Николай Шугайлов

Зябе моей

Запах вспаханной земли и клубничного ветра. Я еще не хожу в школу, но это не считается – бабушка Нюра везёт на дачу, «помогать». Участок похож на чертеж сложного механизма: ни одной неровности, срыва в разметке. Ни одной выбивающейся из плана линии. На идеальные грядки через забор завистливо смотрят соседи.

Вечером, упахавшись, собираемся ужинать под навесом. Деда Толя тянет сверху тертое полотнище, раскладывает стол, вешает лампочку, вокруг которой весь вечер танцует мошкара. Бабушка Нюра ставит сказочные продукты, которые, конечно, «только свои». Настигает смесь запахов с усталостью, закатного солнца с полынью, света с ледяной водой. Я таскаю упругие огурцы со стола, неизменно попадаясь, и бабушка небольно бьет по рукам. Деда Толя крутит приёмник, украдкой выпивая и тоже попадаясь. Он слушает одинаковые радионовости, а потом, из динамика меня смешит песня «Я-майка!».

Время не движется. Журчит треснутая мелодия, бабынюрин голос командует: «Марш к умывальнику!» И я уже тридцать лет иду мыть руки.

контрабас тяжело отбивал ритм о тусклые купола колоколен между висками колыхался жёлтый туман от найденного в скрипучем холодильнике джеймесона и ведь он всегда предпочитал выдержанный яд а здесь в кандалах хриплого калифорнийского фортепьяно странно встретившегося с излучиной загнивающей в камышах каменной реки вдруг наткнулся на пузатый флакон с простецкой наклейкой за которым последовал шкалик джина и голубоватая слеза пшеничной баритон принялся за вторую серию он не думал о завтрашнем дне и не думал о том временном отрезке что достался ему в качестве настоящего момента он думал о прошлом сделавшем его пленником обстоятельств не отосланных кому-то писем (и даже пленником ненаписанных писем) о прошлом где росли дочки и медленно старела единственная любимая женщина не подарившая блюза и второго шанса а может быть третьей или четвертой попытки он когда-то часто повторял пока все не потеряно не потеряно ничего а вот сейчас на границе четвертого куплета и четвертого стакана и пятого десятка он точно понял что именно всё и потеряно хотя есть еще несколько строчек пара музыкальных фраз долгий закат и старый гостиничный холодильник он не мог точно определить точку своего невозврата потому что не было такой точки он не вернулся в собственное будущее по скользкой как ноябрьская мостовая плоскости и сейчас уже точно знал что не вернётся никогда сладковатая мысль о добровольном эффектном финише пришла сама собой он выбрал старый город с перламутровыми улицами выбрал гостиницу с дурацким названием и песню с открытым концом теперь он уверенно допивал жизнь неудачника и готовился перейти в область чистых иллюзий и некрасивых заупокойных слов с лживым рефреном он принял пива с невкусным российским коньяком успел кивнуть прятавшемуся за круглый крест солнцу и заснул вместо того чтобы умереть так бы хотелось разобраться с неприятностями многим но удалось только ему по настоящему талантливому человеку and I die a little more on each stvalentines day remember that I promised I would write you these blue valentines blue valentines blue valentines

У Кресла выделялись татуированные синим кисти. Чебурек боялась этих тяжелых рук. Кролик внимательно разглядывал Чебурек - она ему сразу понравилась.

Железные двери закрылись. Машина поползла вперёд и внутри стало трудно дышать.

- Бухенвальд, блин, - проскрежетал Кресло.

- Тебе жарко? - спросил Кролик у Чебурека.

Она кивнула.

- Может, я помогу тебе там…- Кролик замялся. – Ну, когда приедем…

- Спасибо. Нас же разведут по разным сторонам. – Она картинно закатила глаза. – И мне уже никто не поможет.

Машину качнуло и Чебурек оперлась на мягкое кроличье плечо. Кресло выругался.

- Угораздило же на старости лет! Жизнь, мля…

- А сколько вам дали? – поинтересовалась Чебурек.

- Что дали – всё моё, - огрызнулся Кресло. – И хмырь этот в галстуке от меня не скроется!

- А правда, что больше пятнадцати минут там, на «просеке», выдержать нельзя? – снова спросила попутчиков Чебурек. - Говорят, люди просто сознание теряют.

- Старайся двигаться экономно, береги силы. – Кролик говорил со знанием дела. – Я буду подходить ближе и попробую часть твоей зоны обработать…

- Как тут жопой не крути, а придётся померти! – заключил Кресло.

В этот момент машина остановилась.

- Спасибо, - тихо произнесла Чебурек, глядя на Кролика. – Может, потом увидимся?

Кролик радостно покачал огромной ушастой головой.

- Смена начинается в полдень, - командовал на площади потный менеджер в пёстром галстуке. – Кресло стоит в начале пешеходной зоны, Чебурек в противоположном конце, Кролик работает по всему бульвару. Больше движения, азартней вовлекайте прохожих в наши активности…

Он говорил не останавливаясь, но три человека в смешных костюмах думали о своём.

Приобретены билеты до остановки пустой.

Входишь в трамвайное лето: «Что у вас? – Проездной»

- А я верю в счастливые билеты. У меня сестра так загадала и замуж вышла.

- Ты хочешь за меня выйти замуж?

- Очень хочу! Сделай мне красивое предложение!

- Здесь? В трамвае?!

- Прямо на ходу, чтобы все нам завидовали. Но сначала съедим половинки билета. Сколько там получилось?

- Одиннадцать с каждой стороны.

- Ой! Сегодня же одиннадцатое число! Точно сбудется. Ешь!

- Ем.

- Жуёшь?

- Жую.

- Ваши билеты, товарищи пассажиры.

- А вы кто?

- Я – кондуктор.

- А…А мы случайно один билет съели.

- Случайно съели билет?

- Он был счастливый. Знаете, это когда цифры…

- Я знаю, что такое счастливый билет. И знаю, что кто-то из вас должен заплатить штраф.

- А можно мы просто выйдем, прямо вот здесь. Денег на штраф все равно нет. Пожалуйста!

- Вообще-то, нельзя. Но, поскольку большей глупости, чем съесть проездной, не выйдя из трамвая, я придумать не могу, берите, девушка, своего кавалера и всего вам доброго.

- Спасибо большое!

- «Осторожно, двери закрываются…»

- Ладно, предложение я буду делать на остановке.

- Тут здорово! Тебе будет удобно стать на колено под козырьком.

- Ага. Витрина вон отличная. Давай грохнем на счастье? В честь одиннадцатого сентября?

- Как говорит моя Люда, «давай делать это шаг за шагом». И, знаешь, работает! Я сколько раз уже замечал, что, чем чётче ты раскладываешь всё для себя, тем меньше ошибок по жизни. А человек же дико любит ошибаться! Дико!! Вот давай, покажи мне, как идут часы. Ну? Показывай, махай руками, не бойся. Ага, видишь?! Ты крутишь рукой по часовой стрелке, так? А для меня же это движение против часовой! Понял, да? В итоге – оба правы и оба запутались и вообще едем в разные стороны. Мы – люди, я имею, в виду – можем все перепутать. «Вчера» и «завтра» дети путают? Путают. «Да» и «нет» путают как последние болгары. «Спасибо» и «пожалуйста» наоборот у них получается. Ну, там «больше» и «меньше». Знаешь, что странно? «Мама» и «папа» не путают даже самые маленькие. Как-то сразу у них психологический захват происходит и концентрация на священных вещах. Только за счет такой вот концентрации, скажу тебе, мы можем не растерять самого главного, самого нужного нам в жизни, самого…М-да…

И как, ответь мне, я мог Людку Викой назвать, а?! Как?!!! Викой!!! Ты подумай! Даже ведь имена нифига не похожи! Да и сами разные как «да» и «нет». Скажешь нет?

На сцене два человека. Первый сидит, свесив ноги со сцены, массирует правое плечо.

Встал без посторонней помощи. Прошлёпал на кухню. Выглянул и прислушался к дворникам. Хмыкнул. Почесался. Вынул из холодильника молоко. Налил. Медленно потянул в себя. Задумался о судьбах мира. Понял, что ноги замерзли. Сел на табуретку. Табуретка прилипла. Встал. Огляделся. Влез на табуретку с ногами. Неожиданно упал на бок. Ушибся. Встал. Пнул табурет. Отбил палец. Прыгал некоторое время. Ругался. Долил в стакан. Огляделся. Влез на стол с ногами. Сел по-турецки. Стол прилип. Выглянул. Прислушался к дворникам. Задумался о судьбах мира. Допил молоко. Потянулся. Чем-то хрустнул в области крыльев. Пошевелил суставами. Мягко шлёпнулся на каменный пол. Выглянул. Остался доволен сегодняшней судьбой мира. Поднял свои перья. Выбросил в пластмассовое розовое ведро. Прошлёпал. Лёг на живот. Сложил крылья. Сладко уснул счастливым.

…Люди спешили на работу.

глядят и глядят -

смелей, акробат!

В понедельник нечётного числа случилось Ивану повести здоровый образ жизни. Часы, щекоча запястье, врали про полдень, когда Ивана ударила по лбу вывеска «Шаурма горячий! Куры гриль в лаваше». Потирая шишку, Иван вывихнул большие пальцы и ступил на эскалатор метро. Здесь пробегавший гражданин чемоданом, вроде бы, сломал Ивану колено. Обескураженный Иван резко сложился и заработал прострел в поясницу. При этом голова Ивана коснулась плеча юной особы, которая, испугавшись, брызнула ему в лицо из баллончика. Иван ослеп, чихнул, но не наружу, как обычно, а внутрь, получив асфиксию, остановку сердца и, кажется, тонзиллит. В плохом настроении Иван, доковылял до перрона, где решил со здоровьем завязать.

И, знаете, - отпустило.

Кто конкретно первым встречает солнце? Дворник? Безумец? Астроном? Он понимает, что по команде: «Рассчитайсь!», - его номер первый?

Как устроен мир человека в три года? Откуда и чем начинается граница наших миров? Какого она цвета? Почему она есть – граница? Где сейчас старые игрушечные солдатики, останки непобедимой и благодарной армии? Кто из пластмассовых героев пережил однополчан и до сих пор на что-то способен?

Сколько еще случится хороших дней? Сколько дней потребуется забыть? Чей взгляд замёрзнет вдруг среди августовской жары? Чей полетит дальше, не заметив и не подарив даже пушинку надежды? Куда полетит этот взгляд?

Что получится, если составить рассказ из одних вопросов? Который из них уравновесится ответом? Какой ответ это будет? Изменится ли космос узнавшего ответ? Кем почувствует себя тот, кто давно все ответы вычислил и систематизировал? Безумцем? Астрономом? Пластмассовым героем?

Когда внутри уляжется глупое беспокойство?..

Вы спрашиваете про удачу? Я правильно понял? Тут ведь сложно сказать – кому сколько надо, вы согласны? Я, например, вырос в Таганроге. Такой пыльный приморский городок. Была там улица Ленина и на ней было ателье. Полуподвал, скрипучая дверь и манекен, которого старый портной выставлял каждое утро на мостовую; даже зимой, даже в непогоду этот пластмассовый товарищ торчал на улице Ленина со своей протянутой ладонью. Так повелось, что местные жители стали класть в руку манекена мелкие деньги. Пошутил кто-то – всем и понравилось жертвовать. На манекен даже приводили посмотреть приезжих родственников; такая достопримечательность, за неимением лучших.

Однажды в ателье приехал шить костюм солидный человек при галстуке. Гражданин был под шофе, манекен ему подмигнул и клиент сунул в пластмассовую руку 25 рублей. Это, скажу вам, считались деньги! «Гуляй!», - сказал щедрый заказчик и, довольный, исчез.

Мой одноклассник Колька тут же схватил сизую купюру и рванул наутёк. Ему казалось, что он поймал судьбу за бумажный краешек. Из-за поворота выскочил молоковоз и затормозить не успел. Колька, знаете, даже не испугался – так и лежал на асфальте с широко открытыми счастливыми глазами.

Манекен после этого пропал. Жизнь стала какой-то очень взрослой… И костюмы я не ношу. Мне в них неуютно.

Вы не выходите сейчас? Моя остановка…Удачи вам, молодые люди.

Вечереет. Баю-бай, Зеон. Дуры рулят - Dura lex sed lex

Человек невероятного роста звался Никандр. И Никандр смотрел на жизнь под совершенно невообразимым углом. Всегда, заслышав криминальную сводку, Никандр плакал по убиенным, распугивая граждан стандартного размера. Он в переполненном вагоне находил вовсе не человекомассу, а каждого отдельного пассажира, вывихнутого попутчиками в похожую на осеннее дерево фигуру; жалея собратьев, Никандр улыбался, чем вызывал у народа неизменную мысль: дурачок.

Еще Никандру казалось, что люди могут стать лучше, если чуть-чуть приподнимутся над потоком дурных задумок, ларьков и бетонных поребриков. Поэтому он иногда неожиданно подсаживал какого-нибудь человека подмышки. Мужчины в такие минуты визжали и брыкались, дамы ажурно падали в обморок.

Несколько раз Никандра били, но не смертельно и, можно сказать, вовсе без последствий.

А умер человек невероятного роста от заражения крови – доктора сражались с аппендиксом и внесли инфекцию. Поскольку Никандр не шумел, его не лечили правильно. Когда негабаритный больной опочил, к телу в анатомический театр долго водили юных студентов.

Часто сквозь затворенные двери театра прорывался смех и аплодисменты.

в дверь никто не бьет

ожидая объятий

стучу в барабан

Парадокс параллельных линий -

Мы встречали друг друга везде

На сцене скамейка. На скамейке сидит мужчина грустной наружности – в длинном плаще, в шляпе и под черным зонтом. Он сутулится и хмуро крутит головой. В противоположных концах сцены, у самых кулис расположены высокие, как у волейбольного судьи, кресла. В креслах парень и девушка – совсем юные и светлые. Звучит атональный джаз.

миг перекура по пути к нирване

У стены грязного цвета на стульях сидят Энн и Рома. Оба в чём-то, напоминающем больничные халаты. Роме за 50, у него всклочены волосы. Рома не моргая смотрит вперёд. Энн в ярком макияже, за которым трудно определить возраст, разглядывает выключенный плафон. На плафоне кривой обрывок надписи алой краской: "входи". Сильно хромая, входит Сима - мужчина лет 30.