В этом нетерпеливом и радостно - тревожном ожидании Нового 2000 года весь огромный Китай и его многочисленные, удивительно похожие друг на друга обитатели, судя по всему, совсем «сбрендили», окончательно «съехав с катушек» от охватившего их вселенского счастья. Да оно и понятно – ведь и в обычный - то Новый год по восточному календарю все без исключения китайцы почти на целый месяц превращаются в инфантильных полудурков, совершенно обезумевших от этой «неземной» радости и детского ожидания новогоднего чуда, а тут – целый Миллениум! В Суйфэньхэ, всегда внешне спокойном и неторопливом «заштатном» городке северной провинции Хэйлунцзян, все вдруг пришло в какое-то хаотическое «броуновское движение» - казалось, даже этот провинциальный и довольно захолустный китайский город, неожиданно выросший, как на дрожжах, из «убитой» и Богом забытой деревни практически на границе с Россией, в мгновенье ока превратился в самую настоящую вторую столицу Поднебесной.

Надо сказать, что за эти 6, очень непростых, лет жизни в Китае его узкоглазые жители изрядно осточертели Сереже Коврижкину с этими их предновогодними хлопотами и неизменной азиатской суетливостью, оглушительным треском новогодних петард и хлопушек, а также невероятной помпезностью всенародно любимого «Праздника фонарей», которую жители Поднебесной, очевидно, впитали в себя вместе с молоком матери. Сидя в небольшом китайском ресторанчике, переделанном из обычной трехкомнатной квартиры на первом этаже типовой пятиэтажки с кружкой добротного харбинского пива, Сережа, глядя через желтоватое тонированное стекло на происходящую на улице предновогоднюю суету, вдруг на минуту задумался над превратностями своей, такой непростой, но в то же время такой интересной Судьбы алтайского «комивояжера».

Да, сегодня ровно 6 лет, как стартовала его китайская Одиссея из города Барнаула Алтайского края; и ровно 6 лет, как он превратился в вечного странника, самого настоящего пилигрима - без роду и племени, без семьи и постоянной крыши над головой, а иногда, как ему казалось, даже и без любимой Родины, которая осталась где-то очень и очень далеко.

А началось все в «лихие 90-е», когда группа бывших однокурсников из Алтайского государственного университета, борясь с тотальной нищетой, прочной экономической удавкой сдавившей тогда всю нашу необъятную и всеми покинутую Русь, решили организовать ТОО (товарищество, ну, прямо скажем, с очень ограниченной ответственностью) «СКИТ». Планы у них тогда были, конечно же, «наполеоновские»: Юра Павловский, экономист по образованию и поэтому единогласно избранный всеми соучредителями «СКИТА» директором такой «многообещающей» и такой «перспективной» коммерческой фирмы, предложил сразу несколько весьма хитроумных схем зарабатывания денег, суть которых, однако, так или иначе, сводилась к заурядной «пирамиде» известного мошенника международного класса Сергея Мавроди.

Как и все евреи, Юра Павловский был чрезвычайно амбициозен в своих планах - он мечтал покорить банковско-финансовый Олимп и при этом непременно возглавить российский список «Форбс». Ну, а начинать наш финансовый «гений», почти настоящий драйзеровский «титан» и «гигант банковско - кредитной мысли», конечно же, решил с отечественного рынка недвижимости, для чего и затеял столь беспрецедентную по тому времени и размаху коммерческую авантюру, взял под огромный процент просто умопомрачительный для Алтая начала 90-х банковский кредит и, не нашел ничего лучшего, как тут же «влупить» его в покупку в городе Новоалтайске двух пятиэтажных домов вместе со всеми их несчастными жильцами.

Эти невольные «пассажиры финансово-кредитного поезда» имени Юры Павловского, несущегося на всех парах в ад финансового тупика и очень скорого при таком «умелом» руководителе банкротства фирмы «СКИТ», жили себе тихим сапом и даже слухом не ведали, что их однажды продала кучке молодых и наглых мошенников из Барнаула, - причем, продала со всеми их рабочими потрохами и нехитрым пролетарским скарбом, - родная и горячо любимая ими компания «Алтайтрансстрой», в чьем ведении как - раз и находились тогда эти злополучные дома.

«Господа, хочу поздравить вас – мы совершили крупнейшую фондовую сделку в России образца 1994 года!» - торжественно и даже со слезой в голосе объявил Юрий Павловский на очередном собрании учредителей ТОО «СКИТ». Впрочем, новоявленным «собственникам» совсем недолго пришлось порадоваться результатами этой «грандиозной сделки века»: первый же платеж по коммунальным услугам за два напрочь «убитых» кирпичных дома 1957 года постройки просто поверг в шок заместителя директора «СКИТА» по строительству Сашу Станкова – оказалось, что только за месяц сумма по коммунальным платежам составила 0, 25% от общей суммы полученного на год банковского кредита.

Естественно, не остались безучастными к сложившейся ситуации и жильцы «благоприобретенных» домов – они тут же, довольно оперативно подали в суд на компанию «Алтайтрансстрой», а вместе с ней и ТОО «СКИТ». «Коврижкин, я же вас всех просто порву сегодня на суде, как Тузик грелку!» - сердито гудела, словно иерихонская труба, юрисконсульт городской администрации и бывшая однокурсница Сергея Света Шмидт. Коврижкин только угрюмо молчал в ответ – а что же еще ему оставалось в этой совершенно идиотской ситуации? Ведь он, как юрист, прекрасно понимал, что Павловский своей «сделкой века» нарушил все существующие российские законы.

Как и следовало ожидать, суд принял окончательное и абсолютно справедливое решение в пользу обиженных жильцов этих двух несчастных домов, аннулировав договор купли - продажи и обязав «Алтайтрансстрой» возместить все убытки, понесенные ТОО «СКИТ» в результате данной незаконной сделки.

К большому сожалению для «СКИТа» и его несчастных сотрудников, это был далеко не единственный «успешный суперпроект» Юры Павловского, у которого, похоже, постоянно «чесалось в одном месте», понуждая его, в который уже раз, применить на практике полученные за годы «непосильной» учебы в «универе» экономические познания.

Коврижкину, в частности, хорошо запомнилась, особенно этим ужасным, отвратительным запахом, так называемая «грибная эпопея». Даже сейчас, спустя многие годы, сидя здесь, в Суйфэньхэ, в этом уютном китайском ресторанчике, Сергей не смог сдержать саркастической улыбки, вспоминая эту просто «восхитительную» историю.

Дело в том, что Павловский, будучи личностью, безусловно, неординарной и «разносторонней», однажды решил попробовать себя на ниве заготовок сельхозпродукции. С этой целью у ПЖЭТ Железнодорожного района Барнаула он арендовал барак, предназначенный под снос, находящийся прямо в центре города на улице Аносова. И потянулись к новоиспеченной «заготконторе» грибные «обозы» со всех деревень и сел Алтайского края. Вскоре помещение барака было уже доверху забито бочками с засоленными грибами, так что пройти к офису директора было совершенно невозможно.

Это был «звездный» час Павловского - Юрок впервые в жизни почувствовал себя настоящим хозяином и помещиком – кормильцем и поильцем всех сирых и убогих! С гордо поднятой головой, как бальзаковский Гобсек, ходил он посреди грибных бочек, любовно поглаживая их покатые бока и, даже, по-хозяйски, иногда пробуя на вкус какой-нибудь особенно понравившийся ему рыжик, неизменно приговаривал с деланным восторгом, очевидно, работая на публику: «Ай да грибок, ай да посол! Ну просто мировой «закусон», господа!»

Но, как говорится, недолго музыка играла. Как известно, грибы, даже хорошо засоленные, являются весьма скоропортящимся продуктом, требующим особых условий хранения, которых в бараке ТОО «СКИТ», конечно же, не было и в помине. Из-за нарушения режима хранения этого «скоропорта» вскоре в здании запахло так, как будто сюда, прямо в барак, какой-то сумасшедший машинист - мореман припер целую цистерну протухшей спермы синего кита – как известно, самого большого кита в мире. Отвратительные миазмы испорченной «китовой спермы» разносились в теплом и влажном сентябрьском воздухе по всей округе, пугая прохожих и привлекая сонмы голодных мух со всех окрестных помоек.

Первым «химической атаки», как и следовало ожидать, не выдержал Павловский, у которого кабинет располагался как - раз над злополучными бочками. Он вызвал своего первого помощника Пингвина (имени и фамилии этого более чем странного человека, кстати, действительно чем - то похожего на эту удивительную полярную птицу, так никто из сотрудников фирмы и не узнал) и коротко распорядился, изобразив при этом на лице гримасу брезгливости: «Немедленно, сию же минуту убрать всю эту вонь из офиса!»

За год «Порхатый» (так «за глаза» сотрудники «СКИТа» прозвали Павловского) окончательно достал всех своими «креативными» идеями. И это оскорбительное «погоняло», отражающее крайне высокую степень общественного раздражения действиями совершенно невменяемого директора, было дано «бедному Ерику - Юрику», конечно же, тоже совсем не случайно.

Во-первых, как мы уже говорили, Павловский был евреем, что само по себе, в общем-то, совсем не страшно (подумаешь, мало ли в России донов Кацов – и не сосчитать!), но в комбинации даже с мало - мальскими властными полномочиями образует такую опасную и такую гремучую смесь самодурства и еврейского тщеславия.

Во-вторых, директор «СКИТа» страдал редким кожным заболеванием, из-за которого лицо его было очень похоже на лицо печально известного президента Украины Виктора Ющенко, якобы, отравленного диоксином осенью 2004 года. И если бы Павловский был хорошим человеком, ему бы, конечно, никто из сотрудников не стал указывать на этот неприятный и столь бросающийся в глаза физический недостаток, что, как известно, само по себе является довольно - таки подлым и общественно порицамым занятием; ну а тут, фактически в ситуации вялотекущей «гражданской» войны, как говорится, Сам Бог велел!

Сережа Коврижкин уже окончательно понял бесперспективность совместной работы с таким неадекватным директором фирмы и начал было подыскивать себе новое место работы, как тут и случилось то знаменательное событие, которое так круто и почти на целое десятилетие изменило всю его дальнейшую жизнь. А дело в том, что на Алтае тогда во всю свою необъятную мощь развернулась новая «транснациональная» корпорация – «Алтайагрохолдинг», которую возглавил дальний родственник Павловского некий господин Подберезовик. Именно он и предложил Юре «слиться в экстазе» с этим алтайским холдингом, уведя таким образом «СКИТ» от неминуемого банкротства. Павловский с радостью согласился на такое заманчивое предложение; и вскоре был подписан договор о намерениях, в котором по-еврейски, как всегда, очень пафосно был продекларирован новый участник «Агрохолдинга» - товарищество с ограниченной ответственностью «СКИТ». Пока у нотариуса оформлялись учредительские документы вновь созданной компании, Подберезовик предложил Юре, теперь уже на правах «равного» партнера, участие в очередной «сделке века».

Дело в том, что буквально на днях Алтайагрохолдинг заключил договор о сотрудничестве с довольно крупной торгово-промышленной компанией северной провинции Китая Хэйлунцзян. Основной коммерческий интерес китайцев на Алтае, естественно, представляли в то время минеральные удобрения, которых скопилось на складах сельскохозяйственного Алтайского края огромное количество. В качестве «пробного шара» было решено поставить в КНР первую партию из 30 вагонов азотного удобрения. Взамен Алтайский край попросил у китайской стороны сахар, с которым на тот момент в России возникли очень большие перебои: ведь все основные сахарные заводы в результате распада СССР оказались за границей – в Украине. Вот здесь то как - раз перед руководством Алтайагрохолдинга и встал вопрос о коммерческом сопровождении бартерной сделки – были нужны, просто жизненно необходимы постоянные торговые представители на китайской стороне, чтобы следить за надлежащим исполнением всех условий контракта.

Одним из первых поехать на ПМЖ (то есть, на постоянное место жительство) в Китай вызвался Сережа. При этом он руководствовался старым солдатским принципом: «подальше от начальства, поближе к кухне», а уж как славится во всем мире китайская кухня – это известно даже младенцу.

В эту первую свою разведывательную поездку в Китай было решено отправить Коврижкина и 40-летнего Сашу Станкова, которому Павловский на тот момент полностью доверял и которому инкогнито поручил хорошенько присматривать за 28-летним Сережей, чтобы он чего-нибудь там не натворил криминального (все в компании «СКИТ» хорошо знали о невероятной экзальтированности Сергея, особенно в пьяном угаре). Задача, поставленная перед ними руководством Алтайагрохолдинга, была предельно проста и понятна: заключить бартерную сделку с конкретной китайской компанией в городе Суйфэньхэ провинции Хэйлунцзян и проследить за отправкой первого «сахарного» эшелона в Россию.

В августе 1994 года этот потешный «экспедиционный корпус» (ты да я, да мы с тобой) торжественно, но без оркестра и прочих пафосных излишеств, наконец-то, выдвинулся из Барнаула в направлении станции Гродеково, названной так в честь известного русского путешественника – исследователя Дальнего Востока, генерала от инфантерии Николая Ивановича Гродекова.

Удобно расположившись в стареньком «видавшем виды» вагоне, Коврижкин, наконец, с нескрываемым любопытством осмотрелся вокруг – ему показалось, что публика в купе подобралась весьма колоритная: кроме Сережи и Станкова с ними ехала одна очаровательная узбекская девушка Карима из Ташкента и пожилой мужчина 70-ти лет Иван Петрович Деминов из города Рубцовска. Не откладывая в «долгий ящик» и желая максимально ускорить дорожное знакомство, Саша извлек из сумки литровую бутылку водки «Распутин», а Деминов – обильную домашнюю закуску, которую ему положили в сумку заботливые рубцовские хозяйки. Оскорбительно теплую водку разлили по пластмассовым стаканчикам, предложив, ради приличия, выпить и Кариме, но она, естественно, отказалась. «Махнули» по первой за знакомство, затем по второй – за приятное путешествие и, наконец, по третьей - за тех, кто не с нами. Посидели, немного помолчали, как водится, а потом старика неожиданно потянуло на дорожное откровение.

«Послушайте, что я вам сейчас скажу, сынки, только вы не обижайтесь - начал свою интригующую и весьма поучительную историю, достойную пера великого Хэмингуэя, изрядно захмелевший Петрович. - Вот вы, ребятки, собрались ехать в Поднебесную, а много ли вы знаете об этой удивительной стране? То-то и оно, что ровным счетом ничего. Тогда вам будет особенно интересен мой рассказ, так сказать, мои трепетные воспоминания о Китае – думаю, они вам очень пригодятся, когда вы прибудете на место. Я родился и до 15 лет жил в деревне Жилино Орловской области. В 1947 году мои родители откликнулись на призыв родной партии и правительства и решили переехать на постоянное место жительства в город Корсаков, что находится на Сахалине. Тогда действовала очень интересная схема сдачи имущества государству с учетом удаленности и островного положения Сахалина. По специальной описи мы сдали государству дом, корову и лошадь в Жилино; и по этой же описи в Корсакове получили все это добро назад. Вот так в 15 лет я и стал сахалинцем и живу там до сих пор – а в Рубцовск я ездил навестить свою старшую дочь с внучатами.

В 1947 году в Корсакове абсолютно все напоминало, да нет, просто кричало во весь голос о войне. Ведь наши морпехи только в августе 1945 года с большим трудом выбили японский гарнизон из города, который тогда назывался на японский манер Отомари. Уже после войны город буквально кишел военнопленными японцами, многие из которых остались жить на Сахалине. Кроме японцев в Корсакове было много китайцев и корейцев, которые жили с японцами, как кошка с собакой. И ведь их понять можно – японцы считали китайцев и корейцев людьми низшего сорта, убивали их во время войны десятками, да нет, сотнями тысяч, погружая скопом на баржи и затапливая в море, как беспомощных котят. Этого китайцы, конечно же, не могут простить японцам до сих пор. Когда вы приедете в Китай, то обратите внимание, что японцев там практически не встретишь. Все дело в том, что японцам до сих пор находиться на улицах китайских городов очень даже не безопасно. Ведь в 1944 году всего за неделю японцы умудрились вырезать в Китае около миллиона человек. Это был самый настоящий геноцид китайского народа, который китайцы никогда не забудут и не простят японцам, вот помяните мои слова.

В Корсакове я очень сдружился с бывшим японским военнопленным Акихиро. Мне было тогда 16, а Акихиро только что исполнилось 40 лет, и он был очень образованным по тому времени человеком – до войны в Нагасаки японец работал учителем математики. Благодаря Акихиро, мой кругозор существенно расширился – он занимался со мной и математикой, и географией, и японским языком. Был только у этого удивительного дядьки один маленький пунктик – он терпеть не мог китайцев, презирал их до глубины души и поэтому очень сильно ругался, когда я бегал к китайцам порыбачить вместе с ними в заливе Анива и бухте Лососей. Вообще, надо сказать, что между китайцами и японцами в Корсакове были весьма напряженные отношения и очень часто вспыхивали кровавые драки, одна из которых даже закончилась трупом – рыбацким ножом «замочили» молодого китайца. После этого японцы целый месяц не высовывались из своих домов, совершенно справедливо опасаясь мести со стороны вконец обозленных китайцев.

У Акихиро был очень хороший фронтовой друг - 60-летний японец по имени Сабуро - тоже из бывших военнопленных, кстати, майор Квантунской армии, самый настоящий самурай, всю свою жизнь проживший в полном соответствии с легендарным «Кодексом Бусидо». В то время Сабуро жил вместе со своей русской женой в небольшом деревянном домике прямо на самом мысе Крильон – это, как известно, самая южная точка и самое живописное место на нашем Сахалине. С этим самым Сабуро, помнится, связана одна очень удивительная история – уже в 1957 году выяснилось, что он, начиная с 1945 года, являлся агентом японской военной разведки, специально оставленный японцами на Сахалине, чтобы следить за передвижением дальневосточной группировки советских войск. Когда его, наконец, взяли наши контрразведчики в 1957 году, все были удивлены до крайности, обнаружив в подвале домика Сабуро великолепно оборудованный бункер с годовым запасом продовольствия и ультрасовременными по тому времени средствами связи. «А я думаю, что он там делает столько времени в подвале; и вроде бы, всегда трезвый оттуда вылезает!» - смешно запричитала баба Маша – русская «походная» жена Сабуро, когда с ужасом узнала, что десять лет рука об руку прожила с грозным японским шпионом. «И как только он меня не зарезал, этот самурай проклятый, чтоб у него зенки полопались в нужнике!» - истошно вопила старуха. Ну что же, ее понять можно – как говорится, «от любви до ненависти – всего один шаг».

Скоро пришла пора и Акихиро возвращаться на родину в Нагасаки. Мы горячо попрощались с ним, выпив, как следует, сакэ на «посошок» (это – рисовая японская водка, которая подается к столу хорошо подогретой), и больше в нашей развеселой жизни, начиная с июля 1948 года, мы никогда не встречались.

В октябре 1951 года меня забрали служить срочную службу на Тихоокеанский военно-морской флот – как это у нас называлось тогда, «служить под огородом». А служили мы, ребятки, в то время на флоте целых 6 долгих лет – не то, что вы, современные армейские салаги! Вначале, как водится, меня направили в учебку морской пехоты в Находку, а затем, уже через полгода, и в Порт-Артур, где у нас по тогдашнему послевоенному договору с Китаем, вплоть до 1955 года, находилась отличная, да что там говорить, просто великолепная военно-морская база ВМФ СССР, которую мы, к сожалению, так бездарно «прокакали» в годы Никиты Сергеевича Хрущева – этого крымско-китайского кукурузного вредителя и «башмачных» дел мастера. Там у меня и случился этот замечательный и такой знойный роман с очаровательной японочкой Ханной (я называл ее на русский манер просто Анютой), проживавшей вместе со своей японской семьей в городе Даляне (бывший город Дальний), что находится в 70 км от Порт-Артура.

Справедливости ради следует сказать, что к семье Анюты в то жестокое послевоенное время китайцы относились довольно-таки терпимо, чего не скажешь про других, крайне редко попадающихся в Поднебесной японцев, которые после войны жили в Китае фактически на положении затравленных зверьков. Дело в том, семья Анюты уже очень давно и безвыездно проживала в Поднебесной; да и сама Ханна, к счастью для нее и всей ее семьи, являлась самой настоящей уроженкой Даляня.

День через день я начал мотаться к ней на пригородном автобусе из Порт-Артура в Далянь, что было тогда, прямо скажем, совсем небезопасно – дело в том, что китайцы в определенный момент стали относиться к русским не как освободителям, а как ненавистным оккупантам. Если вы вдруг попадете на русское кладбище в Порт - Артуре, то обратите внимание на могильные таблички – даты смерти советских моряков варьируют в диапазоне 1951-1953 годов, когда никаких боевых действий уже не велось и в помине. Всех этих несчастных русских морячков подстерегла коварная и бесславная смерть именно в «мирном» и таком «пушистом» Даляне – их очень подло, кого-то просто предательски со спины, кого-то в жестокой кровавой драке, зарезали свирепые и порой совершенно непредсказуемые китайцы во время очередных увольнительных или одиночных «самоходов» в этот портовый город. Поэтому и был тогда отдан этот строгий приказ командования, что в город можно отпускать моряков лишь группами из 10 человек, причем в сопровождении офицера. Ну что, скажите мне, пожалуйста, может остановить влюбленного, причем, по самые уши, двадцатилетнего русского морячка?! Да ничего - пожалуй, даже миллиард китайцев не смог бы удержать меня тогда от этих экстремальных и душещипательных поездок в Далянь.

Да, сынки, даже сейчас, спустя столько лет, не могу без слез умиления вспоминать свою очаровательную Анюту – эту изящную мою японскую куколку. Надо сказать, что и среди китаянок иногда попадаются самые настоящие красавицы, особенно на юге Китая, но, все равно, с японками их не сравнить. Японки – уже давно и всеми признанные красавицы всего Азиатско – Тихоокеанского региона.

То, чего не смог бы сделать миллиард китайцев, с успехом и в одиночку сделал наш начальник особого отдела в Порт - Артуре майор Скобелин. Он устроил мне такую замечательную «взбучку» в своем кабинете, щедро пообещав мне все мыслимые и немыслимые земные, а также небесные кары, чем раз и навсегда отбил всяческую охоту ездить в Далянь. Теперь пришла пора уже моей бедной Анюте ездить ко мне из города. Но, к нашему общему несчастью, проблема состояла в том, что Порт-Артур являлся в то время крайне засекреченным режимным объектом, въезд в который был возможен лишь по специальным пропускам. Поэтому дальше КПП Анюту моряки никогда не пропускали. Нам только и оставалось с ней, как молча и уныло стоять возле КПП (а мы изъяснялись с Анютой с помощью ее очень плохого русского языка и довольно странных, особенно, если смотреть со стороны, жестов), взявшись за руки, подолгу и грустно глядя другу в глаза.

К счастью для меня, потому что все это достало уже до невозможности, вскоре (а произошло это в аккурат 26 мая 1955 года) нашу базу в Порт – Артуре, наконец-то, ликвидировали, и эти наши страдания, все эти душераздирающие, как для нас двоих, так и тех несчастных морячков, что постоянно наблюдали всю эту жуткую драму с КПП, сцены, наконец-то, прекратились!»

Закончив свой задушевный рассказ, Иван Петрович с трудом перевел дух и вновь потянулся к бутылке «Распутина». «Да, интересная у вас история получилась, - после некоторого молчания, наконец, произнес Саша Станков, разливая отвратительно пахнущую ацетоном теплую водку по пластмассовым стаканчикам.- И вы больше с Анютой никогда не виделись?» «Нет, ты знаешь, Саша, - как в воду канула! Печально вошла в мою жизнь, печально ушла из нее, чтобы больше уже никогда не вернуться! И все-таки, я рад, безумно рад, сынки, что все у нас так случилось. Если бы не этот чокнутый «особист» - мой «самый дорогой дружище» Скобелин, я бы, наверное, так и не смог вырваться из любовных сетей Поднебесной! Силенок бороться с этой оглушительной страстью к японке у меня, салажонка, тогда бы явно не хватило!»

Лежа на своей верхней полке, захмелевший Сережа еще долго обдумывал трогательный рассказ Ивана Петровича. В голове вспыхивали и тут же исчезали яркие красочные образы чужой, пока еще неведомой ему русско-китайско-японской жизни. Раз за разом он ловил на себе любопытный и весьма оценивающий взгляд узбечки Каримы, который он тут же, почему-то, уверенно воспринял как женский призыв к их более близкому знакомству. Он спустился с верхней полки, и они разговорились - очень так задушевно, мило и с искренним взаимным интересом.

Маленькой Кариме (а ее рост был всего около 160 см) недавно исполнилось 22 года, и она работала костюмером в ташкентском драматическом театре. Не сказать, чтобы она была красивой, но все же черты лица у этой девушки были весьма миловидными и даже не лишены некоего восточного шарма и обаяния. Карима находилась в очередном отпуске и ехала отдыхать к своим узбекским родственникам в Хабаровск. В течение всей дороги они с Сережей подолгу стояли в тамбуре, нежно обнявшись и шепча что-то друг другу на ушко, но вскоре Коврижкин поймал себя на довольно неприятной мысли, что он, все - таки, не испытывает к этой симпатичной узбекской девушке абсолютно никаких чувств, чего, очевидно, нельзя было сказать о Кариме – она явно питала к Сереже глубокие женские симпатии. Почти без сожаления и скупой мужской слезы довольно сухо он попрощался с узбечкой на платформе в Хабаровске (Карима все ждала, что он попросит у нее домашний адрес или телефон – так и не попросил), и тут же с нескрываемым похотливым интересом принялся рассматривать молодую женщину с ребенком, подсевшую к ним в купе вместо Каримы.

Эту молодую женщину лет 25 с годовалым мальчиком звали Настя. Она возвращалась во Владивосток из хабаровской краевой больницы, где ей делали какую-то сложную операцию по гинекологии. Она была замужем и, узнав о цели поездки ребят в Китай, всю дорогу до самого Уссурийска убеждала Сережу помочь ее мужу – начинающему коммерсанту, к тому же со знанием китайского языка (а он окончил с отличием Дальневосточный государственный университет, причем, факультет иностранных языков) зацепиться за Поднебесную. Коврижкин только молча кивал головой, как китайский болванчик, во всем с нею соглашаясь – ну, а что ему еще оставалось в данной ситуации, ведь они с Сашей сами ехали в полнейшую, абсолютнейшую, а потому пугающую их обоих неизвестность.

Настя оказалась, на редкость, интересным собеседником. Она являлась мастером спорта международного класса по самбо и членом сборной России по этой довольно редкой, особенно в женском спорте, борьбе. Не поверив вначале ее словам, Сережа попросил девушку что-нибудь ему продемонстрировать из боевых искусств. «Пошли», - коротко произнесла Настя, и они вдвоем вышли в тамбур. Тут девушка внезапно принялась швырять Коврижкина из угла в угол; при этом, аккуратно придерживая его, чтобы он вдруг ненароком не свалился на этот грязный, изрядно затоптанный пол. У Сережи внезапно возникло ощущение, что он просто летает по воздуху под действием какой-то неведомой, просто невероятной силы. Это тем более выглядело странным, что такой силой являлась внешне совсем хрупкая девушка, с такой женственной фигурой и очень миловидным лицом.

Внезапно девушка сморщилась от пронзительной боли и со стоном присела на корточки. «Ведь мне же нельзя после операции поднимать такие тяжести», - тихо произнесла она. «Ну что же ты мне сразу не сказала, Настя?» - воскликнул Сергей, который почувствовал себя сейчас очень виноватым за эту свою дурацкую и такую совершенно неуместную недоверчивость.

Вечером Станков пригласил Сережу в вагон-видеосалон, где демонстрировали стандартный по тому времени синематографический набор из «Эммануэли» и «Терминатора». Мужественно досмотрев «Эммануэль», Коврижкин не на шутку распалился, особенно от этой знаменитой пикантной сцены в самолете; «Терминатора» уже смотреть не захотел, а вернулся в купе, где вовсю храпел и хрюкал, как приличный боров, Петрович. «Сережа, подоткни, пожалуйста, одеяло, а то сильно поддувает снизу», - внезапно попросила Настя, которая лежала вместе с сынишкой на полке аккурат прямо под Коврижкиным. Сережа с удовольствием исполнил просьбу Насти, успев при этом заметить, что она лежит в ночной рубашке без трусиков. Несмотря на очевидный женский призыв, Коврижкин явно струсил в этой необычной ситуации, испугавшись активных «боевых» действий – то ли богатырский храп Петровича его смутил, то ли присутствие годовалого ребенка - только он молча забрался на свою полку и тут же сердито, очень недовольно засопел; так фальшиво и неубедительно, и, прежде всего, для Насти, изобразив крепкий сон. Понятно, что уснуть, да и то с большим трудом, ему удалось лишь под утро.

«Ну что же ты, Сережа, вчера так растерялся? – с очаровательной улыбкой, очень так игриво и совершенно беззлобно сказала ему утром Настя. – А я все ждала, когда же ты, наконец, ко мне пристанешь!» И Коврижкин только сейчас с щемящей грустью и тоской осознал, как он , все-таки, досадно «лопухнулся» вчера с прекрасным полом, потеряв такой восхитительный шанс поучаствовать в увлекательном и ни к чему не обязывающем вагонном приключении – дорожном адюльтере.

На пятые сутки пути их поезд, наконец, прибыл в промежуточный пункт назначения – в город Уссурийск. В Уссурийске Саша Станков вдруг не на шутку разволновался - оказалось, что с 1975 по 1977 год он служил в пограничных войсках на заставе недалеко от станции Гродеково. «Серьга, это же – мои практически родные места, здесь прошла вся моя армейская юность в сапогах, и здесь, только ты не обижайся, командовать парадом буду я! Сейчас мы с тобой падаем на «тачку», потому что рейсового автобуса здесь фиг дождешься, и едем до станции Гродеково. А потом… потом Суйфэньхэ, дорогой! Где нас ждет просто изумительная, просто волшебная китайская сказка!» - возбужденно и радостно лепетал Саша, и сейчас всем, даже непосвященным, было хорошо заметно его необычайно приподнятое настроение. Его возбуждение постепенно передалось и Сереже – Коврижкина тоже неожиданно охватило радостное волнение от всего происходящего здесь: он почувствовал себя в это мгновение самым настоящим Тур Хейердалом, путешествующим по заповедным местам Уссурийского края – этому сакральному и, пожалуй, одному из самых прекрасных уголков самого отдаленного форпоста нашей любимой России.

Поймав на вокзале такси, ребята отправились в конечный пункт их маршрута – в Гродеково. Водитель в этот раз им попался на редкость неразговорчивый, и как не пытался его разговорить Саша на тему суровой дальневосточной жизни, за час пути он так и не проронил ни единого слова – молчал, как самый настоящий уссурийский партизан.

В Гродеково их встретила толпа неопрятных, дурно пахнущих и крепко выпивших женщин и мужчин, нетерпеливо ожидающих на российско-китайской границе коммерческий поезд до Суйфэньхэ. Этих несчастных, убогих людей очень скоро ожидал довольно жесткий досмотр со стороны алчных российских таможенников, поэтому они волновались не на шутку, как пациенты перед очень сложной и рискованной операцией на сердце. Сережа сразу понял, что перед ним самые обыкновенные «челноки» (коммивояжеры, промышляющие в 90-х годах китайским ширпотребом), прибывшие, в основном, из Москвы, Санкт-Петербурга, а также с «незалежной Украйны», уже в полной мере вкусившей горькие плоды от своей пресловутой государственной независимости. Увидев всех этих жалких, забитых тяжелой экономической жизнью, к тому же сильно нетрезвых людишек, Сережа вдруг почувствовал себя самым настоящим магнатом, этаким «воротилой финансового мира», стоящим на совершенно иной, неизмеримо более высокой, чем у этих ничтожных «челноков», ступени иерархической лестницы. Однако очень скоро в Китае его настигнет жестокое разочарование и довольно суровая расплата за эту непомерную гордыню, проявленную по отношению к его несчастным, Богом забытым соотечественникам.

Пройдя таможенный досмотр и погрузившись в грязный, совершенно «убитый» в результате жестокой и такой бездумной эксплуатации вагон, вся эта шумная кавалькада из страждущих и алчущих коммерсантов двинулась, наконец, в свой «последний крестовый» поход за дешевым китайским барахлом. Вообще-то, от Гродеково до Суйфэньхэ обычной «крейсерской» скоростью всего один час пути, но с учетом таможенной бюрократии по обеим сторонам границы дорога растянулась на все 4 часа.

Всю дорогу Саша Станков не уставал восторженно восклицать, придирчивым взглядом профессионала вглядываясь в до боли знакомые ему еще с армии пейзажи уссурийской тайги и хитроумные инженерно-пограничные сооружения. «Серега, ты только посмотри, за 20 лет почти ничего не изменилось! Вон, видишь, заборчик тянется вдоль вон той сопки, вместе со следовой полосой? Это и есть периметральная охранно-тревожная сигнализация на нашей границе с узкоглазыми. Знаешь, сколько километров я здесь намотал пешкодралом во время несения службы?! До Москвы дойти можно, отвечаю! - почти кричал Саша, возбужденно показывая на тянущуюся вдоль сопки узкую перепаханную полоску земли. – А вон там, на верхнем участке границы, в 1976 году я задержал одного китайского нарушителя. Мне за этого вонючего китаезу даже отпуск дали на родину!»

В Суйфэньхэ они прибыли, когда уже стало совсем темно. И это было совсем не мудрено, так как на всей территории Китая действует единое пекинское время, поэтому в северной провинции Хэйлундзян темнеет очень рано, уже где-то в 6 часов вечера. Картина привокзальной ночной жизни в Суйфэньхэ повергла ребят в самый настоящий шок. Вокруг них сновали, как суетливые муравьи, худосочные китайские «кули» или как их еще называют в Поднебесной - «помогайки», неся на своих тощих костлявых спинах огромные баулы с барахлом, в два раза превышающие по объему и весу самих носильщиков. Все это вокзальное действо сопровождалось отборной матерщиной «челноков» под аккомпанемент гомерического рева настоящего паровоза аж 1953 года выпуска, судя по тусклым надписям на его чугунных бортах, устало дефилирующего по железнодорожным путям вместо маневрового тепловоза.

Зайдя внутрь здания вокзала, ребята вновь испытали культурно-эстетический шок – неимоверная грязь в этом огромном просторном зале и отвратительная вонь, которая очень громко и настойчиво раздавалась из вокзального туалета, просто сбивали с ног наших героев, абсолютно не давая дышать. Зайдя по нужде в общественный сортир, Сережа с изумлением обнаружил там вместо «очков» огромные сталагмиты из человеческих испражнений – в этом китайском туалете уже очень давно никто не убирался.

Как и следовало ожидать, ребят на вокзале никто из китайцев не встретил, хотя Павловский лично отправил факс главе китайской компании Мен Сян Вэну, в котором сообщил о дате приезда торговых представителей с Алтая. «Ну и где же эти китайские вонючки?» - сердито произнес Саша, раздражение у которого нарастало с каждой секундой пребывания в этом злачном месте. Сережа испытывал аналогичные эмоции, в то же время с любопытством и неподдельным интересом наблюдая за очень зрелищной массовой дракой, устроенной подвыпившей китайской молодежью прямо напротив здания вокзала. Китайцы дрались, на удивление, жестоко, пуская в ход ножи и велосипедные цепи, выкрикивая при этом громкие гортанные звуки, издалека напоминающие боевой клич японских самураев «Банзай!» Странно, но никакой полиции на месте происшествия за все время этой хулиганской потасовки так и не появилось – китайские «фараоны» явно не утруждали себя подобной мелочью, на вроде «какой-то» массовой драки. Не желая искушать Судьбу, ребята тут же поспешили внутрь здания вокзала, чтобы ненароком не попасть под китайскую «раздачу».

«Ну и что мы теперь будем делать? – спросил Саша, уныло перебирая китайские визитки, которые ему перед отъездом вручил господин Подберезовик. – Попробуем позвонить Мен Сян Вэну вот с этого автомата!» Он подошел к телефону – автомату и набрал номер, указанный на визитке Мен Сян Вэна. На том конце провода трубку взял какой-то заспанный китаец, разговор с которым очень напомнил Станкову его недавнее общение с одним алтайским имбецилом; к тому же являющимся, как и тот имбецил, судя по его жутким китайским воплям в трубку, постоянным клиентом психиатрической лечебницы в период осенне - весеннего обострения. Этот невероятно крикливый, а в другой ситуации, возможно, очень даже забавный китаец – дежурный в офисе компании Мен Сян Вэна - к несчастью для ребят, совершенно не знал русского языка. В раздражении швырнув телефонную трубку, Саша неожиданно предложил Сереже напиться «с горя». Коврижкин с радостью поддержал эту «замечательную», но, как ему показалось, совсем не оригинальную идею Станкова. Нужно было срочно раздобыть где-то китайской валюты (доллары в Китае тогда были официально запрещены в обращении).

У Саши была 100-долларовая бумажка, с которой он обратился на вокзале к молодому китайцу, который, по-видимому, и был тем самым долгожданным «менялой», так как на поясе у него живописно и многоговоряще висела толстая кожаная «кишка», доверху набитая купюрами различного достоинства и гражданства. «О, кей, чэйнч, чэйнч (обмен), это - карашо! Рубль – тьфу, - здесь китаец изобразил на лице гримасу, какая обычно бывает у человека, страдающего геморроем.- Юань – фью-фью!» - при этом он смешно воздел свои тонкие прозрачные руки кверху, изображая волшебный полет китайской валюты к самим Небесам. «Попался бы ты мне с этой своей «кишкой» на ВРЗ (авт. - один из самых криминальных районов города) в Барнауле, я бы тебе ее в миг оторвал вместе с твоими китайскими яйцами!» - сердито пробурчал Саша, недовольно пряча мятые юани в карман. Было очевидно, что китаец обманул их во время обмена, как «лохов» - курс доллара по отношению к юаню на тот момент был 1 к 10; хитрый китаец же умудрился поменять им по грабительскому курсу 1 к 5.

Выйдя из здания вокзала, ребята присмотрели небольшой ресторанчик на первом этаже типовой пятиэтажки, расположенной прямо на привокзальной площади. Зайдя внутрь, они оказались в небольшом, довольно уютном помещении, уместившемся на площади обычной трехкомнатной квартиры. К ним подошел вежливый официант и предложил нехитрое меню привокзального ресторана на русском и китайском языках. «Короче, берем по 150 граммов «ханжи» и харбинское темное пиво – классное пиво, самое лучшее здесь, отвечаю!» - сказал Саша, и, делая свой «скромный» заказ, ткнул для убедительности своих слов пальцем с длинным, грязным ногтем в верхнюю строку меню. Официант вежливо кивнул головой, дав понять, что все понял, и вальяжной походкой удалился в подсобку.

«Ханжой» испокон веков русские люди называют дешевую китайскую водку, которую, чаще всего, изготавливают из кукурузы, иногда из риса. Эта водка откровенно пахнет резиной, по вкусу очень напоминает нашу некачественную самогонку и подается на стол в экзотическом фарфоровом сосуде. Это уже потом Сережа узнает, что есть в Китае и очень дорогая, качественная водка (20 долларов за пол-литровую бутылку) – это так называемый «Муданцзянский маотай», которой китайцы угощают особо дорогих гостей и которая подается в очень скромном 250-граммовом стаканчике с запечатанной и тщательно опломбированной пластмассовой крышечкой. Хитрые и жадные китайцы всегда предлагают русским гостям дешевую «ханжу» и практически никогда – дорогой «маотай». Но у «ханжи», несмотря на ее отвратительный вкус, есть одно очень замечательное свойство – от нее утром никогда не болит голова (это Сережа неоднократно проверял на себе), даже если неприлично много смешать «ханжу» с пивом (то есть сделать настоящий русский «ерш»), что, само по себе, уже говорит о довольно высоком качестве этого горячительного напитка Поднебесной.

«Ну что, Серьга, погнали наши городских! Камбэй!» - торжественно произнес Саша, поднимая первый тост. «А что это такое?» - озадаченно спросил Сережа, удивленный столь «глубокими» познаниями Станкова в области китайской культуры и восточного языка. «Камбэй по-китайски означает «Давай выпьем!» «Ну, тогда «Камбэй!» - и они выпили по первой, потом по второй, хорошенько «заполировав» крепко пахнущую сивухой «ханжу» густым темным пивом из Харбина. Вскоре «балда» основательно ударила в голову им обоим, а Сережа, кроме того, вдруг почувствовал легкое, но очень неприятное головокружение и тошноту. «Сказывается «ершик», однако, на голодный желудок!» - мрачно подумал Коврижкин и решил, что надо срочно выйти прогуляться на свежий воздух, а то «как бы чего не вышло». Рассчитавшись с официантом за «ужин», вслед за ним поспешил и Саша, не желая оставлять Сережу одного на этой мрачной китайской улице.

Они вышли на улицу, вдохнув полной грудью вечерний прохладный воздух Суйфэньхэ. Вскоре Сереже заметно полегчало. Мимо промчались на велосипедах два молодых китайца, которые внезапно остановились в двадцати метрах от них и резко повернули назад - к Сергею с Сашей. «Чэйнч, чэйнч!» - истошно завопил один из них, показывая на висящий на плече Сергея фотоаппарат «ФЭТ» - очень популярная полупрофессиональная (хотя и без зеркального объектива) фотокамера в начале 90-х годов, особенно хорошая в портретной съемке. «Нет, нет, никакого «чэйнча», камера не продается!» - громко запротестовал Сережа, но китаец никак не унимался. Он начал показывать Сереже свой нож с закругленным лезвием в форме исламского полумесяца. «Знаешь что, засунь себе этот нож в свою вонючую китайскую жопу!» - раздраженно произнес Коврижкин, который уже начал в этой ситуации терять терпение. «Чэйнч, чэйнч!» - снова заголосил китаец и полез в свой холщевый мешок, из которого неожиданно извлек пол -метровую живую змею. Он сунул это мерзкое животное ее отвратительной харей прямо в лицо Сергею, так что он в одно мгновение совершенно протрезвел со страху. В голове внезапно пронеслась пугающая своей откровенностью мысль: а если ядовитая змея его сейчас укусит - что тогда делать в этой совершенно чужой стране, без знания языка, без знакомых? Медленно и верно «давать дуба»?

Реакция Коврижкина в этой ситуации была мгновенной – он неожиданно выхватил змею из рук китайца (не знал же он тогда, что это был обыкновенный полоз), растянул ее двумя руками и с остервенением, аккурат посередине этого несчастного животного, и перекусил своими передними клыками его тонкое змеиное тельце. Узкие азиатские глаза у обоих китайцев в один момент стали европейскими - причем, без дорогостоящей косметической операции, дорогой читатель.

Сереже явно пришелся по душе сногсшибательный эффект, произведенный на китайцев его таким эпатажным фокусом со змеей. Желая еще больше «понравиться» азиатам, он откусил от агонизирующей змеи еще один кусочек и начал его тщательно пережевывать. Змея имела довольно неприятный металлический привкус (видимо, от холодной, немного солоноватой крови этого пресмыкающегося), противно скрипела песком на зубах, поэтому вскоре Сережа, незаметно для китайцев, аккуратно выплюнул ее на землю, сделав вид при этом, что он, все - таки, проглотил этот «аппетитный» кусочек, и что он Коврижкину чрезвычайно понравился.

Что тут началось, читатель?! Китаец заголосил на всю улицу, как истеричная привокзальная баба, а из глаз, как у заправского клоуна, во все стороны брызнули фонтанчики слез – по всей видимости, это был его самый любимый полоз! Неожиданно в ярости он выхватил нож и пошел на Сергея. Дело неожиданно принимало, прямо скажем, совсем нешуточный оборот.

«Че – то я не понял, козел, ты на меня, что ли, с ножом? Я тебе сейчас покажу, засранец, как с ножом на людей кидаться!» - в свою очередь истошно закричал Сережа, и они с китайцем закружились вдвоем в каком-то очень странном танце, похожем на мистическое кружение древних турецких дервишей. Между ними тут же встали Саша и второй китаец, и теперь уже в ритуальном танце закружился весь этот необыкновенный квартет – китаец пытался достать ножом Сергея через Сашу, а Сережа пытался достать ногой тощий зад хозяина полоза, с трудом протискивая свое колено между обиженным китайцем и его узкоглазым приятелем.

Наконец Саше Станкову с большим трудом удалось разнять дерущихся. «Сергей, да ты достал уже всех! А ну-ка пошел вон отсюда! Встань-ка вон там возле забора и стой, пока я тебя не позову!» - властно и очень сердито прикрикнул он на Коврижкина. Сережа покорно отошел к бетонному забору, огораживающему большую стройку на привокзальной площади Суйфэньхэ, и стал равнодушно следить за дальнейшим развитием событий.

Вскоре Станков подозвал его. «А теперь пожмите друг другу руки, бойцы «невидимого фронта», - весело и дружелюбно сказал Саша, и китаец, с мистическим ужасом глядя на Сергея, протянул ему руку. Сережа пожал его узкую влажную ладонь, после чего они обнялись сердечно в знак полного и окончательного примирения. А потом, видимо, желая еще покормить голодного Коврижкина, китаец протянул ему оставшийся кусок змеи с маленькой безжизненной головкой, безвольно повисшей в руках убитого горем хозяина. Сережа есть змею, почему-то, совсем не захотел, довольно беспардонно выбросив ее, причем с явной брезгливостью и безо всякого пиетета, на мостовую. Известный «миротворец» Саша Станков предложил китайцам зайти в ресторан и выпить «мировую», но китайцы совершенно неожиданно, как ковбои, проворно запрыгнули на свои велосипеды и помчались по ночной улице Суйфэньхэ; прочь, подальше от этого страшного русского «змееглота» Сережи - да так стремительно, как - будто за ними неслась сама Смертушка с косой и всеми своими пугающими причиндалами.

Тут на Сашу внезапно накатила волна оглушительного, почти истерического хохота. Он опустился на корточки, держась за бока и, давясь от смеха, кое-как выдавил из себя слова одновременно какого-то детского восторга и очень большого недоумения: «Ну, ты даешь, Серж! Виктор Суворов в своем «Аквариуме» писал, что спецназовцев ГРУ целый год учили разделывать и поедать змей, а ты за один присест и безо всякой подготовки сожрал живую змею! Ну, ты и дурак, я тебе скажу, Серега!»

Вскоре в Суйфэньхэ наступила глубокая ночь – все уличные фонари неожиданно погасли, и город погрузился в кромешную, просто непролазную тьму. Поскольку все питейные заведения к тому времени уже закрылись, наши герои благоразумно решили вернуться на вокзал, где еще «теплилась» хоть какая-то ночная жизнь. Там, возле ночного пивного киоска они и заметили двух подвыпивших пожилых китайцев, которые, стоя, пили пиво за барным столиком и о чем-то оживленно разговаривали. Саша купил две бутылки светлого пива «Медведь» местного производства, и вместе с Сергеем они присоединились к пожилым китайцам. Оказалось, что оба они довольно сносно говорили на русском языке. Одного из них звали Ван Мэй Лонг, а у второго было такое мудреное имя, что он попросил ребят звать его просто Гришей.