь не докажешь, что не сам.
— А завещание?
— А что завещание? От первого он и не отказывается, да, составлял, было такое, ну и что? А про второе знать не знает и ведать не ведает. Ах, бывшая жена? Ну, знаете, я не отвечаю за круг знакомств своей бывшей жены. Я с ней четыре года не виделся, и почти ничего про нее не знаю. Вот только когда с сыном прихожу повидаться к бывшей теще, она иногда что-то рассказывает. Да мне и ни к чему. Расстались и расстались. Причем, все это так спокойненько, с расстановочкой, я, мол, и сам в недоумении, надо же, какие в жизни совпадения бывают, рассказал бы кто — не поверил бы. Я ему попытался тот скандал напомнить — ну когда он тебя за Лельку принял — а он мне: выпил с друзьями в баре неподалеку, бес попутал, соскучился по бывшей. И что?
— Так если не он оформлял завещание, откуда же он знает, где сейчас Лелька живет?
— Да ладно! Сказал кто-то из общих знакомых. Кто именно — не помнит, конечно. Безнадежно.
— Но он же в больнице был!
— Тут он уперся: я не я и хата не моя. Нет, не был, не участвовал. И что с ним сделаешь? Его показания против завотделением. Господин Демидов, конечно, лицо официальное, но юридически они абсолютно равны. Можно на двести процентов быть уверенным, что Кулик врет, был он в больнице и завещание составлял, но этого ведь не докажешь, на завещании-то имени адвоката, его составлявшего, нет. Из персонала Кулика никто не помнит. Хотя и моя вина тут есть.
— В смысле?
— Да казалось, что... — Никита задумался. — Следователь... мне бы ему подсказать, но дело-то не мое, мое уже закончено. В общем, следователь не привлек к опознанию Демидова, тот ведь занятой очень человек, ограничился соседкой. Так Валерий Петрович и не отрицал, что осенью приходил с Жорой к Анне Григорьевне. Другое дело завотделением больницы, где Кулику, ну совсем нечего было делать... На этом опознании его можно было сломать. А так... В самом деле, мало ли похожих людей, и мало ли кто может воспользоваться чужой визиткой, да и визитку Демидов тебе отдал. Ты пойми, меня совершенно не беспокоит этот самый дом. В конце концов, Жора погиб, у Анны Григорьевны других родственников нет. Ушел бы государству, а так хорошему человеку польза будет. Квартиру-то Лельке государство вряд ли выделит. Так что, тут как раз по справедливости. А вот то, что этот птиц болотный сухим из воды вылез...
Ильин что-то совсем погрустнел. С чего бы?
— Ну, не таким уж и сухим, не преувеличивай. За наезд ему что-то припаяют, как пить дать, ну, пусть хотя бы условно. Адвокатскую практику он, скорее всего, потеряет. Я тоже кое-кому кое-где кое-чего замолвлю. Адвокатура ведь — очень скользкое место. Лельки ему не видать, как своих ушей, это я тебе гарантирую. А это для него самое главное. Что же до всего остального... Слушай, Никита, а может, оно так и к лучшему? А Кулик... Да черт с ней, со справедливостью, пусть эта тварь пока ползает, ему все одно потом воздастся. Если он к Лельке все-таки попытается подползти... ну это уж моя забота. Хотя Лелька любую фальшь за версту чует, и сама его не подпустит. А заговорить он уже не может. Так пусть хотя бы Лелька ничего вот этого не узнает, а?
* * *
Присудили Кулику какую-то ерунду. Ни к следователю, ни на суд ни Лельку, ни меня не вызывали, поскольку ни о чем, кроме неосторожного наезда, там не упоминалось. Не пойман — не вор, тем более, не убийца. Кулик держался твердо: да, сбил, виноват, но... В общем, все мы люди, испугался, уехал, а потом уже стыдно было. Ну, и страшно, конечно. Поскольку смерть наступила практически мгновенно и об «оставлении без помощи, повлекшем тяжелые последствия», речи не было, суд проявил снисхождение.
Лельке мы ничего не рассказывать не стали. Она ведь наверняка бы тогда от этого дома отказалась. А смысл? Отдать государству? Очень щедро, главное — на фига государству этот домик? И местная молодежь осталась бы без спортзала. Иногда полезнее промолчать.
Но по прошествии полугода во мне начали копошиться некоторые сомнения. Лелька — девушка вполне здравомыслящая, решения принимает не с бухты-барахты. И Дениска опять же. Нужно ли ему влияние такого вот «папочки»? А без достаточно веских оснований Лелька ограничивать общение отца с сыном не станет. И вряд ли сочтет «вескими основаниями» случайное ДТП. Поразмыслив, я решила, что надо все-таки рассказать.
Ну и кроме того, просто язык чесался. Впервые в жизни вляпалась в настоящую таинственную историю — и молчи, да? Промучилась с неделю и решила все это записать, а там посмотрим. Никита свет Игоревич, продолжающий проявлять к моей скромной персоне нездоровый — или наоборот, здоровый? — интерес, ознакомился с результатами моих трудов, хмыкнул, сообщил, что с точки зрения юриспруденции все это полная фигня, а впрочем, сойдет. Как писал один наш, теперь, наверное, уже классик, «попробовать-то можно?»
Часть вторая
Никогда в жизни
А, ч-черт! Хотя в такую темень ни чертей, ни леших не разглядишь, пока нос к носу не столкнешься. Да и столкнешься, немного увидишь, разве что у них, у нечисти, глаза светятся.
Куда же эта чертова тропинка подевалась?
Говорят, джентльмен отличается от неджентльмена тем, что, споткнувшись в темной комнате о кошку, называет ее кошкой, а не другим словом. Интересно, на леди это правило распространяется?
Так, вода справа, холодком тянет, по идее, там же должна быть и тропа, но как к ней пробиться? По-моему, днем таких зарослей не было. А еще, по-моему, это топографический кретинизм: сбиться с тропы, которая вся-то от силы полкилометра. И это называется прогулка перед сном!
Можно, конечно, включить фонарик. Но, во-первых, с фонариком это уже будет не прогулка, а целенаправленный поход, во-вторых, страшно. Когда пробираешься по лесу в темноте, чувствуешь себя вроде как частью окружающей действительности. Что-то такое в духе Маугли — мы с тобой одной крови. А стоит хоть на мгновение включить свет, сразу получается, что ты один посреди темноты, и вся эта темнота на тебя сейчас бросится — ату ее, ату!
Но, пожалуй, если я не собираюсь в этих зарослях ночевать, фонарик включить все-таки придется. Тут уже не только камни и кусты, тут еще кучи какие-то. И еще почему-то аптекой воняет. Куда же меня занесло?..
…Это была не куча, это был человек. И, судя по тому, как блестели в свете фонаря его глаза, это БЫЛ человек. Больше всего на свете мне хотелось заорать благим матом и ринуться... куда, идиотка? Издав писк новорожденного цыпленка и, чуть шагнув назад, я оперлась на какой-то ствол. Еще бежать куда-то собралась! Ты же грохнешься на первом же шаге. Глаза и зубы блестели почти у самых моих ног. Рука... Трясясь не хуже отбойного молотка и, кажется, лязгая зубами, я присела, дотронулась до нее — пульса не было. Конечно, вернее было бы проверить сонную артерию, но для этого надо вовсе не иметь нервов...
Совершенно рефлекторно я глянула на часы — 23.32, даже время какое-то дурацкое. Нет, мне никогда не бывать ни суперагентом, ни великим сыщиком. Какой-нибудь Арчи Гудвин уже определил бы, чем это тут пахнет. А воняет, кстати, гадостно, как в анатомическом театре. Дура, человек с обрыва свалился, максимум, чем от него может нести, это перегар. Хотя для этого надо, наверное, дышать? Кстати, о дыхании. Пульс может и не прощупываться... Тот же Гудвин, помнится, определял вдох-выдох при помощи какой-нибудь пушинки, только где же я ее возьму и много ли в таких условиях увижу? А зеркала я отродясь с собой не таскала.
Нет, хватит всякую чушь бормотать, дорогая моя, если ты не собираешься торчать здесь всю ночь, неплохо бы заставить себя еще чуть-чуть пошевелиться. Пульс проверила, не умерла? Вот и нечего тут великосветские обмороки изображать, все равно никто не увидит и не оценит, ясно?
Когда я хваталась за мертвое запястье, должно быть, чуть-чуть сдвинула рукав, на земле что-то блеснуло. Ключи от машины? Хотя с моими автомобильными познаниями... это вполне могут быть ключи от какого-нибудь сейфа, конторы или даже квартиры. Нет, наверное, все-таки от машины. Вместо брелка монетка, по-моему, арабская, вся кривая. Это что же получается? Человек собрался на автостоянку и промахнулся? Стоянка, конечно, близко от обрыва, но сколько ж надо выпить? И как его в состоянии такого нестояния угораздило через ограждение перескочить?
Так, довольно, пора выбираться куда-нибудь к цивилизации! По кустам я ломилась минут пятнадцать, значит, вторая лестница должна быть совсем рядом. Я чуть-чуть отвела фонарик вправо, туда, где по моим соображениям должна была находиться тропа, сразу начало казаться, что «куча» сейчас поднимется и бросится на меня. Истеричка, возьми себя в руки! Вот интересно... Трясет аж до звона в ушах, а в голове меж тем все ясное, холодное, без малейших признаков каких-нибудь эмоций. Ну точно шизофрения, одна половинка сейчас в обморок грохнется, а другая еще чего-то мыслит... Да вот же она, тропа! В полутора мерах справа. Стараясь держать этого, с блестящими глазами, в луче света, я добралась до тропы. Теперь фонарик пришлось перевести под ноги. Но стало уже легче, тем более, «куча» почти скрылась из виду. А в десяти метрах впереди меня желтела лестница!
Сейчас народ в большинстве своем проводит отпуска в лучшем случае на дачном участке, совмещая отдых с заботой о зимнем пропитании. И, конечно, какой уж там получается отдых! А совсем недавно тот же народ из кожи вон лез, правдами и неправдами раздобывая путевки во всяческие санатории, пансионаты и дома отдыха, — от Золотых Песков до пригородного леса — лишь бы отдохнуть «как белые люди». Чтобы почувствовать себя белым человеком, нашему гражданину нужно немного — освободиться от бытовых забот. Ведь какой пустяк, боже мой, — кто-то другой тебя обслужит, сготовит, постирает, уберет, и вот уже плечи расправились, в походке появилась барская вальяжность, а во взоре так даже и достоинство. Ах, да, плюс сознание «отдыхаю не хуже других». Общественное мнение в сознании отдельно взятой личности.
Ну ладно, ну пусть не все воевали за вожделенные путевки, но девяносто девять человек из ста — точно. Я им, впрочем, всегда завидовала, поскольку всю жизнь оставалась тем ненормальным сотым, который в подобном виде отдыха не находит никакого удовольствия. Режим, пусть даже и мягкий, в столовую чуть не по звонку — а я, может, люблю за столом с книжкой посидеть, и вообще предпочитаю потреблять калории в одиночестве — а вокруг толпа таких же, гордо и целеустремленно отдыхающих, — и все ради того, чтобы освободиться от кастрюль и наволочек? Да никогда в жизни!
Жизнь, однако, большая, а на халяву, говорят, и уксус сладкий.
Ах да, пора представиться. Маргарита Львовна Волкова, работаю в «Городской Газете» и помимо классической информационной деятельности время от времени занимаюсь, конечно, и рекламой. Так вот. Один из моих заказчиков, хороший, кстати, заказчик, постоянный, «сидит» на турбизнесе. Жуткий балбес, прямолинеен, как телеграфный столб, но деньги платит аккуратно. Больше года я сочиняла для него тексты, конкурсы, девизы — да мало ли что еще. В большей или меньшей степени этим занимается любой журналист: кушать-то хочется, а рекламная халтура оплачивается получше, чем «чистая» журналистика. Хотя и надоедает, не без того.
И вот как раз в тот момент, когда мне опять все надоело, господин заказчик ни с того ни с сего решил наградить меня чем-то вроде премии. Ах, Риточка, это, конечно, не Канары и даже не Крым, но пансионат на самом деле очень хороший, полста километров от города, лес, вода, тихо — отдохнете, загорите, отоспитесь, библиотека там небольшая, зато видеотека очень даже ничего. Да, вы, помнится, лошадей любите, так там охрана конная, и отдыхающим можно покататься, я отмечу в путевке «мой гость», вам все предоставят в лучшем виде.
Против лошадей я устоять не смогла. Поглядела на путевку — три недели, как раз столько у меня оставалось от прошлогоднего отпуска — и согласилась. Лучше бы, конечно, деньгами, но дареному коню...
Пансионат со скромным названием «Прибрежный» понравился мне, на удивление, сразу. Похоже, здесь некогда размещалась какая-то партийная резиденция, все чистенько, уютно, удобно. Река, смешанный лес, сеть тропинок, ни следа асфальта или там питьевых фонтанчиков — они всегда ужасно меня раздражали. Асфальтовая дорога доходила только до административного здания, вплотную к которому располагалась автостоянка. Хотя вряд ли это здание стоило называть административным: большую его часть занимали спортзалы в количестве трех штук, бассейн, столовая, которую точнее было назвать рестораном, бар, библиотека, два кинозала… И никакой тебе гостиничной архитектуры, по территории разбросано два десятка двухместных коттеджей. Или это называется «на две семьи»? Домик поделен на две независимых, каждая со своим входом, половинки: две комнаты, холл, ванная, туалет. В углу большой комнаты — что-то вроде мини-кухни или бара: холодильник, буфет с запасом кофе-чая-сахара и кое-какой посудой, электрический чайник. Так что верный кипятильник даже вытаскивать не пришлось, а я-то беспокоилась, смогу ли им пользоваться. Кофе, правда, наличествовал лишь растворимый, но зато трех сортов. Чаем же и вовсе была заставлена целая полка: индийский, цейлонский, краснодарский, листовой, гранулированный, в пакетиках, черный, красный, зеленый. Даже каркаде наличествовал, хоть он и не чай вовсе. Холодильник впечатлял батареей банок и бутылок. Крепких напитков, правда, не было, ну да и без них неплохо.
Пансионат явно был рассчитан на людей со своим транспортом. Василий Данилович, мой заказчик, вручая мне путевку, предложил доехать на пансионатской машине. Но, черт бы побрал женскую самостоятельность, я только рукой махнула, мол, перед отпуском дел навалом, неизвестно, когда освобожусь, и вообще, доберусь, не впервой. Так что пришлось топать километров пятнадцать от шоссе собственными ножками. Впрочем, меня это ни на миг не огорчило, прогулочка получилась — просто класс! Разве что на последнем километре проснулись кое-какие опасения, ибо за время прогулки на лес постепенно спустилась ночь. Не столкнусь ли я с некоторым недовольством, все-таки нормальные люди приезжают на отдых в более-менее разумное время, а заявляться, когда дело идет к полуночи — просто свинство.
Однако ночной дежурный, корректный и улыбчивый, встретил меня не то чтобы как любимую девушку, но что-то в этом духе. Мгновенно все оформил, вызвал горничную и только извинился, что вот, кухня уже не работает, но, вообще-то, можно вызвать и кого-нибудь из поваров... Когда я замахала руками, что у меня с собой еще бутерброды, так что голодной ложиться не придется, он даже обиделся. Какие бутерброды, вот Катя все принесет, вас покормит, только уж, извините, без горячего... Катя притащила кефир, какую-то рыбу, ветчину, сыр и тоже ужасно переживала, что мне не удастся поужинать «как следует». Если бы не бэйджик с именем на кармашке джинсового сарафанчика, я бы ни за что не признала в ней горничную. Буквально в пять минут чай был заварен, на столе красовался аппетитный натюрморт, а ванная наливалась водой. Когда Катюша ушла, звякнул телефон. Звонил Степа, дежурный:
— Устроились? Если что-то еще понадобится, наберите «ноль-один».
Засыпала я, несмотря на усталость, с трудом, похоже, сказывалось отсутствие привычного городского шума. В гулкой тишине что-то слегка постукивало по крыше, пару раз до меня донеслось лошадиное ржание, деревянный скрип, чей-то негромкий смех, да еще не давал покоя этот странный телефонный номер «ноль-один». Забавно. Должно быть, охрану здесь вызывают по «ноль-два», а медпункт, значит, «ноль-три». В конце концов все перепуталось, и я наконец провалилась в сон...
С утра «Прибрежный» понравился мне еще больше. Назвать здешний распорядок режимом мог бы разве что злейший враг: с семи утра до одиннадцати — завтрак, с одиннадцати до трех — обед, с трех до семи — что-то вроде полдника или английского чая, с семи до одиннадцати вечера — ужин. Ночью можно перехватить из своего холодильника. А днем приходи и ешь в любое время. Можешь и вообще не приходить, а позвонить, чтобы принесли. Я сразу решила, что придется ежедневно часа по два торчать в спортзале, иначе к окончанию отдыха не влезу ни в одну одежку — кормили буквально на убой, много и вкусно. Правда, деликатесы типа черной икры или авокадо в меню не входили, точнее, входили в отдельную страничку, по отдельному счету, но зачем мне черная икра, когда тут такое мясо...
Видеотека занимала целую комнату, в которую, однако, никого не впускали. Хочешь выбрать — вот тебе шкаф с каталогом. Наше кино, ихнее, ширпотреб, классика, любовь, боевики, мультики — чего душа пожелает, включая «мыльные оперы» и КВН. А вот библиотека не обновлялась, кажется, лет пятнадцать, даже библиотекаря не было, видимо, по отсутствию спроса. Сидевший на месте Степы мальчик Олег, такой же, впрочем, корректный и улыбчивый, когда я поинтересовалась, как попасть в библиотеку, обрадовался мне, как лучшему другу, открыл нужную дверь и пустил рыться в этом развале, сколько душе угодно. А порыться было в чем: полтора-два десятка стеллажей, заваленных старыми подшивками, кажется, всех толстых и тонких журналов, которые издавались в застойные времена, от «Дружбы народов» до «Знание-сила». Я отобрала порядочную охапку и с разрешения Олега уволокла добычу к себе — вечером развалюсь на диване и буду кайфовать, как султан среди одалисок.
Территория была не особенно велика: два-три километра вдоль пляжа и полтора-два километра вглубь леса. Домиков не два десятка, а все четыре, из них не меньше половины занятых — неужели денежная публика разочаровалась в Канарах и Багамах? Судя по обслуге, стоил здешний отдых недешево, да и девочки на пляже паслись очень уж похожие: ноги от подмышек, гладкие, холеные, типичные «мисски» (в смысле — «мисс чего-нибудь там»). Будь их одна-две, я наверняка почувствовала бы себя зеленой лягушкой с миллионом комплексов. Но их было чересчур много, так что воспринималось это уже как явление природы. Красивые тела очень оживляют берег. Да и вообще, пляж — не моя среда обитания. Вот коряга какая-нибудь над водой — дело другое.
Мне достался один из крайних домиков, от крыльца начинался настоящий лес. Соседний коттедж занимала очень милая семейная пара. Как, однако, забавно устроено человеческое восприятие: ведь ничто не указывало на их семейность. Вот разве то, что Тина ничуть не походила на инкубаторских «мисок». Хотя красива была безусловно. Длинные прямые волосы, светло-светло русые, почти бесцветные. Покатые плечи, несколько тяжеловатые бедра — ни одна «девица» себе таких не позволит, зато мужики наверняка с ума сходят. И глаза — тоже предельно светлые, зеленовато-голубые и прозрачные. В общем, типичная русалка. Имя ей очень подходило. Хотя надо полагать, в паспорте стояло что-нибудь попроще, Валентина, к примеру.
Между нашими домиками висели качели, да не абы какие — двухдюймовая доска со спинкой и подлокотниками. Что же до загара, то в стаде водных велосипедов обнаружилась парочка одиночных (с двойными мне почему-то гораздо труднее управляться). Отдых обещал быть классным. К концу первого дня, наплававшись, нагулявшись, надышавшись воздухом и истинно отпускной свободой, я даже начала слегка пошатываться. В глазах мелькали солнечные блики, зелень, сверкающая вода... господи! хорошо-то как!
На пятый день я обнаружила примыкающий к бару игровой зал: дартс, нарды, шахматы, полдюжины игральных автоматов и пара персоналок. Ну, как тут было удержаться? Журналы журналами, но преферанс — это святое. С живыми людьми оно приятнее, но за отсутствием таковых сойдет и компьютер. К исходу второго часа ожесточенной борьбы я почувствовала чье-то присутствие. Ну то есть какой-то народ в зале, естественно, был, но где-то там, в отдалении. А тут кто-то буквально «дышал в затылок». Скосив глаза, я увидела слева «мужа» из соседнего коттеджа. Он понял, что я его заметила, и шагнул поближе:
— Добрый вечер! Извините, что помешал. Вас этот... этот... партнер устраивает? — он кивнул на компьютер.
— За неимением гербовой пишем на чем попало, — я пожала плечами.
— Тогда вы, может быть, не откажетесь, — он улыбнулся, — зайти в гости? Меня зовут Виктор, вас, я знаю, Рита, и, если я не ошибаюсь, мы соседи?
— Точно. — В голове мелькнули всякие кошмарики про курортных шулеров... Ритка, опомнись, да? Все-то тебе жулики мерещатся. Явно же не тот случай.
— Ну, если надумаете, заходите, посидим в хорошей компании.
— Заманчиво. И когда?
— Да хоть сегодня, после ужина, часов в восемь, в девять?
Отправляясь в гости, я чувствовала, как настроение переливается всякими красками и брызгает искрами. «Дареный конь» оказался чем-то вроде призового рысака, а классическое отпускное времяпрепровождение совсем не таким скучным, как я всегда считала. А если еще и регулярный преферанс добавится, так и вовсе праздник будет.
Может, для полноты жизни и впрямь завести что-нибудь курортно-романтическое: прогулки при луне и прочее в том же духе. Вон как раз в главном холле мелькает очень даже перспективный объект. Этакая овечка в волчьей шкуре: губы сжаты, а глаза добрые-предобрые. К тому же один. И, кажется, слегка знакомый. На выставках, совещаниях и прочих мероприятиях, на которые регулярно заносит любого журналиста, встречаешь миллион людей, так что потом очень сложно бывает вспомнить: где же я этого господина видела.
Общий подъем показал себя и в игре: за трехчасовую пулечку я выиграла четыре с половиной доллара. По центу за вист совсем неплохо. Виктор, хотя и жаловался на головную боль, выиграл полдоллара, Тина проиграла, но, кажется, ничуть этим не огорчилась.
Хотя какая мне-то разница? И так хорошо. Может, правда роман завести?
Приоткрыв утром глаза, я услыхала поблизости негромкий разговор. За окном, возле качелей, остановилась прелестная парочка: понравившийся мне вчера «объект» и моя очаровательная соседка. Тина была, как всегда, восхитительна: растопорщенное бирюзовое платье в стиле 30-х годов, такие же «лодочки», белая широкополая шляпка, из-под которой струились светлые волосы, пляжная сумка «а-ля лукошко» и — умереть на месте! — крохотные летние перчатки. Идея молниеносного курортного романа как-то потускнела. Интересно... Голос совести, попытавшийся было что-то возмущенно вякнуть — подслушивать? как неприлично! да никогда в жизни! — через минуту придушенно замолк.
— ... не знаю, может, и к лучшему, что ты сюда приехал. Я, правда, не очень-то в восторге, он меня своими вечными делами уже достал. Договорились ведь, что отдыхаем, нет, постоянно что-то надо решать, куда-то ехать. Вчера простыл немного, нет бы отлежаться — ну, как же, опять надо в банк, не проживут там без него два дня. Так что, увидитесь только вечером. Но здесь, конечно, тебе проще с ним поговорить, обстановка расслабляющая. У тебя ведь дело-то небольшое?
— Да пустяк, выплату отсрочить, а кроме Виктора, это никто не решит.
— Ладно, ты его тогда долго не задерживай, он мне романтический ужин обещал. А то я тут скоро совсем прокисну. И знаешь? Чтобы уж наверняка и побыстрее. Есть у меня одна штука... Кому другому не отдала бы, огнеопасно. А тебе по старой дружбе помогу. Только поаккуратнее, он не выносит, когда на него давят. Так... где же она была? — Тина порылась в своей корзинке, потом начала вытаскивать из нее полотенце, книжку, какой-то аэрозоль... — Что-то не найду, точно в сумке была...
— Да брось, и так договоримся.
— Нет уж! Тем более тебе проще этим воспользоваться — по-мужски. Может, он Светку свою черномазую наконец выгонит.
— Она-то тебе чем помешала?
— Наглеть начинает, не грех бы успокоить слегка... Сейчас найду, подержи-ка вот...
Так... А ну их всех к лешему! Надоели. Вставать пора. Есть хочу, как из пушки, и купаться, купаться! Глупо время терять на ерунду, тем более в такую-то погоду.
До сих пор не понимаю, как я не налетела на какой-нибудь корень и не переломала себе руки-ноги. Фонарик, казалось, весил килограммов пять и прыгал почище отбойного молотка, выхватывая из тьмы ветки, стволы, коряги — все, что угодно, только не тропинку. Вдруг неподалеку появилось еще одно светлое пятнышко. Появилось и погасло. Ноги сразу стали ватными. Господи, ну сколько можно! Я маленькая, тихая, беззащитная, чего они все на меня! Но тут, к счастью, опять проснулся внутренний голос: дура, чего паникуешь, очень надо всяким убивцам бегать по лесу за тем, кто нашел тело, да и вообще, откуда в твою дурную голову вскочила идиотская мысль про каких-то убивцев, просто свалился человек с обрыва, свернул себе шею, печально, но бывает. Да-а, бывает, попыталась я возразить внутреннему голосу, с этого обрыва только слепой свалиться может, и то вряд ли. Там либо кусты непролазные, либо ограда, это сколько же нужно выпить?
Однако все равно надо куда-то двигаться. Я попыталась сделать шаг, другой... и угодила прямо в чьи-то крепкие объятия…
— Ти-ихо-тихо-тихо, не надо ломиться через лес, как бешеный слон, ежиков распугаешь или споткнешься ненароком, — голос журчал так мягко, так успокаивающе…
Я приоткрыла один глаз, увидела камуфляжную форму... охрана! Тут уж не только фонарик, я вся затряслась не хуже отбойного молотка.
— Там... там... — я без особого успеха попыталась махнуть рукой в нужную сторону. — У лестницы...
Парень достал «уоки-токи»:
— Макс, Костя, я у двойной березы, давайте сюда, — после чего обратился ко мне. — Спокойно, все в порядке. Меня зовут Николай. Медведей тут нет, бандитов тоже, можно расслабиться. Давай-ка глоточек, — он протянул мне фляжку, я хлебнула, закашлялась, он легонько похлопал меня по спине. — Я вас узнал, вы Рита, журналист, про вас шеф предупреждал. Где и что стряслось, кто вас напугал?
Спокойный голос, ощущение надежной мужской руки, ну и коньяк тоже оказали свое целительное действие: зубы перестали стучать, а голос начал вроде бы повиноваться.
— Там, внизу, в десяти метрах от лестницы...
— От какой?
— Левой.
— Откуда левой?
— Как откуда? А, понятно, ниже по течению. Там, чуть выше тропы...
— Нижней? — уточнил Николай. Неужели я выгляжу до такой степени свихнувшейся?
— Да. Там кто-то... — я запнулась, потому что на самом-то деле это было уже «что-то»... — Ну, лежит, наверное, с обрыва сорвался...
— Как он ухитрился? Ладно, разберемся. Живой?
— Нет. Наверное, нет. — Поправилась я. — Пульса нет.
— Однако... — Николай посмотрел на меня с явным интересом, так что я почему-то даже смутилась.
— На запястье нет, а сонную я трогать побоялась. Да все равно, у него глаза открыты, и зрачки на свет не реагируют.
— Н-да, интересная у вас форма страха...
Из темноты появились еще две пятнистые фигуры.
— Костя, проводи девушку домой и посиди с ней. Макс, пойдем глянем, кого-то угораздило с обрыва свалиться, похоже, насмерть. Рита, вы его не узнали?
— Не знаю, — я помотала головой с каким-то смутным чувством вины. — Он такой страшный...
— Ну пульс-то проверили…
— Да, а вдруг бы он еще живой был...
— Ладно, двинулись, — скомандовал Ник.
Я никак не могла попасть ключом в замочную скважину, так что Косте, должно быть, надоело наблюдать мои мучения, и он открыл дверь сам. Бережно усадил меня на диван и озабоченно поинтересовался:
— Может быть, Катюшу вызвать? Ваш коттедж она обслуживает?
— Она, только что же ее тревожить, я вообще-то в норме.
— Ну, если это норма... — с некоторым сомнением согласился Костя.
— Да и вы можете идти, со мной правда все нормально, сейчас чаю выпью и будет полный порядок.
— Ах да, извините, — он принялся готовить чай, продолжая говорить что-то успокаивающее. — Мне Коля велел с вами посидеть, значит, так тому и быть. Да и вообще, все-таки такое потрясение, вдруг сердце забарахлит... Коньяку в чай добавить?
— Да нет, не стоит, — поразмыслив, отказалась я. — Ведь мне, наверное, еще с милицией общаться придется? Кстати, о милиции. Наверное, его должен еще врач осмотреть?
— Если еще кто-то понадобится, ребята вызовут. А про коньяк я Катерине все-таки скажу. Или, может, валерьянки? Как сейчас самочувствие?
— Ладно вам, неужели уж у меня такой потрясенный вид?
— Не очень. Хотя должен бы. Чего вас в обрыв-то понесло?
— Да погулять перед сном пошла.
— Без фонарика?
— С фонариком. В кармане.
— Почему в кармане?
— В темноте интереснее. Ну, в самом деле, что такого? Дура-баба-деревяшка сбилась с тропинки. Лезла по этим дурацким кустам, вот и налетела. Сама виновата.
Когда женщина заявляет, что она «сегодня ужасно выглядит», то ожидает при этом возражений типа «ах, бросьте, вы просто восхитительны!» И после реплики «сама дура» я, естественно, надеялась на какой-нибудь комплимент своей смелости и все такое. Однако Костя промолчал.
— Ладно, Костя, не будем о грустном, лучше вот что скажите. Василий Данилович что-то такое говорил про конную охрану. А вы вроде пешком патрулируете?
— Верхом — только по периметру. По территории смысла нет. Разве что зимой, когда народу мало.
— У вас и зимой отдыхают?
— Тут зимой еще лучше: и лыжи, и рыбалка великолепная, на обрыве лыжный трамплин устанавливают, и санная трасса отличная.
Минут через пятнадцать появился Коля и почему-то в сопровождении Катюши. Прислонился к дверному косяку и предложил:
— Хорошо бы тебе до милиции у соседей посидеть. Ты ведь с ними знакома?
— Так, слегка... а… это был...
Николай мой «вопрос» понял сразу:
— Он. Сосед твой. Виктор Петрович Голубь.
Ах ты, черт меня возьми, я же его знаю! То есть, не то чтобы действительно знаю, встречаться не встречались, но по долгу службы фамилию эту я помнила. Мало того, что управляющий банка «Град» — с этой публикой я как раз знакома не очень — но на прошлых выборах баллотировался в городскую Думу. Правда, не прошел. Ну надо же, а вчера, когда знакомились, ничего в башке не щелкнуло. Виктор и Виктор.
Соседский коттедж стоял пустой. За пару минут мы обежали его весь. На столике в «гостиной», где давеча мы писали пулю, — полупустая бутылка перцовки, пепельница, две рюмки и блюдце с лимоном. На половине Тины... я постаралась осмотреться — вчера я сюда не заходила. У кровати громадное блюдо с фруктами: груши-яблоки, апельсины-лимоны-мандарины, манго, киви и прочая экзотика. На полочках в ванной аккуратная батарея разнокалиберной косметики: от супердорогой серии на черной икре до тюбика с детским кремом и бутылька с огуречным лосьоном. Неужели она этим пользуется? Там же почти чистый спирт, кожу пересушивает кошмарно. А… нет. Вот она чем умывается, по примеру всяких моделей. В корзинке для мусора две пластиковые бутылочки из-под минералки. Из любопытства я заглянула еще и в аптечку — ничего интересного. Витамины, аспирин-анальгин, активированный уголь, валидол, но-шпа, нашатырь, бинт, вата, перекись.
И во всем коттедже ни одной живой души. Ну, собственно, одна из проживавших тут «душ» уже и неживая вовсе, а вот другая где?
— Коль, — вмешался вдруг молчавший до этого Костя, — ручаться не буду, но, по-моему, я час назад видел ее в баре.
В баре вовсю гудела юная и порядком уже набравшаяся компания. Разгрома, правда, пока не учиняли, однако гуляли шумно. Тина сидела в дальнем углу, и делала вид, что окружающая действительность ее совершенно не касается.
— Дома должен быть, к нему пришел кто-то... — она скорчила недовольную гримаску. — Даже здесь покоя нет от этого бизнеса! Годовщина первой встречи, ах, Тиночка, давай вдвоем отметим, а сам... Ненавижу! — она хлопнула по столу, едва не свалив стакан. Сколько же она выпила? Однако... Такая воспитанная девушка...
Ее вежливо увели. И правильно. Если из любимой супруги дама превращается в безутешную вдову, лучше ей узнать об этом в тихом безлюдном месте.
Через некоторое, не слишком длительное время я увидела безутешную вдову уже в холле. Вполне протрезвевшая, она беседовала с парочкой аккуратных молодых людей. Точнее, это они с ней беседовали.
— Валентина Владимировна, вы не беспокойтесь, все сделаем, как надо. Отдохните и постарайтесь ни о чем не думать. Машину пришлем утром. В девять, хорошо?
Молодые люди удалились, Тина заметила меня и сделала какое-то слабое движение рукой, вроде подзывая к себе. Я подошла.
— Посиди со мной, а? Страшно.
За прошедшие с нашего преферанса сутки Тина, казалось, постарела лет на пятнадцать: глаза заплыли, лицо серое, какое-то обвисшее. Стакан с минералкой она держала двумя руками сразу.
— Страшно?
— Я же совсем одна осталась. А эти налетели, стервятники. Валентина Владимировна то, Валентина Владимировна се? Откуда мне знать? Я вообще не ведала, откуда деньги берутся, Виктор меня на километр к делам не подпускал. Деньги в тумбочке, следи за собой и за домом, не загружай голову.
— Ты его не любила?
— А ему не надо было, чтоб его любили. Ему надо было, чтоб его не трогали, а если вдруг настроение появится, чтоб было с кем пообщаться.
— Только с тобой или еще с кем?
— Никогда не интересовалась. Все равно домой приходил. Ему со мной легко было.
— А тебе?
— Не знаю. Мог неделями на меня внимания не обращать, а потом вдруг каждый вечер то в гости, то погулять, то в театр. А потом снова как отрежет. Ненавижу их!
— Кого?
— Мужиков этих чертовых! Сильные руки, крепкое слово. А потом — чего не хватало? — бросают тебя и даже не обернутся. Раз в жизни повезло, удачно замуж вышла. А сейчас я кто? Ну, квартира, ну, машина, и что дальше? Идти в школу биологию в болванчиков вдалбливать?
— Он что, ничего тебе не оставил? — мне подумалось, что безутешность вдов бывает, оказывается, очень разнообразна. Хотя не мне судить. Чужая душа потемки, и кто знает, что Тина сейчас на самом деле чувствует. Ни к селу ни к городу вспомнилось, как несколько лет назад мне в змеепитомнике показывали процедуру отбора яда. Гюрза раз за разом кусала подставленную чашку, и вдруг я заметила: что-то не так. Змея была по-прежнему сильна и прекрасна, но что-то неуловимо изменилось. Сашка-змеелов пояснил: «Все, отстрелялась, пора отдыхать». Я готова поклясться, что на блестящей змеиной морде было написано истинное разочарование. Вот эту-то разочарованную гюрзу и напомнила мне Тина. Она излучала не огорчение, не усталость — какое-то безразличное «будь что будет».
— Черт его знает, что он там оставил. Разве эти, — она махнула рукой к двери, в которую удалились ее визитеры, — меня к чему-нибудь подпустят? Ну за каким лешим его к обрыву понесло? Ах, Тиночка, не сердись, я полчасика с человеком поговорю, в баре меня подожди, будь умничкой. Я полчаса жду, я час жду, полтора... Ну, как же, бизнес — это святое. И знаешь, что самое страшное? Я ведь вернулась, заглянула в комнаты, а везде пусто. Думала, по дороге разминулись... Ну почему я на полчаса раньше не вернулась? И какого черта ему надраться приспичило? Что ему этот кретин наговорил?
— Какой кретин?
— Да Вадим Стрельцов, есть тут один... Тоже, по делу он притащился. Неужели нельзя было дать человеку нормально отдохнуть? Послала бы его подальше, ничего бы не было. Но как же можно, старый друг, надо помочь.
— А Виктор много выпил?
— Надо думать, если ограды ухитрился не заметить. Разве они скажут, сколько? Ну, перцовки я ему сама предложила. Мы оба простыли малость, помнишь, он вчера все про больную голову шутил? А его сегодня еще и работать понесло. Приехал с во-от таким насморком, я на двоих и налила. По две стопки, ему побольше, себе поменьше. Потом Стрельцов пришел, наверное, с ним добавили. Хотя обычно Виктор за делами никогда не пил.
— А после ухода гостя? Если разговор был очень неприятный?
— Да черт его знает, с чего там быть неприятному? Это Стрельцову от Виктора что-то нужно было.
— Погоди... Ты вчера утром с этим самым Вадимом беседовала?
— С Вадимом? Когда? Вчера? — она поглядела на меня совершенно непонимающими глазами.
— С утра, на качелях. Крепкий такой...
— А-а... — она помолчала, удивленно глядя в стакан, допила минералку, налила еще. — Тьфу, не могу больше. Этот, — сколько же отвращения можно вложить в одно коротенькое слово. — Ах да ох, да срочное дело, да Тина посоветуй. Эх, надраться бы сейчас до полной отключки... Трезвая до омерзения. И на спиртное даже глядеть не могу.
Следователя звали Сергей Львович. Маленький, полненький, бритый, безобидный такой, только вот взгляд нехороший. В общем, настоящий Порфирий Петрович.
— Вам бросилось в глаза что-то необычное?
— Я не так часто имею дело с трупами, чтобы делать выводы о том, что обычно, что нет.
— Действительно... — Он, похоже, совсем не рассердился. — Хорошо. Что вы заметили в первую очередь?
— Глаза и зубы. Я фонарик включила, а они блестят... ужасно. Мне теперь кошмары сниться будут.
— Вы сразу решили, что он мертв? Почему?
— Потому. У живого человека, когда прямо на него свет направляют, веки дрогнут или хотя бы зрачки, а тут полный ноль. Ну и пульса не было.
— Вы проверили пульс? — вот ведь дался им этот пульс, обязательно надо удивиться.
— Конечно, проверила, вдруг все-таки живой.
— Где?
— Как это — где? — опешила я. — Где живой?
— Где пульс щупали? — устало поинтересовался «Порфирий Петрович».
— На запястье. На сонную смелости не хватило.
— Тело не поворачивали?
Я поколебалась между возмущенным «вы с ума сошли» и более спокойным «разумеется, нет» и в результате сказала просто «нет». Очень все это было скучно. В книжках и кино беседа со следователем (инспектором полиции, частным сыщиком и т.п., нужное подчеркнуть) производит совсем другое впечатление. Если ты сыщик, так задавай какие-нибудь «хитрые» вопросы, а этот точно номер отбывает.
— Еще что-нибудь помните?
Я закрыла глаза, восстанавливая страшную картинку.
— Кажется, у него щека была оцарапана... Так... лежал он почти на левом боку... значит, правая.
— Зубы сильно оскалены?
— Нет, как будто улыбался... И запах мерзкий.
— Перегар?
— Черт его знает. Просто брр! Ах да, еще ключи.
— Какие?
— Вроде от машины. Лежали как раз у левой руки, до которой я дотрагивалась, такие, с монеткой. А что, там не было ключей?
— Да были, были. Вы их не трогали?
— Нет. Зачем?
— Ну, мало ли, из любопытства или показались знакомыми... Кстати, вы были знакомы с погибшим?
— Так, шапочно. В преферанс днем раньше играли.
— И тем не менее вы утверждаете, что его не узнали?
— И утверждаю, и не узнала… А что вы хотите? Я вообще не восприняла «это» как человека.
— В каком смысле?
— Ну вроде как видишь кадр из какого-то кошмарного фильма... не могу объяснить. Какое там узнать — ноги не держали, думала, сознание потеряю!
— Пульс тем не менее проверили и на зрачки внимание обратили, и ключи заметили, и даже царапину на щеке. Вы вообще наблюдательный человек? Хорошо владеющий собой?
— Да что вы! Чуть сама рядом не легла от впечатлений. Ключи... Зато я даже не помню, во что он был одет.
— Да-да, конечно. Вспомните, когда вы выходили из своего коттеджа, у соседей свет горел?
— На его половине да, в гостиной, а у супруги было темно, — я подумала и для большей точности добавила, — кажется.
— Во сколько это было?
— Без чего-то одиннадцать, без десяти, максимум без пяти. Самый край — в одиннадцать. Без четверти я телевизор выключила, переоделась, ну, пусть пять минут на одно, на другое...
— Вы часто гуляете по ночам?
— Так до полуночи еще вечер.
— И не страшно?
— Я в городе-то не боюсь вечером ходить, а уж здесь... Хотя теперь, наверное, буду бояться.
— А вообще в этот вечер вы своих соседей видели?
— Только в окно. И не совсем вечером. Я возвращалась с пляжа, ужасно голодная, и перед тем, как пойти перекусить, надо было переодеться. Проходила мимо их домика и видела обоих, живых-здоровых. Правда, недолго, секунду-другую.
— Что они делали?
— За столиком сидели, в гостиной.
— Разговаривали?
— Наверное. Сидели друг против друга, в такой ситуации люди редко молчат, если только не в ссоре. Но тогда зачем сидеть и любоваться? Картинка выглядела довольно-таки мирно. Ну, мне так показалось... а, вот еще почему — он был в свитере, в толстом таком, пушистом.
— То есть просто сидели?
— Не знаю, на столике бутылка стояла.
— Водка, вино, коньяк? Полная? Початая?
— Ну, знаете ли, этого уже через окно не разглядишь. Кажется, водочная и кажется, початая... Да и сколько успеешь увидеть за пару секунд, пока мимо проходишь?
— Больше в комнате никого не было? Только они двое?
— Не могу сказать, я видела едва ли полкомнаты.
— Хорошо. Во сколько это было?
— Точно не скажу. Уже смеркалось, у них торшер был зажжен, иначе я вообще ничего бы не разглядела. По-моему, около девяти, но это очень приблизительно, плюс-минус полчаса, если не больше.
— Около девяти вы шли с пляжа? — мой визави, кажется, удивился. Ну наконец-то! А я уже чуть не решила, что он просто робот. Хм-м. А в этом есть смысл. Толковых специалистов наверняка не хватает, значит, их надо беречь для всяких «хитрых» преступлений. Для такой скукотищи, как пьяный, потерявший дорогу, и робота достаточно будет, да? «Робот» меж тем терпеливо ждал разъяснений на предмет моего присутствия на пляже в неурочный час.
— Я же не загорала — так, побродить и окунуться перед ужином решила.
— Так. И вот еще что. Вы ведь журналист?
— Да.
— Что такое тайна следствия, надо объяснять?
— Нет.
— Не кидайтесь пока ничего писать, хорошо?
— Пока — это сколько?
— Ну, скажем, неделю. А то взбаламутите всех, придется опровержение давать, самим же неловко будет.
— А разве это не несчастный случай? Есть основания думать иначе?
— Вот видите, вы уже начинаете строить домыслы, хотя ничего подобного я не говорил.
— А можно я напишу исключительно о личных впечатлениях? Материал-то какой — исповедь нашедшего труп! И какой труп! Не бомж никчемный. А материал вам покажу, вы повычеркиваете все, что вам не понравится. Ладно? А то сейчас свежесть впечатлений уйдет, и будет уже совсем не то.
Кажется, мне удалось вполне достоверно изобразить восторженную идиотку.
— Ну, хорошо, — согласился Сергей Львович, хотя и с явной неохотой.
И все-таки — можно ли за час-полтора накушаться до такого нестояния, чтобы в обрыв влететь? Невзирая на кусты и ограду, а?
Дружный журналистский коллектив временами напоминает бодренького жизнерадостного щеночка. Он с восторгом скачет вокруг тебя, призывая к игре, с тем же дружелюбием напускает лужу в твои тапки, тут же прыгает на подвернувшийся кстати мячик — безграничная ласковость и такое же безграничное к тебе равнодушие. Привет! Куда пропала? В отпуске? А действительно посвежела, похорошела. Ну пока, отдыхай!
К счастью, в отделе экономики было пусто, наличествовал только необходимый мне Александр Иванович Сергиенко. Жутко неприятная личность, зато знает обо всех мало-мальски известных в городе людях все, что о них возможно знать, и даже то, чего они и сами, может быть, не знают. И все это с точной оценкой достоверности имеющихся сведений. Пишет, правда, отвратно, то есть просто скучно, а вынимать из него информацию — сущее мучение. Санечка очень любит выставить собеседника дураком, с мерзкой улыбочкой хорошо осведомленной личности заявив «ну, ты же сам прекрасно понимаешь». Спрашивающему остается только теряться в догадках, что же он должен «прекрасно понимать». Но, в конце концов, каждый имеет полное право на скверный характер.
— С чего бы это тебя вдруг деловые люди заинтересовали? К тому же покойники. И криминал — не твоя стихия. Да и нет там никакого криминала...
— Ну, Сашенька, ну, солнышко, любопытно же, я, можно сказать, лично присутствовала...
— Ах ты, черт побери! «Речной»? Ах да, «Прибрежный»! А ты у нас в отпуске, вон как за неделю загорела... Ясно... — при всей своей противности соображает Санечка молниеносно, этого не отнять. — Ладно уж, пользуйся моей добротой. Значит, так. Голубь тебя интересует?
— В первую очередь он.
— А во вторую? Ладно, давай по порядку. Он, говорят, перепил и с обрыва свалился?
— Вроде того.
— Так вот, он сделал это очень вовремя. Собственно, народ и полгода назад бы немало порадовался, но сейчас больше. Шуточки по поводу названия банка ты, конечно, слышала?
— Так, кое-что, я же в этих вопросах полный чайник, сам знаешь. Что-то такое от метеорологических хохм и «всех накроет «Градом» до «Град обреченный».
— В целом так. «Накроет «Градом» — конечно, преувеличение, банк, в общем, так себе. Но не такой уж и обреченный. Впрочем, тебя интересует не банк, а его управляющий. Что-то там не то было с кредитами. Не так давно, максимум с месяц даже пошли слухи, что Голубя скоро посадят. Ну… посадят — преувеличение, выносить сор из избы никто не стал бы, дали бы пинка под зад и все дела. Но тут вот какой фокус. Не вдаваясь в финансовые тонкости, дело обстоит так: будь Голубь жив, но уволен, некоторым людям пришлось бы в срочном порядке, как бы это попроще, отдавать некоторые деньги. Если бы он остался на своем месте — все в порядке. Ну и в качестве покойника он финансово безопасен.
— А людей не назовешь?
— Жирно тебе будет, не ровен час подавишься. Только одного и только потому что рядом. В этом твоем «Прибрежном» без Голубя не обошлось. Помнишь, когда он в Думу баллотировался?
— Ну.
— Тогда должна помнить, незадолго перед этим прошла мощная реклама «Прибрежного».
— Было такое, под девизом «Европа люкс!» Я лично участвовала. Дорогая была кампания, но дурацкая.
— Это деньги Голубя, причем, вероятно, по большей части собственные или как бы собственные. На каких условиях — тебя интересовать не должно, главное, что сейчас этих денег никто ни с кого не спросит. Более того. В реконструкции он тоже участвовал. «Прибрежный» ведь был убыточен и, кстати, очень может быть, что он и сейчас убыточен.
— То есть, от смерти Голубя Василий Данилович Бардин, безусловно, выигрывает.
— Выигрывает. Но, во-первых, по мелочи, во-вторых, ему-то как раз было довольно безразлично, когда. Эта лабуда могла тянуться до морковкина заговенья. А если «Прибрежный» до сих пор убыточен, так Бардин и вовсе проигрывает — лучше бы Голубь продолжал в него вкладываться. Там, возле банка, и без Бардина хватает народу, которым было и дороже, и срочнее. Но! Обрати внимание! Ты этой кухни не знаешь, а вот я — заметь, я! — думаю, что эта смерть — чистой воды случайность. Так бывает и, кстати, нередко. Зато могу совершенно бесплатно сказать, кто не выиграл ничегошеньки. Вдова. Можешь мне поверить, наследовать ей точно нечего. Не повезло девушке, — Санечка, осклабившись, потянулся на стуле. — Ну ничего, дама эффектная и с мозгами, выплывет. Она и сама кое-какие дела проворачивала, потому что Голубь, дурак, ей доверял. Думаю, какие-то деньги у нее быть должны. С голоду во всяком случае не помрет. Хотя поживи он еще, было бы наверняка больше. Кто тебя еще интересует, птичка моя?
— Вадим Стрельцов.
— Ну... — Сергиенко глядел на меня с явным изумлением. — Он-то каким боком тут замешался? Этого ты и сама должна помнить, из него же героя нашего времени сделали.
— В каком смысле? Погоди… У нас же на областном ТВ такая передачка была…
— Да ты что? Напрягись, ты сама в этой дохлятине участие принимала! Типа умные вопросы сочиняла…
— Вот дьявол, а я-то вспомнить пытаюсь, откуда мне его лицо знакомо. Напомни в двух словах, а?
— Ну разве что в двух. Стрельцов Вадим Алексеевич, родился, учился, защитился. Преподавал в педагогическом, надоело нищенское существование, организовал свою фирму. Запатентовал несколько изобретений, запустил их в производство, начинали они, по-моему, с автосигнализации, потом что-то такое мебельное и что-то такое с декоративными покрытиями. Раскрутился. Преподавать, кстати, не бросил, такой вот святой человек. Хотя женился на собственной студентке, был там небольшой скандальчик на тему морального облика.
— Кредиты?
— Само собой. Поговори со Стрельцовской бухгалтершей, может, и скажет. Вероятнее всего через того же Голубя. И очень может быть, что с участием мадам Голубь, они, кажись, старые приятели.
— Приятели? Или все-таки кажется?
— Ну, только на уровне слухов. Он как раз женился, после этого, — Санечка покачал головой, — ни в чем порочащем не замечен. Остепенился, должно быть.
— А как все это хронологически?
— Плюс-минус квадратный километр? Только порядок? Преподавал, довольно близко сошелся с Голубями, нет, пардон, сначала с мадам, она тогда еще не была замужем за Голубем... Женился, где-то в это же время мадам стала мадам Голубь, Стрельцов создал фирму, преуспел.
— А чья свадьба была раньше?
— Точно не помню, но по-моему, первым женился Стрельцов...
— Ну, Сашунечка, у тебя не голова, а справочник «Кто есть кто»!
— Ото ж! — он расплылся в довольной ухмылке. — А про Стрельцова мы что-то писали, — он оценивающе посмотрел на меня, — полистай подшивки, с народом побеседуй...
Вот ведь медуза ядовитая! Сама я, конечно, не в состоянии сообразить поискать в подшивке.
— Спасибо тебе громадное!
— Ладно уж... — он махнул на меня пухлой рученькой. — Разузнаешь что — расскажешь.
В ожидании машины с «Прибрежного» я допивала уже третью чашку кофе, пытаясь собраться с мыслями и понять — с чего бы эта история меня так зацепила. Ну, перепил мужик, ну, погулял неаккуратно... Картинка расплывалась, никак не желая быть «в фокусе». Мешали два момента. То есть, даже три, хотя третий — вообще не «момент», а сущая ерунда.
Во-первых. Наш российский мужик выпивкой обыкновенно заливает всякие неприятности. Что такого неприятного мог Виктору Петровичу Голубю наговорить Вадим Стрельцов? Наоборот — легко представить. Давай, мол, мужик, расплачивайся, ни о каких отсрочках разговора не будет. Разве что Голубю срочно нужны были деньги, а тот ему — сейчас нету, хоть убей. Но тут, наверное, не напиваться, а что-то делать надо?
Или Голубь вообще не со Стрельцовым столько беседовал? Может, его визит уложился минут в десять, да-да, нет-нет. А после этого уже мог зайти кто угодно. Но от Стрельцова или еще от кого-то — неважно — Виктор Петрович должен был услышать что-то очень серьезное. В конце концов, вместо того, чтобы отмечать с любимой женщиной годовщину встречи, нежный муж надирается в одиночку и идет гулять к обрыву.
В одиночку! Значит, какую-то гадость рассказали про эту самую женщину? Но кто? Стрельцов? Еще один гость?
А по времени? Я проходила мимо их окон самое раннее в половине девятого. Виктор, насколько я успела заметить, был еще вполне трезвый. Даже если Стрельцов появился сразу после этого... В половине двенадцатого я уже наткнулась на тело. Голубь — мужик крепкий, за столь короткое время до полного нестояния накушаться сложно. Разве только в соответствующей компании или специально. Но с такими способностями надо в цирке выступать.
Во-вторых. Обрыв огорожен весьма тщательно. И я решительно не могу понять — как Голубь ухитрился с него сверзиться? То есть, если постараться, то все можно, но ведь надо же постараться…
Так. А почему обязательно должен был кто-то заходить? Мог быть телефонный звонок, внутренний или сотовый, а может, в том коттедже и на город выход есть. Черт! У кого бы спросить? Как вообще звонки фиксируются?
И где, в конце концов, эта чертова машина? Не могла же я ее не заметить. Ей-богу, пока сижу, ни одного уазика сюда не заруливало. В десяти метрах, даже насмерть задумавшись, не прозеваешь. А может, я просто время перепутала, может, машина «в двадцать», а не в «восемнадцать»? По этому дурному телефону могла и не расслышать. Хорошо хоть солнышко уже вниз пошло. В середине дня я бы тут и полчаса не высидела, даже под деревьями шпарит, как на сковородке.
Ладно, подождем, подумаем.
В-третьих, пустяк. То, что говорила Тина про свое участие — точнее, неучастие в делах, — не связывается с Санечкиным рассказом. Это, впрочем, объяснить нетрудно: с чего бы ей передо мной исповедаться — раз, хотелось поплакаться и выглядеть такой беспомощной и несчастной — два. Очень понятно. Может, и остальные несообразности объяснятся так же элементарно. К примеру, позвонили Голубю из вендиспансера, извини, дядя, но у тебя СПИД. Ага, прокомментировала я сама себя, из вендиспансера или уж прямо из лепрозория. Причем, что интереснее всего, на ночь глядя. В такое время официальные лица не звонят, только знакомые… Пришел тот же Бардин и...
Нет, в бизнес-дебри лучше не соваться, ничего я про них не знаю и такого напредполагаю, что весь город смеяться будет. Или свихнусь на этой почве. И так уже, похоже, мания преследования начинается: так и кажется, что кто-то в спину смотрит. Или не кажется?
Ага! За самым дальним столиком, метрах в десяти от остальных, сидел, если мне не изменили глаза, Максим — тот самый охранник из «Прибрежного», которого Коля взял с собой осматривать труп. Я кивнула ему — Максиму, а не трупу, конечно, — он улыбнулся и подошел ко мне.
— Привет! Как самочувствие?
— Ты в городе? — ничего более идиотского я, естественно, спросить не могла. Нет, он не в городе, и я разговариваю с привидением. И почему-то «на ты». Максим, однако, принял это как должное.
— У меня выходной, — коротко пояснил он и предложил. — Машина будет через час, если ты никого не ждешь, может, пересядешь за наш столик?
— За ваш? — у меня точно что-то с глазами, столик стоял совершенно пустой.
— Я тут с одной старой знакомой, очень удачно, что мы тебя встретили, надо бы поговорить. Лучше здесь, чем в «Прибрежном».
Я забрала сумку, чашку с кофе и послушно отправилась за ним.
— Видишь ли, Рита… Сложилась очень неприятная ситуация, и журналист может оказаться, ну...
— Понятно, полезным. Надо к чему-то привлечь внимание общественности?
— Я не знаю, — как-то непонятно ответил Максим. — Сейчас вернется Марина, — к нашему столику подходила тоненькая светловолосая девушка лет, наверное, восемнадцати. — А, вот и ты. Это Рита, а это как раз Марина, — мы мило улыбнулись друг другу. — Мы вместе учились, сейчас она судмедэксперт.
Я ошарашенно поглядела на Максима, на девочку, опять на него. Бред!
— Максим, ты меня разыгрываешь! Хотя извини, чушь несу, просто обалдела от контраста.
— Да ничего, я привыкла, — Марина улыбнулась. — Во-первых, мне двадцать восемь лет, во-вторых, я действительно судмедэксперт. К вам в «Прибрежный» выезжала как раз я, и труп мой, ну, то есть, не мой, — она смешалась. — Я даже не знала, что Максим там работает...
— Ты не отвлекайся, — перебил ее Максим, — времени у нас не так много, а решить что-то надо.
— Погодите-погодите, — вмешалась я, — Голубь что, не сам свалился? Или вообще не свалился?
— Да свалиться-то он свалился, — Марина отбросила мешавшие волосы. — Множественные ссадины, перелом плечевой кости, тяжелый вывих тазобедренного сустава — с этим все в порядке... Вполне типичные повреждения. Только умер он не от этого, ни одна из травм не была смертельной.
— Может, шок от удара?
— Нет, — Марина покачала головой, вздохнула... — Он умер от отравления метиловым спиртом.
— Ясно, — выдавила я. И подумала, что это многое ставит на свои места. И почему вдруг «надрался» вместо того, чтобы с любимой общаться, и как с обрыва слетел. Да сослепу!
Древесный, он же метиловый спирт — это, братцы, така-ая штука... Во время оно на всяко-разных производствах его, бывало, с похмелья по недомыслию употребляли. Пьянеют с него практически так же, как с обычного, может, немного быстрее, но вот последствия... Усваиваясь организмом, метанол превращается во всякую гадость типа формальдегида, того самого, которым препараты «спиртуют», и вызывает через небольшое время слепоту, и вскоре после этого смерть. А опасная доза, помнится, невелика — не то сто, не то сто пятьдесят граммов — для русского человека пустяк. И не так еще давно попадалась левая водка, из метилового спирта изготовленная... Я искренне посочувствовала:
— Вот не повезло мужику, надо же так нарваться, давно про подобные случаи не упоминали.
— Это не случай, — твердо возразила Марина. — Во-первых, бутылка от «Дионы». Фирма старая, известная, с ними такого случиться просто не может. Кстати, и состав. Я у коллег спросила и, не вдаваясь в технические подробности, могу сказать, что фабричная перцовка от домашней отличается достаточно сильно. Здесь был явный самопал. А главное, на бутылке обозначены сорок пять градусов, а внутри все семьдесят. Даже если это подделка, я не очень верю, что можно так промахнуться. И еще. Фальшивки не выпускают по одной бутылке, значит, партия, значит, должны быть еще случаи отравления. Я лично обзвонила сегодня все токсикологические отделения города — ничего подобного.
— Весело... — Я задумалась. — Значит, кто-то, кто имел на Голубя очень большой зуб, подсунул — полечиться — бутылку перцовки... Стоп. А как же Тина? Она же сказала, что они пили вместе. Хотя... сказать можно, что угодно. Я видела, как они сидели, как пили — не видела.
— Катюша видела, — вмешался Макс. — Ее попросили пару лимонов принести. Точнее, она не видела, а слышала. Принесла лимоны, а Голубь как раз предложил: «Еще полечимся или хватит?» Тина отказалась, тогда он сказал, что тоже сейчас не будет, а выпьет попозже. Попросил ее подождать, ему с кем-то поговорить надо было, а она сказала, что в баре будет, стрелки покидает. Ну дартс то есть.
— Та-ак. Марина, если они ее, перцовку эту, вместе пили, то как...
— Бред какой-то! — Марина затрясла головой, волосы рассыпались соломой, она нетерпеливо отбросила их назад. — То есть теоретически... Если выпила она чуть-чуть, и после этого добавила примерно бутылку водки... Только сразу, чтобы заблокировать ферменты, разлагающие... ладно, это уже технические подробности. Очень неправдоподобно...
— Я не думаю, что она выпила бутылку водки, — опять вмешался Максим. — Надо бы у Олега спросить, он на баре стоял, но что-то не верится. Она же не пьет почти!
— Да и с какой стати? Тем более сразу. Вы представьте ситуацию: Тина собирается провести с любимым мужем романтический вечер, ее попросили чуть-чуть подождать, а она вдруг ни с того ни с сего приходит в бар и сразу начинает глушить водку? Олега спросить надо, но картинка жутко неправдоподобная. Да, на взводе она была очень прилично, так ведь просидела в баре больше трех часов, не мудрено и обидеться, и употребить сверх меры. Но ведь не сразу же… Что же это получается? Тина вместе с мужем по причине общей простуды употребляет перцовку, все вроде в порядке. Стоит Тине выйти за дверь... А кстати, Стрельцов при ней пришел?
— При ней.
— Ага, только она за дверь — перцовка волшебным образом превращается в свою метиловую сестру. Восхитительно. Не то Тиночка проявляет ловкость настоящего фокусника, и на глазах двух трезвых мужиков подменяет бутылку, видимо, просто от злобы на мужской пол, потому что, если выпьют, то, вероятно, вдвоем...
— На бутылке нет ее пальцев, — сообщила Марина.
— А, значит, еще успевает надеть перчаточки... — Что-то такое было про перчатки... черт! не помню.
— Значит, Тина не получается. Ну тогда господин Стрельцов телепатически догадался про перцовку и принес такую же бутылку, только заряженную. Или еще какой-нибудь поздний гость, дождавшись ухода Стрельцова, проделывает вышеупомянутую операцию. Вам не кажется, что все это полный бред?
— Кажется, — ответила Марина. — Но Голубь все-таки мертв и именно от отравления метиловым спиртом. А на бутылке, кстати, пальцы Стрельцова.
— Странно, вроде неглупый мужик... Ну, предположим. В конце концов, он мне не сват, не брат. Только все равно не понимаю — зачем вам журналист понадобился?
— Нашему начальству, — с неожиданной для такого милого существа язвительностью объяснила Марина, — очень удобно, чтобы это был несчастный случай. Ну, выпил, ну, упал. А чего он там выпил и откуда — какая разница. Все равно спирт, ну и что, что метиловый?
— И... Вам предложили, ну... как бы это помягче... скорректировать результаты экспертизы?
— Н-не знаю, — непонятно ответила Марина. — Может, я просто не понимаю...
— Ладно. Будем, значит, борцами за попранную справедливость. Ясно. Максим, а как Василий Данилович отнесется к вынесению трупа, то бишь сора из избы? Он же как-никак мой работодатель. А то придется притворятся Неизвестным, Но Хорошо Осведомленным Лицом.
— Вообще-то, несчастный случай для него как кость в горле. Антиреклама, видите ли.
— Ну да, ну да. Как же можно отдыхать там, где люди, подвыпив, с обрыва падают? А без выпивки — какой же это отдых для наших-то людей?
— Вообще-то можно и спросить, прямо сегодня, когда приедем. Если тебе неудобно — я сам поинтересуюсь. Но, честно сказать, я почти уверен в результате…
Василий Данилович против «срывания всех и всяческих масок» не возражал. Даже предложил продлить мой отдых еще недели на полторы — раз уж случилась такая, как он выразился, неприятность. Ничего себе «неприятность» — убийство! Я обещала подумать. Хотя мне уже не хватало редакционной суеты и такого привычного и понятного абсурда. Может, хватит отдыхать? И материал, пусть и случайный, получился — пальчики оближешь, шеф даже пообещал премию.
Тину переселили в мой коттедж, их был пока закрыт. Впрочем, ее все равно не было видно: приезжая ненадолго из города, вдова практически не покидала своей комнаты. Иногда оттуда доносилась негромкая музыка.
Раза два я видела в «Прибрежном» Стрельцова, но поговорить с ним так и не удалось, случая не подвернулось. Не подойдешь же к человеку просто так и не скажешь: «Знаете, именно я обнаружила труп человека, у которого вы были за два часа до его смерти. Не расскажете ли мне о ваших отношениях?». Лучше всего было бы, если бы нас познакомила Танюшка Симонова — материалы про «героя нашего времени» писала именно она. Но Танюша еще неделю в отпуске, хотя вроде бы никуда не уехала. Ладно, отложим. Зато Василий Данилович, вместо того, чтобы, как обычно, заниматься делами в городе, из пансионата почти не вылезал и доводил горничных и официанток своими придирками до слез.
Мы час просидели с Катюшей, восстанавливая — что же она видела и слышала.
Тина, похоже, была действительно простужена: бледненькая немного и глаза воспаленные. Собственно, в первый момент Катюша на это внимания не обратила, вошла как раз в тот момент, когда они выпили. Тина мотала головой и фыркала: «Фу, какая гадость! Хватит, пожалуй». Сразу после этого пошла переодеваться и появилась минут через пять, может, через десять. За это время успела подкраситься и сменить махровый халат на элегантный вечерний костюм — очень маленькое шелковое платье и очень большой из того же шелка распашной жакет с широченными отворотами на рукавах и карманах. Продолжить «лечение» отказалась, заявив, что «любимый муж обещал ей сегодня шампанского». Виктор в ответ вроде немного смутился и сказал, что выпьет еще попозже, «хорошо насморк сбивает». Нарезал и съел пол-лимона, пошутил: «К утру буду или как огурчик, или как этот фрукт». Тут появился Стрельцов, Тина шепнула что-то мужу на ухо, помахала им ручкой и ушла. Мужчины удалились в кабинет. Вот и все. Было это в районе девяти плюс-минус пятнадцать минут.
Максима и Катюшу немного удивил мой интерес к местной зарплате, но ответили они весьма подробно. Регулярно, без сбоев, платили всегда, а последние год-полтора ее вдобавок столь же регулярно повышали, да еще и премиальные. Так что инфляция их не беспокоила совершенно. Похоже было на то, что «Прибрежный» в последнее время таки перестал быть убыточным. Ну и что мне это давало?
Олег, бармен, тоже не рассказал ничего неожиданного. Тина появилась в баре в девять или в начале десятого, пила минералку, смотрела телевизор. Потом стала кидать стрелки, кажется, нервничала. Олег еще извинялся, что толком ничего не помнит — он за ней не следил, так, иногда глазами натыкался. В баре часов с восьми гуляла какая-то юная компания, так что наблюдал он все больше за ними, мало ли что. Удивился, когда Тина спросила водки, выпила залпом, еще покидала стрелки, опять выпила, потом он на что-то отвлекся и обратил на нее внимание только когда она снова, уже откровенно взвинченная, опять заказала водку. Он еще подумал, что придет сейчас Виктор, не было бы скандала. Но это было уже в районе одиннадцати. Я поинтересовалась, не случается ли, что в бар приходят со своим спиртным. Он ответил, что такое бывает практически каждый вечер, но...
— Да что вы, только не Тина! Это немыслимо. Она вообще практически не пьет, просто в тот вечер сильно психовала. Вначале была такая мечтательная, задумчивая, потом занервничала или, скорее, стала раздражаться. Водки потребовала, кажется, из принципа «назло папе и маме откушу себе палец». Она вообще терпеть не может ждать, даже когда коктейль смешиваешь, стоит и ноготками по стойке нервно постукивает. Вынь да положь все сразу.
Вся эта куча сведений казалась абсолютно бессмысленной. Я плавала, бродила по лесу, изнурялась в тренажерном зале — мозги не работали совершенно. Происшедшее казалось полным бредом. Вот только труп Виктора продолжал оставаться реальностью. Подумать только — не прошло и суток с того момента, как мы писали пулю... И он даже немного выиграл, хотя и говорил, что «Тина может проиграть женщине, мужчине — ни в жизнь». Будь у меня хоть малейшая склонность к мистике, я наверняка сочла бы это каким-нибудь предзнаменованием или хоть злой шуткой судьбы. А так — оставалось только пожать плечами: бывает.
Зачем мне так уж надо было понять, что же на самом деле произошло — я и сама не знала. Дело, наверное, в устройстве моей дурной головы, которая, как известно, не дает покоя нижним конечностям. Кстати, не только им. Непонятное должно быть понято — вот девиз, по которому живет моя голова, а бедному организму остается лишь подчиняться. Было совершенно очевидно, что в головоломке не хватает половины частей, поэтому и те, что есть, невозможно оценить по значимости.
Все, к черту! Надо завтра ехать в город и попытаться что-то выяснить там, хотя и непонятно — что. Финансовое положение Стрельцова? Его взаимоотношения с Тиной? Или вообще надо искать кого-то неизвестного?
Приняв героическое решение забыть обо всем до завтра, я наполнила ванну, разболтала в воде пакет морской соли... Вода была такая теплая, такая душистая...
В голове, однако, продолжали крутиться одни и те же мысли. Ну, хватит, а? Убийство — явно не лучшая тема для размышлений в ванне. Чего-то мне для полного отрешения не хватало, должно быть, музыки. Еще в первый день я притащила в ванную из комнаты приемник — справа от изголовья висела полочка, как для него придуманная. Чуть высоковато, правда. Дотянувшись, я нажала тугую клавишу... точнее, попыталась ее нажать... приемник заскользил... пытаясь кончиками пальцев задержать его падение, я левой рукой — совершенно рефлекторно, сообразить ничего уже не успевала — выдернула шнур из розетки. Приемник плюхнулся точно в ванну, выплеснув, по-моему, половину воды.
Да, день выдался явно неудачный. Нет, ну надо же быть такой идиоткой, ведь по всем техникам безопасности электроприборы в ванной не включают! Я попыталась оправдаться сама перед собой: ведь полка не над самой ванной, чего бы приемнику вздумалось в эту сторону ехать? Оказывается, шурупы, на которых она держалась, немного расшатались и появился некоторый крен. Тьфу! Тоже мне, «Европа люкс»! Если бы не инстинкт самосохранения, сработавший каким-то чудом в нужном направлении — «европейский» пансионат получил бы еще один труп. Вот не помню, как выглядят погибшие от удара электрического тока. Вряд ли очень эстетично.
Злость, однако, выбила меня из того ступора, в котором я находилась с момента разговора с Мариной. Я завернулась в махровую простыню, вылила из ванной воду, положила сушиться злополучный приемник, сделала себе кофе, залезла в кресло и стала думать. Да, да, миллион раз слышала, женщины этим процессом не владеют. Но попробовать-то можно? Хотя бы разложить все... ох, нет, не надо мне сейчас про полочки!
Итак, первое — зачем мне все это надо. Инстинкт познания, помноженный на патологическую любовь к детективной литературе. С этим ясно, а дальше начинается полный туман. Триста семьдесят вопросов и два с половиной ответа.
Второе. У кого была возможность подсунуть Голубю эту гадость? Если забыть о симпатиях-антипатиях и неясных пока мотивах — чисто технически это мог проделать кто угодно. Проще всего подменить саму бутылку, но для этого надо иметь идентичную, а в пансионатском баре такой действительно нет и не было. До ближайшей торговой точки далековато: увидеть в окно бутылку, съездить купить аналогичную, перезалить… Времени это займет изрядно, и когда подмену осуществлять? В полночь, что ли? Не годится. Если же знать заранее, например, Голубь покупает эту бутылку при ком-то... По-моему, чересчур замысловато. Хотя возможно. Вариант попроще — подменить содержимое исходной — голубевской — бутылки. Если запастись воронкой, процедура займет не больше минуты. Правда, проводить ее надо там, где никто не увидит. Можно в том же коттедже. Ванная, туалет... Надо уточнить у Марины, что там вообще было. В желудке, в бутылке со стола. Чистый метанол с перцем или с примесью нормальной водки. И… могли остаться следы, надо у Катюши спросить. Капли, пятна какие-нибудь. Хорошая горничная такие вещи замечает автоматически. И телепатии никакой не надо: если я в окно видела их посиделки, то же самое мог видеть кто угодно.
Стоп. Что-то я еще видела. На пляж я шла часов в шесть-полседьмого. Шла обычной дорогой, то есть мимо голубевского коттеджа. Ну, Риточка, ты же не всегда такая идиотка, как сегодня в ванной, напрягись. Закрыв глаза, я попыталась восстановить этот момент. Так… Голову не положу, но, кажется, бутылка на столике уже стояла, а в комнате никого не было. Опять же. Если это видела я, мог видеть и кто угодно. Непонятно вот что. Откуда уверенность, что выпьет это только Голубь, а не Тина или еще кто-нибудь и голубевских гостей? Хотя... Стрельцов или тот, кто пришел после него... знают, что жена в баре, то есть... Это еще не уверенность в личности жертвы, но все-таки.
С того момента, как Тина ушла, возможность подменить содержимое была у десятка людей, включая меня и Катюшу. А что? Мужчины пошли в «кабинет», она сказала «я тут приберусь немного»... Зачем — это уже другой вопрос.
Или Бардин — мог зайти? Да элементарно! Правда, на «журналистское расследование» он согласился с легкостью. Значит, не он? Или…
А если еще вспомнить про тех, кто не попал в поле зрения... Надо завтра разыскать Симонову, пусть знакомит со Стрельцовым. Пока я не выясню, сколько времени он пробыл у Голубя, я с места не сдвинусь. Хотя очень забавно получится, если он, Стрельцов, как раз и есть тот злобный отравитель... Возможность была, мотив, вроде, тоже, и пальчики на бутылке его. Впрочем, это как раз не довод, скорее наоборот — даже у полного идиота хватило бы мозгов протереть «орудие».
Третье. Почему выбран такой странный способ убийства? Метиловый спирт, конечно, легко раздобыть, но есть тут одна махонькая закавыка. Технический метанол так разит всякой дрянью, что его даже с насморком не употребишь. Не знаю, можно ли его очистить в домашних условиях. Значит, вероятно, источник — какая-нибудь лаборатория. Это без проблем. Университеты, институты и все такое.
Вот только… в любой химлаборатории с неменьшей легкостью можно раздобыть что-нибудь... м-м... не столь экзотическое. Ну, скажем, элементарный цианид — простенько и надежно. И нужно его гораздо меньше, и подсыпать проще. Недавно, правда, какой-то детективный автор убеждал публику в том, что цианид, дескать, нестоек и потому выпускается исключительно в запаянных номерных ампулах, и отсыпать его «для личного употребления» никак невозможно по причине этой самой нестойкости. Ну-ну. Не знаю, может, он и в ампулах выпускается, спорить не стану. Но вообще-то всю жизнь был в стеклянных банках, сама видела, в каждой химлаборатории такие стоят, может, и еще где встречаются. А что нестойкий, так это вообще курам на смех. Никуда он не разлагается, наоборот, влагу из воздуха впитывает.
Почему же все-таки древесный спирт? Почему, в конце концов, вообще отравление? Почему не выстрел, не удар по затылку? Единственное более-менее логичное объяснение, которое приходит в голову — в конструкции метанол-обрыв велика вероятность, что происшедшее спишут на несчастный случай. Как оно почти что и сложилось.
Воистину — везет тому, кто сам себя везет. Первым человеком, с которым я столкнулась в редакции, оказалась Танюшка Симонова. Она не Санечка, так что обошлось без дурацких вопросиков «зачем тебе это надо?» Собственно, в редакции чужие «надо» вообще редко кого интересуют. У каждого своих выше крыши. Да, нет, не знаю, побежали дальше.
— Стрельцов? О-о-очень обаятельный мужчина, в прекрасных отношениях остались, даже с 8 марта меня поздравляет. Но предупреждаю: безнадежен, очень любит жену — представляешь, такая классическая «Катюша» — коса золотая и глаза в пол-лица. Называет ее Котенок и весь при этом сияет. Ну, сама поглядишь. Мне надо посмотреть, как фотографии встанут, если полчасика подождешь, я как раз в нужную сторону еду, забежим к нему в контору, я тебя лично отрекомендую.
По дороге я вкратце рассказала Танюшке, в чем дело, и, дабы оправдать мой к Стрельцову интерес, мы сообща выработали железобетонную по непрошибаемости легенду. Хочется, мол, сделать не совсем традиционный материал. Обыкновенно смерть известного человека воспринимается через его дела. Но ведь он же человек? И наверняка личность, если смог чего-то достичь? Его окружение — не только деловые партнеры, с кем-то его связывают приятельские или даже дружеские отношения, так? А если одновременно? Тем более интересно, как это совмещалось. То есть имеется некий соцзаказ, но хочется сделать что-то живое. Уходит не должность, не бизнесмен — уходит человек.
— Пожалуй, хорошо, что вы пришли. Все это очень... — Вадим Алексеевич замялся, подбирая слово, — печально. Но мне почему-то действительно хочется о нем поговорить. — Стрельцов задумался. — Нестандартный человек. Штучная работа. Один из немногих, кому удается совмещать дружбу и бизнес. Точнее, наоборот, разделять.
— А разве дружба не повышает надежность, как бы это точнее, деловых контактов?
— Практически никогда. Дружеские отношения снижают уровень именно деловой ответственности. — В манере речи Стрельцова здорово чувствовался преподаватель — должно быть, вот так же размеренно он читает лекции. — И наоборот. Ведь нередко бывает: кто-то кого-то подводит или вынужден сказать «нет»... Если сюда примешивать человеческое — начинаются обиды, отношения портятся.
— А Виктор Петрович?
— Он всегда выдерживал границу и никогда не путал роли. Либо мы говорим о делах — и тогда надо забыть про то, что друзья, либо по-приятельски общаемся — и тогда никакого намека на дела. Так почти никто не умеет. Да вот, казалось бы, пустяк. Мы приятельствовали довольно близко, и выпивали вместе время от времени, не без того. Но — никогда во время переговоров. И не только в конторе, но и дома. Ему и в голову бы не пришло предложить собеседнику выпить. После завершения — возможно. Хотя и этого не любил.
— А если бы ему предложили? Если переговоры на чужой территории?
— Бывало. Он всегда отвечал, что не пьет во время работы.
— На него не обижались за такое?
— Некоторые считали, что это... как бы помягче... невежливо. Мы же в России живем и работаем. Но это не имело значения — Виктор всегда делал то, что считал нужным.
— Вадим Алексеевич, не сочтите вопрос бесцеремонным... Просто последние часы жизни, вы понимаете, как это в глазах читателя...
— Вы про наш последний разговор? Там большого секрета нет, могу рассказать, только подробностей не упоминайте.
— Как скажете.
— Может, это вам поможет его представить, очень характерная ситуация. В двух словах: у меня была необходимость в продлении кредита. Через две недели или, при очень уж неблагоприятных обстоятельствах, максимум через месяц мы расплатились бы без проблем. А сегодня... Скорее всего, встал бы вопрос о ликвидации фирмы. Я не собирался в «Прибрежный» ехать, хотел его в городе дождаться, хотя и сроки поджимали. Спасибо — Светлана надоумила.
— Простите?
— Светлана Михайловна, его секретарша. Мы с ней в одной школе учились, через два дома живем. Вечером частенько на собачьей площадке сталкиваемся. У нее, между прочим, лучший в городе серебристый дог. Вот она и подсказала, что к нему прямо в пансионат постоянно по делам приезжают, он специально одну комнату под кабинет отвел, чтобы отдых и работу не путать. И, знаете, у меня даже мелькнула шальная мысль, не сам ли Виктор ей велел о том намекнуть.
— А у него вы не спрашивали?
— Ну что вы! О таких вещах вслух не говорят. Так что приехал вроде бы не совсем специально, взял комнату на два дня, чтобы уж и отдохнуть от города.
— Вы сказали, что старые приятели. Он мог вам отказать?
— Запросто. Мало ли какие у него обстоятельства сложились. Так что я уже прикидывал, что делать, если услышу «нет».
— Как я понимаю, вы услышали «да»?
— Именно. Виктор посмотрел мою схему, согласился, что за две недели все обернется, а если совсем наперекосяк пойдет, то за месяц. Сказал «о кей, месяц у тебя есть». Даже позвонил Светлане, что будут, мол, интересоваться, так обо всем договорились, можно документы оформлять, он подпишет.
— Понятно... То есть, он ничего не делал наполовину?
— Вот именно. Может — сделает. Нет — голову морочить не будет.
— Вадим Алексеевич, только не сердитесь. Ходят слухи, что Виктор Петрович был... ну... не очень аккуратен с кредитами...
— Рита, забудьте, — он устало вздохнул и продолжил лекцию, по крайней мере, впечатление было именно такое. — Вы этой кухни не знаете, а потому попытайтесь понять: если жестко следовать букве закона — никакая машина вообще не поедет. Поэтому, как правило, все, в итоге решается одним-двумя людьми. Людьми, а не инструкциями. И так в этой стране будет еще долго.
— Я не хотела вас обидеть.
— Да вы и не обидели. Спрашивайте дальше.
— Голубь любил жену?
— Любил... Не знаю, в это слово каждый вкладывает свое. Он очень ценил ее. Знаете, у меня даже иногда было впечатление, что он с ней советуется по деловым вопросам. У Тины действительно светлая голова, я давно ее знаю.
— А сама она бизнесом никаким не занимается? Сейчас ведь нередко...
— Насколько я знаю — нет. — Стрельцов покачал головой. — Я думаю, у нее на это не хватит выдержки и многовато упрямства.
— То есть?
— Кроме умения быстро определить выигрышную идею, не менее, а может, и более важно умение вовремя от чего-то отказаться. Отойти от рулетки, не пытаясь отыграться.
— Мне говорили, что она нетерпелива...
— И это тоже. В ней очень сильно развито «я так хочу, значит, так и должно быть». К делам лучше относиться похолоднее. А для женщины, — Стрельцов мягко улыбнулся, — наверное, для женщины это совсем неплохо. Женские капризы... В этом мы с Виктором были очень похожи: от удовлетворения женских капризов можно испытывать колоссальное удовольствие.
— Вадим Алексеевич, я так понимаю, вы недолго с Виктором Петровичем разговаривали?
— Минут двадцать, не больше.
— А после вас к нему никто не заходил? — я все пыталась решить: говорить или нет про отравление. Собственно, если это он, ничего нового я ему не скажу. Так-то оно так, но в любом случае встает вопрос — откуда я про это узнала.
— Когда я поворачивал к своему коттеджу, мне показалось, что кто-то был у его двери.
— Мужчина? Женщина?
— Не знаю. Я вообще не уверен, что там кто-то был. Сумерки, могло и померещиться.
— Вадим Алексеевич, довольно личный вопрос. Вам не показалась эта смерть, ну, странной, что ли?
— Я вообще не понимаю, что произошло. Виктор совершенно определенно сказал Тине, что подойдет через полчаса, а вместо этого... Может, действительно кто-то к нему заходил, не знаю.
— Вы ведь его хорошо знали? Мне просто трудно представить ситуацию. Отчего такой мужчина, как Виктор, может вдруг ни с того ни с сего напиться?
— Не знаю, Рита. — Стрельцов долго думал. — Действительно, не знаю. Абсолютно невероятно, но…
— Ну хорошо, я не буду больше вас отвлекать. Только... Как вы думаете, можно мне будет со Светланой Михайловной встретиться?
— Не вижу препятствий. Хотя... Света — человек довольно-таки официальный... Я ей позвоню, а то, знаете, может и отказаться с журналистом разговаривать. Я надеюсь, вы материал перед публикацией покажете?
— Разумеется, это же личное.
— И добрый вам совет — к Светлане идите лучше завтра с утра, понимаете?
— Ну, конечно, — согласилась я, хотя, честно сказать, не очень понимала, чем завтрашнее утро отличается от сегодняшнего.
В середине летнего дня мысль о том, чтобы добровольно ринуться в раскаленное автобусное брюхо, кажется просто устрашающей. Горячая синтетика сидений испускает волны, которые вполне способны соперничать с «Черемухой». Дополнительное разнообразие вносят ароматы, кажется, всех имеющихся в продаже дезодорантов и, разумеется, бензина…
Впрочем, от Стрельцовского офиса до банка «Град» всего-то три квартала, двадцать минут ходьбы. Так что моей задумчивости хватило ровно на две минуты. Ну и что, что Вадим Алексеевич посоветовал зайти к Светлане Михайловне завтра с утра? На то и даются советы, чтобы им не следовать. В конце концов, что я теряю? Максимум полчаса на дорогу до банка. Так уж лучше прогуляться, но остаться в живых, нежели задохнуться в автобусном чреве.
В банке меня, однако, ничем не порадовали:
— Вряд ли Светлана Михайловна успеет с вами поговорить. В данный момент она занята, а через час уедет. Может быть, завтра с утра? Или, если у вас есть время, подождите в холле, если она освободится пораньше, я вас приглашу.
Я попыталась скрасить ожидание кроссвордом, но дело не пошло. Шарики крутились совсем в другом направлении. Нет, я прекрасно понимала, что убийство произошло взаправду, и игра в сыщики сейчас не очень уместна, да и не собиралась я ни во что играть. Просто все как-то цеплялось одно за другое. К черту кроссворд, попробуем систематизировать.
Начнем с чисто технических возможностей. Имеется бутылка, которая с очень большой долей вероятности послужила орудием убийства. Поскольку мадам продолжает пребывать в добром здравии, бутылку или ее содержимое, вероятно, подменили уже после того, как Тина пофыркала «какая гадость, мне хватит». Кто мог это проделать? В голубевском коттедже в нужный период времени поприсутствовали сам Голубь, Тина, Катюша и Стрельцов. Теоретически вполне возможно, что после этого там побывал еще кто-то, но попробуем разобраться хоть с этими.
Тина. Номер один среди подозреваемых, как и положено супруге. По свидетельству ее собственному, моему и Катюши — участвовала в распитии пресловутой бутылки, послужившей орудием убийства. И уже неважно, что утверждала она сама. Я лично, как пили, не видела, зато могу поклясться, что, когда я проходила мимо их коттеджа, бутылка была уже початая. Катюша так же поклянется, что видела, как супруги вместе выпили. Правда, не видела, как наливали, но никакой другой бутылки на виду не было — а уж такие вещи горничная замечает автоматически. Посему факт совместного распития можно считать практически доказанным, и подмена произошла после ухода Тины.
Далее. Возможностей подменить бутылку или ее содержимое у Тины столько же, сколько, к примеру, у меня, то есть абсолютный ноль. К тому же пальцев ее на бутылке нет, а она была без перчаток. Мотивов — опять столько же. Разве что супруг мешал какой-нибудь ее страстной любви? Ох, вряд ли. Во-первых, об этом бы обязательно хоть кто-то знал, во-вторых, проще и безопаснее все-таки развестись, не в средневековье живем. Если под Голубем действительно шаталось кресло... Ага, а она его грохнула, чтобы остаться «в памяти народной» женой, пардон, вдовой управляющего?
Стрельцов. Возможность — да. К тому же брался за бутылку. Вполне мог дождаться, пока начнет действовать отрава, и проводить Голубя к обрыву в расчете на то, что все пройдет как несчастный случай. Собственно, если бы не патологическая профессиональная честность Марины и творческий зуд одной психованной журналистки, скорее всего, так бы оно и было. Почему не стер отпечатки? Одна из версий: вначале не мог этого сделать, дабы не насторожить жертву, потом Голубь почувствовал себя... э-э... нехорошо, Стрельцов повел его «проветриться», а потом не смог вернуться в коттедж. Вообще возможно. В варианте несчастного случая никто эти чертовы пальцы и проверять бы не стал, а и стал бы, так не придал бы значения.
Мотивы? Наиболее вероятный — тот самый просроченный кредит. Стрельцов, правда, утверждает, что они с Голубем обо всем договорились, но Голубь этого подтвердить уже не может. Ага, зато может это сделать Светлана Михайловна, которую я дожидаюсь. Ладно, забудем пока про кредит. Что еще? Страстная и продолжительная связь с Тиной? А муж мешал? Сомнительно. Танюшка сказала, что Стрельцов очень любит свою жену, у нее глаз-алмаз, не ошибется. А если наоборот — его жена кинулась в объятья Голубя? Да нет, таких вещей, опять же, не скроешь, Санечка бы хоть на уровне слухов знал. Хотя поговорить с мадам Стрельцовой не помешает. Еще вариант: роман был и отгорел, однако мадам Голубь продолжала пылать. Н-да. На мотив как-то не тянет. В подобном случае надо было ликвидировать ее, а не его.
Катюша. Не Стрельцова, конечно, а из «Прибрежного». Возможность — да. Хотя в этом варианте неясно, откуда на бутылке пальцы Стрельцова. Может, случайно. Мотивы — не просматриваются. Когда-то соблазнил, теперь нарвался на месть? Вообще-то возможно, но тогда она великолепная актриса. Никаких намеков на хотя бы тень чувств даже не проскальзывало. Да и тип личности не тот, чтобы вендеттой увлекаться. Хотя способ в такую версию очень хорошо укладывается.
Бардин. Возможность — пожалуй. Мотивы — неясные.
Максим и прочая охрана. Возможность — теоретическая. Мотивы туманные. Какая-нибудь ревность? Но зачем в таком раскладе знакомить меня с Мариной, у коей «сомнения»? Нелогично.
Сам Голубь. То есть самоубийство. Ибо версию несчастного случая отмела Марина. Исходя из состава содержимого. Ладно, предположим самоубийство. Странный способ, но пусть. Возможность — да пожалуйста. Мотивы? Потеря хорошего места? Страх перед уголовным или иным преследованием? Ну… может быть, конечно, и так, но очень уж способ сомнительный.
Деловые партнеры и прочие неизвестно кто? Вообще полный туман. Интересно, с чего бы у меня Катюша Стрельцова всплыла? Может, что-то у нее все-таки с Голубем было, не сейчас, а когда-то, ну и, дабы скрыть от любимого и любящего мужа... Всепоглощающая страсть опасна. И для себя, и для окружающих.
От оговоренного часа прошла половина, когда из внутренней двери появилась ослепительная по яркости брюнетка несколько итальянского типа. В полушаге за ней следовала... Тина! Я вжалась поглубже в кресло и отвернулась в угол, не хватало еще, чтобы Тина меня заметила. Так-так-так. Видимо, это и есть та самая Светлана Михайловна. Ну, конечно, безутешной вдове есть, что обсудить с доверенной секретаршей своего покойного мужа. Или они намереваются хором оплакать безвременную кончину горячо любимого? Нет, это вряд ли. Надо полагать, эти дамы ненавидят друг друга люто. Хотя чужая душа таки потемки, и отношения между ними могут далеко выходить за рамки официальных. И все- таки интересно, как Тина терпела, что возле супруга постоянно находится такой вот раздражитель? И еще более интересно, как Голубь ухитрялся работать бок о бок с такой… девушкой? Говорят, правда, что у деловых мужчин наблюдаются серьезные проблемы в известной области, но не настолько же?
Настоящая секс-бомба — это определение подходило сюда на все триста процентов. Не красавица, нет, по крайней мере ничего такого, чего нельзя было бы достичь с помощью косметики. Возраст и вовсе непонятный — не то двадцать, не то сорок. Но боже мой, какие формы! И рот... Даже в деловом костюме она наверняка должна превращать девять из десяти мужчин в мартовских котов с задранными хвостами, а уж если наденет что-то менее официальное... Как говорилось в одной скандально известной рекламе, «никогда не пользуйтесь нашими духами — иначе вас изнасилуют даже на Уолл-стрит».
Да-а-а... Если бы убийцей была Тина, ей надо было ликвидировать не дорогого супруга, а эту красотку. Хотя если подходить к проблеме радикально... Ну, и чушь лезет в голову! На всякий случай — а вдруг это была вовсе не та, что мне нужна — я подошла к администратору и, нервно глядя на часы, поинтересовалась, не освободилась ли Светлана Михайловна. Ответ, как и ожидалось, был «извините, она уже уехала». Ладно, значит, беседа, на которую я, впрочем, не возлагала особых надежд, откладывается до завтра. Так, может, имеет смысл переночевать сегодня дома? Прелесть отдыха в «Прибрежном» как-то поблекла.
Из банка я вышла с твердым решением отправиться домой. Сделаю вкусный ужин, почитаю, спать пораньше лягу. Вот только еды какой-нибудь надо купить, наверняка в доме ничего, кроме пары банок консервов, не найдешь.
Войдя в квартиру, свалив на пол два тяжеленных пакета и заперев дверь, я вместо расслабленности и покоя вдруг почувствовала дикий страх. Страх и настоятельное желание оказаться где угодно, только не здесь. Желание столь же неодолимое, сколь необъяснимое.
Опомнись, Ритуля, у тебя, кажется, крыша поехала. Лечиться пора, пить элениум, реланиум или чего еще, спать по двенадцать часов и трижды в день принимать холодный душ. Надо же, страшно ей! В лесу наедине с трупом так не боялась. А ну-ка успокойся!
Страх, однако, не проходил, и я начала себя уговаривать: ну, Риточка, ну, девочка, все хорошо, ты просто устала, сейчас поешь, отдохнешь, успокоишься...
По позвоночнику полз отвратительный холодок, привычный и уютный дом казался чужим и наводил ужас. Господи, да что же это со мной? Нервы нервами, но с чего? Я обвела взглядом прихожую, все было как обычно. Нет, надо собраться. Глубоко вздохнуть пару раз и...
Вот оно! Пахло кофе и табачным дымом! А ведь три дня назад, когда я была дома последний раз, я очень хорошо проветрила, да и вообще курила в основном на балконе. Значит, кто-то, зная, что я в «Прибрежном», заявился ко мне домой — замки-то шпилькой открыть можно. Причем, было это совсем недавно, запах свежий, не застоявшийся. Но зачем? Ничего такого секретного у меня не хранится. А может быть... А может, дело как раз не в чем-то секретном, а во мне самой?!
Спокойно, Рита, спокойно. Теперь главное — суметь очень тихо повернуть замок и очень быстро выскочить. Руки не слушались. Дверь кухни начала медленно открываться...
— И долго ты собираешься торчать в прихожей? — из кухни появился Никита. В глазах потемнело, я рухнула на стул.
— Кретин, дубина, болван! — мне казалось, что я ору так, что сейчас обвалятся стены, но горло перехватило, и мой крик был скорее похож на шепот.
— Да ты что, Рита, ты и в самом деле напугалась? Ну, прости дурака, я не хотел, просто от плиты отойти не мог, боялся — кофе сбежит.
Убить его, что ли? Мы познакомились, когда единственная моя подруга оказалась прямо посередине весьма неприятной и запутанной истории: с поддельным завещанием, фальшивыми долларами и прочими невероятными прелестями в этом духе. Одна закатанная в пластик стодолларовая купюра — фальшивая, конечно, — до сих пор служит мне книжной закладкой. А майор Ильин Никита свет Игоревич тогда как раз эти доллары и искал. Тоже мне, добрый старый друг! Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие!
— Ну, Рита... — Ильин с совершенно убитым видом бережно довел меня до кухни, усадил в кресло. — Поговорить надо было, я тебя у банка перехватил. Смотрю — домой направляешься, ну, пока ты по магазинам, я сюда, небольшой такой сюрприз. Ты когда замки сменишь?
— С-сюрприз?! С-скотина! — я даже заикаться начала. И, пожалуй, к лучшему. Слова, что вертелись у меня на языке, леди не должна не то что произносить — ей знать-то не положено об их существовании.
— Успокоилась? — Никита разлил по чашкам злополучный кофе, подвинул мне пепельницу.
— Убить бы тебя, да сил нет!
— Значит, успокоилась, можно и побеседовать. Твой материал? — на кухонном столе лежала газета. Развернутая. Так что заголовок «Шаг с обрыва: несчастный случай или УБИЙСТВО?» просто бросался в глаза. А неплохо сверстали, черт побери!
— С чего ты взял? — материал прошел под псевдонимом настолько «левым», что можно было совершенно спокойно прикидываться шлангом: знать ничего не знаю и ведать не ведаю.
— Это ты кому другому скажи. — Ильин отхлебнул кофе. — А ничего получился, невзирая на помехи. Это я про кофе. Хотя и материал тоже вполне. Твой стиль не узнать — надо и впрямь быть полным болваном. Ну, куда тебя опять понесло? Спокойная жизнь надоела? — когда Никита всерьез злится, а когда лишь изображает из себя разъяренного тигра, понять совершенно невозможно, эти его чертовы сине-зеленые глазищи непроницаемы, как то море, чьего они цвета. — Я вот думаю: может, тебя следователю на растерзание отдать? В моем присутствии?
— И чего ты этим хочешь добиться?
— Да мне и самому любопытно, чего от тебя можно в итоге добиться... — задумчиво протянул герр майор, вот только задумчивость эта была какого-то не того сорта, какой может польстить женщине. — Наверняка чего-нибудь интересного... Хотя лучше посадить в бочку и кормить через дырочку.
— А тебе до всего этого какое что? — кинулась я в атаку. — Ты у нас вроде бы экономическими махинациями занимаешься или ориентацию сменил? И вообще там райотдел копается...
— У кого какая ориентация, я тебе потом объясню. Возьму ремень и так надеру, что месяц за компьютер не сядешь, а спать будешь на животе. Глупая девчонка!
— А что я такого сделала, скажи, пожалуйста? Что формалином от тела несло как из пушки — так это первое, на что я внимание обратила. А голову отключать, прости великодушно, пока не научилась. И выяснить, что сей запах означает, можно за десять минут. Думаешь, у меня знакомых медиков нет?
— Много их у тебя слишком, знакомых!
— Ну извини, работа такая, — буркнула я, прикуривая следующую сигарету, хотя предыдущая догорела едва до половины. Никита наблюдал за моими манипуляциями с явным интересом. — И нечего так меня разглядывать. Напугал женщину до полусмерти, чуть инфаркт не устроил.
— У тебя? Инфаркт? Не преувеличивай. Ладно, квиты, фарш обратно не провернешь. Ты мне скажи, с чего бы это ты так распереживалась? Нервы разгулялись?
— Нервы-нервы. И вообще дура. Вчера по собственному идиотизму чуть к праотцам не отправилась, до сих пор в себя прийти не могу.
— Ну-ка, ну-ка? Давай рассказывай.
Если есть на свете человек упрямее меня, так это герр майор Ильин. Выглядеть дурой — приятного мало, но куда деваться? Пришлось вкратце изложить ему историю с приемником.
— Ну, глупость несусветная!
— В голове у тебя глупость несусветная! — рассердился Никита. — Неужели не ясно: зайти в твой коттедж и расшатать шурупы — дело двух минут. Кто угодно мог это сделать. Простенько и действенно. Гарантий, конечно, никаких, но и усилий тоже, просто грех не попытаться.
— Иди ты к черту, у тебя на профессиональной почве уже мания преследования выросла. Кому понадобилось это делать, и главное — зачем?
— Вот и мне интересно — зачем? Ты сама-то можешь поверить в такие совпадения? Что-то, значит, видела или слышала. Вспоминай.
Трудно было не согласиться. Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь: ничего случайного в этой жизни не бывает. Как гласит народная мудрость, просто так даже прыщ не вскочит. В самом деле, с чего бы этим шурупчикам вздумалось со своих мест выскакивать? И почему именно сейчас? Я задумалась. Чертовски сложно вспоминать всякие пустяки, тем более, когда не знаешь, какой из них тебе нужен. Или хотя бы какого рода.
— С Бардиным я только по работе общаюсь, про это еще миллион людей знает. Да его, по-моему, до самого убийства в пансионате не было, он все время в городе торчал. С Максимом до этого всего я только в спортзале сталкивалась. С Тиной в основном тоже. И вообще, Максим сам ко мне обратился. Со Стрельцовым сегодня первый раз разговаривала, — я еще раз, правда, без особого успеха, попыталась сосредоточиться. — Насколько я понимаю, должно быть нечто, известное только мне... Ну, и еще тому, кто... как это... замешан...
— Очень внятно излагаешь, сразу видно профессионала. Давай думай.
— Да ничего я такого не знаю. Тина почти не бывает на пляже, зато ежедневно не меньше часа занимается на тренажерах. Может, какими-то словами и перебрасывались, но в зале особенно не поговоришь, и потом, мы же там не вдвоем занимаемся, всегда еще кто-то есть. Играет в преферанс. И хорошо, кстати, играет, покойник даже жаловался. Хотя мне днем раньше проиграла. Это имеет значение или как? А на следующий день общалась с Вадимом. Кстати, вот этого, кроме меня, вероятно, никто не видел. Но тоже мне, секрет полишинеля! И так все знают, что они старые приятели.
— О чем разговаривали?
— Да не помню я! Ерунда всякая. По-моему, она пыталась ему для Виктора всучить какой-то компромат на Светлану. А может, мне спросонья показалось.
— Поточнее вспомни, что она сказала.
— Ну... «есть у меня одна штука», кажется так. Потом «может, он Светку наконец выгонит, обнаглела». И еще что-то вроде «только тебе по старой дружбе». По-моему, так.
— Оч-чень интересно. Там же ничего не было. Голубь к своим девицам относился сугубо потребительски. Все серьезное доставалось мадам.
— Сволочи вы все, мужики! А если информация была не постельная, а деловая?
Никита задумался, выкладывая из спичек четырехконечные звезды. Интересно, откуда спички взялись, я отродясь их в доме не держала, а у Ильина зажигалка. Надо же, какая чушь в голову лезет, дались мне эти спички!
— Хм, ничего идея, покупаю.
— Я же говорю — сволочи. При виде такого бюста ни про какие дела вам не думается.
— Ты бы вспомнила поподробнее тот разговор.
— Попытаюсь. Попозже. А охрана на стоянке никого не заметила?
— Ну, знаешь ли, чтобы оставить в такой ситуации машину на стоянке, надо быть абсолютным идиотом. А то в лесу места мало?
Я задумалась. Чего бы у него такого поспрашивать, чтобы свеженького и неизвестного услышать?
— А кто вообще мог? В смысле мотивов…
— О-о! — Никита развел руками. — Кто угодно. Полный букет и мотивов, и возможностей. Любая обиженная девица, любой затюканный должник.
— А тебе сам способ убийства не кажется идиотским?
— Идиотским — нет. В некотором смысле очень разумно. — Никита пожал плечами. — Хотя и странно. Особенно если иметь в виду деловых знакомых, тех, кто в «Прибрежном» не мелькал. Больше похоже на обиженную девицу. — Никита задумался. — Или хотели выдать за несчастный случай...
— Или хотели, чтобы это выглядело местью обиженной девицы. Хотя, по-моему, проще было все-таки пристрелить. По крайней мере, Бардин до такого изыска, как древесный спирт, вряд ли додумался бы. Он мужик простой, как сто баксов. А что насчет главной подозреваемой?
— В смысле?
— Ну как же! Жену обычно убивает муж, мужа — жена.
— Обычно... Если бы еще она что-то от этого приобретала. Ревность? Как-то не вяжется. Да и было бы к чему ревновать — она для него все равно вне конкуренции оставалась. Деньги? Так она ничего не наследует. Или почти ничего.
— А если он собирался развестись? Хотя вряд ли, не похоже, видела я, как он с ней общался.
— Мало того, что не похоже. При разводе она бы получала наверняка не меньше. А главное — если она ухитрилась подменить бутылку на глазах вначале двух, а потом трех человек — ей в цирке надо работать. Вместо Акопяна. И пальчиков ее на бутылке нет.
— Кстати, о пальцах. Не поделишься, как пальчики на искомой бутылке легли? И, кстати, что там точно было внутри?
Никита посмотрел на меня устало и как-то обреченно. Видно, понял, что ничего особо нового он мне не сообщит, про то, что там пальцы Голубя и Стрельцова, я и так знаю...
— Следы Голубя кое-где перекрывают стрельцовские. То есть покойник, похоже, брался за бутылку последним. А внутри метанол с красным перцем.
— И что это значит?
— Что-то, безусловно, значит, вот только понять бы — что именно. То есть формально сей факт однозначно указывает автором убийства господина Стрельцова, а на самом деле черт его знает!
— Но почему же выбрали такой странный способ?
— Да скорее всего действительно рассчитывали, что проскочит как несчастный случай. Типа не повезло мужику, попалась паленая бутылка. Тем более, что каждый, хоть мало-мальски знакомый с привычками Голубя, мог быть практически уверен, что жертва будет только одна. Могла, конечно, еще и Тина приложиться, но если знать, что она ждет в баре и до времени не появится, то и она вне игры. Да, между прочим, в ее рюмке просто перцовка. Без всякого метанола.
— О-ля-ля! Фокусники.
— Да получается, что так, — неохотно согласился Никита.
— А чьи, кстати, были ключики? Те, что возле трупа лежали.
— Ключики стрельцовские. Но это, сама понимаешь, вообще ни о чем не говорит. Забыл на столе, Голубь положил в карман, чтобы потом отдать, а при падении они и выпали. В машине, небось, дубликаты хранил…
— Нет, солнышко, вариант, при котором Стрельцов их сам выронил, меня как-то не восхищает. Ну, пусть даже именно он угостил Голубя этой гадостью, пусть даже до обрыва потом довел. Тогда непонятно, почему бутылку не вытер, и непонятно, зачем надо было подходить к трупу. Разве что проверить, насколько он труп... Правда, столь же непонятно, зачем Стрельцову вообще все это надо. В смысле, убивать Голубя. Мне он сегодня сказал, что они прекрасно договорились, Голубь даже Светлану предупредил, что все, дескать, в порядке. Это как, подтвердилось?
— Завтра выяснится. Ее пока не вызывали.
— Ладно, Ильин, проваливай. Устала, как тридцать две собаки. В голове уже не каша, а какое-то ирландское рагу. Ступай, отдохнуть треба. И больше мне сюрпризов не устраивай, хорошо? В следующий раз меня точно кондрашка хватит. Постой! — вспомнила я вдруг начало беседы. — Ты же вроде поговорить о чем-то собирался?
— Да я и поговорил. И, наверное, не в последний раз.
— Ненавижу тебя! Абсолютно! Мент железобетонный!.. Слушай, а протокол осмотра помещения и результаты всяких ваших экспертиз нельзя как-нибудь посмотреть? Вдруг меня осенит чего-нибудь?
— Ты у меня дождешься, я сам тебя осеню. По лбу. Чем потяжелее. Совсем обнаглела. Пока, акула!
Господи! Как я ненавижу будильники! Эти злобные механизмы, должно быть, придумали специально для издевательства над беззащитными человеческими организмами. А если вспомнить, что их родиной считаются восточные страны, все становится совершенно ясным — по части пыток Восток всегда был куда изощреннее унылой и однообразной Европы.
Да заткнешься ли ты, наконец?! Словно услыхав мои мольбы, безжалостный монстр наконец-то замолк.
Однако едва я успела вздохнуть с облегчением и повернуться на другой бок, как этот изверг разразился новой серией звонков. Погоди-погоди... серией?..
Повторяя про себя всякие слова, в основном те самые, о существовании которых леди даже и подозревать не должна, я дотянулась до телефонного аппарата и сорвала с него трубку, ухитрившись свалить при этом не только сам аппарат, но и стоявший рядом с ним стакан, к счастью, пустой. Вряд ли можно ожидать особенно точных реакций от человека, получившего вместо восьми... так, чего это там часы показывают? полтретьего?!! значит, всего три часа сна. Стоило вернуть телефон на место, как он зазвонил снова.
— Два часа двадцать восемь минут, — попыталась я как можно более точно скопировать интонацию диктора из службы точного времени.
— Рита? Извини. Ты одна? Если с кем-то, отвечай только «да» и «нет».
Похоже, придется все-таки проснуться. Герр майор Ильин, хотя и отмечен склонностью к странным шуткам, но звонки в половине третьего ночи — это уже не странность, а сущий идиотизм. В том случае, если это шутка, разумеется. Но вряд ли.
— Ах, что вы, что вы! Мне ужасно приятно, что родная милиция блюдет мою нравственность даже в половине третьего ночи.
— Никому не открывай, оденься, я приеду через десять минут. Посмотри с балкона — только свет не включай, ради Бога, — я ли это подъехал. Все.
Не мужчина — мечта. Звонок, команда, только соберешься — в надежде на «отставить!» — раскрыть рот для вечного «да, сэр, есть, сэр, разрешите исполнять?» — а тебя уже, оказывается, никто уже не слушает. Н-да. Придется исполнять. Так, джинсы, рубашка, босоножки. Сумка. Ох… Да здравствует юмор господина Ильина — самый милицейский из всех теоретически возможных!
Полчаса спустя, прислонившись к облезлой подъездной стене типовой десятиэтажки, я уже не вспоминала ни про какой юмор. К горлу подкатывало, и больше всего на свете хотелось оказаться в маленьком — закрытом! — туалете наедине с унитазом. Какого дьявола меня угораздило сегодня поужинать?! А если не рядом с унитазом, так хоть где-нибудь подальше отсюда...
Все-таки труп Голубя, хоть я и наткнулась на него, что называется, обеими руками (точнее, ногами), воспринимался как-то отстраненно. Да я его, собственно, и не видела: ночь, тьма кромешная, много ли с фонариком разглядишь. Единственное, о чем я тогда думала — свалить куда-нибудь поскорее. И ноги подгибались, и позвоночник как будто заледенел — но не до страха было. Рядом никого, и значит, выбираться из болота надо самой, никто не вытащит. Какой уж тут страх! Страшно стало потом, когда я на Николая наткнулась. Наверное, в мозгу сработали какие-то предохранители, и после, если что-то и вспоминалось, то вспоминалось не как реально происшедшее — со мной! — событие, а словно бы кадром из какого-то фильма. Вроде и было, но далеко и с кем-то другим.
А сейчас, в ярко освещенном закутке под лестницей (откуда, интересно, опергруппа свет протянула, на первом этаже вроде все квартиры закрыты) среди толпы народу, когда бояться было совершенно нечего, мерзкий липкий ужас схватил меня так, что рубашка приклеилась к спине. Никита под локоток отвел меня в сторонку, молча достал из кармана платок, стер пот с моего лба и отдал платок мне.
Вчерашняя брюнетка, голубевская секретарша Светлана Михайловна в своем элегантнейшем шелковом костюме цвета слоновой кости лежала на грязном полу, вытянув левую ногу и поджав правую. Правая туфля свалилась и лежала возле. Правый висок разбит, но крови немного, да и вообще на черных волосах кровь не очень видна. Страшнее всего была размазанная губная помада, розовый перламутр — казалось, что из мертвого рта сочится слюна. Господи, только бы не стошнило!
— Никита Игоревич! — тип, который к нам подошел, весь был как бы слеплен из круглых частей. Хотя полным его назвал бы разве что злейший враг. Помню старый мультик про Лошарика, так вот этот очень на него походил.
— Ну, что, Олег? — Никита повернулся к нему, всем своим видом выражая глубочайшее внимание.
Олег покосился на меня, но, видимо, решил, что начальству — а в том, что Никита тут начальство, не было никаких сомнений — лучше знать, и начал рассказывать.
— Пока телеграфно. Напали на нее где-то между десятью и одиннадцатью. Брызнули из баллончика, она закрылась руками, на ладонях явные следы косметики, и тут же стукнули по виску. Вот этим, — он показал железный прут, закрученный в какую-то немыслимую загогулину, и махнул в сторону лестницы. — Вон оттуда, из перил выдернули. Держался на честном слове, а последний излом свежий.
— Н-да, удобно, — буркнул Никита. — А почему били справа? Левша?
— Н-нет, не думаю, — покачал головой Олег. — Потом еще уточню, но вряд ли.
— Сильно стукнули?
— Да средне, сам видишь — череп цел. Это же висок, тут много не надо. Умерла практически сразу.
— Пальцев, конечно, нет?
— Конечно. В целом очень грубая имитация ограбления.
— А почему ограбления? — не выдержала я. Правда, тут же приняла вид самой благонравной девочки. Вроде это кто-то другой спросил, а я так, погулять вышла. Ох, судя по взгляду, которым одарил меня герр майор, будет здесь еще один труп. Прямо сейчас. И вероятнее всего, мой.
— Скажи ей, — махнул на меня Никита. — Пусть поразмыслит. Может, завтра ее будешь осматривать.
Добрый он все-таки. И чувство юмора такое… всеобъемлющее.
— На шее след от сорванной цепочки, небольшая ссадина. Кошелька нет, часы сняты. — Олег выжидательно глянул на Ильина.
— Что ж не интересуешься, почему имитация? — обратился ко мне Никита. — Или, раз уж ты такая умная, почему не предположить, что после убийцы был еще некто, который и забрал ценности?
— Подумаешь! — фыркнула я. — Какой идиот забрал кошелек, когда проще и надежнее было схватить сумочку целиком. И черта с два вы бы ее тогда так быстро опознали. Хотя... в своем подъезде... Но главное — серьги. Я еще вчера на них внимание обратила. Голову не заложу, но, по-моему, бриллианты. Цепочку, значит, сорвал, а серьги оставил? Чушь!
— Н-да, журналисты... — непонятно протянул Ильин. — Ладно, Олег, иди. Будет что-то — сразу ко мне.
— Никита, а правда, откуда вы тут вообще взялись так сразу? — поинтересовалась я. — Убийство при попытке ограбления, этим же район должен заниматься, нет?
— А-а, считай, повезло. У нее в сумочке повестка на завтра была, вот район нас сразу и оповестил.
— Какие сообразительные.
— Да какое там сообразительные! — Никита усмехнулся. — Очень им нужен лишний глухарь. А так... Ваш свидетель, значит, и труп ваш, вот вы и разбирайтесь, кто да зачем.
— А ты всерьез полагаешь, что я могу оказаться следующим трупом? Или так сказал, чтобы поменьше прыгала? И когда звонил, сразу поинтересовался, одна ли я. Кто у меня мог быть?
— Да ничего я не полагаю! — взорвался Никита. — Мне не нравятся совпадения. Если бы не убийство Светланы, я мог бы еще на минуту поверить в случайность истории с приемником. Но лучше перестраховаться, чем осматривать еще один труп. А эта скотина слишком шустрая!
— Ладно тебе кипятиться. Если уж меня тоже понадобилось грохнуть, то зачем такие сложности? Угнать машину, наехать и все дела.
— Ох, храни меня господи от дилетантов! — Ильин возвел очи горе. — Начиталась детективов. Во-первых, угнать машину не так просто, как тебе кажется. Во-вторых, чтобы сбить человека наверняка насмерть... в общем, это тоже не элементарно. Тем более среди бела дня. Ты когда последний раз вечером на улице была?
— А почему... Понятно, я же все время в «Прибрежном». Черт! Ну, что бы вам Светлану Михайловну на вчера вызвать. Звонил ей Голубь или нет?
— А чего ты так к этому звонку прицепилась?
— Здрассьте! Единственная возможность установить — был у Стрельцова мотив или нет.
— Ну, положим, не единственная, ведь мотивы могли быть и другие, не обязательно связанные с кредитом. Хотя это, конечно, довольно сомнительно. А тебе, гляжу, не хочется, чтобы это был Стрельцов?
— Да. Вот так. Я на него глаз положила, еще в «Прибрежном». А то останусь с разбитым сердцем.
— Врешь ты все! Глаз ты положила на меня, я изо всех сил упираюсь, а ты со всей возможной изобретательностью пытаешься меня спровоцировать. Всем хорошо, все довольны.
— Здрасссьте! С чего мне быть довольной, если ты упираешься?
— Вот и здрасссьте! Если бы я поддался на провокацию, тебе бы через неделю стало смертельно скучно. А так всем весело и интересно. Кстати, и Стрельцова ты по той же причине не желаешь видеть в роли убийцы. Не может быть убийцей человек, который тебе сразу понравился. Не хочу, и все тут. Скажешь, не так?
— Ну, отчасти, может, и так. Но не только. Уж больно все на нем сходится: и ключики, и пальцы, и то, что он последний достоверный визитер. Даже убийство секретарши вполне ему подходит. Если они с Голубем не договорились, и тот передал прямо противоположную информацию... Мне нравится Стрельцов, но не нравится, что он порекомендовал отложить мою встречу со Светланой Михайловной на завтра. Он ведь, если это все-таки он, должен быть уверен, что она никому ничего еще не рассказала, иначе нет никакого смысла убивать, так?
— Ну! — согласился Никита и тут же съязвил. — Быстро ты, однако, симпатии меняешь.
— Ничего я не меняю. Я пытаюсь бесстрастно анализировать факты. Вот гляди. Он должен был с ней хотя бы поговорить — иначе как он может знать, что она единственный человек, осведомленный об этом чертовом звонке, уж не знаю, был он или не был. Так… Он говорил, что нередко встречается с ней на собачьей площадке. Хотя... В этом костюме я ее в банке видела, значит, она как раз возвращалась домой и собаку еще не выгуливала.
— Хорошо вычисляешь. Только я тебе и без вычислений скажу, что Светлана действительно возвращалась домой, а не было ее с утра. Есть у них на первом этаже такая дивная бабуля, мечта оперативника. Все видит, все слышит, все знает, чуть не круглосуточно торчит у дверного глазка — вместо телевизора. К тому же терпеть не может собак и одиноких женщин. Уж она бы Светлану не пропустила.
— Та-ак. От стрельцовского офиса до банка я дошла минут за двадцать, еще через полчаса она ушла, дальше...
— Да не напрягайся ты так. Не виделся с ней Стрельцов. Остаток дня она провела с мадам Голубь, что-то им обсудить надо было, потом вместе поужинали в «Цыпленке жареном». Географию представляешь?
— Вполне. От банка два квартала.
— У ресторана взяли мотор, да не частника, а такси. Первой, естественно, вышла Тина, она почти в самом центре живет, а Светлана Михайловна поехала дальше, к себе домой. По времени все совпадает. Таксиста мы завтра найдем, они у «Цыпленка» одни и те же крутятся. И не гляди на меня вопросительными знаками — ничего она Тине не рассказала, говорили о голубевских делах, им хватило. И когда же она успела со Стрельцовым повидаться? Он мог ей, конечно, позвонить, но мне эта идея что-то не кажется особенно привлекательной. Не телефонная тема.
— Тогда как он мог быть уверен, что она никому и ничего?
— Ты самый простой вариант забыла. Дождался у подъезда, переговорил, выяснил, что хотел и...
— Черт! И вправду.
— Да не бесись ты! Мне самому не нравится. Вроде как под руку нужную карту подсовывают. Ах, не получился несчастный случай, вот вам прекрасная кандидатура. И даже не чересчур прекрасная, все, в общем, в рамках. Вот только ключики, пожалуй, лишние, а так нормально. И алиби на вчерашний вечер у него нет.
— Ты думаешь, он способен стукнуть по башке бывшую однокашницу?
— Ну, знаешь, нашла аргумент! Не забывай, зачем-то ее слезогонкой брызнули. Может, именно на случай, если рука дрогнет, чтобы оставить возможность для еще одного удара.
— А собаку не пробовали? В «Прибрежный», помнится, привезли. Не скажешь, кстати, чего-нибудь она там унюхала?
— Ничего она не унюхала, ни там, ни здесь. Пойми ты, наконец, что тот, кто все это организовал, далеко не дурак, при этом тип совершенно безжалостный. Рита, лапушка, мне совершенно не хочется, чтобы следующий труп оказался твоим. Ты мне интереснее в живом виде. Хотя порядком утомляешь, так что самому тебя убить хочется. Но работы лишней тоже не хочется, так что поживи пока.
— Ты бы хоть кольцо снимал, когда посторонним женщинам ручки целуешь!
— Ах, это? — он стащил с пальца обручальное кольцо. — Хочешь, тебе подарю?
— Ага, в нос, чтобы на цепь сажать. Ну тебя к лешему с твоими шуточками! Лучше скажи, у кого еще нет алиби на вчерашний вечер?
— А ни у кого, включая тебя. Как тебе версия: журналист убивает, чтобы сделать себе имя на громких публикациях?
— Для детективного романа как раз сойдет, надо будет использовать. А вы наблюдение ни за кем не пустили? Или собираетесь?
— Будет исполнено, мадам, доложу незамедлительно! — Ильин шутейно поклонился.
А все-таки интересно, что бы он делал, если бы я сказала «подари»?
Светлану хоронили тихо и незаметно, не то что Голубя. Еще бы! Тот если и не магнат, то все-таки личность в городе не последняя. А секретарша, будь она трижды секс-бомбой — кому она интересна после смерти? На похоронах было человек десять-пятнадцать. Наблюдая за краткой церемонией, я сделала только один вывод: Катя Стрельцова очень не любила Тину. Нет, ничего такого нарочитого вроде «руки не подам», они стояли рядом и даже перебросились парой-тройкой приличествующих случаю фраз. Но — не любила. Ревновала бывшую пассию мужа? Боялась чего-то? В том, как она старалась не смотреть на Тину, как немного поджимала губы, как незаметно отодвигалась, чудилось что-то инстинктивное. Так некоторые не любят пауков. Или тараканов. Почему? Непонятно. Безвредные твари, не кусаются.
Газеты про Голубя быстро забыли, а убийства Светланы Михайловны как бы и вовсе не заметили. Следствие, судя по ильинским обмолвкам, не то случайным, не то намеренным, тащилось нога за ногу, особых открытий не случалось, ничего пока не нашли, никого не задерживали. А меня мучили два вопроса. Почему именно метанол, и за каким чертом семье Голубь понадобилось заказывать лимоны, когда достаточно было зайти на половину Тины. Для первого более-менее правдоподобное объяснение существовало: удобно выдать за несчастный случай. Второе было совершенно бессмысленным и потому царапало мозги, как заноза: вроде и забудешь про нее, а неловко заденешь, и колет. Почти такой же непонятной была история с приемником. Я, конечно, не принимала особенно всерьез ильинскую версию — мол, это попытка меня убить, но… а вдруг? Тогда получалось, что я что-то знаю. Вот только вспомнить, что же я такое видела или слышала, так и не удавалось. Скорее всего, ни черта я не видела, а Никита просто перестраховщик.
Через несколько дней, заскочив на полчаса в редакцию, я нарвалась на его звонок.
— Маргарита свет Львовна! Скажи пожалуйста, когда ты в последний раз с Тиной виделась?
— На похоронах Светланы. А что, ее тоже?
— Типун тебе на язык! А с кем из коллег ты обсуждала всю эту историю?
— Что, сантехник, выясняешь, где течет? Да ни с кем. И не из коллег тоже, можешь меня вычеркнуть. И, может, соизволишь объяснить, с чего такой допрос?
— Загляни в сегодняшний «Криминал». У меня даже мелькнула шальная мысль, что это твоя работа, но, зная твое мнение по данному вопросу, я эту мысль пристрелил. Ладно, я в конторе, если что надумаешь, звони.
«Криминал» — газетка предельно желтая и скандальная. Но работают там, конечно, профи, этого не отнять. Из абсолютного ничего могут сделать сенсацию — пальчики оближешь.
А убийство Голубя — это вам не «ничего». Материал получился эффектный, как раз на центральный разворот. «Убийца — герой нашего времени?» И подзаголовок: «Вдова уверена, что мужа убил несостоятельный должник». Левую сторону занимало интервью с мадам Голубь, иллюстрированное фотографиями, явно взятыми из семейного архива, справа «наш комментарий», тут фотографии были сплошь милицейские: трупы, собаки, эксперты. А до чего виртуозно изложено — слюнки от зависти текут. Не зря Ильин меня заподозрил в причастности к этому материалу, стиль явно перекликался с «Шагом с обрыва». Ни единого прямого обвинения, только намеки, хотя и ясные, как утренние помыслы алкоголика. Стрельцов в тексте упоминался всего дважды, однако, заголовок указывал на него со всей возможной определенностью. Впрочем, досталось в материале всем: и Бардину, и еще двум-трем малознакомым мне личностям. Вообще материал был сделан в форме откровенного восхваления наших доблестных милиционеров, которых «не обманула попытка преступника выдать убийство за несчастный случай». Сарказм, конечно, но ведь не придерешься.
В убийстве Светланы акценты ставились по тому же принципу: «надо быть очень уж наивным, чтобы принять всерьез версию ограбления». И далее подробно про баллончик, про неснятые серьги и все такое. В том же стиле «дураку ясно» убийство Светланы связывалось с убийством Голубя — с тщательным разбором возможных мотивов. От пресловутого телефонного звонка до версии «а казачок-то засланный». Мол, Светлана, могла работать на два фронта, поставляя убийце деловую информацию. Значит, после убийства Голубя убрать ее было просто необходимо, поскольку она лучше всех была осведомлена о возможном мотиве этого преступления. В общем, как ни крути, убийство Светланы явно было лишь следствием, необходимым для сокрытия какой-то важной информации. Мельком упоминалось о старом приятельстве ее и Стрельцова.
А один неясный момент «Криминал» все-таки пропустил. Сумочку с повесткой. Если бы не эта повестка, убийство секретарши стало бы отдельным делом, и связь его с убийством Голубя вылезла бы на свет очень нескоро, а может, и вообще бы осталась «за кадром». И это был, пожалуй, единственный весомый аргумент в пользу Стрельцова, ему-то как раз было выгодно, чтобы связь между этими убийствами как можно дольше оставалась невыявленной. Однако аргумент, хотя и весомый, железобетонным не был: он мог просто не знать о существовании этой повестки. А раз убийство совершено в ее собственном подъезде, значит, опознают быстро, и забирать сумочку бессмысленно.
Неужели все-таки Стрельцов? В своих симпатиях и антипатиях я увлекаюсь довольно часто, а убийца вовсе не обязан походить на Фредди Крюгера. В жизни не бывает только святых, все остальное бывает. Ибо чего не сделаешь под давлением обстоятельств? В конце концов, сказочка о каиновой печати на лбу злодея — не более, чем поэтическая вольность. Поэтому милый и обаятельный Стрельцов вполне мог скрывать под «овечьей» шкуркой «волчью» сущность. Древесный спирт ему легко было раздобыть на кафедре. Причем заранее. Сам же сказал, что готовился к возможному отказу. А готовиться можно по-разному. Расшатать полку в моей ванной — вообще никаких проблем. Вдобавок эта странная просьба отложить встречу со Светланой на день. Конечно, он знал, что в тот день ей будет не до меня, но тогда зачем об этом предупреждать, это мои, не его проблемы. Больше похоже, что опасался того, что она может рассказать. Как при этом можно быть уверенным, что встреча действительно не состоится? Да запросто! Позвонить, наврать чего-нибудь правдоподобное. Типа «такая журналюга, наболтает, потом не отмоешься». Все это весьма логично, но почему — при таких-то уликах — его до сих пор не взяли? В «Герое нашего времени» промелькнула идея, что, мол, «следствие выжидает»... Чего? Новых трупов? Непонятно.
Бардин? Прост-то он прост, да себе на уме. Возможности у него были великолепные, выгода тоже очевидна. А если он безрезультатно попытался вырваться из-под Голубя — так тем более. Проще было пристрелить? Ну тут опять упираешься в отсутствие подходящего исполнителя и вариации на тему несчастного случая. Почему не возражал против моей публикации? А на каких основаниях? Просчитать, что это будет выглядеть подозрительно, он вполне в состоянии. К тому же слишком много людей уже было в курсе того, что это вовсе не несчастный случай. Зачем еще Светлану Михайловну убивать? Тот же мотив: что-то знала, видела, слышала. Что же за компромат Тина хотела передать Стрельцову? Может, надо было у него спросить? Ага, и в ближайший вечер нарваться на того же «грабителя», что и Светлана. Никита прав, надо быть поосторожнее.
В комнату заглянул чем-то очень довольный Сергиенко. Щелкнув ногтем по газете, он ехидно поинтересовался:
— Твоя работа? Поздравляю! — поздравлял Санечка почему-то таким покровительственным тоном, что хотелось съездить ему по физиономии. — Ну и сколько тут правды? Давай-давай, рассказывай, я от тебя информацию не скрывал. Хотя мог бы.
Я вкратце доложила Санечке, что утка не моя, а приведенные в материале факты «вполне соответствуют». Первому он, похоже, не поверил, а достоверность фактов вызвала многозначительное поднятие брови. Чтобы отвязаться, я схватилась за телефон. К чужим разговорам Сергиенко относился на удивление корректно, и стоило взяться за трубку, из комнаты мгновенно испарился. Нешто в самом деле позвонить? Только, конечно уж, не Ильину…
Стрельцов «криминальную» публикацию видел, но комментировать отказался категорически. И голос у него при этом был, как у десятидневного покойника.
Ну и ладно! Можно и майору позвонить.
Ильин вместо изложения очередных подробностей посоветовал связаться со следователем, толковый, дескать, мужик, может, чего и подкинет. И даже продиктовал телефон. Нет, ребята, следователь ваш мне совсем не понравился, хотя, наверное, раз Никитушка сие утверждает, значит, и вправду толковый. Может, потому и не понравился. Так что не хочу я с ним разговаривать, без толку.
Нет, не судьба мне нынче жить спокойно. Выходя из редакции, я столкнулась с шефом.
— Рита, «Обрыв» — это великолепно, но когда же продолжение?
— Ну, Степан Григорьевич, я же в отпуске! Да и менты от «Обрыва» не в восторге, из них теперь информацию и клещами не вытянешь. Если будет что-то, конечно, сделаю.
— Ну-ну, — шеф погрозил мне пальцем. — С «Криминалом» нам, конечно, по гонорарам не тягаться, но премию за оперативность гарантирую.
— Степан Григорьевич, да вы что все, сговорились, что ли? Полчаса назад меня в том же самом главный опер обвинял, потом Сергиенко. Ну, с Санечки взятки гладки, он так видит. А опер, между прочим, извинился. Даже милиция согласилась, что я тут ни при чем!
Утром я опять позвонила Никите. Не то из пижонства, не то для очистки совести — нет ли новостей. Но разговаривать герр майор не пожелал, сообщив сквозь зубы, что Стрельцов повесился.
Ззар-раза!
Я положила трубку на аппарат осторожнее, чем на карточный домик кладут последнюю карту. Звонить Ильину еще раз я, конечно, не стану. Вот еще! Пусть застрелится со своими подробностями. Оглядела стол, подумала и начала кидать в противоположную стенку канцелярские скрепки. Очень хотелось попасть в отставший уголок обоев, но не получалось. Скрепки летели куда угодно, только не туда, куда я метила.
Мыслей не осталось напрочь. Никаких. Только ужасная обида — обманули! Как маленькую! Нечестно! Неправильно все это!
На двадцать седьмой скрепке в комнату заглянула Татьяна.
— Ты чего? Материал не получается?
Выслушав новость, она вначале не поверила, потом схватилась за телефон. Мне иногда кажется, что журналистов можно выращивать специально. Главное — еще в младенчестве снабдить специальными погремушками. В виде телефонной трубки, фотоаппарата и диктофона. Н-да.
Через двадцать минут мы знали подробности без всякого Ильина. Насчет «повесился» — это он слегка... э-э... преувеличил. Правильнее было бы сказать — господин Стрельцов попытался повеситься. Проделал он это в собственном офисе, а труба, к которой привязал веревку, оказалась, как говорят, «гнилая» и не выдержала. Безжизненное тело рухнуло на пол, сверху хлынул настоящий водопад, протек под дверь, а поскольку вечер еще не перешел в ночь, наводнение быстро заметили. Дверь взломали — и вовремя. Еще немного, и пришлось бы работать патологоанатому, а так обошлось «Скорой помощью». Приходить в сознание Стрельцов пока, видимо, не собирался, вероятно, вдобавок к асфиксии еще неслабо стукнулся при падении. Прогноз, впрочем, был достаточно благоприятный.
— Повезло мужику, — сказал мне угрюмый дежурный из реанимации. У меня, правда, на этот предмет имелось несколько другое мнение, ну да ладно.
В самом дальнем углу приемного покоя, вжавшись в кресло, сидела Катя Стрельцова. Бледная до синевы, с остановившимся взглядом и мертвым, без всякого выражения, лицом, она казалась не живым человеком — статуей, частью интерьера. Сидевший возле нее Ильин — вот принесло-то! — пытался что-то говорить, но она, похоже, его не слышала. Увидев меня, он подошел с таким видом, что не будь я — все-таки — журналистом, то испарилась бы в момент, даже не здороваясь.
— Ну? И чего тебя принесло?
— Честно сказать, не знаю, — как в популярной рекламе, «невероятно, но это факт»: я действительно и сама не знала, зачем притащилась в больницу. — Значит, все-таки он?
— А что тут еще может быть? — Никита был зол, как... В общем, я ни разу его таким не видела. — Способ не оставляет сомнений... Ты можешь себе представить, как можно повесить взрослого неслабого мужика? Который при этом не пьян, не обкурен и вполне владеет собой? Собственно, повесить-то не проблема, было бы через что веревку перекинуть, поднять на блоке восемьдесят-девяносто кило не так трудно, даже ты справишься. Но если человек в сознании, он, знаешь ли, сопротивляется, значит, остаются следы. На одежде, под ногтями и так далее. А у Стрельцова все чисто. И снотворным его не поили, если тебе интересно. Плюс прощальная записка... Да не смотри на меня так, в том нет секрета. — Ильин сунул руки в карманы, набычившись, отвернулся к громадному окну и процитировал, — «Котенок! Прости меня, так получилось. Я старался, но обстоятельства сложились против меня. Вадим». — Он подумал минуту и достал из кармана фотокопию. — Вот, любуйся. Эксперты пока не готовы, но вероятнее всего, записка настоящая. Что, как ты прекрасно понимаешь, является косвенным, но веским признанием вины.
Он сплюнул прямо на пол.
— Никита! — я тоже сунула руки в карманы, так мы и стояли друг против друга, как два упрямых бычка. — Ты можешь злиться сколько угодно и имеешь полное право считать меня кем угодно, но пришла я из соображений не профессиональных, а сугубо личных. Иначе поутру в зеркало на себя смотреть не смогла бы... ну не знаю, как эти, которые падалью питаются. Так что, извини, что выросло — то выросло.
Никита резко развернулся и зашагал к выходу. Остановился. Повернулся в мою сторону, постоял мгновение, махнул рукой и двинулся к выходу уже окончательно.
Весело живем. То ручки целуем, то чуть не в морду плюем. Кучеряво.
Ладно, это все потом. Сейчас предстоит самое веселое: надо попытаться разговорить Катю. И убей меня Бог, если я знаю — как.
Я поступила более чем примитивно: подошла и присела рядом с ней. В конце концов, каждый может подойти и присесть, правда? Это больница, народу навалом, почему нет? Катин взгляд остался неподвижен, но, честное слово, она меня заметила! Ну, вперед!
— Катя! Вадим жив, и это — самое главное сейчас. Если вам от этого станет легче, можете съездить мне по физиономии, я не обижусь. «Шаг с обрыва» — это был мой материал, кажется, с него все и началось. Что бы там ни было, а я все равно не верю, что Вадим виновен. Вы тоже можете мне не верить, но я не притворяюсь. Господин майор отбыли в неизвестном направлении, так что можно дать себе волю...
Господи, что я несу?! Катя посмотрела на меня невидящим взглядом.
— Вы Рита? Вы Вадиму понравились. Он еще сказал — очень забавно наблюдать за тем, как врет честный человек. Вы водку пьете?
— Ну... я же журналист все-таки, — растерявшись, я брякнула первое, что подвернулось на язык. По-моему, Катя была близка к истерике и не очень отдавала себе отчет в том, что говорит.
— Ну да, конечно. — Она смотрела не на меня, а куда-то в угол, и, кажется, напряженно что-то обдумывала. Или просто не могла уже вырваться из десять раз пройденного круга мыслей. — А у вас сейчас время есть?
— Да сколько угодно! — Рита, солнышко, сказала я себе, поменьше энтузиазма, не переигрывай. Неизвестно, сам Стрельцов повесился, или кто-то постарался, но эта девочка сейчас точно в пограничном состоянии. До идеи наложить на себя руки, может, одна капля осталась, так что прикрути кран поплотнее, жалко девочку. И ни в коем случае нельзя оставлять ее одну, опасно. — Можно ко мне поехать, тут недалеко.
— С утра, конечно, нехорошо... — Катя надолго замолчала. — Ну не могу я тут больше сидеть!.. Бессмысленно. Этот ваш... майор... он же ничего не понимает! Это она, она его подставила. И довела! Он сказал, она зайти хочет, извиниться за интервью, она совсем не так говорила, это газетчики все переврали. А к вам действительно удобно? Я на машине, мы быстро. Да? Машка у бабушки, дома сейчас, как в могиле…
— Вадим позвонил, сказал, что задерживается, должна Тина подойти, поговорить хочет. Он всегда себя перед ней виноватым чувствовал, они же когда-то... ну, ты понимаешь?.. А потом я появилась, и там сразу все кончилось. Он до сих пор думает, что за этот грех ему расплачиваться. Ну какой там грех, правда? Встречаются, расходятся — кто виноват? Никто. А он считал, что виноват. Я не знаю, что она могла ему наговорить, но это она его довела, он после этой чертовой публикации сам не свой был.
Катя потянулась к рюмке, я задержала ее руку.
— Погоди, хватит пока. Я тоже не верю, что Вадим убийца, не может этого быть. Тут не напиваться, тут думать надо. Ты считаешь, это она?
— А кто еще? Действительно, хватит, что-то мне много… У тебя кофе есть?
Я заварила кофе, пожарила дежурную яичницу. С некоторыми, впрочем, сомнениями — эмоции у человека, скажет, кусок в горло не лезет. А покормить бы ее надо. Еда, что ни говори, штука сугубо земная, реальная, хорошо отвлекает от трагедий и настраивает на практический лад. Невозможно одновременно пережевывать и пищу, и эмоции.
Катя, к счастью, отказываться не стала, только вздохнула глубоко, сходила в ванную, умылась, подкрасилась — взяла себя в руки. Ела она очень изящно, как едят, должно быть, где-нибудь в Японии. Да и вообще, несмотря на косу русую и прозрачно-голубые глаза было в ней что-то от японки: не красавица, безусловно, но такая изящная, такая милая...
— Рита, ты извини, что я так расклеилась.
Мне не оставалось ничего другого, как пожать демонстративно плечами и бросить беспроигрышную карту:
— Катя, ты несправедлива. Если бы мне было плохо, ты помогла бы?
— Ну... — она даже растерялась. — Конечно.
— Тогда не лишай окружающих того же права. Давай лучше вместе соображать. Почему ты думаешь, что Вадима подставила Тина?
— Она его ненавидит. Люто. По-моему, она до сих пор не может ему простить, что он был инициатором разрыва. Как же! Она ведь такая неотразимая, а тут...
— Катя, это эмоции, а нужны факты.
— Факты? Откуда? Она ведь ужасно умная и никогда не делала откровенных гадостей. Все тишком, все вроде случайно. Месяца через два, как она стала мадам Голубь... мерзко все это... Может, развести нас хотела, а может, просто ударить побольнее. Они нас на шашлыки пригласили, на чью-то дачу, она там пыталась изобразить... ну… чтобы Вадим собственными глазами убедился, как я ему изменяю, представляешь? Был там один такой мачо, вроде все случайно, но я уверена — ее работа.
Катя рассказывала, я вновь пыталась сложить рассыпающиеся части головоломки. Если Стрельцова действительно подставили, это многое меняет. Только все равно непонятно — как. Чисто технически неясно. Тина использовала кого-то из обслуги «Прибрежного»? Маловероятно, хотя возможно. Но тогда тот, кого она использовала, — если это действительно так — очередной кандидат на кладбище. Сама? В баре гуляла компания, Тина вернулась к себе, сказала, что для интимного ужина там слишком шумно, посидим вдвоем, подменила бутылку или ее содержимое...
В перчатках?
И — стрельцовские отпечатки? Чччерт!
Ладно, это детали, сначала надо разобраться с основной схемой. Подменила, значит, угостила мужа, дождалась, пока подействует, довела до обрыва... Мешает то, что ее в баре видели, мелькала она там. Олег ошибается? Или отлучалась ненадолго от любимого супруга? По времени схема очень уж жесткая получается. Даже чересчур. Представить себе Тину, бегающую каждые десять минут из бара в коттедж и обратно — можно, конечно, но в таком случае совершенно странно выглядит поведение самого Голубя. Жена, значит, носится туда-сюда, а он сидит, ничему не удивляется и спокойно ждет своего превращения в труп? Вот если бы она вернулась единожды, напоила, а он потом сам дошел до обрыва... Или наоборот: сам выпил, а она потом проводила в нужном направлении. Причем второй вариант предпочтительнее: Олег считает, что часов почти до десяти Тина из бара не отлучалась. А после десяти уже поздно: Голубь не успел бы помереть к тому моменту, когда он в самом деле помер. Марина со всем своим судмедэксперским опытом полагает, что это случилось до одиннадцати и даже несколько раньше. Значит, если Олег не ошибается, на все про все у нее был всего час. Маловато. Метанол так быстро не действует. Н-да. Как ни крути, алиби у мадам выходит если и не железобетонное, то по крайней мере достаточно прочное. Не успевала она.
— Тебе одну ложку или две? — Катя разливала кофе.
— Одну, — автоматически сказала я. Вот оно! Почему я решила, что Тина была одна? Есть миллион людей, которым выгодна смерть Голубя, а ей выгодно подставить Стрельцова. Тогда все вообще замечательно складывается. Наличие помощника здорово упрощает ситуацию. Причем неясно, кто, собственно, фактический убийца. Это при деловых переговорах Голубь не пил, а с приятелем мог и продолжить. В такую версию укладывались все кусочки фактов. Вот только пальцы...
— Катя, а Вадим не говорил тебе, что за компромат на Светлану Тина хотела ему выдать? Или не на Светлану? Что-то такое, чтобы легче Голубя уговорить?
— Рассказывал, но он не знает, что это такое.
— Как это?
— Ну, она перерыла всю сумку, не нашла, ладно, говорит, значит, в комнате где-то... а вечером он уже и не стал напоминать, как-то некрасиво, правда? — Катя глядела на меня с такой надеждой, что мне отчего-то стало стыдно.
— Всю сумку, говоришь, перерыла? — я прикрыла глаза и в который уже раз стала припоминать «сцену на качелях». Тина что-то бормотала и вытаскивала из своей сумки полотенце, расческу, аэрозольный баллончик, бутылку... Точно! Стрельцов еще пошутил, мол, ты чего это на пляж с горючим ходишь, а она ответила, что это для компресса, простыла, дескать, и попросила подержать. Вот оно! Вот они, пальчики стрельцовские откуда взялись! Сама-то в перчатках была. И насчет приемника Ильин угадал, я же ей сама утром сказала, что видела их около качелей. Естественно, она должна была решить, что и бутылку я тоже видела. О-ля-ля! Кажется, в тоннеле начинает брезжить свет.
— Ты что, сомневаешься?
— Я, Катя, думаю, пытаюсь из кубиков сложить внятное слово. Ты не знаешь, у нее романа не было?
— Так она мне и доложила! — Катя сообразила, что лишняя резкость в самом деле лишняя, и смутилась. — Понимаешь, это ведь совсем другая публика, те, с кем она общалась. Банки, акции и все такое. А Вадим на земле ковырялся, дела хорошо шли, но частная фирма-производитель, даже процветающая, даже многопрофильная — это всего-навсего еще одна фирма. Таких немало. Совсем другой уровень, и совсем другая тусовка. Роман мог быть, только зачем ей это надо? Она же холодная, как лягушка, ей на всех плевать.
— Положим, романы из разных соображений заводят, не только по неземной страсти. Людей, заинтересованных в том, чтобы Голубь исчез с горизонта, наберется немало. И если с одним из них Тина чего-то крутила... выгода обоюдная.
— Не знаю, — после довольно долгого размышления ответила Катя. — Осторожная она очень. Ничего такого в голову не приходит. Но поездку Вадима в «Прибрежный» организовала точно она.
— В каком смысле? Он же говорил, что ему Светлана намекнула...
— А ее кто подбил? Она, ну, Светка, мне по поводу автокурсов звонила, мы ведь вообще часто перезванивались, да и в гостях друг у друга бывали, они с Вадькой старые приятели, еще со школы. Только она почему-то все время считала, что я Вадима ужасно ревную, и успокаивала. И тут тоже. Ты, мол, не беспокойся, он не развлекаться в «Прибрежный» едет, Тина намекнула, что там удобнее все вопросы решить, только ему не надо говорить, откуда информация.
— Стой, не торопись, я уже запуталась, кто кому намекнул и кто кому звонил.
— Тина намекнула Светлане, что Вадим может в «Прибрежном» свои вопросы решить быстрее. Чтобы Светлана, как однокашница, свой вроде человек, подсказала потихоньку. Без упоминания самой Тины, а то мужики такие все гордые, а тут бывшая пассия, и вообще… А Светлана как раз вскоре после этого мне звонила, ну и передала, чтобы я ревновать не вздумала. Можно подумать, я хоть когда-то ревновала!
— Слу-ушай! — у меня в голове мелькнула новая идея. — Так может, Светлану из-за этого и убили? Только непонятно, почему же она сразу все это не рассказала.
— Да она вообще скрытная была. А может, и не поняла, что это значит.
— Получается... — я задумалась, — тот телефонный звонок — не самый вероятный или, по крайней мере, не единственный возможный мотив ее убийства...
— Какой звонок? — удивилась Катя.
— Ну, когда Вадим и Голубь договорились, тот вроде позвонил Светлане и предупредил, что все в порядке...
— А, знаю, Вадим говорил.
— А он случайно не говорил, как звонил Голубь? Ну, в смысле, по мобильнику или...
— Нет. — Катя грустно покачала головой, потом чему-то обрадовалась. — Мобильный у него есть, конечно, но в «Прибрежном» связь плохая, к тому же… Если оттуда вообще можно было позвонить с обычного телефона, он бы не стал трубу доставать. Наверняка. Знаешь, он ведь экономный был до смешного, мы еще шутили, мол, курочка по зернышку клюет. Ты же понимаешь, для него это были не деньги.
— Та-ак, попробуем выяснить.
Я разыскала в блокноте телефон пансионатского дежурного — городской, между прочим, номер — и позвонила в «Прибрежный». Наврав чего-то правдоподобного на тему необходимости постоянной связи, я через пять минут глядела на список коттеджей, из которых можно напрямую прозвониться на город. Коттедж номер семнадцать, который занимала чета Голубь, в списке наличествовал. Ну не совсем напрямую, через телефонистку, извинялся дежурный. Дескать, система не новая, пока не сменили, никто еще не жаловался, конфиденциальность гарантируется.
— Катя! Мы, кажется, что-то нашли. Судя по тому, как дежурный упирал на конфиденциальность звонков, телефонистка вполне могла слышать тот разговор.
— Значит... — до Катерины, кажется, не сразу дошло значение этого звонка. — Если Виктор и в самом деле предупредил Светлану, что все в порядке, это доказывает, что Вадиму не было никакого смысла его убивать?
— Ну да. Я вначале думала, что и Светлану лишь из-за этого убили. Она выходила единственным человеком, который знал о содержании телефонного разговора. И ведь вполне могла не придать этому значения. Вряд ли кто стал ей докладывать о подозрениях против Вадима. Логично?
— Рита! — Катя вскочила со стула. — А если они догадаются про телефонистку? Поехали в «Прибрежный»?
Я с сомнением посмотрела на пустые рюмки.
— Да ладно, — Катя едва не прыгала от нетерпения. Трудно было поверить, что всего несколько часов назад она выглядела безжизненным манекеном. — Больше двух часов прошло, да и сколько я выпила? Сейчас еще кофе добавлю. Поехали!
Никогда в жизни не подумала бы, что такая тихая девушка может так гнать машину. Мне оставалось только закрывать глаза и молиться, чтобы все обошлось. В голову лезло банальное сравнение — «как будто от этого зависит чья-то жизнь». Может, и вправду зависела. Если про телефонистку догадалась я, значит, может догадаться и кто угодно еще. И если этот «кто угодно» не задумался убить Светлану, то еще одна жертва для него не принципиальна. Немного успокаивало одно соображение. Если историей дирижирует Тина, то... Ей как раз страсть к экономии не свойственна, так что телефон в коттедже она воспринимала исключительно как инструмент внутренней связи. Я же видела, как она обращалась с мобильником — еще одна дорогая игрушка, символ достижения, высокомерное «могу себе позволить». Так что, Тине идея о существовании еще одного человека, который в курсе ключевого звонка, может и не придти в голову. Будем надеяться…
Еще неизвестно, застанем ли мы в «Прибрежном» эту самую телефонистку. Телефоны-то работают круглосуточно, значит, у операторов работа сменная, черт его знает, по какому графику. Правда, вся обслуга, насколько я успела заметить, живет там же, в пансионате...
Остановились мы на всякий случай за территорией, на маленькой удобной полянке. Оставив Катю дожидаться, я отправилась разыскивать Максима. Обращаться за информацией к начальству как-то не хотелось. На стоянке Тина садилась в машину. Я подошла к ней попросить зажигалку — лучшего повода не придумала — и вежливо поинтересовалась:
— Как ты?
— Да ничего, спасибо, — она даже слегка улыбнулась. — Помаленьку прихожу в себя. Работу предлагают. В общем, лучше, чем я ожидала. — Она помолчала и добавила. — Хотя и хуже, чем могло бы быть. Посерединке.
В машине сидела еще какая-то личность. Мужского пола и мне совершенно незнакомая.
Ну деваться некуда, все равно надо вначале выяснить все, что удастся. Максим нашелся на удивление быстро. Я отошла с ним в сторонку и сразу взяла быка за рога.
— Максим, кто дежурил на телефонах в ту ночь? Мне нужно с ней поговорить.
— С Ольгой? Нет ее, отпросилась.
— Куда? — сердце у меня ушло в пятки. Неужели опоздали? Максим пожал плечами.
— Не знаю, ей в город зачем-то понадобилось, дела, сказала, срочные. С утра и уехала. А что это она вам всем понадобилась?
— Кому всем? — сердце, провалившееся в пятки, теперь, кажется, укатилось до самой Австралии. Ну, все…
— Да мужик к ней вчера какой-то приезжал, ее подменять пришлось, минут сорок они беседовали.
Выпросив у Максима городской адрес этой Ольги, я пулей понеслась к оставленной в машине Кате.
Если по дороге в «Прибрежный» я еще молилась, то, как мы ехали обратно, я просто не помню. Думаю, что со свистом.
Дома Ольги, естественно, не было, там вообще никого не было, звонок заливался в пустой квартире. В конце концов из соседней двери выглянул чей-то сердитый глаз, окруженный красноречивыми синевато-желтыми переливами. Обладатель глаза визгливо гавкнул:
— Чего трезвонишь? На работе она, за городом, а мать в деревне. Никакого покоя от вас!
Поинтересоваться, от кого это «от нас», я не успела. Глаз скрылся, и дверь захлопнулась.
— Куда теперь? — спросила Катя, когда мы вернулись в машину.
— А вот теперь не знаю, — я мысленно пыталась перелистать информацию, полученную от Сергиенко и городского справочника «Кто есть кто». -Тина уехала из «Прибрежного» с каким-то мужчиной. Возможно, тем же самым, который вчера разговаривал с телефонисткой. Если предположить, что это и есть тот гипотетический сообщник... Только как его вычислить?
— Рита, — робко возразила Катя. — Ты извини, но я не верю, что она могла допустить чье-то участие в таком деле. Почему обязательно сообщник?
— Так по-другому не получается. На смерть мужа у нее практически алиби. — Катя слушала меня с нескрываемым сомнением. — Ну смотри, — я вкратце пересказала ей последовательность событий и людей, готовых эту последовательность засвидетельствовать. — До десяти, может, чуть меньше, она торчала в баре, а после этого... Тогда Голубь просто не успел бы умереть. А до ее ухода бутылка была в порядке. Я думаю, она и Катюшу за этими чертовыми лимонами потому и гоняла, чтобы обеспечить свидетеля, который подтвердит, что они вместе пили.
— Ну и что?
— Как ну и что? Значит, в бутылке еще ничего не было! Если Тина выпила такую дозу древесного спирта, ей для нейтрализации пришлось еще пару бутылок водки выпить. Черта с два бы она после этого вообще передвигалась.
— Ну Рита! — моя тирада Катю откровенно удивила. — Все же гораздо проще.
— В смысле?
— Тебе не приходило в голову, что она могла просто промыть желудок, когда выходила? Тогда вполне хватило бы и стакана водки. А уж столько-то она бы наверняка выдержала. Рискованно, конечно, но если все сделать быстро, то ничего страшного. А если еще перед этим жахнуть чистого спирта, чтобы обжечь слизистую и замедлить всасывание, так, по-моему, и вовсе никакого риска.
— Спирта?!! — я вспомнила этот чертов бутылек из-под огуречного лосьона. — У нее среди косметики флакон из-под огуречного лосьона стоял, это же практически чистый спирт...
— Ну вот. Чтобы Тина таким пользовалась — да никогда в жизни! Она кожицу свою нежную уж так лелеяла, уж так ею гордилась.
— Ну, класс! — искренне восхитилась я. — А ты-то как догадалась?
— Да так как-то, — Катя смутилась. Она вообще очень легко смущалась, как будто не ожидала от себя никаких интеллектуальных достижений и страшно им удивлялась. Хотя скорость мыслительных процессов у нее была явно выше среднестатистической. Вероятно, такая вот неуверенность в собственных мозгах должна очень нравиться мужчинам. — Я ведь биолог по образованию, да и медицины не совсем чужда, сперва медучилище заканчивала.
— Да я ведь и не спорю, просто дико немного. Значит, не было никакого сообщника? Значит, это все она? Способная девушка... — я, хотя и перестала давным-давно удивляться человеческим... как бы это помягче... поступкам, все-таки была в некотором шоке. Тина мне совсем не нравилась, но представить, как она шандарахает железкой секретаршу своего мужа... Предварительно отравив этого самого мужа. И все ради чего?!!
— Что же эта... — Катя как бы подавилась. — Что она могла Вадиму наговорить, чтобы он в петлю полез? Единственное, чего я не понимаю. Я думала, я его знаю, а оказывается...
— Да ничего она ему не говорила! Вот он в сознание придет, сам тебе расскажет. Пришла извиниться, что в интервью все переврали, потрепалась пару минут, зашла за кресло... Мне эту технику еще три года назад показывали. Захлестнуть горло ремнем от сумочки, рвануть порезче, придушить, но не до конца, а только до потери сознания, нескольких секунд на это довольно. Ну, а потом уже бессознательное тело собственно вешается. И вряд ли какая экспертиза определит, сам повесился или кто-то постарался. Борозда-то позже появляется, от собственно удушения. А если только горло на несколько секунд пережать — для потери сознания достаточно, а на шее, если ремешок мягкий, практически ничего не останется, а что и останется, веревка смажет. Ну, ты же сама сказала, что ты медик, вот и представь клиническую картину… Простенько и вполне надежно. Только с запиской Тина переборщила. Как бы тщательно не имитировали почерк, его принадлежность определяется наверняка, уж это она должна была знать.
— Какая записка?
— Неужели Ильин тебе ее не показал? Ну, знаете, всему есть границы, в том числе и служебному рвению! Увижу — убью, честное слово!
— Да ладно тебе, я сама с ним разговаривать отказалась, причем наотрез. Так что за записка?
— Да Вадима же! «Котенок! Прости меня, так получилось. Я старался, но обстоятельства сложились против меня. Вадим».
— Погоди… как там?.. Ты ее сама видела? — Катя напряглась, как струночка, голос зазвенел.
— Копию видела, а что?
— «Котенок» — это точно? Прямо так и написано?
— Ну да, котенок.
— Через «о»?
— А как еще? Через «а», что ли?
— Риточка! — Катя вся расцвела улыбкой. — Это ненастоящая записка. То есть, она, наверное, настоящая, но неизвестно откуда взялась. Он ведь никому, кроме меня, так писать не мог, правда? А это не для меня. Вадим всю жизнь женщин «котенками» зовет. Этой записке, может, сто лет, он мог ее той же Тине написать когда-то. Если бы писал мне, то написал бы через «а», от «Кати», понимаешь?
— Понимаешь-понимаешь, — откликнулась я и подумала, что пора делиться информацией с официальными органами. — К черту Ильина, раз он такой тормоз, гони сразу в райотдел, к следователю. А то эта стерва и впрямь успеет до телефонистки добраться.
В райотдел мы ворвались, как те самые тайфуны с женскими именами, как группа захвата чего-нибудь, как... в общем, это надо было видеть. И вовремя, между прочим, ворвались.
Сергей Львович как раз закончил допрашивать Ольгу-телефонистку. Не мы одни такие умные...
Да. Да, да. Проницательному читателю, конечно, хочется еще одного поворота. Раз нежная Катя — медик, хоть и бывший, значит, она все и совершила, подставляя бывшую пассию своего ненаглядного супруга и самого супруга заодно.
Увы. Даже из уважения к проницательному читателю врать не стану. А поскольку Катерина стоит у меня над душой и в двадцать пятый раз толкает под локоть — дескать, надо разложить все по полочкам, не всем же быть такими умными — я таки изложу план мадам Голубь — и его исполнение — в деталях.
Случай, конечно, клинический. Это я про мадам. Обиделась она когда-то на Стрельцова смертельно. Как это — ее, такую восхитительную, такую великолепную, такую несравненную — и вдруг бросили! Хотя, по правде говоря, никто ее не бросал, расстались миром. По крайней мере внешне. И замуж за Голубя она вышла чуть не через неделю после Стрельцовской свадьбы, то есть для окружающих все выглядело самым обычным и благопристойным образом. Мало ли кто с кем и как сходится и расходится. Но сама-то Тина прекрасно знала, что ни о каком «обоюдном согласии» и речи не было, что это именно от нее ушли, а не наоборот. Разве могла она спокойно принять, что ее оставили — и более того, оставили ради другой женщины? Да никогда в жизни. Это мое и то мое же! Конечно, она посчитала, что ей нанесено несмываемое оскорбление. Вроде умная, умная, а мозги у нее все-таки со сдвигом.
В общем, как писали в старинных романах, Тина начала вынашивать планы страшной мести. Похоже, что вначале ей представлялась совсем другая месть, безо всяких убийств. Она хотела вернуть Вадима, бросить его сама и на том успокоиться. Несколько раз она пыталась выставить Катерину... ну, скажем, в не совсем благоприятном свете. Вероятно, рассчитывала, что если Стрельцовы расстанутся, ей удастся вовремя подставить жилетку и так далее. Эта техника отработана веками: вначале дружеские беседы о непредсказуемом коварстве женщин, потом точно отмеренные дозы сочувствия, а потом и все остальное. Таким образом, наказанными оказывались бы двое: и Вадим, который посмел так обидеть «несравненную», и Катерина, перебежавшая ей дорогу. Но так не получилось.
Невозможно предсказать, до чего додумается человек, если все его мысли крутятся у одной точки. Тина уперлась в то, что Стрельцовых надо наказать. Проще всего, конечно, было обоих убить. И, думаю, у Тины хватило бы мозгов, чтобы спланировать и совершить это безопасным для себя способом. Обдумывала ли она такой вариант — неизвестно. Но даже если и обдумывала, он ее не удовлетворил. Ведь в мести главное что? Чтобы обидчик мучился как можно дольше, желательно всю жизнь. Тем временем у Стрельцовых родилась дочь. И мадам Голубь пришла в голову гениальная мысль: Вадима должны осудить за убийство, которого он не совершал. Тогда всем, в смысле и ему, и Катерине вместе с Машкой, будет достаточно плохо в течение достаточно долгого времени. Собственно, идея не новая, в литературе встречалась неоднократно. Но склад ума и характера, способный перенести такую идею в реальную действительность — ей-богу, это для психиатров.
Дальше дело техники. План требовал «долгоиграющего» яда. Образование подсказало метанол, Тина раздобыла его в институтской лаборатории. Поскольку Стрельцов продолжал там преподавать, это было весьма кстати. Оставалось дождаться удобного случая, и он не замедлил появиться. Уж конечно, она была в курсе «деловых событий» в значительно большей степени, нежели пыталась демонстрировать. Обеспечить присутствие Вадима в «Прибрежном» было просто. Зарядила бутылку самопальной перцовкой, благо чистый метанол, да с добавлением перца и всего прочего, на вкус не отличишь от обычного алкоголя. Чуть сложнее было получить отпечатки Вадима на бутылке, но и с этим она справилась виртуозно. Как потом выяснилось, он вообще забыл о том, что держал какую-то бутылку в руках. Не обратил внимания.
Демонстрируя супружескую заботу о здоровье мужа, предложила вместе полечиться. Всего-то и надо было уговорить его выпить пару рюмок. Сама перед этим хлебнула чистого спирта — для замедления всасывания отравы в собственном желудке. Возможно, надо было выбросить бутылек из-под «лосьона», но она, видимо, решила, что среди другой косметики он не привлечет внимания. И правильно, кстати, решила, мужчины бы ни за что не догадались, что примитивный огуречный лосьон среди супер-косметики явно не на месте. Заказала лимоны, обеспечив себе железного свидетеля: Катюша где угодно подтвердила бы, что Тина пила из этой бутылки вместе с мужем. После этого под предлогом переодеться скрылась на свою половину, «закусила» активированным углем, промыла желудок, причем пару раз — для гарантии.
Очень умно.
Но я тоже хороша. Ведь Катюша сказала, что Тина, вернулась от себя бледненькая — можно было и догадаться, что ее только что выворачивало наизнанку. Ну, а чтобы нейтрализовать то, что, возможно, еще осталось в организме, хлебнула обычной водки. И с собой в бар взяла — в бутылке из-под минералки. Засветилась с этой «минералкой» в баре, выждала какое-то время — и бегом обратно в коттедж. Посидела с мужем, дождалась, пока он пожалуется на «что-то с глазами», предложила прогуляться — и привет! Вот ключики, на мой взгляд, зря подбросила, перебор, но это уж дело вкуса. Наверное, тогда же вымыла свою рюмку и плеснула в нее обычной перцовки — просто так, чтобы все еще больше запуталось.
После «трудов праведных» ей оставалось только маячить в баре и ждать. Надо полагать, она рассчитывала просидеть там часов до двух до трех, потом либо «разобидеться» и лечь спать, либо поднять тревогу.
Существовала немалая вероятность того, что все происшедшее сочтут несчастным случаем. Сейчас остается только догадываться, учитывала ли Тина такой вариант. Я думаю, учитывала. Сдвинуть ситуацию в нужном направлении было бы несложно — просто публикация в «Криминале» появилась бы раньше. Но тут вмешалась «умная» Рита и сыграла безутешной вдове на руку. Попутно, правда, засветившись, как опасный свидетель. Ничего не скажешь, соображала Тина быстро. Несчастный случай в ванной — что может быть безобиднее. Но небеса в тот день были за меня, а другого случая не представилось.
И с телефонным звонком ей, конечно, не повезло. Крупно не повезло. Стоило Светлане открыть рот — и мотив главного подозреваемого летел к черту. И ведь даже это невезение Тина сумела переиграть в свою пользу. Мгновенно сообразила, что и это убийство точно так же можно повесить на Стрельцова. И, надо полагать, именно поэтому не стала изображать «чистое» ограбление, сделала все так, чтобы любой следователь заподозрил инсценировку.
Однако день проходил за днем, а Вадима не только не собирались арестовывать, но, кажется, не очень-то и подозревали. Дело, по большей части, было в обычной медлительности следствия, но у Тины лопнуло терпение. Или какие-то вопросы следователя ее насторожили — может, и так. Ибо Сергей Львович, сосредоточившись на фигуре Стрельцова, мадам Голубь из поля зрения не выпускал. Слишком уж, как он потом выразился, ей это было не нужно.
Он, правда, вначале подозревал сговор.
Но, что бы там ни было, Тина решила отойти от исходного плана. Организовала интервью с «Криминалом» — я думаю, за такую возможность они ухватились обеими руками. Ну, а дальше все должно было выглядеть, как будто Вадим, вокруг которого «сжималось кольцо подозрений» (а оно, надо сказать, таки действительно сжималось), не выдержал и покончил с собой.
И способ-то, способ какой, так и тянет аплодировать, право. Понятно, что попытка отравления была бы изначально обречена на провал. Хотя Вадим Тину и не подозревал ни в чем, но все-таки был настороже, уж больно ситуация сложилась скользкая. Да и следствие при втором отравлении могло призадумиться. Огнестрел? Для этого надо было иметь пистолет, железно связанный с Вадимом. А самоубийство через повешение, пожалуй, наиболее убедительно. С точки зрения следствия.
И вот тут Тине просто не повезло. Причем не повезло катастрофически. Должно быть, Бог на небе все-таки есть. Единственным элементом в стрельцовском офисе, подходящим для повешения, была труба водоснабжения. Слишком старая, как оказалось. Ну и случилось то, что случилось.
Почему Тина не стала дожидаться наступления смерти? Да скорее всего, решила, что и так все будет в порядке. А десять минут — это много. Через десять минут она уже была далеко, на каком-то официальном ужине, обеспечивая себе на всякий случай алиби.
Похоже, просто силы небесные в этот вечер встали против нее. Вдобавок ее на выходе заметил охранник. Нет-нет, у нее хватило соображения проскочить в тот момент, когда его на посту не было. Вот только в комнате возле вахты, где он пил чай (а может, и не чай) висело зеркало. Охранник, кстати говоря, его специально повесил, чтобы наблюдать за входом. Правда, толку от его показаний — самих по себе, без всего прочего — было немного. Ну заходила, ну поговорили. А что Стрельцов вскоре после ее визита вдруг взял и повесился — она-то тут при чем?
Так что, несмотря на невезение, вся эта гениально задуманная и тщательно исполненная комбинация вполне могла привести к желаемому результату. Наборчик косвенных улик против Тины был весьма слабеньким. Даже показания самого Вадима дела не меняли. Логика — штука полезная, да только не очень доказательная. Но...
Со всем присущим ей снобизмом Тина совершила одну-единственную ошибку, не подумав о существовании телефонистки. А так как девушка Оля, соскучившись на дежурстве, разговор Голубя и Светланы послушала, — ошибка стала фатальной. В ряду всех остальных обстоятельств. Кстати сказать, инсценировка самоубийства произошла — по времени — уже после того, как следствие вышло на эту Ольгу. И потому была, в общем, довольно бессмысленной. Но Тина об этом еще не знала.
А самое забавное... Нет, не в том, что, когда мы пытались разыскать Олю-телефонистку, она благополучно сидела в кабинете следователя. Тот «персонаж», которого я заметила в машине мадам Голубь, был одним из оперативников. Действительно странные совпадения бывают в этой жизни.
Через неделю шеф предложил мне взять на себя криминальную тематику.
Этого только не хватало! Я попыталась как можно вежливее объяснить, что история свалилась на меня исключительно по вредоносности судьбы, и не дай бог такое будет повторяться. И господа милиционеры остались от меня далеко не в восторге, так что вряд ли захотят мне еще чего-нибудь рассказывать. Да, безусловно, я все понимаю, я попробую, но...
Ну в самом деле, не могла же я — начальству! — ответить: «Вы с ума сошли!»
Да никогда в жизни!
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/