Пауки
(Современная драма)
Когда Пятнистый (как от Сатаны)
Молчал, притихший, глядя исподлобья
На гроб в цветах с Правителем Страны,
Он для нее уже рождал надгробье.
Свой начинал он Времени отсчет,
В потемках Тайны он творил свой Камень.
Не тот, что в сказке: сжал и потечет,
А чтоб разбить Страну им вместе с нами.
Так зарождалась смута наших дней,
Так ее тихо, траурно и хлипко
Под громкий Реквием и скорбный пляс теней
Совсем неслышно скрипнула калитка.
И вся Страна: И я, и ты, и он -
В Его мозгу распятые на плахе.
И нашу жизнь под крики, плач и стон
Он рвал уже, как ворот от рубахи.
Стоял он, чист над гробом. Без грехов.
Не проявляя закипавшей страсти.
И только легкий аромат духов
Чуть выдавал больную жажду власти.
И лик его светился, как луна.
От света гроба. И пятно краснело.
И мне казалось: вот он, Сатана,
И я глядел в Пространство онемело...
И видел я в нем собственную тень,
В той глубине, где нету постоянства.
И в ней - Страну, слетевшую с петель,
И где сместилось Время и Пространство.
В той глубине все так обнажено:
Один цинизм. И нет на Ложь запрета.
В той глубине лишь ненависть - пшено,
И ни одна душа там не согрета.
В той глубине - Истории изгиб
С пылающими войнами годами,
И стоны тех, кто жив, и кто погиб,
И феврали с неправыми судами.
Там не бунтует соками лоза,
И не накапливают силу ее корни.
И говорят там больше за глаза,
И все свирепы. Но на вид покорны.
И ты живешь там будто на суку,
И он вот-вот-вот под тобою треснет,
А феврали летят и на скаку
Горланят пьяно хором свои песни...
... И стало так: пришли и глад и мор,
Настало время расовых отличий,
И из дремоты хлынул на простор
Безумный хмель в неодержимом кличе.
Толпа решала: Ветер или Дождь.
Крестом ли метить твой почтовый ящик.
И бесновался самозваный вождь
("Долой манкуртов!") среди темной чащи.
И каждый в чаще был и зол, и рад.
Прохожих тоже, глядь, а слово косит.
И толпы мчали, словно на парад,
Поставить точку в избранном вопросе.
"Вперед, на Юг! На степи! На Буджак!
Мы их проучим: захотели воли!"
А там, в Буджаке, в них из пушек ж-жах!
И утонула тишина в расколе.
"Вперед, за Днестр!" (уже на танках Ход).
И поплыли по водной глади трупы...
Вождь ликовал в тот окаянный год,
Но верил люд в конец той бойни глупой.
Конец войне... Но боли - не конец.
И пусть войны разбита колесница,
Но кровь людей еще хранит свинец,
И поминальный плач никак не прекратится.
Вдова-девчонка... Черный лик в окне...
Холодный дождь шумит, с небес стекая...
Медаль... И муж, погибший на войне...
Такая "Слава"... И Печаль такая...
"Не изменяй с другим мужчиной мне!" -
Просил ее он перед этой бойней...
Вдова-девчонка... Черный лик в окне...
Такие метки оставляют войны...
А главари, пославшие на смерть,
Они - цветут. Они совсем не плачут.
И не поглотит их земная твердь,
Не остановит в их безумном скаче...
Они толпе внушают: "Вон чужак!"
Они толпу взрывают подлым криком.
Для них - бальзам, коль люди - на ножах.
Они - в мечтах о Вечном и Великом.
И смута им - почти родная мать.
Лови момент! Кричи, трави и - властвуй!
Тут вдохновенья им не занимать.
Их цвет - цвет казни: красный. Очень красный.
Их друг - палач. Холуй им - просто брат.
И там, где власть, их чувствуют лопатки.
Они сдают последнее в ломбард,
Едва почуяв запах власти сладкий.
О вы, смутьяны нынешней поры!
Сыны интриг, ячеек и райкомов!
Придите в День из вашей конуры,
Очнитесь вы от долголетней комы.
Сорвите с жизни сети паутин
В слепящих бликах солнечного света.
Иначе вас растопчут, пауки.
И никогда вам не увидеть лета...
Я - из Руси. Не ваш. Не коренной.
Таким визжал М. Снегур1 "Жос2,
манкурты!"
Таких Л. Лари3 пачкала: "Гуной4",
И не таким пекут в Молдове турты5.
Я - из Руси. Пришелец. Оккупант.
Сопливым завезён в пятидесятом.
И, как сказала мне товарищ Кант6:
"Для вас квартира - только на девятом!"
Я - из Руси. Удел мой - вечный низ.
Куда уж ниже "жос", товарищ Снегур?
Тут хоть зимою травкой обернись,
Тебя притопчут и присыплют снегом.
Тут как -то пьяный и немытый поп,
Забыв Христа, излил больную душу:
"Хохлов и русских не было бы чтоб!"
Ах, я своё молчание нарушу:
Прощай, Молдова! Плакать не берусь,
Хотя - тоска-печаль и всё такое...
Я возвращусь в истерзанную Русь.
Я возвращусь. Для твоего покоя.
И если там, вновь обретя себя,
Среди тиши берёзового пенья
Я вдруг всплакну, по прошлому скорбя,
То будут слёзы самоисцеленья!
...Но вот прошло немало: десять лет.
И я сейчас смотрю на эти строки
Совсем без боли. Да и без сует.
Уже почти что одинокий.
Всё отболело. Всё стекло
В всёпоглощающую Лету.
И не оплакать век поэту,
На что нас время обрекло.
...Бежали люди за кордон,
"Свои". От голода. В "манкурты".
Не сотни-тыщи. Миллион!
Уж не пекут в Молдове турты.
Уж дети, брошенные вскользь, -
На плахе Времени. В кошмаре.
Во имя неких высших польз.
Во имя снегуров и лари.
Добилась знать себе корон,
Вина, дворцов, икры и ложек.
Но веет тленом похорон...
Иначе просто быть не может!
1 - бывший президент Молдовы
2 - долой, низ (рум)
3 - молдавская поэтесса
4 - дерьмо (рум)
5 - пироги (рум)
6 - работник отдела по распределению жилья одного из райисполкомов Кишинёва
16 ноября 2006 г
Люба
1.
Она явилась в этот мир
Как ЗЭК: с тюремной койки.
А рядом с койкой, как вампир,
Торчал конвойный стойко.
Ему приказ был: "Охранять".
Он исполнял охрану.
Кричала жутко ее мать.
Хлестала кровь из раны.
Конвойный сглатывал слюну,
Впервые глядя в чрево,
И стыд его бы хоть кольнул
В то, что у всех есть слева.
Но там зияла пустота
Под комсомольской книжкой.
А правда, вечна и проста,
Была перед мальчишкой.
Кричала зэчка, кровь лилась
Из чрева прямо на пол.
А акушер, тюремный врач,
В мензурку что-то капал.
Конвойный пес вцепился в штык,
Забывши об уставе.
Но тут раздался детский крик
Во всей красе и славе.
Комочек красненький визжит,
Визжит комочек красный.
- Жидовка родилась, не жид,-
Промолвил врач бесстрастно.
Он молча завязал пупок,
Дитя объял пеленкой.
Сказал конвойному: - Будь спок,
Певицей станет громкой.
Был бы жиденок, тут - скрипач,
А эта вот - певицей.
Тут, как в коробке передач:
Им век не измениться.
Никак работать не хотят.
Туда все прут, где сахар.
Топил бы всех их, как котят.
Топил бы всех их, на хер!
Конвойный взял "На караул".
"Яволь!" чуть-чуть не брякнул.
Врач положил комок на стул,
А сам ключами звякнул.
Открыл он шкаф, достал он спирт
И принялся мыть руки.
Взглянул на зэчку: вроде спит.
Глаза закрыты в муке.
А та взошла уже на плот
И поплыла за гранью.
В чем акушер узрел комплот1)
И разразился бранью.
Ругал в сердцах он "всех жидов",
Что дохнут так некстати,
И приложиться был готов
К невинному дитяти.
Но тут конвойному в глаза
Взглянул он быстро-быстро.
А у того в глазу слеза
Мелькнула серебристо.
- Свободен! Все! Пошел, пошел! -
Был акушер сверхкраток.
Он был чуть ниже (на вершок)
Конвойного солдата.
- Пошел, пошел! Слезу пустил!
Жидовку жалко стало!
Стелить для всех их тут настил
Еще нам нехватало!
Солдата вытолкав взашей,
Схватил, как куль, малютку:
- Среди советских малышей
"Нет!" этому ублюдку!
Но детский плач его встряхнул,
И акушер украдкой
Вернул ребеночка на стул
И стал писать в тетрадку
(Боялся он, что конвоир
Сболтнет, что жив ребенок.
Нето разыскивал бы мир
Его средь погребенных).
В тетрадку этот змей занес,
Занес про все. Брезгливо.
Барак февральский брал мороз
Колымского разлива.
______________
1) заговор (франц)
2.
Шел пятьдесят четвертый год.
Кто жил, а кто впал в кому:
Не весь отплакался народ
По Сталину родному.
Кто, как глазку, к Кремлю приник,
Свободы ожидая,
А кто осваивал рудник,
В колымских сопках тая.
Кто ощущал свою страну
И был врагом колдобин,
А кто жрал водку, построму,
К подполью приспособлен.
Хрущев у Берии портфель
Из рук рвал, аки псина.
И там, у них, мела метель
И пахло керосином.
На Колыме Дебин-река
В песке скрывала счастье.
И было ей наверняка
Начхать на эти страсти.
Она текла, как будто зря,
Среди житейских буден,
И было ей до фонаря,
Кто бьет сегодня в бубен.
И было ей до фонаря,
Кто лодочник, кто кормчий.
Кто над народами паря,
Вождя из себя корчит.
Она свидетелем текла
Несчастий, боли, смерти,
Нечеловеческого зла
И красной круговерти.
И было долго до весны,
Кругом царила стужа.
И потрясения страны
Здесь чувствовались хуже.
Здесь на листки календаря
Плевали с колокольни.
Зато дубинка дикаря
Себя вела здесь вольно.
Ты - ЗЭК и все. А значит - раб.
Тебя убить, что - проще.
Твой шанс на жизнь настолько слаб,
Насколько зять друг тещи.
И если выжил ты - гордись:
Попал не на кладбище.
И нареки ты свою жизнь
Цветком средь пепелища.
А если это - твоя дочь,
Целуй ты Бога в губы:
Не наступила злая ночь.
И назови дочь Любой.
3.
ЗК из Киева, Залман,
Сидел в колымском ЛАГе.
Сидел с бедою пополам.
Но повезло бедняге.
Он не погиб и под расстрел
Он мог попасть едва ли:
Он не боролся, был несмел,
Его не убивали.
Когда Никитка, свет-Хрущев,
Бил кулаком по культу,
Залман ворочал лес еще,
Лепил судьбу. Как скульптор.
Лепил, лепил, и долепил.
Указ: "Скостить три года.
Освободить от звуков пил
И выгнать на свободу".
Не повезло его жене
(Сидела в том же ЛАГе):
"Погибла в родах. От Н.Е." -
Указано в бумаге.
Что за "Н.Е."? Какую тьму
Две буквы прикрывали?
Никто не смог сказать ему.
Узнал бы сам едва ли.
И не икнулось никому
Из этой волчьей стаи.
- А может, хочешь вновь в тюрьму? -
Вопросец, чтоб отстали.
И он отстал. Он знал: тут - мрак.
Тут кривда под ногами.
И если ты совсем дурак,
Затопчут сапогами.
Он знал, что весь советский тракт, -
Глухое бездорожье.
И что для них всегда он - враг.
Об этом знал он тоже.
4.
Залману выдали дитя,
Бумаги. Все чин-чином.
И он уехал "на життя
На неньку Украину".
Когда приехал, дочь нарек,
Как подсказали: Любой.
Всем обстоятельствам в упрек.
Реалиям всем грубым.
За то, что памятью звучал
В ней лик любимой Сары.
За то, что снова жизнь - с Начал.
Хотя при комиссарах.
И начал жить Залман с нуля.
Гордился своей дочкой.
Цвели каштаны, тополя,
Но жизнь неслась по кочкам.
А он все двигался вперед:
"Мы худшее видали!"
И землю рыл, как старый крот.
И жал на все педали.
Опять женился. По любви.
Опять на Саре. Снова.
И все хоругви он свои
Отдал во власть земного.
Учил он дочь. Купил баян.
Других детей завел он.
Во всех делах был очень рьян.
И был Любви он полон.
А Люба петь вдруг начала.
Играла на баяне.
- О, Слава Господу! Хвала! -
Молчал Залман, - Бог с нами!
Ведь мы и выжили затем,
Чтоб жизнь прожить, как люди.
И мы идем сквозь толщу стен
Во имя светлых буден.
Пой, моя маленькая, пой!
Пой в память своей мамы!
Пой о судьбе своей лихой!
О нас все врут с экранов!
Судьбу пролистывай по дню,
Живи народом вволю
И пробивай, бей лжи броню!
Пой, пой про нашу долю! -
А Люба пела о любви.
И пела о разлуке.
Как сердце ранят соловьи.
Про расставанья муки.
Про свет открытого окна,
Про тайны полнолунья,
Про ночь, что шорохов полна,
Что где-то в ней - колдунья.
Про то, зачем запел петух,
Про сон на сеновале.
И что жених остался глух,
И что придет едва ли...
Попала Люба на экран,
(Как солнце: не без пятен).
Затем попала в ресторан...
Финал, увы, понятен...
А ресторан тот был - "Дубки".
Ну, просто дар природы!
Но пьяных редкие хлопки
Не делали погоды.
Потом вдруг - скоропись. Галоп.
Народ пошел "На Любу".
Будто его кто треснул в лоб.
Решительно и грубо.
Потом весь Киев захотел
Сам услыхать Любашу:
В "Дубках" движенье потных тел
Слипалось просто в кашу.
5.
Но наступил бурливый год.
Семьдесят третий. Точно.
Вдруг начался Святой Исход.
Решительный и срочный.
Евреи толпами стоят -
Нахмуренные лица -
У государственных оград
ОВИРов и милиций.
Квартал, квартал, еще квартал...
Толпа так растянулась.
Как будто кто-то их толкал
В пространство этих улиц.
Тут кто - раздет, кто - непокрыт.
Как на страстях Христовых.
Стоит толпа. Стоит, стоит,
Вбирая в себя новых.
Гудят машины: "Где объезд?
Нельзя проехать: пробка!
Да что случилось? Что за съезд?
Освенцимская топка?"
Райкомы - в панике. Они
Своим команду дали:
"Жечь заграждения огни!
Давить на все педали!"
Запел собраний странных хор.
Инструкторы рулили.
Вопили штатные: "Позор!"
И разве что не били.
Их горл вибрирующий звук,
Хрипящее дыханье
Лишь закаляли беглых дух,
Расшатывали зданье.
Уже прочерчен был пунктир
У тех, кого клеймили.
Их основной ориентир -
Не версты. Нет. А мили.
Но горе тем, кого отказ
Вдруг настигал в ОВИРе.
Их все боялись. Как проказ.
Как самых гадких в мире.
И гнали их с работ взашей.
Без слов, навек и сразу.
От них чесались, как от вшей,
Как от дурной заразы.
6.
Залман с семьей "поймал" отказ.
Пока семья галдела,
Накрыл их тут же медный таз
Стального беспредела:
Все оказались без работ,
Без школы и без ясель.
Такой вот "избранный народ".
Такой всегда опасен.
За куском хлеба за кордон
Не выйти. Сразу - лагерь.
Сиди и жди дня похорон
В каком-нибудь овраге.
А твой ребенок хочет есть.
Он хочет пить. И в школу.
А ты крутись, чтобы не сесть.
И очи держи долу.
И Люба - замуж срочно. Раз!
Бегом - за армянина.
Уже законно - на Кавказ.
Проклятая година!
А на Кавказе люд другой:
Помягче. Там - участье.
И там уже ты - не изгой.
И можешь трогать счастье.
И тем спасла семью, отца...
Что было, то все - мимо...
Но будет помнить до конца
Про мужа-армянина...
Через четыре года власть
Дала "Добро": "Прощайте!"
Понавые...лись власть
Райкомовские шайки.
Поиздевались под топор,
Поупивались силой
И подписали приговор:
"Свободны". (От могилы).
Судьба отмеривала груз.
Судьба старалась вмеру.
Прощай Союз! Прощай Союз!
И это - не химера.
7.
И вот Италия. Отстой.
Преддверье рая? Ада?
И тоже случай непростой:
Здесь тоже выжить надо.
Здесь жди, когда тебя насквозь
Просветят на достойность,
Твои все правды вместе, врозь,
Религию и совесть.
И в долгий день, и в краткий час,
Забыв свои капризы,
Ты ждешь, чтоб лучик не угас
Надежды. То есть визы.
А время жмет тебя сильней
И голодом, и страхом.
И по ступенькам чуждых дней
Несешься ты от краха.
Бежишь, как серна или лось
От волка или тигра.
Ведь ты-то здесь - незваный гость
На берегах р. Тибра.
И Люба бросилась искать
Какую-то работу
Так, как дитя спасает мать
От страшного кого-то,
Так, как когда идут на дно,
Не песнь поют про очи -
Кричат желание одно:
"Я жить хочу! И очень!"
Она моталась, как могла,
По лавкам и подвалам.
Сгущалась мгла, мелела мгла...
Довольствовалась малым.
О том, сбылось что, не сбылось,
Она не сожалела.
Она вдыхала воздух грез
И вслух тихонько пела.
И это пенье "для себя"
Ей добавляло силы.
Она жила, родных любя,
Спасала своих милых.
...И только ровно через год
Им в США открыли визы...
Вот вам и "избранный народ".
И все ему сюрпризы...
8.
Она летела, как во сне
На Боинге крылатом.
А что в тот миг творилось с ней...
Она летела в Штаты!
Но где-то внутренне, вподспуд,
Брала ее тревога:
Да кто же ждет-то ее тут?
Хотела? Ради Бога!
Вдруг ждет кровавый Колизей?
Родных нет, нет знакомых,
Не говоря уж про друзей.
Но вспомнились райкомы...
И только в аэропорту
Кусок цветастой шали
Отринул вглубь тревогу ту:
Ее (ее!) встречали!
Стояла девушка в платке,
В руках держа плакатик -
Кусок бумаги на щитке.
И крупно: "Люба!". Нате!
...Ее не слопал крокодил.
Она опять на танке.
"Я к Мане ночью приходил
Тайком на Молдаванке..."
Опять битком весь ресторан,
Опять идут "На Любу".
Бал декольте шикарных дам...
Накрашенные губы...
Минуло целых двадцать лет.
Ушли-пришли надежды.
А мир, что был, того уж нет:
На нем не те одежды.
Царит компьютер, Интернет.
Райком? Про то не помнят.
Пришла пора для новых бед.
Их всюду просто комья.
Ты нынче вроде бы и "за",
Но держит тебя что-то.
Прольется поздняя слеза
Порой из-за того-то.
Жизнь поворачивает вспять,
Прямую силой правит.
И по спирали мы опять
Бежим по той же лаве.
Опять нас душит или жжет,
Мы снова так же плачем,
Зато всегда бежим вперед:
Хотим и ждем удачи.
...Летит Любаша до Москвы.
И вновь берет тревога:
Мечтает петь, но нет канвы.
Тревожная дорога.
Никто ее не знает тут:
Не заповедь святая.
Кого-то, может быть, и ждут.
Она про то не знает.
...Она проходит, где багаж,
А может, то - таможня.
А там такой ажиотаж!
С катушек съехать можно!
Наверно, встреча VIP-персон:
Плакаты, звуки тубы...
И видит Люба чудный "сон":
Повсюду: "Люба!", "Люба!"
12.03.2009 г, Кишинев
Иван Грозный
Записки летописца
1.
Остервенясь в бесплодье жён,
Бунтуют государи.
И не один был поражён
Сией греховной хмарью.
Но то Всевышний ведь не дал
Сыночка или дочку,
И на супруге, как вандал,
Не стоит ставить точку.
Терпи, молись, не сетуй, брат,
Приидет миг счастливый.
Пред Ним покайся: "Виноват!"
И Он подарит диво.
Увы, не всякий - друг лампад
И келии смиренной.
Он боле злу и гневу рад
И выспренности бренной.
Перешагнёт через одну
Бесплодную: так надо!
И сонм других пошлёт ко дну
И ждёт дитя в награду.
И, наконец, он набредёт
На то, что так он алчет...
Но как впоследствии народ
От выбора заплачет!
...Был в браке целых двадцать лет
Великий Князь Василий,
Но дни бессвязные, как бред,
Детей не приносили.
И плакал он, и злился он:
Супруга виновата!
Мол, кто потом взойдёт на трон,
Чтоб брат не шёл на брата?
В своих уделах-то и то
Те неспособны править!
Такая казнь Руси за что?
Желаю мира я ведь!
Безумец я иль супостат,
Соломонию - в постриг!
Хотя уже звучит набат
Неудовольствий острых.
Пустынный инок Вассиан,
Ревнитель брака зелья,
Пусть будоражит россиян
В Волоко-Ламской келье!
И на ревнителей на всех
Найду я враз управу!
Хоть то, что делаю я - грех,
Грешу я за державу.
... И Суздаль принял, заключил,
Несчастную царицу.
Всяк, не приемлющий причин,
Стал за неё молиться.
Но слух пошёл и поплыла
Молва в миру нестылом:
Она беременна была
И разродилась сыном.
А вдруг и вправду то - не ложь
И Князь стал нищ. С котомкой!
И не вспорол скольких бы нож
Литовского потомка?
Родил тот постриг и царя,
И грозного Малюту.
И только им благодаря,
Рыдалось век кому-то.
И только им благодаря,
Потом настала смута:
Итоги Грозного-царя
И грозного Малюты.
2.
Хоть по церковным всем делам,
Расторгнув узы брака
Вторично стать супругом вам
Не грезилось, однако
И в те далёкие года,
Как честные ни бились,
Законы твёрдые всегда
Священно обходились.
Не исключением стал Князь,
Великий Князь Василий:
Его, Великого, в сю грязь
Священно опустили:
Митрополит благословлял
На брак с Еленой Глинской,
И к изумлению бояр
Стал Князь с литовкой близким.
Бедняга ждал, что будет сын,
Коль взял он молодицу.
Но дело не было простым:
Всё не несла царица.
Она молилась, как могла,
Три долгих-долгих года...
И вдруг над ней исчезла мгла,
Исчезла непогода.
Взошло светило: Иоанн,
Царь будущий наш, Грозный,
"Велик добром и злом. Тиран" -
Историк скажет поздний.
Рожденья боль перенося
(В истории писалось),
От грома с молниею вся
Россия содрогалась.
... Чрез десять дней крещён был сын -
Свершалось в Лавре действо -
Столетним иноком, Босым,
На Славу и Злодейство.
И тот, кого сам Бог ласкал,
Впал ярко в жизни трепет.
И не проглядывал оскал
Сквозь тихий детский лепет...
Пройдёт три года-то всего
И бедная царица
Вдруг потеряет своего
Защитника-кормильца:
Охота, люд, пиры, родня
И вдруг какой-то чирей...
И он - в гробу! За три-то дня!
Вот как тогда лечили!
А трон российский получил
Властителя - Иоанна:
Не полетам пришёлся чин -
В три года. Слишком рано.
И стала править его мать,
Великая Елена.
Со всех сторон ей пела знать:
"Гляди, вокруг измена!"
И эта юная вдова
Всего в четыре года
Не ввергла царский трон едва
В лихую непогоду.
Дел достохвальных её новь
Затмили гласом бранным
Её тиранство и любовь
К Телепневу Ивану.
Ей тайно в пищу яд был дан:
У свиты нету срама.
И плакал маленький Иоанн
На отпеваньи мамы...
3.
И на Россию тень легла
Безвластия лихого,
И самовольства злая мгла
Сковала Русь в оковы.
Притворщики - веков напасть! -
Булаты обнажили,
Спеша по-своему припасть
К кровавой власти жиле.
Пошла гулять по людям месть,
И Правда затужила.
Залютовали Казнь и Лесть,
Кровь застывала в жилах.
И Дума правила страной,
А в ней - боярин в силе -
Всем заправлял. Никто иной,
Как Шуйский. Князь Василий.
...Уже он мнил себя царём
Средь козней, гнева, казней,
Но смерть отметилась на нём
Своей печатью грязной.
И подхватил кормило брат,
Иван Васильич. Дерзкий.
Пороков разных тайный клад.
Охоч до власти блеска.
Он довершить стремился месть
Над недругами клана,
И не одна всплывала весть:
"Почил такой-то рано".
Он в Думе - деспот.
Во дворце - единственно нахален.
С печатью чванства на лице.
Один в стране хозяин.
Он пред Иоанном не стоял:
Садился в спальне. Хуже:
Он в его кресло ноги клал,
Разваливался тут же.
Он грабил царскую казну.
Его клевреты - земли.
Насильем люд пускал ко дну
И разуму не внемлил.
Он, в мятеже врагов ища,
К царю врывался в спальню.
Державный отрок, трепеща,
Молился за опальных.
Всё видел юный Иоанн,
Впивал всё, как в утробе.
Не в то ли время был он зван
К Жестокости и Злобе?
Осталось малое дитя
Без папы и без мамы.
И вспомнит много лет спустя
Свои, чужие драмы.
Он вспомнит, сердцем очерствев,
Свирепство Шуйских лютых,
И заиграют свой напев
Опричники Малюты...
4.
Всему приходит свой конец,
И всем. Под Богом ходим.
Ивана Шуйского венец
Угас, как сыпь на сходе.
Но не исчезла власть сполна:
Её осталось жало.
А знать боярская, она
Металась и стонала.
Ков клана Шуйских лишь возрос:
Иван, Андрей и Фёдор,
Которых брат Иван вознёс.
И каждый был недобр.
Особо славился Андрей:
Столь наглый, сколь жестокий.
Он был средь братьев матерей:
Хранил злых дел истоки.
Один боярин, Воронцов,
Любим был Иоанном.
Для братьев Шуйских, подлецов,
Сей факт стал нежеланным:
Они при отроке слугу,
Как псы борзые рвали,
И показали, что врагу
От них спастись... Едва ли!
Молил, молил их Иоанн
Не мучить Воронцова,
Не внял мольбам жестокий клан:
Не ведал он такого.
В душе ребёнок лютовал:
Позор бесправной доле!
И мыслей бешеных отвал
Всё рос и рос в неволе.
Ему тринадцать было уж:
Разбег вот-вот начнётся!
Уже - не мальчик. Но не муж.
Ещё от клана гнётся.
Но ярость мечет имена
Пращой в больную память,
Чтобы потом вернуть сполна
И плаху жить заставить.
Ему б мечтать о чём ином:
Желанном и далёком.
Но он во снах разил мечом
И кровь текла потоком...
Во снах от крови был он пьян,
От мести - как услады.
И тишина от свежих ран
Была ему наградой.
А Шуйских клан всё исподволь,
Всё тешил его страсти,
Чтобы не чувствовал он боль,
А им чтоб быть у власти.
И в этой буйной слепоте,
Как в неге онемелой,
Весь этот клановый вертеп
Вершил страною целой.
А юный отрок жёг огнём
Зверей. И мучил кошек.
Резвился всласть: давил конём
И жён, и малых крошек.
Хвалили братья: "Вот он, смел!
Вот мужественный воин!
Наследник славных ратных дел!
Благой судьбы достоин!"
Какая светлая любовь
Без длительной разлуки!
Одни лишь кровь да власть, да кровь...
Живых стенанья, муки...
От его дерзостей любых
Они безмерно рады:
Чтоб угожденья помнил их
И позабыл досады.
Но отрок этот вперекор,
Лишь их досады помня,
Для них острил уж свой топор
И прятал мести комья.
А братья Глинские, дядья
(По маме) Иоанна,
Уже решили, что ладья
России кружит странно:
Как будто кормчий есть в ней, но
Её влечёт в пучины.
Прядёт, прядёт веретено
Интриги да кручины...
"Россия ждёт тебя, царя!
Пора с колен встать, парень!
Тогда тебе благодаря,
По клану мы ударим!
Россия ждёт тебя, царя,
И от тебя ждёт слова!
Чтобы тебе благодаря
Сбить шуйские оковы!" -
Шептали Глинские мальцу.
Шептали про улики.
И по недетскому лицу
Пошли изгибы дики:
"Я - пленник их! Но слышу хруст
Костей дробимых их я!
И крик от мук их из их уст
Да вечно не утихнет!"
Тут уже Глинские пошли
От страха мелкой дрожью.
И запетляли колеи
Меж правдою и ложью...
...Андрея Шуйского - итог -
Псарям на казнь отдали.
И грозный (в праведности) Бог
Молчал из своей дали...
5.
И вот ему семнадцать. Как
Пьянят весны намёки!
И за кулисы спрятан враг
И дней удел жестокий.
И люд, кишащий во дворце,
Почуял шумы тайны
И на его сплошном лице
Застыло ожиданье.
И штора тайны перед ним
Мала, как занавеска,
И видит люд державный нимб
И яркость его блеска.
То царь Иоанн венчаться рад:
Пришла пора желаний!
И никаких пред ним преград:
Соблазн любви - бескрайний.
Природа, токи бытия
В бескрайнем жизни море...
И его царственное "Я"
Всплыло, природе вторя.
И дьяки мудрые врассып
На Русь, как мухи, пали:
Алмазы девичьей косы
Для отрока искали.
И дочь Захарьиной, вдовы,
Нашли. Анастасию.
Но счастья дождь с Небес, увы,
Не хлынул на Россию:
Иоанн пороками блистал,
Как церкви - алтарями,
А его власти пьедестал
Блистал не янтарями.
Тьма прихотей, забавы, гнев,
Опалы, казни, страхи,
Россию наголо раздев,
Толкали её к краху.
А коли власти царской нет,
Любая вошь - вот власть вам!
Корысть, бандитсво, полный бред
Вершат всем государством.
И этот пир шальной чумы
Ведёт в провал кровавый,
Страну доводит до сумы,
Но не до грани Славы.
И чтоб надежды глас возник,
Чтоб брезжило спасенье,
В судьбу ворваться должен крик,
Как гром, как потрясенье.
И этим криком стал пожар:
Москва - в огне! Свершилось!
И её углей страшный жар
Воспламеняет... милость!
Иоанн вдруг кается в грехах:
Пожар - то Неба кара!
И бьёт ся в грудь. Не впопыхах,
И не под властью жара!
Прозрел сей отрок, аки спрут,
Какого укусили.
Явил печаль свою и тут
Боль изъявил к России.
И с этой даты жизнь вся в ней
Не венчана позором.
И собирание камней
Явилось делом спорым.
Родил "Судебник" юный царь,
Явив и ум и волю.
Сей государственный плугарь
Вспахал законов поле.
"Теперь я ненавижу зло
И славлю добродетель -
Творенье дел моих, не слов.
И Бог тому свидетель!"
Цитата дня его в веках
Должна б остаться власти,
Но на её чумных руках
Столетья - кровь и страсти.
Грядущий мир да будет нов!
Пусть рушатся оковы!
И слава шаткая веков
Да сгинет в жизни новой!
... Устроил царь не только Cвет,
Но Веру - дням в угоду:
Собор Стоглавный много лет
Плоды давал народу.
И Шмитт-саксонец шёл в Москву
С искусствами Европы,
И обучались мастерству
Никиты и прокопы.
Делам полезным несть числа:
Врачи ли, толмачи ли...
Круги от царского весла
По всей Руси поплыли...
А между делом, как бы в лёт
Таких полезных истин,
Знать будоражила народ:
Вон тот, мол, ненавистен.
Шептали Шуйские в углах,
Мир поджигая с плошки:
"Колдунья Глинская пожгла
Москву до головёшки!
Тиранят Глинские страну!"
(Тиранили, но с ними!)
И, нарушая тишину,
Мятежники бурлили.
И тут уж Глинских клан - в расход!
И Шуйские - у власти!
И плутовство - наоборот!
Такие вот напасти.
Терпи, Россия, и молчи
От века и доныне:
Тобою правят палачи
А то и подставные.
А мы, народ, - в плену у грёз.
Всегда в плену утопий.
И мучит нас один вопрос:
"Мы - главные в Европе?"
Мы - самый тот великий "Он",
Чьё имя - на скрижалях?
Но наяву мы видим сон,
Как нищета нас жалит.
А Шуйско-Глинская братва
С Невы ли, с Волги ль, с Камы ль,
Как ненасытная плотва,
Русь жрёт и жрёт упрямо.
Веками наш удел - сума.
Живём в навозной куче.
И нас История сама
Всё ничему не учит...
6.
...Когда твой прадед был в плену
Казанского Махмета
И много раз в ту старину
Белел от мук за это,
Когда все сто пятнадцать лет -
Татарские набеги,
Ужели от обид и бед
Ты б предавался неге?
Ведь за тобой - твоя страна.
Лежит во тьме печали,
В полон насилью отдана.
Тут чувства б не смолчали.
А долг твой не родил бы стыд?
Месть не запела б гневно,
Что в страхе прячешься в кусты,
Как нежная царевна?
Ты уж не юн: ты - царь и муж.
И в двадцать два - не плачут.
И коли взялся ты за гуж,
То не пеняй на клячу.
Иди, как путник, за звездой,
Черти свою дорогу.
Ты - стройный тополь молодой,
А не старик убогий.
..."Хочу покоя христиан,
Но не зловещей славы.
Иду походом на Казань,
Иду я в бой кровавый.
Пусть бьют в набат, пусть грозный гуд
Пробудит нас на битву.
И пусть татары побегут
От пуль и от молитвы.
И пусть татары побегут...
В церквях зажгите свечи!
Зови на битву, грозный гуд!
Зови скорей на сечу!
Спасти Россию от врагов
Свирепых, вечных, грозных -
Я вижу, мой удел таков.
Долой сию занозу!"
Был Иоанн в решеньи яр
И страстен, и упорен.
И на сомнения бояр
Ответствовал: "Я - воин!"
Он сам возглавил свой поход
И в воздухе незримом
От копий дрогнул небосвод,
И пыль восстала дымом.
7.
Но крик победы он исторг
Не скоро, как ни бился:
Четыре месяца восторг
В душе его томился.
Казань стояла, как скала,
Отчаянно и твёрдо.
Татары с криками "Алла!"
Крушили русских орды.
Ужасный залп, каменья, вар -
Казанских стен ответы -
Бодрили яростных татар,
Их зовы к Магомету.
Но всё же русские вползли
На стены и на башни,
И хлынул сабельный разлив:
Сходились в рукопашной.
Татары бешено секлись
Булатами, ножами,
И расползалась крови слизь
Громадой урожая.
Татары резались, крича,
Вопя в ужасной свалке,
И реки цвета кумача
Текли, как встарь, на Калке.
Дрались на улицах кривых,
В домах и на заборах,
И тел живых и неживых
Везде валялся ворох.
Но тут пыл русских поутих,
Татар не воевали:
Прельстясь сокровищами их,
В грабёж азартный впали.
Ожил, кто ранен, мёртвый. Всяк.
Трус, кашевар, служивый.
Их пыл и в смерти не иссяк
К корысти и к наживе.
Алкали все добыть меха,
Сокровищ, тканей, злата.
Мели подряд всё впопыхах,
Что подлые пираты.
Громили лавки и дома
(Достоин-недостоин),
Цвела сплошная кутерьма:
Чин путался и воин.
И каждый в стан тащил, что взял,
И возвращался снова.
И беспрестанно зрел накал
Сознания больного...
И побежало войско вспять:
"Секут, секут татары!"
И государь не мог понять,
Овец ли то отары?
Но не подумал о конце
Великого Похода,
Явил лишь ярость на лице
И всё такого рода.
Вскочил на бранного коня
И удержал бегущих,
Мечом по главам не звеня,
Явив великодушье.
И уж казанцам не помочь:
Нет у судьбы ответа.
И для татар настала ночь
Российского рассвета...
8.
Когда до Нижнего дошли
(В возврате из Похода),
Царю Иоанну поднесли
Вино иного рода:
Царевич Дмитрий был рождён
Женой, Анастасией,
И вот обрёл наследство трон
И в радости Россия.
И спрыгнул царь Иоанн с коня,
Обнял Траханиота
И плакал в радости, ценя,
Что Небо - за него-то!
И царь тут сам не сгоряча,
А истово, ко благу,
Одежду с царского плеча
Дал вестнику в награду.
И дал боярину за весть
Коня, как вихрь, лихого...
Но не поставил точку здесь:
Обнял Василья снова.
Чтоб радость светлую нести
России и царице,
Молился в храмах по пути
В любезную столицу.
И когда въехал он в Москву,
Толпой теснимый граждан,
То лицезрел он наяву,
Что он любим тут каждым.
Всяк руки-ноги целовал,
Толпа вся разодета,
И слышо, люд как восклицал:
"...Заступник! ...Слава! ...Лета!"
И ехал гордо Иоанн,
И клал он всем поклоны,
И был он в славе честной пьян,
В народной и законной...
9.
Но жизнь загадками полна,
Недолго сладко блещет.
То в ней душа от чар пьяна,
А то от зла трепещет.
То ты встречаешь милый взор,
Колдует голос нежный,
То видишь с некоторых пор
Лишь зло да дух мятежный.
...Как раз в тот год явился мор,
Всё мёл, что твоя сеча.
И Псков, и Новгород топор
Сей язвы искалечил.
Беда другая - вот она:
Казанцы - змеи в травах!
И эта царства сторона,
Что отсвет дней кровавых.
Вон воевода Салтыков,
Татар смиряя войском,
Полон испил в тисках оков
И пал за Русь геройски.
Он был зарезан на виду
У всех татар Казани.
И принял казнь не как беду, -
Как дар, не наказанье.
Не мог царь в язвах изнемочь:
Недуг сей не положен,
Пусть даже в царстве властна ночь!
Но царь был всем тревожим.
И когда мор сомкнул свой зев
И стихли чуть татары,
На Иоанна, озверев,
Пал молот чьей-то кары:
Его в каких-то двадцать три
В могилу в колеснице
Болезнь, застрявшая внутри,
Несла безумной жрицей.
Уж изощрённый стонет меч
По его трону, власти,
Уже готовят горы свеч,
Чтоб отпевать... Вот страсти!
Уж завещанье пишет он:
"Во власть войдёт Димитрий",
Уж нижет бунт боярский сонм
На царственной палитре,
Уж возмущаясь и ярясь,
Но в бунт ещё не веря,
Слабея, мечет царь во мразь
Ножи - оскалы зверя,
Но тут, о чудо! Волшебство!
Его Природа лижет,
И силы царские его
К нему спешат всё ближе.
И вот они бушуют в нём,
И вот он, царь, не распят.
И вот уже горит огнём
Его терзавший аспид.
Истома долгих, долгих мук
И хлад могильный рядом
Не запятнали его рук
Ни кровью и ни ядом.
Он все простил: живи, любя!
Ко всем явил он милость.
И снова, к царствию придя,
Взял власть, что покосилась...
10.
Когда болел, то дал обет
(Давать их - он любитель):
Для устраненья поздних бед
Пойти с семьёй в обитель.
Смиренным кельям бить поклон
Молиться, ждать и слушать,
Как чистый колокола звон
От скверны чистит души.
Когда средь сосен вековых,
Он Небо сотрясает,
Вот тут Господь дарует миг,
Когда душа - босая.
Душа раздета догола,
И нет в ней зла, лишь - пламень.
А зло и всяческая мгла
Стекают в серый камень.
И там, в Кириллове, уют
Блаженство и прохлада.
И нет там лжи, боярских пут,
И править там не надо...
Мечтал так царь. Но Максим Грек
(Из "Сергия Святого")
Погибель Дмитрия предрек,
Коль царь хлебнёт такого.
Но Иоанн желал идти,
Не внял, как сын, пророку.
И взял Димитрия в пути
К себе Господь до срока.
Пришёл довременный конец.
Ах, мать, Анастасия!
Когда достиг Москвы гонец,
Рыдала вся Россия...
Вещала птица-Гамаюн:
"Угодно Року свыше,
Чтоб через девять полных лун
Иоанн-царевич вышел"
И было так. И полилось
На подданных Иоанна
Сплошь милосердие. Не злость.
Оно лишь лечит раны.
...Меж тем - Ливония у ног,
Усмирены татары -
К тридцатилетию итог.
Иоанн - не юн. Не старый.
Тринадцать лет уж в браке он,
В любви к Анастасии.
Уж Фёдор, сын второй, рождён,
И дочка, Евдокия...
Живи и радуйся. Дай Бог!
Во благо всей России.
К тридцатилетию итог:
Ушла Анастасия!
Как Небо жаждет перемен!
И это его право!
То влево крен, то вправо крен.
Бесславие и слава!
Обрушен стержень царский. Крах!
Струна рвалась стальная!
Он шёл за гробом, как в цепях,
Так жалобно стеная...
И здесь - конец счастливых дней.
Иоанна и России.
Венцом печали стал на ней
Уход Анастасии...
11.
Вот казнь - наушники! Беда!
Вливают столько яда!
Вовеки впредь, потом, всегда
Как их иметь не надо!
Их зависть - это злой кошмар.
Их хитрость - просто чудо.
Коварство, зло - то от татар.
Предательство - Иуды.
Попал Иоанн в злодейства сеть.
Повержен так впервые:
Успели ближние напеть
Про чары роковые:
"Твои Адашев и Сильвестр
Тебя зачаровали.
И жаждут власти! Вот те крест!
Но ты поймёшь едва ли!
Они убивцы (прячут лик!)
Твоей супруги милой.
Так и тебя легонько вмиг
Домчат тож до могилы!
Коль не избавишь царский трон
От сей, как мор, напасти,
Мир возопит от похорон
Твоих и твоей власти!"
И дальше - больше. Больше. Яд
Царю, как сок, вливался.
Так день за днём. И гнев царя,
Как пламя, занимался.
И гнев царя стал жечь. Палил,
Рождая сплошь пустыню.
И все, кто предан был и мил,
Отступниками стыли.
А яд вливавшие, свой путь
Всегда одним венчали:
"Довольно слёзы лить, забудь,
Про беды и печали.
Здоровье надо поберечь.
Забудь скорее горе!
Тебе держать ещё свой меч!
Оставь печаль!" И вскоре
Забыл Иоанн недавний стон
И плач свой по супруге.
В пирах, в распутстве "плакал" он,
В тиранстве и испуге.
Но хоть Адашев и Сильвестр
Укором были в блуде,
Всё ж хор наветчиков, оркестр,
Пел громче. Пел о чуде.
И чудо было. День и день:
Текла от казней плаха.
И на Россию пала тень
Стенания и страха.
А кровь - в темницах, не в боях.
И чудо созревало:
В церквях, в Кремле, в монастырях,
Сгубил он душ немало.
Ещё - в Ливонии война,
С Литвой и так - со шведом.
(Тут жизнь заслугами полна.
Природный ум шёл следом).
Ещё и брак. Второй уже.
С княжной черкесской. Счастье!
Всё вёдро грезилось душе.
Да обрела ненастье.
Была красивою княжна,
Да нрав был дик. Как кошкин.
Душа жестокости полна,
Ну а добра - что в ложке.
И брак не вышел, стал стеной:
Царь ждал Анастасию.
И свой ковчег творил, как Ной:
К ней мысли уносили...
12.
Бежать на Запад - клич не нов
Давно уж для России,
И от её родных оков
Так ноги уносили.
Тогда и позже, и теперь
Бежит народ на Запад.
Не от вины. А просто зверь
Залюбит насмерть в лапах.
А зверь в России - это Зверь.
Его дыбы и дыбы,
Какою мерой их не мерь...
Измерить не смогли бы.
Такой отведал не один
Наш соплеменник власти:
С утра он - "по хорошу мил",
А к вечеру он - аспид.
А ночью может быть он взят
Под громкий плач домашних,
И навсегда прощальный взгляд
Застынет в муках страшных.
И тот, кто мог бежать, бежал,
Велик ли был он, мал ли,
Чтоб Некто на кол не сажал
И кости б не ломали.
...Боясь попасть в иоаннов бред -
Тиранства перегрузки -
В Литву бежал из града Дерпт
Царя любимец, Курбский.
Бежали многие. Не вдруг.
Попавшие в опалу.
Но бегство Курбского - недуг
Царёву пьедесталу.
Имел князь Курбский столь заслуг,
Столь знаменит был в славе,
Что перехватывало дух,
Какой позор державе!
...Обмен был письмами. И брань.
И язвы суесловья.
Не стало только меньше ран
Боярского сословья.
Гнев бил царя до синих стуж,
Царь требовал доносов,
А поле из боярских душ
Готовилось к покосу...
И вдруг царь едет, как бежит.
Обозом. Но куда же?
Со всеми чадами спешит.
С полком из конной стражи.
Осел в Коломенском. Декабрь.
Ему - тридцать четыре.
Зима. Дожди. Погода - хмарь.
И он - с душой не в мире.
"Молиться надо. Горечь зла,
Быть может, канет в Лету...
Судьба в потёмки завезла...
Не верен я обету..."
А через месяц Иоанн -
Письмо в Москву. Народу.
В нём в объясненьи действий - рьян.
И пишет им в угоду:
В дни малолетствия его,
Боярское правленье
Желало только одного:
Народа ограбленья.
О том пеклись, чтоб себе - всласть,
Отечества не зная,
И эта пагубная страсть -
Беда в стране сквозная.
А коли царь (один!) свой гнев,
Таким злодеям кажет,
То духовенство, нараспев,
Их белой сажей мажет.
А гнев царя - не на людей,
Не на купцов без лести.
Но пусть боярин--лиходей
Не минет твёрдой мести!
"И не хотя измен терпеть, -
Иоанн в письме том пишет, -
Покинул царство я теперь,
Ушёл туда, где тише.
И пусть мне Бог укажет путь:
Покинуть царство или
В боярской власти утонуть,
Во зле её и силе."
"Страшней тиранства - без царя!" -
Пришла столица в ужас.
И мысли той благодаря,
Вошла в движенье, тужась.
И в напряженьи том она,
Челом бия и плача,
Была Иоанну отдана
Под страхом. Наудачу.
Ведь царь условие изрек:
Казнить тех невозбранно,
Изменник кто. Но Имярек
Мог стать им поздно-рано.
Но из бояр никто не встал,
И не сказал, что "против".
Лишь только б царству - пьедестал,
А гнев... Он перебродит.
Опала, смерть... Всё то - не в счёт.
Царя вернуть бы царству...
Смиренных жертв река течёт
На помощь государству.
И въехал вновь в столицу царь,
Лицом свиреп и мрачен.
И чёрный ворон злое "Карр!"
Кричал истошно в плаче.
И был рождён царём оплот:
Опричники-тираны.
А ими мог быть только тот,
Кто предан Иоанну,
Кто знать не знал отца и мать,
Готов исполнить волю,
Чей род был низок (даже - тать!),
Кто брал или неволил.
И стало всё сходить им с рук,
Нигде на них - управы.
Один лишь Дьявол был им друг,
Сам Сатана кровавый.
Любой мог схвачен быть и бит,
Разграблен или выслан,
И мутный вал глухих обид
Катил по чёрным мыслям...
...О ком мы плачемся? О ком?
О ком страдаем слёзно?
О неподсудном нам "Райком"?
О власти одиозной,
Где ты - бесправнее раба -
Презрительно освистан,
Где твоя красная судьба -
Колодезная пристань?
Где прадед твой и не купец,
Но соловецкий узник,
И где за главного - подлец
Микитка-кукурузник?
О Времена, о Времена!
О Времена, о Нравы!
Ты повторяешься, страна!
Торишь свой путь неправый!
И от Истории свой лик
Таишь в бетоне-стали:
ИоАнн - твой Первый Большевик.
Твой Первый Ленин-Сталин!
...Царь убивал, судя, и вскользь.
Налево и направо.
И тот, в кого вбивал он гвоздь,
Смирялся с царским правом.
И корчась в муках, на колу,
У самого у края,
В молитвах слал царю хвалу.
Прощал всё, умирая.
Все в трупах: Волхов, Тверь, Шексна,
Москва-река... Стихия...
Покорнасть дикая одна...
Безмолвная Россия....
И - мор. Как кара. С ним и - глад.
Как бант в его петлице.
И крымский недруг без преград
Творит пожар в столице.
А царь, бежавший в Кострому,
Свой зад спасая праздный,
Всем, кто спасёт его Тюрьму,
Вручит в награду... казни.
Ты повторяешься, страна!
Страна угля и стали!
Во вновь лихие времена
Казнить не перестали!
И шед на казнь (вождя дар - жизнь!),
Несчастные кричали:
"Мы все умрём за коммунизм!
Наш вождь - товарищ Сталин!"
И вот вам кара вслед: Война.
И вождь - в её петлице.
И уж почти что отдана
Врагу Москва-столица...
И вождь, бежавший (на день ли?)
В Самару ль, в Кострому ли...
Все тайны красные земли
В могилах утонули...
Но вот как в подвиге народ
Придёт к Победе, Праздник
Ему даст вождь "наоборот":
Подарит многим казни...
О бессловесная страна,
Безмолвная Россия!
Покорность дикая одна
Да спящая стихия.
Проснёшься ль ты когда-нибудь,
Чтоб смыть упрёк мой слёзный?
Иль для тебя один лишь путь -
Страдать и быть обозной?
18.08.2005 г., Кишинёв
Борис Годунов
Записки летописца
1.
...Когда тирана смерть берёт
И меч злодейства отдыхает,
Раскрепощается народ
И счастье в душах обретает.
Но в час безвластия, свобод,
Державных распрей и интрижек
Ухватит скипетр власти тот,
Который к ней, к престолу ближе.
И на народ ярмо опять
Хозяин новый, непорочный
Воодрузит, как благодать,
Неукоснительно и прочно.
И вновь с овчинку - небеса,
И вот опять всё потемнело,
И скрежет власти колеса
Вершит привычно злое дело...
2.
...Когда царь Грозный Иоанн
Почил под общую усладу,
Народ бурлил, неделю пьян:
Так веселился. До упаду.
Но миг безвластия иссяк,
Как иссякает повод каждый,
Как отлетает дождик всяк,
С Небес пролившийся однажды.
Царевич Фёдор, тощ и хил
(Душою слаб и телом был он),
На царство русское вступил,
Но не держал его кормила.
Кормило было у вельмож,
Пяти вельмож Верховной Думы.
Мстиславский, Юрьев, Шуйский... Кто ж
Не славил троицы сей умной!
А с ними - Бельский. Гибок, хитр,
И нелюбим, и ненавидим:
Любимец Грозного. Кумир.
И Годунова мы с ним видим.
Боярин сей, царицын брат,
Был зятем гнусного Малюты
(Уж вот был кат, так это - кат!
Палач - от Дьявола! Прелютый!)
Тут наказала Дума тех,
Кто лютовал поручь с Иоанном:
И да искупит каждый грех,
Прослыв деянием поганым!
Вдова-царица и дитя,
Царевич Дмитрий, оказались
В пределах Углича, хотя
Москва при этом волновалась.
И говорят, что Фёдор, брат,
С младенцем Дмитрием прощаясь,
Волной печали был объят.
Рыдал, слезами обливаясь.
Ужели смог предугадать
Двух братьев вечную разлуку
И призрак смерти увидать,
И похорон, и жизни муку?
Ужели он впивал в себя
Интриг дыханье Годунова,
Так брата Дмитрия любя,
Что чуял запахи дурного?
Поплачь, брат Фёдор! Брат, поплачь!
Уже близка его могила!
Уж точит нож его палач,
Чтоб кровью руки обагрило!
3.
А вскоре злой и тёмный слух
Разнёсся язвой по столице:
Мол, истребить монарший дух
Боярин Бельский стал грозиться.
Де, на престол спешит завлечь
Дружка-советчика Бориску,
Уж на царя он точит меч
И, мол, крамольный бунт уж близко.
И легковерный наш народ
Под шёпот Ляпуновых, Шуйских
Мятежным войском у ворот
Навёл на Кремль тяжёлы пушки.
Кричали: "Бельского - на суд!
Сгубить он мыслит корень рода!"
Но Фёдор (царь) вмешался тут
И усмирился гнев народа.
Был Бельский в Нижний удалён,
Никто не тронул Годунова.
Как будто Роком избран он
Для государственного кова.
4.
...Не спистся Фёдору: как он,
Томимый запахами кельи,
Державой сей обременён!
Как ненавистно власти зелье!
Скорей Правителя найти!
А с ним исчезнут все несчастья!
И с ним закроются пути
В тревоги, в страх и в смрады власти!
Кто он, столь твёрд, умён, могуч
Вельможа, первый из боярства?
Кто, как расплавленный сургуч,
Скрепит пределы государства?
Пришла Ирина. Её власть
Была над Фёдором безмерна.
"Не дай, Ирина, в глупость впасть.
Дай мне совет разумный, верный.
Стою в сомнении у врат..."
Глядит царь Фёдор на супругу.
"Твоим спасеньем станет брат.
Слугой достойным. Псом и другом..."
Но жаль, не ведала она
О тайных устремленьях брата:
Не для коварства рождена.
И в том она не виновата.
А Годунов, сладкоречив,
Быстр смыслом, величавый видом,
К заветной цели подскочил,
Как нерастоптанная гнида.
Свидетель пишет, что Борис,
Чья совесть - просто онемелость,
Любого молча бы загрыз,
Когда бы выгода имелась.
Он много сделал для страны,
Для царства в целом, для России,
Но добродИтели нужны,
Когда б тебя не поносили.
А если ты - добро чрез нож,
Чрез кровь дитяти или подлость,
То никому ты не пригож,
И никакая ты не гордость.
5.
Когда царь Фёдор всё искал
Отдохновения от власти,
Когда пиры, коих алкал,
Уже не спорились отчасти,
Ходил пешком в монастыри.
Без честолюбия и славы,
Беря жену в поводыри,
Прервав блестящие забавы.
А Годунов пил власть, как Бог:
Сменял наместников и судей
И кто без правды жить не мог,
Грозил казнить их без прелюдий.
Удвоил плату для чинов,
Чтоб лихоимству быть без пищи
И чтоб "основа всех основ"
Уж не вела себя, как нищий.
Смирял мятежников умом,
Забыв про меч. А только словом.
И где проблем рос снежный ком,
Там всё решалось Годуновым.
Захват Сибири довершил,
Там заложил Тобольск с Тюменью,
Её пустыни заселил
Народом вольным и с уменьем.
И за границею обрёл
Приязнь и трепет уваженья.
И государственный орёл
Следил за каждым их движеньем.
И холмы Грузии легли
К ногам Правителя-владыки:
Стенанья Иверской земли
Услышал царь земли великой.
6.
Но сколько ты добра ни сей,
Оно острит обиды жало.
А зависть чёрная на ней
Для мести требует кинжала.
Бояре Шуйские - враги.
Иван Петрович и другие
Ни за какие пироги
Пред злом не гнули свои выи.
Бориса в кове утопить
Они сочли с Митрополитом
И дружно в заговоре скрытом
Челом царю решили бить.
Мол, царь, наследника-то нет.
И вот бесплодная Ирина
В его отсутствии повинна!
Падёт на царство тень, не свет!
Народ - в волненьи: гибнет род!
Иссякнет рюриково племя!
Но не иссякло ещё время:
Развод с царицею! Развод!
И да появится в Кремле
Царица новая. С потомством!
Но не сокрылись в подоле
России тайны вероломства!
Борис, почуявши, как вор,
Над ним беду и над сестрою,
Был сколь искусен, столь и скор:
Не дал себя ужалить рою.
Пристыжен был Митрополит:
Ведь молода ещё Ирина!
И пусть душа зря не болит:
Мягка ещё её перина!
Наследник явится ужо!
А то чего зря ковы строить!
И род, де, царский сбережём
И неча царство беспокоить!
И просто, на худой конец,
Ведь в Угличе - царевич Дмитрий!
Есть передать кому венец
И появиться в царской митре!
И был прощён сей хитрый ков
На диво и Митрополиту,
И Шуйским всем. Вот, де, каков
Правитель сей со своей свитой!
Но не таков был Годунов,
И вне его железных правил,
Чтобы оставить без оков
Того, кто с ним давно лукавил.
Он нанял верного слугу,
Как вор: для ложного доноса
И вот на "шуйском берегу"
Пошли-посыпались допросы.
Итог печалью осиян:
Два главных Шуйских сразу - трупы!
Позор, позор для россиян,
От этой казни гнусной, глупой:
Слыл знаменитым князь Иван,
Спаситель светлый нашей чести.
В почёте был средь россиян,
В Европе тоже был известен.
А тут Борис... Злодейский день
В святой обители Кирилла...
И его проклятая тень
Россию пологом укрыла...
7.
А Фёдор жил без суеты,
И слыл все в образе святого,
А челобитников, как стыд,
Бросал, бросал под Годунова.
А тот без имени царя,
Одним лишь именем сестрицы
Творил указы и творя,
Желал скорее утвердиться.
И ему сильно повезло:
В Литве и Польше вышло горе!
А от Руси отстало зло:
Почил навек Стефан Баторий!
Хоть смерть сия, как грозный Марс,
В себе несла войны начало,
Всё ж больше радовала нас,
Чем ляхов просто огорчала:
Скончался гений и злодей,
Всегда опасный для России,
И Годунов мог править в ней
Уже без страха и усилий.
И тут решил он рать собрать.
Решил, мол, что калач он тёртый,
И двинет шведа воевать,
Как Грозный царь Иван Четвёртый!
Но сел на бранного коня
Царь богомольный - хилый Фёдор
Подговорил Борис? Маня,
Маня царя на смертный одр?
...Война была - ни то, ни сё:
Одно финляндство и эстонство.
А на гербе большом её -
Везде - сплошное вероломство.
Мелькали Банер и Горн Карл,
Сабуров (тот, что воевода),
И царь на лошади скакал,
И билась, билась тьма народа...
Осада Нарвы и делёж...
Дележ Эстонии и Ямы,
И перемирия, и дрожь
Врагов поверженных, упрямых...
А Годунов ещё возрос
В глазах владык, держав и весей.
Как властелин-великоросс
Он стал везде-везде известен.
Богато он платил за труд:
Был щедр. Без скупости унылой.
А от налогов тяжких пут
Народ, как мог, освободил он.
И земледельцы - не без льгот:
Они не знали тягот дани.
А в правосудии народ
Почти не чувствовал страданий.
И в те далёкие века
При яркой низости монарха
Бориса твёрдая рука
Одна взрастила Патриарха.
И этот пышный титул-сан
"Московский и всея России"...
Он не родился просто сам:
Не без Борисовых усилий.
С тех лет - "Москва есть Третий Рим"
Пошло по миру. Эстафетой.
Всё было выстрадано им...
Но песнь казалась все неспетой...
8.
Хоть был Борис и всемогущ,
Но постоянно жил в кручине:
Мог вдруг лишиться райских кущ
При быстрой Фёдора кончине.
Тот был душой и телом слаб:
Ан, не дай Бог, помрет внезапно?
И ты, великий, мигом - раб?
Ох-ох-ох-ох! Что будет завтра?
Не стоит слыть тут мудрецом -
"Что ждет?" Темница или плаха!
Таким ему блистать венцом.
Никак не шапкой Мономаха.
Кто мановением руки
Легко сегодня двигал царство,
Мог жертвой пасть шальной реки
Реки Злодейства и Коварства.
Кружил Борис на высоте,
Взлетал всё выше, выше, выше...
Уже давно изгибли те,
Кого мог Федор, царь, услышать
И помешать ему взойти
На шаткий трон святой державы.
Он им пресек в лучах пути
И в мрак пучин спустил их главы.
Уже давно изгибли все,
Кого он только опасался...
Но на пустынной полосе
Царевич Дмитрий оставался...
И вот Борис призвал волхвов.
Призвал к себе в час тихий ночи.
И знали те, чтС Годунов,
От них в ответ услышать хочет.
И звездочёты по судьбе
Прошлись неслышным перебором...
"Венец мы видим на тебе, -
Дрожа, шептали они хором.
-- А править будешь ты семь лет.
И ни одной минутой больше!"
"Да хоть семь дней!" - Был им ответ.
"Но знай: король Литвы и Польши
После тебя пришлёт в Москву...
Пришлет на царствие... Расстригу.
И станет Русь писать главу
Про иноземцев злое иго."
"Свят, свят! - Крестился Годунов, -
Свят, свят! Венец такой ценою..."
И удалился от волхвов
И был с печалию двойною.
Но всё ж его душевный глад
Томил, томил венцовым пленом:
Он жаждал, жаждал во сто крат
Всё больше, больше стать нетленным.
"Царевич Дмитрий... Углич... Там...
Убрать препятствия тень злого..."
И жажда с болью пополам
Так жгли, терзали Годунова!
Так жгли-терзали, что он яд,
А с ним и нож вручил клевретам.
И горы золота, наград
Он щедро обещал при этом.
...Яд не подействовал, а нож
Рассек, как меч, младенца выю.
А вместе с нею этот нож
Рассек всю матушку-Россию...
5 июня 2005 - 1 февраля 2006 г., Кишинев
Василий Шуйский
Из истории русского народа
Летописец:
Когда бесцарствие и срам
Свершились смертью Годунова,
Когда безумство стало нам
Мерилом времени больного,
Когда расстригиных войск гул
Объял из Тулы страхом лица,
То сонм бояр не преминул
Бежать расстриге поклониться.
Они от имени Москвы
К нему спешили и спешили,
Как будто жили без канвы
И без неё всё царство шили.
Презрели Совесть, Стыд и Честь,
И всё, чем жили, всё презрели.
Времён печальная тех весть
Да и понятная лишь еле.
Мстиславский, Шуйские, вся знать
(Чины, Синклит и Духовенство)
Спешили гришкины познать
Презренье, подлость и главенство.
Печать царёву и ключи
Свезли вору сии вельможы.
Такими были москвичи.
И нынче есть такие тоже.
И вот в прекрасный летний день
Вступил в Москву Отрепьев Гришка,
И на Россию пала тень
Меча литовского. И Мнишка.
Звонили все колокола,
Москва в дурмане ликовала.
И не краснели купола,
И не чернели покрывала...
И только гришкин белый конь
Сёк по брусчатке злым копытом
И высекал из ней огонь:
Мечтал остаться незабытым.
Настало царствие вора,
Хотя точнее молвить "в?ра".
Пришла разгульная пора,
Пора пиров, бесчестий скорых.
Бесчестил Гришка и девиц,
И жён. Семейства и святыни.
И от греха не падал ниц
И не робел перед святыми.
И хоть Москва ещё жила
Хвалою этому расстриге,
Но его подлые дела
Уже давали дань интриге.
Уже народ шептался: "Он
Похож на дьякона, на Гришку!"
Уже пошёл прозрелый стон,
Что, мол, с ним, верно, дали лишку...
Уже Василий Шуйский сам
Казнил себя, что внял бродяге
И не отдался небесам,
А подло встал под его стяги.
Ведь он-то лично видел гроб,
А в нём - царевича убитым.
И промолчал, Отрепьев чтоб
Взошёл на трон... Судьбы орбиты...
Ночной совет в доме Шуйских
Василий Шуйский обращается в Василию Голицину
и Ивану Куракину:
- Жалею я, Василий и Иван,
Жалею я, Голицын и Куракин,
Что втянут был Бориской я в обман.
Да что уж - кулаками после драки!
Василий Голицын:
- Да что жалеть, боярин, что жалеть!
Ты нешто знал? К чему все эти ахи!
Иван Куракин:
- Голицын прав! Тут Рока видна плеть!
Как палача меч у главы на плахе!
Василий Шуйский:
- Да всё мне ведомо, князья!
Палач и меч... Но жгут сомненья.
Терзают душу... И не волен я
Отвергнуть их, предать забвенью.
Теперь я вижу, что зазря
Царевича-младенца кровь застыла
На платье у Руси. И только я
Повинен в этой подлости постылой!
Другие присутствующие - хором и вразнобой:
- Ужасное злодейство! Это - факт!
Весь Углич бил озноб от детской смерти!
Но ты, боярин, нет, не виноват!
Не верьте в это, граждане, не верьте!
Василий Голицын:
- Ну вот раскройся ты перед царём,
Внимавшим явь чрез Годунова очи...
Иван Куракин:
- И угодил бы в тихий водоём,
Задушен и утоплен среди ночи...
Василий Шуйский:
- Да я - не трус! И, право, не глупец!
И быть задушенным за просто так, без риска...
Но если б ведал, что расстрига сей, подлец,
Взойдёт на трон, благодаря Бориске...
Василий Голицын:
- Да что бы сделал ты, когда царица-мать
(Мать убиенного царевича!) так тоже
Злодеям же (злодеям же!) подстать!
Как повела себя! О, Всемогущий Боже!
Другие присутствующие:
- Да что пенять себе, боярин, что пенять!
Не рви волос своих и не печаль народа!
Войдём в покои, где почиет тать,
И изничтожим этого урода!
Ура! Ура! Злодея - на копьё!
Вчерашний раб да будет изничтожен!
Ах, Русь! В спасение твоё
Народ - вперёд! И сабли - вон из ножен!
Василий Шуйский:
- А может, кто сомнением томим,
Что царь в Кремле - не сам Отрепьев Гришка?
Я подтверждаю именем моим,
Что этот тать - посол поляка Мнишка!
Я лицезрел Димитрия, как вас.
И я безмолствовал и сам расстригу славил:
Убийцу-Годунова (и не раз)
Мечтал убрать я с трона против правил.
И тут - Отрепьев! Боже! Повезло!
И ты, народ российский, мне поверил!
И сонм бояр, дворян толпою зло
Открыл пред Гришкой настежь наши двери!
И он взошёл на трон под ляший вой,
Венцом сияя древним Мономахов.
Но стон поплыл над отданной Москвой
От грабежей и от насилья ляхов.
Сей самозванец, этот мнишков плут,
Поставил крест на Вере и Законе.
Мы все страдаем от латинских пут,
А в храмах наших - ляховские кони!
Мы вместо глав сияющих церквей
Должны увидеть римские костёлы.
Кичливый лях сильнее и сильней
Пленяет Русь, её леса и долы!
Иль мы хотим под стенами Москвы
На все века иметь Литву и ляхов?
Иль наш народ: вы! Вы и вы!
Отдаст им честь и ляжет мёртвым прахом?
Не я ли первый уличить дерзнул
Злодея, плута, вора и расстригу?
От вас я слышу одобренья гул:
Вы не снесёте иноземства ига!
Но есть, которые хотят
Иль жаждут страстно! Как Басманов Петька!
Предатель сей нас топит, как котят!
Заметь, народ, предателя! Заметь-ка!
И мне он головы чуть не отсек:
Уж под секирою покоилась на плахе.
Но остановлен был Всевышним смерти бег,
И застонал палач от горести на взмахе!
Да будет у России лучший царь!
Пусть даже и не рюриковой крови.
И да развеет он безумства хмарь,
Безумства от любви и нелюбови!
Все сотские, пятидесятские к утру
Должны поднять народ, военных...
Василий Куракин:
- Мне это дело - по нутру!
Доходит до мечтаний сокровенных!
Василий Шуйский:
- Расстрига нынче с Мнишкой - под венец,
А мы под пышность эту - свои рати.
И невдомёк ему - пришёл ему конец.
Протрёт глаза едва ль. С какой же стати?
Итак, вперёд, народ! Вперёд за нашу жизнь!
За Веру, за Россию! За Державу!
Сплотись, народ! Сплочённее держись
И обретёшь Величие и Славу!
(Все расходятся)
Покои Лжедмитрия. В них - боярин Басманов,
сам самозванец и поляк Мнишек - тесть Лжедмитрия,
Сендомирский воевода и отец жены Лжедмитрия Марины
Басманов, обращаясь к самозванцу:
- Хочу предостеречь тя, государь:
Москва бурлит. В ней очень неспокойно.
На площадях открыто лгут, что царь -
Поганый царь. Что трона недостоин.
Что, де, совсем не чтит святых икон,
Не любит набожности, груб и гнусен в явствах.
Не чистым в церковь ходит и поганит трон:
Ни разу в бане не был! Стыд для государства!
Что, без сомнения, ты - явный еретик,
Влекомый дьяволом. Ведут себя так броско!
А мой наушник слышал даже крик
"Изгубим Гришку!"
Воевода (крестится):
- Свята Матка Боска!
Басманов:
- А вот ещё народ разносит слух,
Что мыслишь изгубить бояр, чинов и граждан
В потехе Сретенской. Мол, пусть испустят дух.
Крамола, мол, почти стоит за каждым.
А после ляхам передашь Москву:
В добычу им российскую столицу!
Дозволь твоих клевретов созову,
Чтобы тебе во мне не усомниться?
Воевода:
- Ты, Государь, послушай-ка Петра.
Толпа страшна. Увидь беду воочью!
Не тешь себя в утехах до утра:
Все преступления творятся часто ночью.
Схвати крамольников, уйми сию чуму!
Отправь безумцев разъярённых на кладбище!
Тем угодишь покою своему.
Держи в руках тугое кнутовище!
Самозванец воеводе:
- Ха-ха-ха-ха! Тьма страхов! Круговерть!
Насколько все вы малодушны, ляхи!
Перед собой вблизи я видел смерть.
Мне не знакомы трепет, дрожь и страхи!
В моей руке - Москва и весь народ.
Ничто не смеет быть без моей воли!
Не стану рыть нору себе, как крот,
И обольщу себя: не царь я нынче что ли?
Нет, то не свет обманчивой луны!
Вот, вот он трон с московскою царицей!
И мне дела велики суждены!
Воевода тихо:
- Гляди, зятёк! Не кукарекай птицей!
Следующий день, 17 мая 1606 года. Храм Успения.
Толпы вооружённых людей. Василий Шуйский держит
в одной руке обнажённый меч, в другой - Распятие.
Василий Шуйский толпе:
- Во имя Божия - к еретику! Вперёд!
Наш час настал! Назначено свиданье!
Да победит врага святой народ!
Уж близок миг священного изгнанья!
Народ, вперёд! Покончим с подлецом!
Освободим от ляхов наши выи!
И осквернённый трон с святым венцом
Вернём поруганной России!
Толпа:
- На штурм! На штурм расстригина дворца!
На копия воздеть иуду Гришку!
Да устоим в порыве до конца
И да изгоним из России Мнишков!
(Толпа врывается в царский дворец)
Первый:
- Сюда, сюда! Ах, мать твою, темно!
Второй:
- Да ты кудась уткнулся своим рылом?
Первый:
- "Кудась, кудась!" Не видно! Вот гумно!
Гляди, куда толпа поворотила!
Второй:
- Бежим, бежим! Не то потом без нас
Злодея разберут на части скоро!
Первый:
- Ты прав, сосед. Гляди, неровен час,
Мы запоздаем к приговору!
( Убегают)
Покои Лжедмитрия. Услышав звуки набата,
он встаёт с ложа и спешит одеться.
Лжедмитрий:
- Набат, набат! Откуда сей набат?
Эй, люди! Разбежались все вы что ли?
Вбегает слуга:
- Да, Государь! О, ужас! Там, у врат...
И... говорят... Москва горит... Но боле...
Лжедмитрий:
- Свирепый вопль народа! Глянь, в окне...
Блистание мечей и копий лИсы...
Вбегает Басманов:
- Ах, Государь! Мятеж! Хоть страшно мне,
Велю узнать предлог. Что эти бесы...
Пока ж беги, спасайся, Государь!
Не легкомысленничай в эту передрягу!
(Выскакивает в сени и натыкается на вооружённого
мятежника)
- Ну что, холоп! Ударь меня, ударь!
Мятежник:
- А ну-ка выдай своего бродягу!
Летописец:
- Басманов кинулся назад, захлопнул дверь,
Телохранителям велел держать мятежных.
"Мятеж! - кричал он самозванцу, - и теперь
Ты избеги сих "любящих и нежных!"
Ты избеги, которые тебя
В покои царские вносили всей толпою,
Назло царю, не искренне любя,
А мстя ему через тебя. Тобою.
Хотя он мёртв уж был, но в те часы,
Они тобой отмщенья смрад испили
И бросили Россию на весы,
Про Честь и Долг, и Веру позабыли.
И я таков был. И на мне пятно.
И пусть свидетелями станут эти стены,
Я не предам тебя, Димитрий, только... но...
Погибнуть суждено мне за измену!"
Он вышел на крыльцо умерить пыл:
Любой нормальный ведь не крови ищет.
Но там, его увидя, завопил
И нож вонзил во грудь ему Татищев.
"Умри, злодей", - сказал он, вынув нож,
И тело бездыханное вниз сбросил.
И по лицу толпы промчалась хладом дрожь,
Как будто был не май, а злая осень.
...Уже народ вломился во дворец...
Уже разоружил повсюду стражу...
Охо-хо-хо! Тяжёл он, мой венец!
Но зря бумагу я пером не мажу.
Глядишь, какой Правитель и поймёт
Да и потом своим потомкам скажет,
Мол, если ты народу - непосильный гнёт,
То не спасёт тебя любая стража!
...Скакнул расстрига из палат во двор,
Ища в прыжке спасенья и надежды.
Но скор прыжок был. Даже слишком скор!
И плут сомкнул от боли свои вежды.
Разбил и голову, и грудь,
И подвихнул невольно ногу.
И кровь из ран стекала... Жуть!
И застывала понемногу...
С него под рёв толпы и стон
Сорвали царские одежды,
Одели в рубище и он
Стал снова Гришкою. Как прежде.
И он заплакал, увидав
Своих недавних слуг во злобе,
И содрогнулся, как удав,
В предсмертной дрожи и ознобе.
Народ кричал: "Винись, злодей,
Не то окончишь, как Басманов!"
И толпы ярые людей
Напоминали басурманов.
И тут - два выстрела. И смерть.
И черни яростной экстазы...
И ся чумная круговерть
Была страшней любой проказы.
Но Мнишку всё же, хоть жену,
Спасли восставшие бояре.
Как оказалось, чтоб войну
Начать с другим лжегосударем.
Ну а потом - набат, набат...
Гуляй российская стихия!
На ляхов пёр московский град,
Гуляли воины лихие.
Рубили ляхов. Всех и вся.
Секли мечами и вопили:
"Губите недругов, "крев пся!-1"
Уж нашей кровушки попили!
Уже дома решили враз
Все разнести в куски из пушек...
Но тут бунтующий экстаз
Самим же Шуйским был потушен.
... Страна осталась без царя,
Народ покоился средь мира...
И всё кому благодаря?
Какому петь хвалу кумиру?
А властолюбие, что ржа.
Стремит свой алчный взор к короне.
Берёт добычу мятежа,
Чтоб оказаться вдруг на троне.
И вот наутро после сечь
Василий Шуйский, весь во славе,
Собравши Думу, молвил речь
Умну и хитру, и лукаву.
Речь Василия Шуйского в Думе:
- Явил к России милость Бог,
К потомкам Грозного Иоанна.
Его нам разумом помог,
Как отвязаться от капкана.
Ещё державные князья,
Те, что из племени варягов,
В час сей святой напомню я,
Не посрамили наших стягов.
И я, потомок их и князь,
В блестящей службе государству
Тож не ударил лицом в грязь,
Свой опыт весь я отдал царству.
Наследник Грозного был слаб,
И власть - в руках у Годунова.
Святоубийца сей и раб
Потряс державные основы.
Не будь убийства, мог ли вор,
Известный нам как Лжедимитрий,
Так быть в успехе царском скор
И к нам впустить рать ляхов хитрых?
И мы виновны в грехе сём
И претяжёлую расплату
Мы перед Богом понесём.
Он отвечать велит когда-то.
Но всё же страх преодолев,
Загладить часть греха смогли мы,
И каждый ляхов, аки лев,
Рубил мечом неодолимо.
Да, много крови меч пролил,
Но дело правое свершилось.
Так, видно, Бог благословил.
И такова к нам Его милость.
Теперь, избыв злодея впрямь,
Должны решить, кого на царство
Благословить нам. Не мирян,
А ясно дело: из боярства.
Но муж сей должен быть умён
И знатен родом. И не юным...
Летописец:
- И свой портрет представил он,
И стало ясно всё для Думы.
И не дерзнул никто восстать,
Никто не ляпнул слова едка...
Вот так монархом можно стать.
И это деется нередко.
И Шуйский стал им. Вне Кремля.
На Лобном Месте. Среди граждан.
Там, где в крови тряслась земля,
Там он приветствуем был каждым.
И там же стыл расстригин труп.
А рядом с ним свершалось действо.
Народ кричал, Велик и Глуп.
Вершил Геройство и Злодейство...
_____
1 кровь собачья (польск.)
27 апреля 2005 г.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com