МОРЕ НЕ БЫВАЕТ ВЫШЕ БЕРЕГА
Над крутым берегом, огромным полукругом, нависло море. Прибрежная полоса - ниже сверкающего водяного простора. По волнам бегают солнечные блики как наперегонки. Не бывает такого. Неправда это! Никто этого не видел. Никто? Я видел!
Набережная полна народу. Ветер с моря качает пальмовые ветки, лохматит длинные волосы. Я бегу вдоль по набережной. Мимо меня проносятся люди. Я их не различаю. Неясные, расплывчатые силуэты. Солнце сильно припекает голову, и огромное, ослепительное море почти рядом со мной.
Бетонная набережная сменяется мягким, почвенным грунтом и, чувствительнее, пахнет впереди терпким запахом влажной полыни и сухими листьями. В бликах света вырастает высокий, сумрачный хвойный лес и, с присвистом ветра, заключает меня в свои темные объятия. Передо мной возникает бревенчатая хижина-сторожка. Я боюсь оглянуться назад: там, в спину бьет светом и жаром жизни- Море накатывается на лес... На пороге хижины стоит и улыбается мне женщина в белом одеянии. Сверху на ее плечи осыпается хвойная листва, и она, медленно накрывается зеленой волной, словно волшебным покрывалом.
« Кто это?» Не могу разобрать лица. Что-то знакомое и близкое, давно узнанное! В голове бьется жилка сознания: Она, она, Серафима Павловна – Серафима Павловна!»...
... «Серафима, - кричу я – Почему ты не пришла? – Почему, Серафима?»
Но мне отвечает только ветер и бросает в спину холодные брызги волн. Я оборачиваюсь и застываю на месте, ослепленный сияние морской бездны. Из глубины вод, посреди белой пены, идет ко мне Серафима и протягивает ко мне руки...
Я неподвижно лежу на кровати. Нет сил, чтобы шелохнуться и произнести хоть что-то. Я потрясен чарующим сном. Фантасмагория наплывших чувств. Отчаянный вихрь надежды. Глупость. Ностальгия осенних вечеров, и страшное, не ко времени пришедшее сиятельное море, и уютный берег далекого непорочного желания. Дряхлость ненужной памяти. Скрип временных дверей и нежданный прилет тоски из пелены давно прошедших дней...
Я долгу лежу неподвижно с широко раскрытыми глазами. Грустно не то, что приснилось мне – это сон! Грустно то, что, старея, я стал забывать не только запах, окропленных дождями розовых стремлений, но и уже давно поплыл по заурядному потоку серебряного ручейка жизненной рутины...
Я расстроен этим нелепым сном. Я уже могу точно вспомнить, что конкретно я видел. Нет, я уже не сплю. Меня окружает моя настоящая жизнь и теплая постель, и я в ней, потрясенный глупым, но сильно взволновавшим меня видением ¨»Зачем же здесь и море, и лес, и еще Серафима Павловна? – Зачем и она пришла? Пришла ко мне - Так поздно! И откуда она пришла?».
Весь день все валится у меня из рук. Даже уронил чашку с кофе.
-« Что с тобой- спрашивают меня - « Ты сегодня какой-то рассеянный! Плохо спал? У тебя под глазами синие круги».
-Неужели? – смотрю я в зеркало, и оттуда на меня взирает мой старинный знакомый. Давно уже взрослый, давно уже не мальчик и не студент, но почему-то с усталыми глазами и задумчивой грустинкой посреди их синевы. Как-то, кто-то в шутку, в белых клубах сигарного дыма, лениво попивая бокал красного вина, сказал, словно усмехнулся, что я – умный, солидный, но немного ленивый мужчина в «белом смокинге». Но мне, кажется, что тот, кто это сказал, вряд ли мог знать меня! Потому что я не такой, каким меня видят люди. Я все прячу у себя в сердце, и как глупец, боюсь растерять свое прошлое...
« Что со мной? Все в порядке! Оставь меня, пожалуйста! Ты же знаешь много работы. Но, сегодня, я видел... впрочем, ничего особенного – Пустяки. Ненужные сны. Все пройдет. Минутная вспышка памятного экскурса туда назад через фантастические сны и отчаянное желание увидеть за окном тень вчерашнего дня.
Все валится у меня из рук как у беспомощного младенца. Бездарно! Не могу, правильно перевести этот абзац! А ведь, впереди целая книга! Так не говорят по-русски! А как сказать по-русски: « – зачем тебе тревожные сны, когда проза мужской жизни прочно овладела тобой? Когда отшумели давно чувственные бури, и за окном тихо замерла, словно затаила дыхание, осенняя рутина успокоенности, и в дверь долго и настойчиво стучится зрелость – как тяжелые камни, что тревожат своим падением зеркальную гладь чистой воды».
И вот этот сон. Ничем не вызванный, даже не спровоцированный отступлением туда назад в беспечность и поиск тусклых желаний, в счастливый миг вчерашней удачи!
Море не бывает выше берега. Только волны накатываются на него, настойчиво как темная туча, заслоняя солнце. Но разве я видел бурю? Я не видел урагана! И откуда у нас в пустыне, у самых гор, такое близкое море? Здесь только желтые пески и слепящее глаза солнце. Может только во сне, нежданно, пришедшим ко мне.
Но, неужели только сон выбил меня из привычного уклада жизни? Украл у меня застывшее спокойствие мужчины? Только ли нелепость сна? Неужели и правда, в моем сердце нет уже места « волнениям, страданиям и шелестящему по осенним листьям, шагу бродящего апостола, идущего навстречу новым ощущениям?
Все валится у меня из рук. Что со мной? Надо встряхнуться. Но как? Не смотри в зеркало – там самое страшное – глаза старого знакомого...
Абзац! Никак не могу осилить его. Словно выбило из головы все знания.
Как же сказать по-русски: перестань морочить себе голову!
Я раскрыл окно на улицу. С деревьев осыпаются желтые ноябрьские листочки. Падая, они касаются моего лица, и я чувствую их жесткое прикосновение.
-Да, что с тобой? – допытывают меня - Нежели влюблен ? Если так, то давно пора!
- Глупости – вяло сопротивляюсь я.
-Но у тебя рассеянный вид - Вчера ты был не таким. Сегодня ты как проигравший!
-Плохо спал ночью- неубедительно оправдываюсь я.
- Ты не закончишь этот абзац... Закрой лучше окно- Холодно!
-Да, конечно – спохватываюсь я.
Стук оконной рамы, и я словно испугавшись чего-то, вздрагиваю от неожиданности...
....Огромное синее море нависло над самим берегом, а там, неподалеку лес и еще кто-то в белом, но кто?, протягивает ко мне руки...
Если меня спросить, чего я больше всего не люблю на свете, я, не задумываясь, отвечу – Пыль! Пыль – это отвратительно! Она проникает повсюду. Ты ее встряхиваешь щеткой, а она снова налетает, и кажется, что от нее невозможно избавиться. Я стараюсь соблюдать чистоту, но здесь я бессилен: здесь царство пыли, песка и солнца! Руки покрыты царапинами и цыпками, и пыль въедается в кожу. Вокруг ногтей образуются болезненные заусеницы, хотя ногти я стригу регулярно, несмотря на то, что они помогают в деле. Лицо сильно обветрилось и загорело. На голове у меня старая, пожелтевшая на солнце солдатская панама. Но она лишь, когда я, ее смачиваю в воде арыка, дает мне незначительное облегчение, а потом быстро высыхает и пот струится грязными ручейками, и мне снова жарко.
Где это я? Что это я делаю? Да ничего особенного. Я собираю хлопок. Вон сколько уже напихал в мешок- канар. Да, если бы я только один собирал: нет, мне усиленно помогают!
- Черт, зачем она меня позорит перед всеми? Разве ей мало своего бригадирского занятия?
С самого раннего утра, как только мы рассыпались по ровным песчаным грядкам, на которых нависли белые коробочки хлопка, она не оставляет меня в покое. Неужели позабыла про свои более важные дела?
Я от неё убегаю, а она, наберет полный фартук хлопка и все ближе и ближе, и спокойно, по-хозяйски, не обращая на меня внимания, высыпает собранный хлопок мне в канар и, важно как баронесса на балу, бредет дальше. А я, под смех и насмешки наших, острых на язык, девчонок, которым дай волю посмеяться, покоряюсь судьбе.
- Она бегает за тобой – Павло развалился на растеленном на дне сухого поливного арыка мешке. Арык глубокий, сильно зарос высокой травой и тонким камышом. Однако, здесь приятно и прохладно.
- Ты ее любимчик! Все об этом знают!
- -Павло, перегрелся на солнце? – я очень недоволен его наглым утверждением, хотя в глубине души соглашаюсь с ним, и мне лестно и приятно.
Павло, закрыв глаза и, заложив руки под голову, ироническим тоном «раскрывает мне на жизнь глаза».
- Не строй из себя дурака! Ясно как день, Серафима бегает за тобой! Она к тебе не равнодушна! – Павло твердит это с такой наглой уверенностью, словно речь идет не о Серафиме Павловне, а об одной из его подружек.
- Павло, я же ее ученик – растерянно смотрю я в насмешливые глаза друга.
-Э—ээээ – Павло лениво приоткрывает один глаз – Ученик! Это там в городе, а здесь на хлопке- он хитро прищуривается, Все равны и доступны!
Я целый день бегаю от Серафимы Павловны. Прячусь от нее в высоких зарослях пыльного хлопчатника. Но она, все равно ухитряется ловить меня и, спокойно, без слов высыпает хлопок мне в фартук, словно мы работаем с ней бригадой. Ее уверенное обращение со мной как со своей собственностью, злит меня. « Это там, в городе я ее ученик, а здесь на грядках- все равны, как уверяет стратег Павло, доступны сказать не поворачивается язык. – Глубоко уважаю Серафиму Павловну!
Надо мной давно уже смеются. И даже Магира- как я ее называю Багира- моя грациозная пантера. Она сверкает большими, черными как азиатская ночь, глазами, и ласково улыбается мне.
- А это что такое?
-Как что такое,- удивляется Магира – Огурец!
- Огурец! А зачем он мне?
- Как зачем- совсем озадачена Магира – Кушать! Бери скорей, а то увидят!
_ Что это за подкормка такая? Что за привилегии?- нарочито нахмуриваю брови – Здесь все равны и доступны, как молвит наш образованный Павло!
-Вот он у меня получит- образованный – усмехается Магира и делает классическую комбинацию из трех пальцев – Представляешь,- жалуется мне Магира – Полез вчера у костра ко мне со своими ухаживаниями! Пьяница! Вся рожа красная как у вареного рака. Где он берет выпивку? Доиграется! Серафиме это уже надоело! Ух- идиот – не успокаивается горная красавица с бархатными таджикскими глазами.
Я еле сдерживаюсь от смеха: это я вчера раздобыл бутылку красного ликера в заездной автолавке и мы устроили с Павло небольшой пикничок на дне сухого арыка. Так, что здесь больше виноват я, а не Павло, которому трудно уже оправдываться после стольких недоразумений...
- Багира, сердцу не прикажешь! У него к тебе любовь! Тяжелая и неразделенная, полная нежной тоски...
- Да пошел он со своей тоскливой любовью – Магира произносит длинную, певучую тираду на своем нагорном языке. Я умолкаю, вслушиваясь в бархатность ее восточного выговора, совсем забывая о том, что она, может быть, говорит бранные слова.
- Бери огурец и проваливай – ворчит на меня Магира – Ты такой же, как и твой дружок Павло! Как ты можешь с таким выпивохой дружить?
-Беру, Магира, беру. Спасибо. Вечером помогу тебя собрать саксаул и разжечь титан для вечернего чая, а ты расскажешь мне что-нибудь интересное про твои горы!
- Не расскажу- обиженно хмурит бровки-полумесяцы красавица-горянка – Спроси сначала разрешения у Серафимы, а потом приходи!
--«Ара, клянусь» – Павло, русский парень, но родившийся на пыльной азиатской улице и проживший с детских лет среди азиатских мальчишек, в совершенстве владел выкрутасами местного жаргона. И, часто, в минуты душевного веселья, пускался в такой перепляс словесной шелухи, что не знавшие его люди, шарахались от него как от блатного.
-Только ты один ничего не видишь! Когда всем ясно. Серафимушка сохнет по тебе!..
А вчера, победитель конкурса на лучший анекдот, – Павло пискляво зачирикал, передразнивая Серафиму Павловну, делая дурашливые глазенки и вытягивая рот трубочкой- Ско—оолько ума, сколько злободневности ...
- Павло, дьявол – захохотал я – Остановись! Неправда. У Серафимы красивый, грудной голос, и она никогда не кривляется, как ты сейчас.
Но разве Павла остановишь: он уже сорвался с цепи: « А когда нас потрошили в штабе: дескать, мало приволокли дневную норму (как же ее собрать, если мы весь день пили вино в арыке)... Он исправится, исправится – Я даю за него свое слово – Ну прямо Спиридонова на съезде левых эсеров. Мэнелем - вертит головой «азербайджанец» Павло-
-Мне даже выгодно тусоваться с тобой – Килянусь, даже фартит – блаженствовал Павло – Я тоже попадаю под ее белое, нежное крылышко. И все, благодаря тебе! С меня бутылка по такому поводу! Саввол, братишка!
Я едва сдерживаюсь, чтобы не дать ему сверху по башке – Ну и злодей, ты Павло! Это же Серафима Павловна – наш божий одуванчик! Понимаешь ли ты кого дразнишь?
- Заладил Серафима Павловна- Какая она там Павловна! Да, ты дурак, посмотри какие у нее ножки! Я бы на твоем месте знал бы, что мне делать!
- А ну не трогай ножки Серафимы Павловны. Раз она меня опекает, - это мои ножки!
- Ну вот, наконец, слышу голос мужчины, а не пацана- Павло переворачивается на бок. Ему наплевать на хлопок ( знает, черт, что Серафима вытащит его, еще не из такого переплета). А норму он сегодня наскреб, можно и вздремнуть часок на свежем воздухе. Я вытягиваюсь рядом с ним, и мы под шелест камышовых стеблей, умиротворенно дремлем. Павло угрюмо посапывает, а я только лежу, прикрыв глаза. На сердце у меня черт что творится! Крутит меня водоворот молодых желаний, реальность симпатичной Серафимы Павловны и Магира, с ее огурцами ( они должны завоевать мое сердце), и безделье молодого парня, заблудившегося в лабиринтах своих мечтаний!
Высоко, в необъятном небе плывут тонкие, перистые облака, но осенью и не пахнет: тепло, щебечут невидимые птички, жужжат противные назойливые степные мухи, и в воздухе стоит, не шелохнувшись, запах пыли...
Я устал. Бросаю с раздражением фартук и вытираю рукавом футболки пот, скатывающийся со лба на щеки. Спина ноет от постоянного нагибания при сборе хлопка. А он такой легкий, воздушный: насобираешь его полный фартук, и так неохота высыпать в мешок- канар.
Вокруг, далеко, далеко разбрелись на громадном пространстве хлопкового поля студенты. Мы все здесь девятнадцатилетние! И Павло, с его не по возрасту цинизмом и приставанием к девушкам, и Магира – наша повариха, и я сам, и справа, и слева от меня, и там, у самого края поля, всем по девятнадцать...
Вот уже три недели как мы пылимся здесь, на полях совхоза имени Кирова, а мне, кажется, что целую вечность. И я, как-то, уже давно смирился с мыслью о том, что уже нет для меня, иного «мира», кроме этого бескрайнего поля с белым хлопком, который я плохо собираю, и этого убогого здания сельской школы, где мы живем, и яркого пламени наших костров по вечерам, у которых мы собираемся, и задушевных песен наших девчат, которые я слушаю с удовольствием и восторгом. И мне хорошо и весело, и хочется закричать радостным криком девятнадцатилетнего – еще не созревшего в своих желаниях и поступках, но уже стремящегося проявить себя взрослым человеком. И над всеми нами Серафима Павловна как белая курица со своими цыплятами, а я у нее самый любимый «цыпленок».
Я как-то вышел победителем одного конкурса на лучший анекдот. Если бы вы видели, с каким торжественным и гордым видом я восседал, будто меня окутали мантией» наигранного чванства». Я воображал из себя умного и неприступного мистера икс «под вуалью тайн». Я – победитель! Серафима Павловна сияет! Я – ее фаворит! Она- моя королева! Я – Я –Я! Дурак я- девятнадцатилетний! Какая она мне Серафима Павловна! Она старше меня всего лишь на пять лет! Круглая отличница на нашем факультете. Ее и оставили после окончания, преподавать здесь. Я побаивался ее, там, в городе, где она казалась неприступной и строгой. А здесь, здесь – я – ее любимчик!
Серафиму Павловну трудно было назвать писаной красавицей. Но миловидность и нежность лица, томность весенних, зеленых глаз, напускную строгость молодой девушки-педагога и, частенько, выскакивающуюся наружу, бесшабашность еще не потерянного молодого азарта, не заметить я не мог. Ее «опекунство» надо мной было частью легкой , шаловливой игры, которой я предавался всем душой. Конечно же, мне нравилось покровительство Серафимы Павловны и вовсе не потому, что она «спасала» меня от разборок в штабе. Нет, это было невинное развлечение мечтательного молодого человека, готового, правда, самому всегда прийти на помощь слабому и беззащитному. Но за мужественными поступками защитника робко пряталось еще не ушедшее детство, словно высовывалось из густой зеленой травы, растущей у самого дома.
Строгие глаза Серафимы Павловны оживали утренним светом, когда мне удавалось как-то проявить себя. Я часто терялся в догадках, и думал, чем же это я привлек ее внимание. Серафима Павловна была умная и разборчивая девушка, немного постарше меня. И она не виновата, что так сложилось, что мы оказались с ней вместе на хлопковых плантациях, правда, на разных дистанциях субординации.
Свое леньтяйство, на грядках, я компенсировал шутками, остротами и забавными рассказами по вечерам, под ночные звезды у костров – наших ритуальных сборищ, когда на землю опускалась темная осенняя ночь, полная дыханий и шорохов ее ночных обитателей...
От расположившейся, неподалеку, станции МТС ветер приносил противный запах солярки. Пахло дымом костров, домашним скотом, но, сильно перебивая все эти сельские ароматы, в воздухе тонко висел едкий и пахучий запах прелого сена. И яркое пламя костра выхватывало из темноты наши счастливые лица, светящиеся романтикой юной мечты...
Серафима Павловна руководила нами как добрая фея в насмешку злым и жестоким начальникам. Она не ругала нас, а только слегка журила нас за наши проделки, и мы любили нашу наставницу уважительной и ласковой любовью, как любят доброго и справедливого учителя.
Серафима Павловна полностью отвечала моим представлениям именно о той категории женщин, профессия которых убедительно отражается не только на внешних чертах человека, но и на самых, едва уловимых манерах поведения и нотках разговора с окружающими людьми.
Я часто, собирая хлопок, думал, что Серафима Павловна и не могла быть иной. Под ее внешней строгостью, я видел интересную натуру интеллигентной девушки, вчерашней еще студентки. Она только делала свои первые шаги в новой для себя роли. Ее зеленые глаза, бронзовые волосы, хрупкость и тонкость фигурки, и явное раздражение ко всякому роду хамству, пошлости и грубости, были же , конечно, на большого любителя. Вероятно, ей было очень сложно найти себе достойного мужчину. Ибо в нашей бурной жизни иногда невозможно порой, встретить человека, способного отозваться тебе твоими же словами и мыслями...
Но я, по молодости лет, не был влюблен в Серафиму Павловну и ничего, кроме нежного уважения к ней не испытывал. Хотя, частенько, задумывался: почему она так ласково и заботливо относилась только ко мне? И тогда, мне казалось, что она была словно рада именно здесь, посреди бескрайности белых, пыльных полей, растерять свои официальные амбиции и шагнуть как бы назад, словно испугавшись своего расставания с молодостью и радостями иного возраста.
Я старался подыгрывать ей, и корчил из себя мальчика-паиньку, и, видимо, это еще больше нравилось ей. Она, и не хотела видеть меня другим.
Но я не был мальчиком-паинькой. Среди сверстников я отличался тем, что мне и самому нравились отточенные манеры и доблесть рыцарей. Но по глупости лет, я приписывал себе дурацкие качества, которых у меня не было и в помине: «вольность» с девушками, развязность, надменность и глупое желание изображать из себя мужлана и уподобляться Павлу с его беспардонными выходками. Я в шутку, рекламировал его озорную натуру как товар высшего качества, но был обречен на неудачу, ибо Павло плохо продавался, он шел в нагрузку как фаянсовая сова к модным чулкам!
Но в обществе Серафимы Павловны я терял свои глупости и становился самим собой, нормальным человеком и чувствовал, что еще больше нравлюсь ей.
Огромное небо сверкало мириадами ярких звезд, рассыпавшихся бисером по темному ночному небосводу. После знойного, пыльного дня, мы снова во власти ночной прохлады. Я переоделся в чистую одежду, умылся и на душе у меня весело!» Пришла минута долгожданного отдыха.
Магира, с моей помощью, разожгла большой огонь в топке титане, где кипятится вода для чая. Стало уже прохладнее, и нас уже не так кусают комары, терзавшие нас, нещадно, первое время. Я наломал целую охапку саксаула. Местечко, где мы обитаем- живописное: с одной стороны оно окружено совхозными домами, а с обратной к нему подходят бескрайние хлопковые поля. Совсем, рядом пролегает глубокий арык для полива. Там, среди травы и водяных растений, в мутной воде, разводятся маленькие сомы. Мы их ловим на закидушку, по вечерам, и рано утром, перед работой, и после, ночью, устраиваем пир. Игорь и Мишка Кульмамед – заядлые рыболовы. Все свободное время проводят у арыка. Меня и Павло не заставишь сидеть с удочками и караулить сомов. Занятие это нудное и скучное. Но они, молодцы, снабжают нас свежей рыбой. Мы жарим ее с луком и помидорами – пища Богов! Вот только пыли вокруг до черта! Если пойдут первые осенние дожди- караул- грязи будет по колено! Но до дождей еще далеко. К дождям мы будем уже дома!
Мы сидим с Магирой и тихо переговариваемся между собой. До нас доносятся голоса и смех. Это Павло что-то смешное говорит нашим девчонкам, и они смеются у яркого костра.
Мы сидим, тесно, прижавшись друг к другу. Даже через толстую фуфайку я чувствую тепло Магиры. Магира еще одна женщина, которая симпатизирует мне.
Я- бесчувственный чурбан. Мне ужасно хочется обнять ее. Но, если я это сделаю, я все испорчу. Тогда в наши отношения ворвется нечто упрощенное и обыденное, а мне совсем не хочется этого. Я не смогу тогда сохранить ту выигрышную дистанцию между нами и Магира уже перестанет подглядывать за мной черными, бархатными глазами и потихоньку совать мне огурцы.
Я отодвигаюсь от Магиры и говорю ей всякую глупость, ласково посмеиваясь над ней. Я не влюблен в Магиру.
Я подбросил еще поленьев, и огонь разгорается сильнее. Из темноты, в круг света от огня титана, вступает Серафима Павловна. В руках у неё черный, закопченный чайник- кундук. Она требует кипятку и вопросительно – удивленно смотрит на меня.
Мне становится смешно, и я наливаю ей кипяток из титана.
- Кто у нас повариха? Ты или Магира?- сердито спрашивает Серафима Павловна – И что вы тут делаете в темноте?
- Целуемся, Серафима Павловна. Чтобы никто не увидел!
-Я вам поцелуюсь!- не верит мне Серафима Павловна.
Меня это немного задевает –« Да, что я вам, ваша собственность? Я тоже мужчина и поцелую кого захочу!»
- Магира – красивая девушка – отвечаю я – Разве плохо поцеловать ее?
Магира сидит, притихнув как мышь.
- Идемте к костру- приглашает нас Серафима Павловна – Павло проиграл песню. Сейчас будет петь!
Наступило полнолуние и темные ночи осветились бледным светом луны. Погода – изумительная! Ни холодно, ни жарко! Только пыльно!
Полевая дорога ярко освещена лунным светом. Мы идем в гости после вечернего чая к своим сокурсникам во вторую бригаду. Это в полутора километрах от нашего жилья на полевом стане. Мы вооружены палками и ремнями и для пущего устрашения нацепили ножи. Могут повстречаться бродячие совхозные собаки, которые бегаю по ночам по полям. Но нам не страшно. Разве что-нибудь может испугать нас: мы идем в гости к своим. Идем не с пустыми руками: у нас чай, конфеты, сухое вино, две рыбины, которые утром Мишка наловил в заросшем тиной и камышом арыке.
Нас шестеро. Я, Павло, Мишка Кульмамет, Игорь, Серафима Павловна( у нее во второй бригаде ученики из ее группы) и Виолетта –веселая и смешливая девушка.
Наш маленький отряд бодро вышагивает по пыльной дороге среди высоких хлопковых полей, еще не прошедших дефолиацию. Скоро за поворотом поля будет большой ирригационный канал, по берегам которого растет густой камыш и далее одинокое ветвистое дерево, мы часто проезжаем мимо него, когда нас везут на работу, а там –по мостику, через узкий ручей, и еще немного и мы у цели...
- Как будто дети смеются и играют в совхозе. Разве они не спят в такой час? – удивляется Серафима Павловна.
- Какие дети, Серафима Павловна –Это шакалы воют!
-Шакалы? – вздрагивает она
- Ну да, их здесь на полях очень много.
- Как похоже на детские крики- испуганно замечает Серафима Павловна и хватает меня за руку.
- Не бойтесь, Серафима Павловна- мужественно отвечаю я – На людей они не нападают.
- Нет, все же зря вы меня уговорили идти так поздно!
-Не бойтесь, Серафима Павловна- Мы вооружены и шакалы нас боятся как огня – кричит Павло, потрясая ремнем и громко запевает- « Мы молодцы, и дух наш молод, и ремень, ремень у нас кремень»...
Серафима Павловна крепко держит меня за руку. Я не пойму: боится ли она действительно шакалов, или ей вот так приятно идти со мной. Меня вдруг бросает в волну сладостного прилива , и я делаю попытку прижаться к ней. Серафима Павловна не отталкивает меня, и мы шагаем нога в ногу, прижавшись друг к другу. Никто этого не замечает. Нашим не до нас: они веселы и жизнерадостны. Они идут в гости к своим. Что может быть прекраснее радости встреч!
За мостиком, мы проходим мимо раскидистого старого дерева, и уже вдыхаем запах жилья и дыма, и видим яркое пламя костра, и еще немного, и нас встречают восторженные крики и дружеские объятия второй бригады. Они рады нашему приходу и праздничная фиеста начинается!
По краям хлопкового поля всегда есть поливной арык. Здесь растет не только хлопок, но и сорняковый камыш, вытягиваясь своими тонкими стеблями кверху.
Я –возле самого края поля. Нудная это работа – собирать хлопок!
Что я собрал? Что-то собрал. Норма у меня есть. Серафима Павловна не будет за меня краснеть. Но, сегодня ее что-то не видно. Неужели патронаж закончился?
Меня выпустили в свет?
-Павло – громко кричу я - Который час?
-Половина шестого- откликается Павло.
Я вижу, как он бросает фартук и направляется к девочкам, расположившимся на, туго набитых, хлопком мешках-канарах. Они покуривают. Павло присоединяется к ним.
- Иди сюда- машет он мне рукой.
Но мне не хочется. Работать тоже надоело! Скоро вечер.
Я скрываюсь в зарослях тростника и опускаюсь на плоскую, каменистую почву ( воды в арыке давно не было) и вытягиваюсь, растянув ноги.
Солнце уже ближе к горизонту и не так жарко. Высоко надо мной голубое небо, окрашенное позолотой начинающегося заката. Тишина. Лишь, где-то в траве жужжат мухи, и высоко поет невидимый, полевой жаворонок.
Я весь мыслями там в городе. Скоро уже как два месяца, как нас привезли сюда. Ужасно надоело. Даже наши костры и песни приелись. Хочется обратно домой в город! В чистоту улиц и реальность жизни! К двойкам, к черному кофе в уютном кофейном баре, к модным одеждам и танцам на танцплощадке, где все свои.
Надо еще прожить последний месяц осени- он всегда выдается теплый, дождливый, грустный, и всегда отвечает моему настроению...
Мне так хочется побродить в одиночестве среди пожелтевших деревьев, потрогать ногами листовой мусор, словно прожитые мысли.
А здесь, даже трудно сказать, какой сезон- ничего нет, кроме белоснежных хлопковых полей, которые не желтеют; здесь мало деревьев, с которых осыпаются листья...
Интересно, как там теперь сложится на факультете? Как изменится Серафима Павловна, когда мы вернемся к студенческой жизни, и она снова станет нашим педагогом? Как мы будем ей отвечать? Мы же лодыри и прогульщики! Она будет ставить нам неуды, и жаловаться на нас в деканат, и мы поссоримся. Вот умора!
И я упаду в ее глазах окончательно как жалкий обманщик и притвора
Сильный свист раздается со стороны поля. Свистит Павло.
- Смотри, кто едет!
Девочки начинаются смеяться – Твоя мамочка пришла, молочка принесла!
- Тихо, вы- негодяйки! Я вам покажу мамочку – я показываю девчонкам кулак- Смеяться над чувствами Серафимы Павловны взялись, чурбанки- хлопковые!
-Прячься- вопит Павло – Пускай ищет!
По песчаной дороге, петляющей вдоль хлопковых полей, несется мотоцикл, оставляя позади себя клубы пыли. За рулем, с сияющей физиономией, совхозный бригадир со странным именем Аромат. Позади него крепко сидит Серафима Павловна. Одной рукой она держится за него, чтобы не упасть, а другой поддерживает свою соломенную, широкополую шляпу, закрывающую от палящих солнечных лучей. Серафима Павловна что-то кричит бригадиру. Нет, она поет! Откуда это они? Наверное, из штаба, из центральной усадьбы едут?
Фыркая и подскакивая на ухабах, мотоцикл пролетает мимо меня.
Я машу Серафиме Павловне рукой. Обдавая меня клубами пыли, они проносятся дальше к нашему жилью.
Серафима Павловна оборачивается назад ко мне. Я посылаю ей воздушный поцелуй в восторге от своей «дерзости» и вызова Павлу и его смешливым подружкам.
Серафима Павловна и Аромат скрываются за поворотом дороги. Слышен треск удаляющегося мотоцикла и громкая песня, которую распевает Серафима Павловна.
Я хорошо знаю эту песню – Это озорная студенческая шотландская песенка о том, что море не бывает выше берега – «Лишь любовь всегда выше всего, и еще этот глупый припев-« Дайте мне лодку и дайте мне море – Мне надоел этот берег с беспечной любовью».
Серафима Павловна, все же, разыскала меня. Я уже перекочевал на другой конец поля, которому казалось, не было ни конца, ни края.
Шорох быстрых шагов, и Серафима Павловна, в своем соломенном сомбреро и джинсах, обтягивающих ее стройные ноги, деловито приближается ко мне.
- Интересно, что это были за жесты были с твоей стороны, когда я проезжала? – ее зеленые глаза, искрящиеся в свете закатного солнца, изучали меня из под полей широкого сомбреро.
- Я послал Вам воздушный поцелуй
- Я это прекрасно видела. А зачем? Разве я заслужила его?
Серафима Павловна сейчас, словно не стояла, а плыла по воздуху белой коробочкой хлопка. Я не знал причину ее веселого настроения, но почувствовал, что что-то обрадовало ее. Серафима Павловна светилась в лучах заходящего солнца как белая хризантема, поднявшая свои лепестки навстречу золотому потоку...
- Ты послал мне воздушный поцелуй. Ты оригинально и красиво поступил- торжественно произнесла она, странно поглядывая на меня.
Я застыл на месте, пораженный ее переменой. Сколько радости и нежности было в ее светящихся зеленых глазах. Казалось, Серафима Павловна, окончательно, позабыла про свои строгие амбиции, и еще немного, пустилась бы в пляс. По крайней мере, я почувствовал это.
-Ты уже много раз проступал красиво и достойно. В первый раз, когда заставил Павло принести на харман хлопок, который он оттуда стащил. Я знаю, что только тебя он послушался. Я и не сомневалась в твоем поступке. И еще, и еще, много раз ты поступал, так как мне это нравилось. И даже теперь, когда поцеловал меня по воздуху!
Я молча смотрел на неё. Мне не верилось, что только один мой вольный жест был причиной ее радости. Нет, видимо, другие, более серьезные причины изменили ее поведение.
-Какие вы все у меня прелестные ребята! – воскликнула Серафима Павловна, так как будто она была старше нас на много лет – Я очень волновалась, когда мы приехали сюда. Я боялась, что не найду с нами общего языка. А сейчас, мне кажется, что я знаю вас, всю жизнь и мне будет тяжело расставаться с вами!
- Нас, что выгоняют с факультета? – попытался пошутить я, но понял, что мои шутки сейчас не уместны.
Серафима Павловна, улыбнулась и легкая тень грусти мелькнула в ее глазах- Нет, конечно! Но там, в городе, когда мы вернемся домой, все изменится – не будет уже наших костров, ваших песен, ваших проступков, шуток, и я не буду уже вашим бригадиром! – Я буду ставить вам двойки, и мы поссоримся – Серафима Павловна, вдруг неожиданно загрустила.
- Что с Вами, Серафима Павловна? – очень серьезно спросил я.
- Ну до чего у тебя светлые глаза – полунасмешливо- полусерьезно произнесла она, словно обратилась не ко мне, а к небу, к белому хлопку, к своей какой-то мечте...
Серафима Павловна быстро и торопливо шагала по хлопковым грядкам, удаляясь от меня. Я уставился ей вслед, и вдруг, словно меня осенила мгновенная догадка, словно включили свет в темной комнате, и она озарилась ярким светом пробуждения, я понял, что влюблен в Серафиму по уши...
Я обалдело смотрел ей в спину, и любил уже ее зеленые глаза с насмешливой грустинкой, ее тонкую стройную фигурку, коротко подстриженные под каре волосы. ее тонкие пальцы, низкий, грудной голос, нахмуренные брови, упрямое движение головы и стройные ножки, на которые мне указывал Павло.
В один миг я вспомнил все, что связывало нас. Её покровительство надо мной, здесь, с самого начала. Её внимательные глаза, которыми она меня встретила впервые у дверей деканата, и как мы шли ночью во вторую бригаду. И как нас освещала яркая луна, и как она держала меня за руку. И как боялась шакалов, и как укоряла меня за плохой сбор хлопка, и как веселилась вместе с нами, открыто и откровенно!
И все в моей сердце, ранее необъяснимое, но желанное, вдруг предстало совершенно очевидно и зримо в образе Серафимы Павловны, словно мне , нечаянно, открыли глаза на мою юношескую мечту, которая вдруг здесь, на пыльном месте, обратилась в реальность.
-Серафима – прошептал я, глядя широко раскрытыми глазами на удаляющуюся Серафиму Павловну – Серафима! Что же ты сделала! Ты влюбила меня в себя! И хлопок стал для меня розой в бокале шампанского, и смех и насмешки прелюдией моей любви.
Я, наконец, увидел, неожиданно, в Серафиме Павловне то, что может быть искал давно. Темные углы нашей убогой комнаты загорелись глазами Серафимы . Высокий хлопок уже не прятал от меня Серафиму. С ее именем я вставал и засыпал. Красное, багровое солнце будило меня по утрам – это была моя Серафима. Оно- могучее и пурпурное закатывалось на ночь за горизонт, и я жаждал встречи с Серафимой Павловной.
Я трясся в грузовике, отвозившего нас на поля и, возвращаясь с работы на толстых мешках хлопка, думал только о ней. Мой взгляд был полон тоски и надежды.
Наверное, я и раньше влюблялся. Но, что я тогда знал о чувствах! Это были, наверное, маленькие, случайные влечения к понравившимся мне девушкам, и назавтра, я уже забывал о том, что происходило вчера, и новые дневные минуты захватывали меня бесцеремонно и властно, и я погружался в спокойную рутину юношеской жизни, лишь изредка, нарушающуюся приходящими и уходящими «переживаниями» юноши!
У меня не было четкого понимания человеческих чувств и желаний. Мне нравились мои сверстницы. Наши многие девушки были очень красивы. Но разве мог я упасть в бурлящее море страстей. Разве мог отдаться вихрю безрассудного полета над белоснежными полями любви! Мои представления о подлинных чувствах натыкались на крепкую стенку недопонимания.
Нужны, конечно же годы, которые надо прожить, чтобы осознать полностью все то, что так поразило меня сейчас!
Но, сейчас это было уже совсем новое, взволновавшее и испугавшее меня, таким все же неожиданным и непредсказуемым исходом.
- Море не бывает выше берега!
- Лишь только любовь- выше него!
Ну а Серафима Павловна, неужели она не заметила перемену моего настроения? Разве ее глаза не увидели, как теперь я загорался при встречах с ней? Меня словно подменили. Нет и следа от того беззаботного парня нацепившего на себя маску черствости и равнодушия. Разве не оценила она всю глубину моего перерождения? Или теперь она предложила мне новую игру, поменявшись со мной ролями? Ну, нет, такая игра была мне не под силу.
-Серафима, я люблю тебя – тихо, тихо шепчут мои губы, и только Павло – «бесчувственный» для всех парень, наклоняется ко мне на раскладушку и успокаивает меня: « Брось, Перестань! Я все понял. Что ты нашел в этой чопорной, домашней девице? Слюнтяйство и цветочки, которые она собирает в поле? Не верю я ей. Вот не верю и все! Это здесь, на хлопке, в городе, когда вернемся, все окажется по-другому! Увидишь сам! И, потом, она старше тебя на пять лет Магира лучше. Поверь моему опыту!
Я болезненно смотрю на Павло –Павло, я пропал! Я очень люблю ее!
-Да, что произошло? – возмущается Павло - Ответь ты мне? – рявкает недовольно мой, пожалуй, самый близкий друг – Что ты стал как тряпка? – Да ты ли это?- поражается Павло - и трясет меня за плечо- Ничего не было, жили отлично, пили вино, кейфовали в арыке, балдели у костра с девками, и надо же влюбился? Завязывай! Выброси ее из головы. Даже девки не могут понять, что происходит с тобой! Теперь ты стал глязеть на Серафиму. А она, как изменилась! Словно перестала замечать тебя.
- Уйди, Павло- Иди спать! – Ты говоришь ерунду. Я не хочу слушать тебя!
- Дурак –Павло идет на свое место и накрывается с головой одеялом – Завтра рано вставать!
Наконец пришла осень! Солнце перестало жарить знойными лучами. По небу забегали грозовые тучи, и поползли слухи о нашем скором возвращении в город. Хлопка было уже мало. Мы его едва, едва собирали! Повсюду был только подбор.
Я давно уже не снимал теплой фуфайки: в майке было холодно. А по вечерам, мы теснились поближе к костру, и из-за плывущих туч, выглядывала холодная луна.
Из штаба пришли любопытные новости, вместе с последними письмами и посылками из города. Нас расформировали по новым группам. Мы теперь с Павло вместе, а Серафима Павловна теперь уже в другом потоке. Сама судьба разъединила нас. Она уже не моя учительница. Может случиться так, что я уже и не каждый день буду видеть ее.
Но, здесь, пока все по-прежнему, и я потихоньку посматриваю на нее, освещенную светом костра. Она тоже в телогрейке и ничем не отличается от нас – такая же усталая, запыленная, хлопковая!
Серафима Павловна была, как и прежде, весела и приветлива, но в ее настроении была явно заметна перемена. Она, вдруг, останавливала на мне свой взгляд, и в ее зеленых глазах, вместе с тихой насмешкой, скользила осенняя ностальгия, точно желтый листок плыл, кружась, по дождевым лужам, куда-то в пустоту...
Тогда я опускал глаза и долго сидел, уставившись в пламя горящего костра. Сердце мое сжималось от горечи предчувствия скорого расставания. Как жизненный эпизод – как яркая искра из пылающего костра, как вспышка, упавшей с неба звезды – вот так пролетели мои мгновенья!
Я и не знал, что же мне благодарить: время, подведшее меня к осмыслению своих поступков, или застывший в едином желании порыв, влекущий меня к Серафиме?
Я страстно желал, чтобы все здесь остановилось: мы –первая бригада на полях, чередование скучных рабочих дней сбора хлопка, ночная передышка под сиянием ярких звезд на черном бархате неба, Павло – бедовый парень, и наши милые, красивые девочки, прекрасно поющие свои песни, и Серафима с ее томными институтскими глазами, и я сам, склонивший голову к пыльной земле...
-« Нет, море не бывает выше берега – Лишь только наши чувства выше всего»- тихо бренчала гитара и уныло, плохо пел Павло, вяло, перебирая пальцами струны.
Тогда я уходил в темноту, туда, где кончался свет от костра и долго сидел на сухом стволе поваленного дерева и смотрел на темные очертания берега большого арыка и на качающиеся, на ночном ветерке, камышовые заросли.
Серафима Павловна прекрасно поняла, что ее любимчик перестал быть пай-мальчиком для нее. Он стал уже другим, смотрящим на нее новыми глазами- серьезные и вдумчивыми. Он, в принципе, не имел права смотреть так на нее, но она поняла, что он уже перешагнул тот скользкий порог, отделяющий детство от зрелости.
Она была вежлива и приветлива со мной, но уже не просила меня « совершить» что-нибудь выходящее из обыденности, уже не предлагала никаких конкурсов и не требовала от меня новых занимательных рассказов, и что самого главное, - перестала опекать меня.
Я выпрямлялся во весь рост, и куда бы ни смотрел в бескрайность хлопковых полей, я уже не видел легкой, пружинистой походки нашей бригадирши. Мы были одни на полях. К вечеру мы сдавали, собранный хлопок на хармане, и она, молча, стояла рядом с харманщиком, и не глядя ни на кого, записывала наши килограммы.
Я собирал уже больше нормы, если, конечно, учесть, что хлопка оставалось на полях совсем мало. Я умышленно работал, не покладая рук, чтобы хоть как-то отогнать от себя мрачные раздумья.
Я и не пытался заговорить с ней. Я просто не знал, о чем сейчас говорить с ней. Но, все же, мне, казалось, что и она тоже думает обо мне. Может быть, я выдумывал, сочиняя все для себя? Но, нельзя, же так, взять, и отшвырнуть меня в сторону как ненужную вещь!
Но, если бы меня спросили, что же я хотел от нее, я, вряд ли, бы дал вразумительный ответ. Я бы даже не сказал, как бы поступил, если бы она, вдруг, ответила бы на мои чувства.
Я растерял «уверенность» болтливого « победителя», надуманную независимость и веселенькие манеры «гвоздя общества». Мне стали противны все мои выходки и манеры, которыми я руководствовался ранее.
- Какого дурака корчил из себя! Мои глупые слова, нахально и несправедливо, присвоенное себе « понимание» женской души – как пели в частушках наши девчонки, сочиненных в нашу честь :» Он – души бабьи знает, и как книгу, запросто читает»! Какую книгу? Какие души? Не знаю я ни черта, ничего! Я сам не знаю, что творится у меня на сердце! Откуда мне- юнцу, знать так рано, что в душах, окружающих меня людей?
Мы идем с Павло по широкому руслу большого, высохшего канала. Воды здесь нет. Поливать все равно нечего. Хлопок давно уже собран на всех полях. Остался только жалкий подбор.
Вчера прошел первый дождь, правда, не сильный, так слегка покапало. Но как сразу все изменилось: пыль прибило, и земля окрасилась в темно коричневый цвет.
На мне солдатский бушлат с металлическими пуговицами, на ногах кеды. Иди трудновато: везде грязь и лужи. Павлу легче – у него сапоги.
Мы направляемся к знакомому месту, где небольшая речушка – один из притоков реки Тедженки – там у нас закопаны удочки-закидушки для ловли сомов.
Павло смотрит вверх – Лишь бы дождь не пошел! Небо все в тучах!
- Да нет – вяло отзываюсь я – Дождь не обещали сегодня.
-Скоро домой – радостно вскрикивает Павло – К седьмому ноябрю точно уедем отсюда!
Я киваю ему головой – Да ты прав!
Закидушки оказываются пустыми. Павло огорчен: уха была бы отменная!
Я поднимаю с земли песчаный камень и бросаю его в мутную воду речушки. По воде разбегаются широкие, серые круги. Берег зарос саксаулом и высоким камышом. Берег низкий и скользкий. Павло расстилает на берегу чистые мешки для сбора хлопка, и мы усаживаемся на них. Из фартука он достает провизию: колбасу, которую ему прислали из города. Вчера пришли письма и посылки. Выуживает хлеб и бутылку сухого болгарского вина «Гамза» и прикладывается надолго к горлышку-
-« Дай Бог – не последняя!»
После протягивает бутылку мне. Я не люблю это красное, кислое вино, но здесь все равны - как уверят Павло. Вино кислое проливается у меня по подбородку.
- Закусывай – Павло протягивает мне хлеб и кусок колбасы. После вина в желудке тепло и приятно. Я вытягиваюсь на мешках, слушая болтовню Павло.
- Знаешь – вспоминает он – А Серафима тебя защищала от нападок!
- Что – очнулся я – Защищала? Где? И когда?
- И знаешь ,кто мне проболтался?- Павло сделал таинственные глазки – Магира!
-Я вчера вечером нырнул к ней за луком, когда жарили сома.- Обнял, и стал поцеловывать.
- Ну, Павло! Трепач!
-Честное слово!
- Еще честное слово дает- Трепло!
- Не веришь!
- Что зашел- верю. Что целовался с ней – нет! Магира – тебя терпеть не может!
- Да ладно – ухмыльнулся Павло – Ты – « знаток бабьих душ». Хорошие частушки написали, вот только про меня переборщили – «Он пропойца, водку знает и с утра в горло заливает»! Ну, люблю выпить, но не с утра же...
-Все точно, Павло- Из песни слов не выбросишь!
- На тебя вчера все Виолетта с Зойкой напирали: дескать высокомерен, зазнайка, и не подойдешь просто так, строит из себя Печорина! А Серафима оборвала их и сказала, что это неправда. Что он все прячет себя в сердце, а на самом деле хороший и честный парень!
- Так и сказала?
- Ну да, Я из Магиры, еле, еле вытягивал по слову. Спроси сам у нее, она тебе расскажет – она тебя любит- Павло развязно подмигнул мне.
- Зачем мне это, Павло. Пусть сплетничают! Это же женщины. Они это любят!
- Здорово ты втюрился в Серафиму – удивляется Павло – Вспоминаю твои первые разговоры о ней, и вдруг, потерял свое место!
- Почему потерял – грустно ответил я- Может быть нашел новое!
- Ну, теперь, все к лучшему – сказал Павло, снова прикладываясь к бутылке – Она уходит в другой поток- Больше с ней не увидишься!
- Знаю, Павло. Но разве это что-то изменит? Как бы там ни было, мне уже не забыть никогда этого хлопка. Конечно, еще несколько лет учиться впереди, но эта компания – глубоко останется в моей памяти! Павло, ведь это же наша молодость. Наши золотые дни, разве ты не замечаешь этого? Все в самом разгаре!
- Ну, к черту, такие разговоры – только душу мутят! – Павло поднял наполовину опорожненную бутылку – Твое здоровье, сэр! Пусть Серафима – выхоленная цапля будет твоей!
Небо очистилось от облаков и выглянуло осеннее солнце. Мы согрелись и сняли бушлаты. От речки повеяло прохладой, и воздух стал уже теплым и свежим...
-Давай искупаемся- неожиданно предложил Павло – Давно в бане не были! С прошлой субботы! Надоело мне в арыке плескаться!
-Да, холодно, Павло!
- А, настоящий мужчина не боится ни холода, ни стужи- он стал быстро стягивать с себя фуфайку – Вроде бы потеплело!
Я молча последовал его примеру. – Догола!
Догола! Никого нет в округе! Надо успеть к обеду – заметил Павло, спускаясь на цыпочках в воде.
- Успеем – заверил я его и бросился следом за ним в речку.
Вода обожгла холодом, тело мгновенно застыло и по спине поскакали мурашки.
Речка была мелкая. Всего - то по пояс. Мы фыркали от холода и удовольствия и орали во все горло, чтобы не замерзнуть, нашу студенческую песню – « Море не бывает выше берега».
Искупавшись, мы быстро выскочили на берег, и я стал лихорадочно натягивать на себя одежду, чтобы согреться. Павло, полуголый пустился в пляс, согреваясь на ходу, распевая «воинственные» песни.
-Оденься – крикнул я – Еще увидит тебя кто-нибудь!
- Пускай – плясал Павло – А давай, вот так, вернемся назад в курятник Серафимы- озорно предложил он – В таком виде она тебя еще не видела!
- Скотина - захохотал я - Издеваешься! – я дрожа всем телом, натягивал штаны на мокрые ноги.
- А чего – дурачился Павло – Увидела бы меня сейчас Магирка – Сразу полюбила бы! А то рожа – красная – вино любишь... Какой русский винца не любит! – Дура!
- Брр- холодно- смеялся Павло – Тепла и ласки хочу...
Магира сидела на перевернутом дном вверх ведре и подливала солярку в топку большого титана для лучшего разжигания огня.
- Магира – я тихо опустился рядом на поваленное дерево – Тебе помочь?
Она обернулась и улыбнулась мне черными, бархатные глазами и отрицательно покачала головой- Уже все готово. Сейчас вода закипит!
- Ну вот и все, Магира, помолчав сказал я – Конец нашему пребыванию здесь!
Магира снова посмотрела на меня –« А что известен день отъезда?
-Думаю, остались считанные дни – сказал я. Магира вновь повернулась к титану.
- Скоро ты уже не будешь нашей поварихой. Кто же будет давать мне огурцы? – грустно пошутил я.
Магира молчала.
- Спасибо тебе. Ты меня защищала!
На меня стрельнули черные глаза нашей поварихи – Павло сказал?
- Да. Не сердись на него, Магира. Он не сказал ничего плохого в твой адрес. Скажу тебе откровенно, он к тебе очень хорошо относится. Ты ему нравишься, Магира.
Магира плеснула порцию солярки в топку титана. Из нее вырвалось яркое пламя и обдало нас жарким дыханием.
-Что из этого! – тихо ответила она – Надо, чтобы и он мне тоже нравился, а я к нему равнодушна!
- Магира, не знаю как ты, но я не забуду этого хлопка, тебя, твои обеды, нас всех здесь. Ваши песни. Там в городе все изменится. Все разбредутся по своим углам и позабудут обо всем.
- Но ведь, ты не позабудешь – еле слышно произнесла Магира, задумчиво глядя на пламя, искрящееся в топке. И меня поразили ее слова неожиданной догадкой ее ума- – « Да, я не забуду эти утренние сборы, когда еще темно, эти полуденные обеды, когда солнце высоко над головой, эти костры в ночной тиши, и громкие крики наших молодых сердец»...
- Ты не позабудешь ее – очень грустно сказала Магира – И, наверное, это правильно! Она – хорошая девушка, и ты сделал правильно, что обратил на нее внимание!
Я застыл на месте, пораженный ее словами – « Да, наверное, это так» - подумал я.
- Вы очень подходите друг к другу – продолжала говорить Магира, не глядя на меня – Только она старше тебя – а так не должно быть...
Всю ночь слова Магиры не выходили у меня из головы. Я и удивлялся, и поражался тому, как глубоко и правильно она поняла, все то, что творилось со мной здесь на пыльном хлопке...
Купание в прохладной речке не пропало даром. К утру, когда я забылся в тяжелом сне и после проснулся, горло резало и ломило ноги. Неожиданно, мне стало жарко, и я понял, что все же несмотря на припекающее днем солнце, я вчера простудился.
Очень не во время! Скоро домой! И болеть не хотелось. Надо же, за все время даже ни разу не чихнул, и вот, когда все завершается, занемог!
Затылок ломило, и боль отдавала ломящими ударами в виски. Перед глазами вертелись сверкающие кругляшки и раскладушка, на которой я спал, плыла, поднимаясь и опускаясь в невесомом воздухе...
- Что с тобой- Павло уже одетый, с мешками в руках, склонился надо мной.
-Не знаю, кажется, все же простыл вчера! Вот не ко времени!
-Да, ты горишь весь – Павло потрогал мой лоб – Не ходи, оставайся. Все равно хлопка нет! Так, дурака валяние!
Комната кружилось , словно я вертелся на карусели и сильно болела голова. Я задремал, не в силах подняться на ноги. За окном, постепенно, затихал шум мотора грузовика. Наша бригада поехала на пустые поля...
... Все вертелось и плясало перед глазами и огромное сверкающее море накатывалось темными волнами на песчаный берег, нависая над ним гигантским полукругом...
Волны влетали на берег и их холодные пенные брызги долетали до меня прохладными прикосновениями... чьи-то холодные пальцы гладили мой лоб...
Я с трудом открыл глаза. Надо мной склонилась Серафима Павловна – Что с тобой? Мне сказали, что ты заболел, и я сразу же прибежала с поля к тебе!
-Серафима – я протягиваю к ней руки. Запах ее бронзовых волос возле меня. Ее прохладные ладони охлаждают мои пылающие щеки. Она уже не Серафима Павловна – она просто Серафима – желанная и близкая!
- Какой ты еще мальчишка – прошептала она, наклоняясь ко мне совсем близко и касаясь губами моего лица – Сколько тебе еще надо, чтобы ты понял все правильно! Если бы ты знал, сколько сплетен и насмешек было за нашими спинами... Ты так неправильно повел себя...- Серафима Павловна смотрела на меня с ласковой улыбкой – Жаль, что ты еще такой молодой!
-Серафима, я люблю тебя – шепчут мои пересохшие губы. Я обнимаю ее и прижимаюсь к ней горячим телом – Я так ждал тебя! Столько дней и ночей! Серафима – жар обжигает меня своим дыханием.
- Я возле тебя. Я рядом – она нежно гладит меня по руке – Ты такой горячий. Как солнце!
- Серафима, не уходи от меня – прошу, тебя, останься! Побудь со мной еще немного...
- Я здесь, я не ухожу, я рядом- грустно отвечала она.
- Серафима, там, в городе, я буду ждать тебя – у меня сильно резало в горле.
Комната кружилась в вихревой танце любви – Вторая скамейка, справа от центрального входа, под плакучей ивой! Приходи Серафима, как только стемнеет...Обязательно приходи – я уже и не помнил, что говорил ей.
Она сидела, положив ладонь на мой горячий лоб. Если бы я видел ее лицо, я бы поразился той грусти, охватившей ее – Ты как ребенок- Серафима продолжала грустно смотреть на меня – Хочешь казаться взрослым, солидным и неприступным- Как это забавно!
Серафима нежно улыбнулась- Бегал от меня поначалу, а потом стал глупо вести себя. Разве можно так влюбляться во взрослую девушку?- Серафима ворковала надо мной как голубка.
- Серафима, приходи, пожалуйста- Ну приходи – просил я ее и обнимал воспаленными руками – Не забудь!
И в отчаянном порыве нежности, любви и жалости, она прижалась ко мне -:Приду, конечно же, приду!
« Море не бывает выше берега!
«Лишь только я и Серафима выше него!
... Она не пришла, пришел я... через пятнадцать лет!
Я шел по осенним листьям и слышал их шелестящие разговоры. Я нашел вторую скамейку, справа от центрального входа и присел на нее. Сверху свисали ветви плакучей ивы и огромное, бесконечное небо темнело сквозь ее тонкие прутики.
Вокруг не было ни души, и наступающий осенний вечер сгущал свои сумерки. В воздухе пахло прибитой пылью, желтыми листами и вечностью жизни!
Я улыбался своим ощущениям и, казалось, был снова там, где не гасли ночные костры, где не разбивались кофейные чашки, где «легко и быстро» переводились книги, и где громко и радостно пели то том, что море не бывает выше берега!
И я, солидный мужчина в белом смокинге, как в шутку называли меня приятели, не шел, а летел по минорным нотам ностальгической песни и видел перед собой бесконечное, сверкающее синее море - выше самого берега.
Грэгори Тригэр 1994.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/