Край вечной охоты
Человек бежал по глубокому снегу. Точнее это была уже имитация бега. Из-за глубины сугробов и отсутствия сил получались только вялые подпрыгивания вверх с переносом соответствующей ноги всего на полметра вперёд. Ноги по колено покрылись ледяным панцирем из смёрзшейся снежной крупы. «Остановиться бы, отдохнуть» - эту робкую мысль развеивал звонкий собачий лай, висевший в морозном воздухе на границе слухового восприятия. Те, кто шёл по следу, имели фору в силе и скорости. Человек же был измождён и измотан. На смуглом скуластом лице под налётом инея темнели пятна морозных ожогов, трёхдневная щетина превратилась в небольшую снежную бородку. Несмотря на жестокий мороз, из-под ватного бушлата вырывался парок – организм на бегу грел сам себя.
« Замёрзнешь здесь, на хрен» - тоскливо подумал беглец, мрачно глядя на царящее вокруг снежное великолепие. – «Вроде где-то должна быть заимка. Там харчи и топливо. Там можно было бы отсидеться. Но собаки не дадут уйти. Да и где, эта заимка? Бурый знал, но он вчера не проснулся после ночёвки в снегу.»
Эти безнадёжные мысли сломали внутри какой-то стержень, и ноги разом согнулись, словно подрубленные в коленях. Человек упал спиной в сугроб, безнадёжно глядя вверх на чуть светящееся между верхушек елей северное небо. Ещё полчаса, и оно из предрассветного снова станет ночным. «Полярная ночь, мать её етить.»
Так, лежа на спине, человек достал из кармана полувысыпавшуюся «беломорину» и сплющенный коробок спичек. Обмороженные пальцы неловко переправили мундштук папиросы в угол рта. Вялые чиркающие движения о край коробки долго не давали никакого эффекта. Озлившись, человек ударил по красному, исчерченному боку коробка, коричневой головкой спички и с какой-то первобытной радостью увидел, наконец, крохотное пламя. Прикурив, беглец выдохнул столбик дыма в морозное безветрие. Лай по прежнему был ещё очень далеко, и только натренированное ухо различало сотые доли децибел, говорящие о неминуемом приближении погони.
« Поймают, небось, возиться не будут – шевелились прихваченные морозом унылые мысли, - Что они меня до лагеря на себе попрут что ли? Сактируют на месте и все. Так что по любому кранты – от мороза или от вертухайской пули. Когда с Бурым уходили в рывок, все казалось ясным и понятным. До заимки двое суток ходу, там отсидеться недельку и двигать на большую землю. Но что-то с самого начала пошло не так. Видать покинул нас азартный воровской фарт».
Рядом раздался хруст снега. Беглец скосил глаз и увидел между деревьев рослую человеческую фигуру в тулупе. Лица было не разглядеть в наступающей тьме, только объёмная борода угадывалась по контуру головы. Рядом с лесным незнакомцем стоял огромный лось. « Дед Мороз, - с неожиданной в таком положении внутренней усмешкой подумал человек в бушлате, - Замерзаю что ли? Всякая ерунда блазнится»
- Ты кто, паря? – густой бас пришёл извне, пробуждая сознание, как пароходный гудок сонную тишину реки.
- Беглый я, - еле слышным сиплым голосом прошелестел упавший, отбросив в сторону окурок - Спаси, братское сердце. Бродяги добро помнят. Выйду на волю расплачусь. Есть у меня одна захоронка.
Лесной бородач подошёл поближе. Теперь стало ясно, что это ещё не старый, рослый мужик в длинном тулупе, меховой волчьей шапке и огромных рукавицах. Ручной лось стоял неподалёку, брезгливо дёргая ноздрёй на табачный дым агонирующей в сугробе папиросы. Силой бородач обладал явно не дюжинной, потому что легко поднял беглого зека за отвороты бушлата, держа его в вертикальном положении почти на весу. Из густой бороды смотрели внимательные глаза. Беглец выкатив зенки, попытался придать своему плутоватому лицу максимально честный вид. Зрительная дуэль продолжалась с четверть минуты. Наконец, таёжник отвернулся и, утвердив зека в вертикальном положении, приподнял ухо пышной шапки.
- Собаки идут. Далековато ещё. Ходу по такому снегу на пару часов. Не убивец?
Неожиданный вопрос не застал зека врасплох: - Да нет, из фартовых я. Были, конечно, случаи, в драке, да пером. Может, и порешил кого невзначай. Но так, чтобы невинно убиенных… Нет на моей душе такого греха.
Бородач видимо принял решение и кивнул.
- Ладно. Лезь Ваньке на спину. Подожди. Давай я лучше тебя положу поперёк, тут ехать недолго, потерпишь.
Лось, которого, оказывается, звали Ванька, недовольно прянул ушами, но непривычную поклажу стерпел. Таёжный житель аккуратно подмёл все следы еловым лапником, вернувшись по следам беглеца как можно дальше. Затем свистнул лосю. Тот подошёл, оставляя в снегу одинокую цепочку следов. Бородач несуетливо и аккуратно взгромоздился в некое подобие седла на лосиной спине, и, затерев последние отпечатки своих ног, направил лося в чащу. Сняв шапку с головы зека, он отбросил её в сторону противоположную избранному направлению.
- Ну, Бог даст, не найдут.
В небольшой печи пылал огонь. Животворное тепло растекалось по небольшой комнате бревенчатого домика. В углу стояла маленькая, наряженная игрушками, вырезанными из газетной бумаги, ёлка. « Хорошо то как, - сонно думал беглый зек, таращась в огонь уже почти ничего не видевшими от сладкой дремоты, глазами. – Когда я последний раз то ёлку новогоднюю видел? По всему выходит давно. Наверное, мальцом, когда матушка ещё жива была. Помню, принёс батя сосенку, поставили её в нашей комнате. Там и места то не было – шутка ли в одной комнате барачной коммуналки, да в вчетвером. Но на тесноту из-за ёлки никто не жаловался. И похожа она точь в точь на эту. И игрушки почти такие же, из газеты. Маманька вырезала. А этот таёжник – все-таки вылитый Дед Мороз.» С этими мыслями он и погрузился в глубину тёмного, как бесконечность, сна.
- Кажись, нашли, - сержант в полушубке пошевелил лыжей снег у закоченевшей руки. – Теперь подождём наших с санями. Надо и этот труп начальству предъявить. Отбегались, урки. Где-то он шапку потерял? Вроде по следу шли не видели. Садись, Куркагир, покурим.
Невысокий коренастый боец с азиатской внешностью, примяв снег лыжами на подобие кресла, сел прямо в сугроб. Автомат он бережно передвинул на грудь. Две громадные овчарки сели рядом, внимательно заглядывая в лица своих проводников. Задымили сигаретки, повисла тишина, прерываемая только поскуливанием собак, да тяжёлым дыханием людей.
- А вот скажи, Куркагир, отчего у всех замёрзших лица такие довольные? – спросил через некоторое время сержант. – У вас в тайге морозы большие бывают, небось есть какие-нибудь наблюдения на этот счёт.
- Синкен приходит, дух охоты – задумчиво ответил эвенк. – Он большой, ездит то на лосе, то на медведе. Мой этыркен – дедушка – рассказывал, что каждый его по разному видит. Эвенк – эвенком, русский русским. Когда он уводит с собой душу охотника, тот радуется. Впереди большая охота, много дичи. Поэтому улыбается.
- Говорил же тебе сто раз, темнота, что нету никаких духов. – хмыкнул сержант, - Недавно же политзанятия политрук проводил. Да и какие у этого зечары могут быть охотничьи угодья? А вот же лыбится лежит, как-будто Дед Мороза увидел. Смотрю, лось вокруг него натоптал. Хорошо росомаха не нашла, а то бы и предъявлять было нечего.
Куркагир, покосившись на учёного сержанта, ничего не ответил, а лишь затянулся табачным дымом. Он-то твёрдо знал, что это следы верхового лося духа Синкена, уносящего души охотников в места вечной охоты.
Чёрное и белое. Народная африканская сказка.
Жили были в знойной Африке, у великой горы Килиманджаро чёрные пречёрные масаи. И были они такие чёрные, мой маленький читатель, что если чёрную кошку Конфуция смешать с «Чёрным квадратом» Малевича и то не получишь столь превосходного чёрного цвета. Безлунной ночью бедные масаи постоянно натыкались друг на друга, если только не освещали себе дорогу улыбками. А зубы у них были такие белые, что встречному соплеменнику приходилось прижмуривать глаза, как на ярком полуденном солнце. Вот почему, милый мальчик, им приходилось улыбаться всю ночь напролёт, чтобы не заблудиться и не упасть в ужасную яму, вырытую для Большого Леопарда. Но поскольку Большой Леопард отлично видел в темноте, в яму падали в основном самые неулыбчивые. Злюки и зануды в племени долго не выживали. Здорово, правда? В самом центре деревни стояла хижина колдуна Вуду. Он целыми днями сидел дома и ровным счётом ничего не делал. Масаи его жутко за это уважали – ведь это очень трудно весь день напролёт ничего не делать. Вуду умел путешествовать во всех трёх кругах загробного мира. Правда, получалось это у него лишь после раскуривания большой трубки, сделанной из берцовой кости зебры по имени Квагга. Трубка была очень-очень большая, и чтобы набить её сушенными мухоморами всему племени день-деньской приходилось трудиться. Если конечно они не охотились в это время на Большого Леопарда или Песчаного Льва и не пели специальных масайских песен. Масаи бы с удовольствием не пели этих песен, но тогда чем бы они отличались от соседних племён тора-бора, жибати, муахили и остальных? Ничем, поверь мне маленький читатель. Так масаи жили долго и счастливо, пока откуда ни возьмись, не появился толстый белый миссионер со своей тощей женой. Прибыли они тёмной ночью. Толстый миссионер больно ударился лысой головой о родовой тотем в центре деревни. Так больно, что почти сказал вслух нехорошую взрослую поговорку: – Темно, как у негра в… Ты, мой маленький друг, ещё не знаешь этой обидной пословицы, но жене миссионера она была отлично известна. Добрая женщина сильно ущипнула супруга костлявыми пальцами и была, безусловно, права. Рано утром племя вышло собирать мухоморы, потому что колдун должен был вот-вот вернуться. Если в такой момент Вуду находил трубку пустой, он жутко стонал и ругался на семи мёртвых языках одновременно. А вынести такое мог не каждый взрослый охотник, даже если он без дрожи выдерживал рёв раненого слона. На самой мухоморной поляне стояла палатка миссионера. – Что они делают? – удивлённо спросил у жены толстый миссионер при виде ползающих по опушке масаев. – Они наверное молятся своим неправильным богам? Супруга снисходительно улыбнулась из под москитной сетки и улыбка её значила : «Ох уж эти мужчины!». Но вслух она этого не сказала. Вместо этого мудрая белая женщина достала свой переносной орган, где западало верхнее «ля» и заиграла некий псалом, постоянно сбиваясь на мазурку. Ты ведь уже понял, дружок, что масаи были жутко музыкальны? Надо ли удивляться, что они тут же побросали долблёные тыквы-калебасы доверху набитые мухоморами и пустились в пляс. Плясали и охотники, и их чёрные жёны, и маленькие негритята. И даже мрачный чёрный вождь Большой Белый Орёл пританцовывал, помахивая головным убором из перьев гигантской вымершей птицы Моа. Толстый миссионер прыгал в центре и вдалбливал масаям в головы слово Божие при помощи массивного деревянного распятия. Стоит ли говорить, что Вуду вернувшись из сумеречного мира обнаружил трубку пустой, а очаг потухшим? Он ругался так сильно, что даже бог смерти с головой шакала заткнул мохнатые уши большими ладонями и спрятался на самом дне жерла большого вулкана. Наконец колдун вышел на поляну, где масаи плясали, корчась от смеха. А кто бы удержался от веселья, увидев человека с головой более белой и лысой, чем яйцо страуса? - Иди сюда, язычник. – возопил, задыхаясь белый чудак, путаясь в неудобной набедренной повязке, начинавшейся у него от самой шеи. Он хотел ударить Вуду по голове странным крестообразным бумерангом, но промахнулся и повалился прямо на свою супругу, выжимающую из органа остатки звуков тонкими пальцами. Орган, свистнув, зашипел и сломался. А без музыки какие танцы? Вот почему бедные масаи до сих пор такие нецивилизованные.
Пиратский флаг
Жил был однажды Весёлый превесёлый Роджер. Жил он на чёрном пречерном пиратском корабле, на самой высокой мачте. Вместо рук у Роджера были косточки, а вместо головы череп – ведь он был всего навсего пиратский флаг, нарисованный на громадном куске манильской бязи. Работа у него была непыльная: наводить страх и ужас на торговые суда в пределах прямой видимости. Своей работой Роджер гордился, - в коллективе его уважали. Шутка ли, сам капитан Шарки, у которого боевых шрамов на теле было больше, чем зубов у акулы - и тот вытягивался в струнку, когда Роджер поднимался на мачту. Каждый раз во время килевания в доках Тортуги боцман-лягушатник Паскаль Сова сдавал Роджера в стирку самой лучшей прачке острова со словами: - Смотри, ма шере, не порви флаг. Ну как было не гордится работой в такой славной компании? «Не каждому куску материи доведётся повидать столько на своём веку – думал про себя Роджер. Один только мыс Горн огибал два раза. А уж в сражениях побывал – и не счесть» - тут он мысленно ощупывал шрам от ядра, заштопанный суровой ниткой, и весело скалился.
И вот однажды, возле Подветренных Антильских островов корабль Шарки «Чёрная медуза» нагнал пузатый испанский галеон. «Выпустим ему все золотые потроха из трюмов» - радовались у пушек канониры. Роджер был на рабочем месте и исправно нагонял страх и ужас на деморализованную команду галеона. Но вдруг! На носу купца он увидел прекрасную Афродиту. Ног у Афродиты, правда, не было, так как вырастала она прямо из корабельного носа. Но всё остальное было прекрасно - как сказал русский писатель Чехов - и слова и чувства и мысли. Главный пиратский пушкарь Боб Вырви Глаз собрался уже послать чугунное ядро прямо в сердце прекрасной незнакомки. Что было делать? Долг и старая морская дружба требовали не обращать внимание на прекрасную даму. Но сердцу не прикажешь. А оно у Роджера судя по всему где-то имелось. Хоть он и был просто напросто нарисован на выцветшей от бурь и тайфунов материи. Роджер закрыл глаза и порвался ровнёхонько по своему старому шраму. Налетевший шквал сорвал Роджера с флагштока и понёс прямо на голову Вырви Глаза. Твою мать! ........ сказал Боб, после чего грязно выругался. Ядро просвистело мимо. Незнакомка была спасена. А Роджера унесло в море, где он, набравшись водой медленно опустился в мрачные глубины Карибского моря. Любовь не принесла ему ничего, кроме тёмной пучины Атлантической абиссали. Теперь на его месте висит преемник, более зловещий и менее сентиментальный. А главного канонира Боба капитан вместо ужина потчевал линьками – такой вот побочный эффект конфликта между долгом и любовью.
Яблони на Марсе
Далеко-далеко на севере, в Лапландии, а может в Великом Устюге (вы уж там господа-политики определитесь!) живёт Дед Мороз. Живёт он в ледяном доме посреди дремучего леса и ровным счётом целый год ничего не делает. Но когда наступает декабрь, Дед Мороз начинает потихоньку беспокоиться – скоро ведь новогодние праздники. Потому что для людей то они, может, и праздники, а ему, снежному волшебнику, как есть трудовые будни.
- Эй, внучка, - кричит он Снегурочке. – Готовь сани летом… Тьфу, то есть просто готовь сани и мешок с подарками.
Хрупкая Снегурочка, переламываясь в пояснице почти под 90градусов от натуги, выволакивает из морозильника здоровенный красный, расшитый серебряными звёздами, мешок. У лапландского Дед Мороза вместо Снегурочки гномы, и это правильно, как любил говаривать последний Генсек Советского Союза. Ведь гномам в отличие от слабосильной девушки гораздо легче ворочать тяжеленный подарочный мешок. К тому же гномов много, а Снегурочка одна. Помочь могут разве что рыхлые снеговики, которых ей же и приходится лепить без отрыва от подарочного производства. Но вот, наконец, все готово, мешок уложен в сани, и северные олени в упряжке роют копытами снег. Делают они это не из-за глупого рвения к работе или переизбытка сил. Просто под снегом скрывается олений мох – ягель, их любимая еда. Дед Мороз, лукаво улыбаясь в пышную бороду, громоздится на облучок и, гикнув нечто нечленораздельное, начинает свой праздничный полёт в стылом, подбитом алмазными гвоздиками звёзд, бархатно-чёрном небе.
Мчится в новогодней ночи волшебная упряжка, скользят по северному ветру легкие сани. Сыплются щедрой рукой из мешка подарки. Вот тебе, девочка, кукла. Вот тебе, мальчуган, водяной пистолет. Что? Не хочешь водяной? А какой? Всамделишный? Мал ты ещё. И не груби дедушке! Сам пошёл!
Внимательно следит Дед, чтобы каждому по подарку досталось. Ай-яй-яй! Вон кто-то и чужой подарок прихватил! Эй, парень, нельзя же так. Всем по одному подарку положено. Что говоришь? Ну извини, брателло, я и не знал, что ты тут за весь район подарки получаешь.
И вот где-то между Москвой и хутором Ильинка тряхнуло сани на воздушном ухабе. Упряжка дальше помчалась, а седок упал в сугроб у винного магазина. А что думает наш родной российский обыватель, когда у винного магазина лежит в сугробе гражданин? Правильно, «плохо с сердцем». Рассыпая по сугробам синие сполохи подлетает крестоносный «уазик». Выскакивает из него добрый молодец в халате цвета зубов курильщика.
- Что случилось болезный?
- Упал я, внучек.
- А зовут то тебя как?
- Дед Мороз.
- Это я вижу, что Дед Мороз. Имя твое как? И адрес? Что, Лапландия? А ну давай его на носилки и к травматологу. Видать сотрясение головного мозга.
Лежит Дед на удобных брезентовых носилках в машинном чреве и думает: «Какие добрые люди. Отблагодарить бы их, да мешок с оленями уехал. Стоп! А ведь я же волшебник? Что если я им по одному желанию исполню?»
- Слышь, сынки. Открою я вам великую тайну. Я самый настоящий взаправдашний Дед Мороз и могу исполнить по одному вашему желанию.
Переглянулись врач с водителем – не иначе у дедушки алкогольный делирий, какой в народе ласково «белочкой» кличут. А поскольку общеизвестно, что с психами лучше не спорить, решили во всем с ним соглашаться.
- Ладно, ладно, Дед Мороз. Сейчас мы тебя прямо домой доставим. Слышь, Серёга, жми прямо в Лапландию. Только по дороге в дурдом заскочим, талонов на бензин возьмём. Что говоришь, дед? Какое моё желание? Оно у меня одно заветное: хочу, чтоб на Марсе яблони цвели! Уже цветут? Ну, ты, дед, молоток – смотри, как быстро управился. А тебе чего, Серёга?
Водитель, не отрывая глаз от снежной круговерти за лобовым стеклом, мечтательно вздохнул:
- А мне бы сейчас флакон коньяку и кастрюлю оливье.
И вдруг! О чудо! В кабине появилась кастрюля ледяная да расписная. А к ней коньяк, на котором звёзд больше, чем на небе. Повело машину юзом да о бордюр тихонечко стукнуло. Накренилась кастрюлька, но вовремя подхватили её чуткие докторские руки.
- Вот это да, и впрямь оливье. Что ж тебе, Серёга, не помечталось о кастрюле отбивных? Да ты, дедушка, волшебник!
Сморщил дед в улыбке диатезно-румяные щёки:
- С Новым Годом, сынки!
А тут и оленья упряжка подлетела со Снегуркой на облучке. Нашли, наконец, деда. Пересел Мороз на гужевой транспорт, и растворились волшебные сани в глубине новогодней ночи. А коньяк с закуской шофёр и врач употребили уже после смены утром первого января.
- Хороший был коньяк! А салат так себе, хоть и волшебный. У меня жена лучше готовит. – сказал врач. А шофёр ничего не сказал. Потому что его уже разморило от звёздного коньяку.
Так и закончилась эта новогодняя история. Кто сказал, «брехня»? Чистая правда. Во-первых, бутылка из-под коньяка до сих пор стоит у доктора дома за холодильником – можете проверить. А во-вторых, на Марсе действительно с тех пор цветут яблоневые сады. Только что нам от тех яблок? Ставьте реальные цели, граждане!
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com