МАНИФЕСТ О ПОЛНОЙ НЕСВОБОДЕ
или записки декларативно-спекулятивного характера
Часть 1
Литературная карта края активно меняется. Особенно это заметно на примере поэзии. Впрочем, так было всегда - читать стихи прямо сейчас, от начала до конца, это вам не читать прямо сейчас повесть, роман или хотя бы рассказ. Поэты всегда форматируются скорее прозаиков. Потому - о поэтах, точнее, о поэзии, о том, что в ней меняется?
Великий информационный потоп, вымывающий из сознания читателей индивидуальные черты, заставляет искать новые пути, всматриваться в себя в контексте настоящего времени. За стихами неизбежно стоит поэт, как тот, кто говорит не просто так, кто отвечает за свои слова, даже в своё кажущееся отсутствие. Но в том-то и дело, что в стихах отсутствия не существует. Вообще, поэзии присуща та позорная нагота присутствия, которая и делает её поэзией с живым, стоящим за ней поэтом.
Поэт всегда как что-то постыдное, на что смотреть не принято, больно и соблазнительно одновременно. Как если бы смотреть на человека, бредящего на кровати туберкулёзного отделения, худого, задыхающегося. В подгузниках, которые ему надевают, потому, как он уже не может и не понимает, что в сортир нужно подняться. Потому что ему это уже не стыдно - не поднимаясь лежать в подгузниках. Да и не поднимется он уже никогда. Вот здесь, при ТАКОМ настоящем и возникает то, во что верится. Верится, потому что ЭТО настоящее можно опровергнуть только другим таким же. Вот здесь, при таком настоящем и появляется поэт. Предметы уже теряют самоценность и становятся знаками, символами, метафорой, декорацией.
Отсюда и окружающий мир, в стихах современных поэтов, как никогда театрален, заполнен бутафорскими предметами. Оттого этот мир часто бредОв. Ценным бывает только одно - сознание, голос, который перечисляет предметы, обставляя декорациями сцену для маленьких (и немаленьких) личных трагедий. Как никогда, в стихах масса частных, личных, интимных подробностей. И это не желание остановить мгновенье, это желание сохранить хоть что-то от проходящего мгновения, острое осознание, что мгновение НЕ ПОВТОРИТСЯ НИКОГДА.
Такое осознание может быть у того самого человека, что задыхается на больничной койке. Ведь жизнеспособные стихи не обязательно жизнеутверждающие, но всегда обосновывающие жизнь, именно жизнь. Всё дело в том, что обосновывать смерть нет необходимости, а если и делать это, то лишь по причине поиска смысла-бессмысленности жизни. Вот она - жизнь - есть и что с этим делать? Что есть такого, о чём действительно стоит сказать?
Один мой знакомый поэт как-то сказал (а мы тогда сидели у него на кухне, курили и говорили о популярности Интернета, «Одноклассников», «в Контакте» и т.п.): «Поэзия, это иллюзия, но такая, что замещает реальность». Я тогда подумал, насколько настоящей должна быть иллюзия, чтобы в неё верилось, и кто за неё должен отвечать, за её появление? Как пишет поэт - легко ни за что не отвечать, ни за свои стихи, ни за поэзию, тогда любой собственный лепет кажется интересным. Действительно, отвечать за что-то страшно, тяжело и неудобно, а ведь и за понимание тоже нужно отвечать. Какие-нибудь мальчик или девочка, что читают свои стихи - они приходят и читают, а им говорят - поэзия умерла сегодня. Говорят, потому что отвечать за этих ребят тоже страшно, тяжело и неудобно, а за себя отвечать не хочется ещё больше.
Знаете, все разговоры о смерти поэзии (сегодня, завтра, когда угодно) - ложь и страх ответственности. Поэзия умереть не может, потому что говорит на общем языке всех влюблённых. Можно тысячу раз понимать, что это язык поэзии, но чувство его жизни напрямую связано с чувством жизни в себе. Это неизбежно и необходимо, если речь не идёт о стихах, что пишутся к свадьбам и юбилеям. И если я говорю о литературной карте, то имею ввиду вполне живое и жизнеобосновывающее, всё то, что пишется сегодня в контексте настоящего и времени, и жизни.
А в настоящем есть они, поэты, у которых нет ничего, кроме слова и голоса. Как всегда. И при всей кажущейся свободе, они несвободны как никогда раньше.
Само представление о свободе, традиционный дух русского анархизма, несвободно от себя. И поэзия - бессмертна, потому как в ней заключены взаимоисключающие противоположности. Потому и ищут поэты сегодня ту несвободу, что смогут противопоставить всеобщей свободе, понятой, как вседозволенность. Потому и заключают себя в рамки несвободы - в рамки глубоко погружённого в себя сознания.
Собственно, взгляд погружён в себя постольку, поскольку происходит идентификация. Есть некая потребность вспоминания, что-то вроде инстинкта, способа организма спасти вид человека разумного в контексте сегодня. Что-то вроде перенесения инстинктов организма на спасение души. Мир меняется с изменением количества получаемой информации, виды приспосабливаются. Остаются только самые важные, ранее приобретённые способности.
И ещё раз о том человеке на больничной койке, точнее, о том, что он видит в своём предсмертном бреду. А видит он - то важное, что было в его жизни. И, ведь правда, если он вспоминает о невымытой тарелке, значит, для него она оказалась той метафорой, что вытягивает за собой целый жизненный пласт, а то и всю жизнь.
Стихи - всегда рассказ, где невымытая тарелка может вытянуть целый кусок жизни. Но стихи всегда рассказ о «произошедшем», впрочем, как и любой другой рассказ, бред, галлюцинация, но рассказчик всегда здесь и сейчас. Более того, здесь и сейчас рассказчик уже совершенно не тот, кем был, когда проживал, писал и т.д. свою историю. Другими словами всё сводится к тому, что стихи - всегда рассказ о себе другом, от имени другого себя, ненастоящего (в смысле времени). Иллюзия, замещающая реальность. А иллюзий сейчас хватает везде, кроме поэзии - друзья в «Одноклассниках», «в Контакте» - иллюзия, доведённая до уровня настоящего (в смысле живого, не иллюзорного).
В поэзии же иллюзий - настоящих, тех, в которые верится - пока очень мало. Чувство полной свободы сыграло с поэтами злую шутку - они оказались на открытом пространстве, и беззащитность стала очевидной, а, следовательно, только ленивый не бросил камень в поэзию.
Поэты нашли выход. Полная несвобода - то поле поэзии, что активно сегодня засеивается. Правда, пока в основном сорняками. Но, погружаясь в себя, создавая миф, обставляя миф, как новую квартиру - развешивая на стенах этого нового дома фотографии друзей и любимых, рассаживая на балконах свои, небольшие, пока садики, поэты выживают.
Полная несвобода, как жизнь внутри иллюзии, что, в конечном счёте, и даёт сегодняшнюю поэзию.
Часть 2
Как-то, будучи в Алтайском доме литераторов, я говорил с одним человеком, который в разговоре употребил такую, очень парадоксальную, на мой взгляд, фразу - наш литературный журнал консервативен. Важен тут не сам разговор, а вдруг возникшая тема - тема консерватизма.
Послушайте, консерватизма в литературе не существует, и это правда. И уж тем более, не существует консервативной поэзии. Если вам человек говорит - консервативный литературный журнал, то речь идёт только о журнале, но не литературе. А если бы искусство, которое создаётся сегодня, могло быть консервативным, то оно бы стояло в тупике.
Можно с пеной у рта доказывать, что стихи современных молодых поэтов непонятны и нехороши и это будет о многом говорить, но всегда о человеке, не о стихах. Настоящие стихи всегда чуть преждевременны. Оттого их часто и ругают, потому что поэт то живёт здесь и сейчас. Ругают от высокомерия своего, желания доминировать (инстинктивного), от скуки, упрямства или нежелания ответственности. Частое внутреннее оправдание - что этот ребёнок может знать об искусстве, чего не знаю я.
Не нужно этого бояться. Нужно понимать, что за свои стихи поэт несёт ответственность сразу, здесь и сейчас.
Что самое интересное, оказывается, поэзия вообще ни в каком и ни в чьём обосновании не нуждается, кроме ответственности за неё. Как смерть или любовь. Как твоя собственная жизнь.
Полная несвобода от собственной жизни, как факт. А как быть с полной несвободой от собственной поэзии? Поэт всегда живёт двойной жизнью и вопрос только в том, насколько та, вторая иллюзорная жизнь проживается им по-настоящему. Вот, об этой, второй жизни только и стоит говорить, остальное - стихи к юбилеям и свадьбам.
Вспомнил сейчас Алису в Зазеркалье, точнее, историю с розами, которые перекрашивали для Королевы. И ещё чьи-то армейские (тюремные) истории о подкрашивании травы в зелёный цвет осенью, к приезду начальства. Консерватизм всегда занят подкрашиванием, бальзамированием, чем угодно, но к поэзии это не имеет никакого отношения, равно, как к поэтам, что живут здесь и сейчас. Консерватизм уместен в истории (как науке), и не стоит обманываться словом «литературный», так же, как не стоит подкрашивать траву в стихах. Потому как в конце это превратится в вашу собственную жизнь, за которой жизни не будет, а только увядшая трава и поблекшие розы другого цвета.
Однако, я никого не намерен здесь учить жизни или стихам, всё сказанное сводится к вопросу выбора и личного поэтического опыта. Всегда можно подкрасить траву или розы, и когда придёт начальник, он будет доволен. Всегда можно не красить, и придёт живой человек вдыхать запах настоящего цветка. Важно понять, кому ты пишешь, начальнику или человеку. А личный поэтический опыт… Каждый поэт абсолютно свободен в выборе содержания своего сада, свободен в границах своего мифического, иллюзорного, замещающего реальность сада. Потому что поэзия - всегда миф, но такой силы, которую можно противопоставить силе реальности.
Часть 3
Гимн и обвинение поэзии.
Разнообразие внешних форм товаров, пестрота их, но однообразие содержания – лучше всего характеризует здесь и сейчас, то есть – сегодня, то есть – современную реальность.
В конце концов, всё разнообразие услуг, товаров, политических партий имеет своей основной целью скрыть в пестроте форм всегда однообразное содержание, точнее, однообразие основной идеи или побуждения – извлечение выгоды/прибыли.
В этом смысле, поэзия всегда есть метод борьбы изнутри, как то, что традиционно не продаётся.
Действительно, художнику, либо скульптору недостаточно озвучить идею – идею необходимо материализовать в объекте искусства, а объект материализованный - вполне продаваем…
Разумеется, данные рассуждения имеют статус общих и, скорее, ближе к роду софизмов, однако…
Художник и скульптор являются не только генераторами идей объекта искусства, но и теми, кто превращает идею в объект материальный, то есть художник и скульптор – сами производители.
Музыкант вполне претендует на роль агента борьбы, но отсутствие текста делает музыку орудием борьбы стихийным, несемантическим (в определённой степени), что, в свою очередь, усложняет расшифровку послания, делая это послание всеобщим и, одновременно, размытым. Музыка универсальна и обращена к человечеству, но не к конкретному человеку.
В чём же тогда преимущество поэзии? Во-первых, поэзия сама по себе является звуком, что даёт ей возможность отнять у музыки главное преимущество перед другими видами искусства – звучание. Решающим оказывается «во-вторых» - во-вторых, поэзия, как тонко отметил Иосиф Бродский, искусство безнадёжно семантическое. Причём, кажущееся ограничение среды влияния текста на носителей языка, того, на котором говорит поэт, становится отдельным преимуществом. Музыка, как голый звук, звучит одинаково для носителей любого языка, поэзия же нуждается в переводе, а при переводе часто приобретает новые смысловые аллюзии, которые зависят от особенностей культуры народа, на чей язык осуществляется перевод.
Теперь вернёмся к тезису о том, что поэзия всегда есть метод борьбы с однообразным содержанием, другими словами, с тавтологией. Если извлечение прибыли/выгоды от вовлечения человека в разного рода процессы, и создание (как производная) массовой культуры – это традиция тавтологии, то традиция поэзии – борьба с тавтологией внутри каждого отдельного человека. Роль каждого отдельного поэта не только различна, но индивидуальна, как, бывают, индивидуальны различные формы стихов. Различие ролей поэтов – это разнообразие, грубо говоря, отделов внутреннего мира и разнообразие чувств человека, его переживаний и страстей. Более того, поэт не производит книги. Для того чтобы донести идею поэту достаточно голоса, данного ему самой природой, а все специальные приспособления – суть множители, либо объекты будущего копирования. В чистом виде, продукт деятельности поэта – умозрительные, даже, чувствозрительные идеи, которые влияют на человека ещё не будучи заключены в объект продажи – в книгу. Также стихотворение можно дословно воспроизвести наизусть, в отличие от той же музыкальной мелодии. Стоит заметить, что максимально дословно воспроизвести мелодию наизусть легче и проще при наличии к ней стихотворного текста, то есть, как песню.
Теперь остаётся уточнить один из главных вопросов о поэзии – зачем, зачем она нужна человечеству в практическом смысле? Здесь самое время вспомнить о том, что продукт деятельности поэта – идея. Как известно, для генерации идей – новых, свежих, заманчивых – необходимо иметь нестандартный, нешаблонный взгляд на вещи и явления, в общем, необходимо быть в большей или меньшей степени личностью творческой, поскольку главный двигатель исторических прогрессов – это открытие. Знаменитое «эврика!» имеет статус озарения, озарение же синонимично откровению в частом симбиозе с интуицией. Разум лишь упорядочивает слова и мысли, что текут по новому руслу, пробитому этим самым «эврика!».
Все великие люди – и добрые, и злые гении – были людьми с нестандартным мышлением, то есть с явно выраженной частью внутреннего Я, которое движет всеми поэтами. В какой-то степени, все великие люди были поэтами (кстати, многие даже пописывали стихи).
Кто сказал, что поэзия прекрасна, тот сильно заблуждался, так как поэзия – разнообразна, прежде всего, и не ограничена рамками стихосложения, а кроме полевых цветов вполне может рассказать и о цветах зла. Идеи, сгенерированные поэтической частью сознания, могут стать картиной, скульптурой, музыкой, рифмованным текстом, но так же могут стать и нестандартной агрессивной или мошеннической стратегией. Поэзия занимается созданием мифов и несёт в себе мошенничество изначально - написать можно не только прекрасный миф, но и миф ужасный. Качество любого поэтического мифа - то есть любого мифа вообще - зависит от мотивации пишущего.
Итак, господа поэты, давайте пожелаем себе, чтобы нашей главной мотивацией была ЛЮБОВЬ!
Иван Образцов.
январь 2011г. - февраль 2012г. Барнаул
Рецензия на сборник Михаила Гундарина «Старый поэт и другие стихи»
Несмотря на огромное количество попыток привлечь читателя через заигрывание с ним, через его развлекание, поэзия Михаила Гундарина не имеет совершенно никакого отношения к так называемому развлекательному жанру, и очередной сборник стихотворений – лишнее тому подтверждение.
В данном контексте под развлеканием я подразумеваю всё то, что доносит до читателя основную идею текста такими методами, как шутки-прибаутки, откровенный стёб, эпатаж, использование ненормативной лексики. Гундарин, хоть и грешит порой ненормативными вставками, но делает это искусственно, выморочно. В такие моменты лирический герой поэзии Михаила Гундарина похож на Александра Гордона, сыгравшего в фильме по роману В. Пелевина «Generation П» роль Ханина и произнёсшего знаменитое матерное из трёх букв с принуждённой улыбкой добровольно изнасиловавшего себя человека. Но что же представляет из себя поэзия сборника – без этого замечательного отступления?
Для начала нужно иметь в виду, что круг читателей (не путать с «почитателей») поэта Гундарина, тех, кто действительно понимает все его символы, метафоры и большой объём цитатности – это, прежде всего, люди знающие, искушённые в литературе. А новый сборник рассчитан именно на такого читателя и является более интересным и менее вымученным, чем те же «Новые календарные песни», вышедшие годом с лишним ранее. И, разумеется, М. Гундарин последователен в собственной проповеди постмодернизма.
В этом отношении очень показательно стихотворение, которым сборник открывается:
Марине
Выпрямитель, знаешь, и прерыватель
Затевают спор, и опять не в тему –
Ведь они как вид и видоискатель
В одну запаяны схему.
Так зачем разбирать, кто кому подобен,
Кто часть глаза, кто часть пейзажа.
Каждый хочет похвал и любой подробен.
А в итоге выходит лажа
Для того, кто внутри, а для прочих – басня.
Но и то, и это – литература.
Чтобы вырваться, нужно шутить опасней,
И подпрыгивать вверх, как температура!
Личный взгляд поэта и та мысль, что является ключевой для всего стихотворения – первые две строки. Именно «не в тему», но что? Ответ на этот вопрос находится в окончании сердцевины текста, во второй строке третьего катрена – «но и то, и это – литература». Сердцевина текста – это, если отбросить две строки начала и две строки окончания, практически буквально процитированный Бродский в методе изложения. И эта бродскость, что достигает пика в ответе на вопрос: что не в тему? – «Литература», - одновременно словно примиряет всех спорящих о преемственности традиции в русской поэзии и, вообще, в литературе – «и то, и это – литература!» Эта строка упруга, спрессована до максимума, что создаёт напряжение, нуждающееся в разрядке, снятии. Потому личный взгляд поэта высказан после – он снимает напряжение своей размеренностью, сказанностью на грани шаблона: «Чтобы вырваться, нужно шутить опасней/И подпрыгивать вверх, как температура!»
Собственно, критической заметкой об одном стихотворении можно было бы и ограничиться, если б не одно замечание: Гундарин - поэт, искушённый настолько же, насколько и понимающий его читатель. Учитывая эту искушённость, было бы несправедливо поставить точку сейчас и создать впечатление цитированного Бродского, и только. Нет, всё несколько хитрее.
Постмодернизм, на мой взгляд, - это не жанр, не направление, не стиль и даже не школа. Если рассуждать в некоторой степени отстранённо, то постмодернизм – это свойство, точнее, качество всей поэзии (хотя есть соблазн распространить данную трактовку и на другие разделы искусства), что включает в свой арсенал весь предыдущий опыт изящной словесности. А присвоить автору качества постмодернизма, означает признать в нём способность к обобщениям и подобиям, к цитатности не только словесной, но и манеры, метода и т.д.
В новом сборнике способность М. Гундарина к цитатности словесной не вызывает сомнений, причём делает он это умело и, где-то, изящно. Всё-таки хочется найти, пускай и в следовых количествах, что-то помимо геометрически точной манеры Бродского.
И первое, что можно здесь заметить, это следы символизма, а показательными текстами в этом отношении будут «Романсы вдогонку» из второй части сборника «Водные процедуры». Одно только "Летом ты ходишь в лиловом" отсылает к целому пласту русской символической традиции, со всем её набором символов, метафор и гипербол. Тем не менее, нужно не забывать, что мы имеем дело со старым поэтом, а потому восторженных юношеских од ждать не стоит. Взгляд поэта предстаёт печальным, а чаще – разочарованным. От прошлого очарования миром остаются только отблески воспоминаний. В конце концов, именно воспоминания/мемуары, рефлексия по сему поводу и есть отправная точка "Романсов вдогонку", и чем дальше в прошлом эти воспоминания, тем больше они превращаются в символы. Ощущение прошлого усиливается за счёт частого употребления глаголов прошедшего времени. И если в "Романсах 1 и 2" прошлое настигает поэта только в последней строке, то "Романс 3" с этого прошлого начинается: «Мы виделись - давно. Блистающая даль» - и замыкается им же: «Мы виделись давно... И никому не больно!». "Романс 4" вроде бы возвращает поэта в сегодня, но выясняется, что прошедшее время - неизбежно: «Но ты всё же права - нам пора расставаться».
Закрывает цикл "Романс 7" - это уже внезапно возникшая потребность проговорить/запечатлеть хоть что-то из сегодня, выделить символы окружающей поэта реальности настоящего времени. Но предыдущий опыт шести "Романсов" уже задал тон неизбежности, и «Знаю, что как всегда/Ты промолчишь в ответ» - звучит обречённо и, в какой-то степени, с высоты прошлого опыта.
"Путешествие (Пейзаж и вокруг)" – здесь, конечно же, трудно не узнать (опять же) Бродского в "Косить эффективней серпом по яйцам", так же, как и перифраз из Есенина в "Смешавшей моржиное с голубиным". Кроме того, в субъективной интерпретации автора данного маленького исследования, узнаваемы осовремененные, упорядоченные (можно сказать, причёсанные) технические методы Маяковского:
Здесь тоже командует ими кто-то -
Выводит шеренгой на спины улиц.
Но это каторжные работы,
Бег без шнурков и пуговиц.
Хотя уверен, что сам Михаил Гундарин вполне может со мной согласиться. Так же, как и с тем, что в строках «Берите меня, влажногласые воды/Блуждать по неведомым миру пучинам» мандельштамовских интонаций больше, чем элегических мотивов Бродского.
Но, при всей разности использованных средств, этот цикл стихов очень гармоничен и читается без особых сбоев, как ритмически, так и семантически, по логике развития сюжета. Здесь поэт предстаёт не только как преемник традиции, но и как этой традиции хранитель. История показывает, что человечество периодически нуждается в проговаривании простых, часто – банальных, истин. Поэзия же нуждается в проговаривании наработанного предшественниками опыта, но она всегда имеет задачу сказать больше, чем простой пересказ - проговорить некую сверхидею, сверхмысль. Думается, что в "Путешествии" сверхмысль высказана совершенно открыто, практически прямым высказыванием, чуть ли не единственным во всём цикле:
Вот так язык нас довёл до ручки -
А сам остался неубиваем.
Что касается третьей части сборника - почти поэмы "Старый поэт" - то она вызывает лёгкое недоумение попытками то ли отдать дань моде, то ли внести элемент авангардизма. На мой взгляд, делать этого не стоило, так как авангардизм - явление временное и, в большинстве случаев, инфантильное. То есть, если поэт созревает, то помимо независимости суждений приобретает чувство ответственности - звучит это довольно пафосно, но сама изящная словесность располагает к пафосу. И если все эти "б...", предполагающие нецензурную лексику в первых двух частях сборника, выражают эмоции, и тем хоть отдалённо оправданы (хотя не типичны для стихов М.Гундарина), то в третьей части эти недосказанности выглядят как кокетство на потребу толпе. И мысль-то поэмы понятна, и понятно, что по прочтении настоящей заметки определённая часть аудитории кинется читать именно эту, третью часть, и всё же... Подобного рода тексты я ожидаю от молодых, несозревших (а часто и до самой старости не созревающих) авторов. И не спасают ситуации ни хлебниковские отсылки вначале, ни многоярусные "ра":
Чужого ярда расстегай
Я рад
я радиомечтатель
Я раб я рай
Средства не ведут к цели, но – уводят от нее. Если свести всё к выводу, то третья часть сборника - почти поэма "Старый поэт" - не оправдана ни этически, ни эстетически. Дело не в моей "лакировке" действительности, дело во вкусе поэта - скажи, каков твой вкус, и я скажу - какой ты поэт! Цитировавшийся на протяжении всего сборника Бродский как основная фигура поэтической речи Михаила Гундарина вынуждает, как минимум, к последовательности в выборе средств. Но если поэзия - есть высшая форма речи, то не думаю, что нецензурная лексика, при всех оправданиях её использования, к упомянутой формуле о высшей форме имеет хоть какое-то отношение. Кстати, весь объём творчества Иосифа Бродского содержит, по большому счёту, меньше нецензурного, чем использовано в "Старом поэте". И всё же...
И всё же, в целом, новый сборник стихов Михаила Гундарина я бы рекомендовал к чтению, но с одной оговоркой: для полного, полноценного понимания данного произведения необходима значительная база знаний русской поэзии, в том числе таких оригинальных авторов, как В. Хлебников, так как вам придётся иметь дело с традиционным русским постмодернизмом заимствований.
Барнаул 2012г.
Эссе о демонах
Утверждение Ницше, что Сократ боролся с трагедией и поэзией вообще, только больше убеждает – эллинская культура, её целостность была разъедена, подобно отравленному организму, вирусом рационализма.
Внутренний сократовский демоний, как совесть. Совесть так нерациональна и потому, видимо, присуща индивиду, что личность предполагает наличие не только мышления, но и духовных, нравственных качеств, как гарантию целостности.
Демон, в современном общепринятом понимании и в немалой степени благодаря религии, мрачная и злая сущность. Но, учитывая уровень духовных, нравственных качеств большей части индивидов, демон, демоний, совесть должен быть именно таким. «Демон» Врубеля – изображение нашей совести. Демоны в русском искусстве, есть суть совесть. А чёго вы хотели!? При внутреннем падении, вполне логично ужасаться совести, ведь она требует справедливого наказания и чем ниже падение, тем страшнее демоны. Но я, будто какая-то всеобщая Мать-земля, рассказываю вам об этом. Вопрос – нафига? Ведь я же и не Мать-земля, и уж тем более не всеобщая. Так что бойтесь.
Эссе о чёрных дырах
Бесполезность философии во время суицидальных состояний, точнее, наличие философии о бесполезности последней. О чём я говорю, я - маленькая слабая девушка с мужским именем, о чём я говорю? Вспоминаются серое дождливое небо Питера и свинцовые воды Невы, мир, где не была. Необычная способность человеческого восприятия – воспоминания о представлении. Вы понимаете, о чём я?
Мир всё более сжимается, сокращаются расстояния и, что вполне естественно, становится труднее дышать. И, конечно же, ни при чём тут влажность, пускай даже и виртуального, Санкт-Петербурга. Страшный мир, он для сердца тесен, сказал когда-то классик, но он должен был знать (ну или хотя бы догадываться), что мир будет продолжать сжиматься. Это что-то вроде сжатия информации в разных форматах – уместить в мозг библиотеку, а лучше, если это утерянная библиотека Ивана Грозного – восстановите мне файлы! Сожмите меня в сингулярность, и я стану чёрной дырой, даже фотоны света не смогут оторваться от моей поверхности, всё только ко мне – идеальный потребитель, аллилуйя!
Мир сжимается, пока не превратится в сингулярность, в маленький чёрный шарик. И некому уже будет распинаться о тесноте. Да здравствует «Чёрный квадрат» Малевича, как конец цвета, как конец света в прямом смысле! Да здравствует научно-технический бум, как двигатель прогресса, сжимающий информацию и расстояния! Да здравствует чёрная дыра, из которой вы уже не вырветесь, впрочем, как и я.
О чём я говорю? Я, маленькая слабая девушка с мужским именем, о чём я говорю? Бесполезность философии во время суицидальных состояний, точнее, наличие философии о бесполезности последней – единственный крючок, за который мне и остаётся сейчас цепляться.
Рецензия на рукопись
Честно говоря, прочитав содержание книги Александра Брехова, я подумал – под такими многообещающими, интересными оглавлениями скрывается, если не лучший, то, как минимум, не худший текст. Ну, например, «Колыбельная для трудящихся», «Ментальный план», сюита «Этюды без намёков», «Не умирайте моря…», «к Агнии» и т.п.
Так вышло, что познакомиться с рукописью мне удалось только недели через две-три, и я, по-честному, прочёл все 176 страниц. Разочарованию моему не было предела, словно меня обманули самым неожиданным образом и вместо ларца с чудесами подсунули муляж и ларца, и чудес.
Есть, есть у А.Брехова неплохие стихи, но если собрать их воедино, то рукопись сократится на ¾. Более того, часть «Обыкновенный нонконформизм или Проверка гласности» (микробы гласности), при всей шикарности названия, выглядит просто анахронизмом (не по смыслу, а по форме), что выглядит сегодня несколько нелепо, если не сказать – наивно.
Вообще, на протяжении всего чтения меня не покидало ощущение, что данные тексты написаны юношей-студентом и есть только поиск себя. Но автор – взрослый человек! Как в своё время сказал Андрей Битов о Дмитрии Добродееве – к шестидесятникам он не относится по возрасту, к авангардистам – по зрелости. То есть, зрелости в текстах А.Брехова я не нашёл и если автор причисляет себя к авангардистам, то это, разумеется, так.
Очень мне понравилось стихотворение с тридцать восьмой страницы «Когда идёт…», разве что без второй половины текста. Кстати сказать, характерная черта всей рукописи в целом и каждого текста в отдельности – начинать за здравие и заканчивать за упокой.
Перечитывая рукопись во второй раз, я задался вопросом – на какого читателя это рассчитано? Думаю, как минимум, на читателя образованного, ведь нонконформизм, трансформации стихов в квадраты, вертикали и диагонали предполагают в читателе определённую базу знаний и опыта (даже некоторую искушенность) для понимания авторского замысла. В таком случае, совершенно неоправданно наличие пояснительных сносок «А.А.Блок» в «Приготовление к гимну или лепет устремления», ведь строки «Предчувствую Тебя/Года проходят мимо» и «О, весна без конца и без краю» не только достаточно известны, как «Я помню чудное мгновенье», но ещё и есть поэзия, о чём и пишет автор, а для этого необязательно даже читать сноску.
Принцип авторского построения книги, композиция прослеживается легко – от, довольно неожиданного, язычества, через христианство, восточные, индуистские религии, до реставрации всё того же язычества или шаманизма. Что это? Исторический экскурс, история развития или обычная эклектика? В текстах намешано столько верований и философских школ, что всё приводит к мысли о хаосе, но никак не гармонии и свела, как пытается убедить автор. И, опять же, уже перефразируя А.Битова, можно сказать о незрелости, как неспособности выработать основные и чёткие цели и символику. Так ребёнок в большом магазине игрушек теряется и не знает на чём остановиться – он хочет все игрушки сразу.
Цитата из рукописи А.Брехова:
Когда-то где-то кто-то
Кому-то что-то про кого-то -
И нет кого-то,
Доволен кто-то.
В этом вся будущая книга – для кого-то, от кого-то – и если вы будете искать в ней каких-либо разъяснений и уточнений, то не найдёте. Всё, на что вы можете рассчитывать, это общие фразы и удобная позиция мессии, которого всё равно не понимают и гонят. Нет пророка в своём Отечестве, остаётся надеяться, что где-то, когда-то, кто-то пророка поймёт и признает.
Независимо от того стебается ли автор или всерьёз озабочен спасением человечества, в любом случае, сделать это можно было и лучше, и тоньше. Если же рукопись является описанием творческого пути и его итогов, то выходит, что автор, бросаясь из одной крайности в другую, так никаких итогов и не получил – стоило ли тогда «огород городить»?
Ни в коем случае не хочу здесь зубоскалить и оскорблять Александра Михайловича Брехова – на мой взгляд, это в меру талантливый автор, но слишком уж идёт от ума, когда нужно от сердца, а от сердца вряд ли появятся стихи в виде квадрата или чего-то подобного. Кроме того, моё личное мнение – частный случай критики и следствие тех самых свободы слова и гласности, о которых переживает автор произведения под названием «Всем и каждому». К сожалению (или к счастью) я в этот список «Все и каждый» не попал.
Иван Образцов. Барнаул. 2011г.
В ЧЁМ СМЫСЛ ?
Современная поэзия, источник ее существования - есть ли, вообще, смысл? Что делать и кто виноват, в принципе, понятно, а вот смысл, в чём он заключается? Вроде бы об этом пытаются говорить многие, но многие ли пытались об этом думать? Вопрос сам по себе настолько законсервирован, что необходим консервный нож, только так можно вскрыть эту банку и здесь происходят ужасные вещи. Банка оказывается самым настоящим ящиком Пандоры, из которого начинают сыпаться беды, горести и стенания, нет, не поэзии, чего ей в конце концов стенать и даже не искусства, а так называемых современных авторов.
Чем был занят Бродский, когда писал "Речь о пролитом молоке"? Да, тот самый, нобелевский лауреат Иосиф Александрович Бродский, чем он был занят? Откуда такое количество предметов в "Большой элегии Джону Донну", что это? Предметность помноженная на духовность? Причем от предметности к духовности, но никак не наоборот - искусство, призванное передать красоту мира посредством образов. Предметы всегда создают ситуацию - социально-бытовая поэзия духовности.Но это Бродский и,наверное,пора уже оставить его,как он сам же и просил,в покое. Не стоит трогать и Пастернака, чья поэзия всё таки больше рок, чем попса, что,кстати,можно сказать и о Марине Цветаевой. Но эти люди сделали своё дело,а другие об этом наболтали достаточно плохого и хорошего.А вот мы,поэты из сегодня,чем мы все заняты и вообще,есть ли повод о нас говорить?
Как выясняется из простого копания в интернете, повод оказывается есть. По крайней мере имеется в наличии целая куча стихов, вроде бы кем то написанных. В том то и дело,что "вроде" и "целая куча". Это и есть современное искусство? О чем оно и для чего?А я,всё таки,взял и прочитал.Вот каким вышел результат моих поисков смысла и если это не очень удачные выводы,то Бог мне судья.
Главная тема - различного рода страдания. Чаше всего это описание внутренних страданий по какому либо поводу - лирический герой в виде такой,замкнутой на самой себе, вымирающей экосистемы. Но отметим важный момент, вымирание происходит не просто так, а с пафосным высокомерием, с некой непонятной жертвенностью типа "да пошли вы все". Людей не жалеет никто, никто не оставляет им надежды, людей словно бы вовсе нет в искусстве. А ещё,нет любви, той самой, которая сжирает и обгладывает кости, когда строчки выходят из горла действительно с кровью. Блок верно считал, эра героев пришла в упадок и герои Второй Мировой стали одними из последних. После были отголоски конца ХХ-го века и вот, настал век ХХI-ый, век поэтов меланхоликов, пессимистов - мертвый век. Если Лермонтов, Давыдов или Баратынский полжизни провели в войнах, то наших поэтов не так то просто призвать в армию даже в мирное время. если Пушкин был в ссылках, а Бродский сидел по колониям-поселениям, то сегодня всё сведено до уровня так называемого "русского шансона" с романтикой уголовников!А ведь нажраться водки и скулить может каждый желающий.Ныть о том, что тебя никто не понимает, оправдывая тем самым свою несостоятельность, может даже бомж, причем, он действительно имеет на это право, в отличие от поэта.
Поэт не отражает действительность, поэт не зеркало, но мастер, создающий и зеркала и их отражения. Информация, вот чего нет в современных стихах - современная поэзия не информативна, практически безссмысленна, ну например как красота, как весь постмодернизм. Орлуша занимается в Куршавеле тем, что ругает всех матом и ему апплодируют критики и художники, Троицкий и Сафонов. Юринсон сидит в Питере и отмечает, что мир переполнен нечистью, что изначает бессмысленность благодеяния. Шраер в качестве представителя непонятной эмигрантской волны с тоской разглядывает старушку Европу. Еще Дементьев и Ахмадулина, что не забывают заходить в Кремль за медальками и премиальными. Что происходит, может мы заразились чумой и оцепенело стоим на месте?!.
Либо мы умрем, либо сделаем шаг вперед, потому как отступать некуда, за спиной герои прошлого, а это что то значит, по крайней мере для русской поэзии, по крайней мере для меня.
ТОЧКА СБОРКИ.
Точка сборки не сместилась, а всего лишь сместились полюса. Компас больше не укажет вам севера, компас вообще стал не актуален. Компас предыдущего или предыдущий компас - понимание направления в плоскости. А сознание стало объёмным и с этим нужно жить. Произошло то, что и должно было произойти - водопроводная вода стала чище речной, любовь измеряется количеством средств предохранения от нежелательной беременности. Нежелательной. Такова поэзия современности в отсутствие свободы по причине нерентабельности. Нет, само собой всегда найдутся те, кто сделает из этого бизнес, политику, религию. Но так было всегда. Причём тут поэзия? Отсутствие нового под солнцем - это ли не правда жизни! Кстати, всё ведь происходит в городах, в тех самых городах, к которым так стремилось человечество. Что же есть в средоточии мечты? Башни, одни башни. И чем выше, тем принципиальней, законодательней, если хотите. Москва, Нью-Йорк, Токио - современные Вавилоны. Законодатели. Заметьте, законодатели! И не важно чего. Смешение языков, ментальных полей - эклектика общемирового сознания, порождающая безликость. Спасёт ли мир красота? Может мир спасёт любовь? Спасёт ли? Да и вообще, что за постоянное желание спасения? До тошноты точное - от себя не убежишь. Вечное стремление куда то, вовне. Поиски жизни во Вселенной - что это? Может, хочется найти тех, кто лучше нас? Кто лучше устроился в креслах. Найти, отнять и искать дальше? Типичная психология вируса. Вируса, наделённого такой неуместной совестью... А совесть кричит об освобождении. Освобождении мира от себя. Вот они, вечные ожидания конца света - это всего лишь крики совести. Освобождение. Поэзия освобождает. Поэзия, как выламывание чёрных камней из души. Время не бросать камни, но собирать, чтобы потом бросить и создать иллюзию освобождения. Камни. Камни в виде скал и песка на пляже, камни в виде первобытных пещер и суперсовременных железобетонных небоскрёбов. Камни были, есть и будут, они вечны. Как Бог. Каменное язычество, лишь попытка передать знаки Бога, Его монументальность. Минеральная божественность. Гений, как алмаз в руде человечества. Цинично, но честно. Люди почему-то боятся быть честными. Минеральная божественность проникает везде, она всепроникающа. Оставим в покое гениев, вернёмся к камням. Бог переселён из каменных истуканов в уши и на шеи красоток, причём давно, причём почти с самого начала. Ведь бриллианты камены. Мужчины тоже любят Бога, мужчины любят носить Его знаки на своих пальцах, мужчины любят это делать, мужчины любят. Это ли не поэзия. Божественная, минеральная, монументальная поэзия современности. Соединение красоты, любви и Бога. Воистину, лучшие друзья - это, конечно же, бриллианты!
СТАРАЯ СКАЗКА О ДОРОГЕ
Жил на свете Страус. Впрочем, к нашему рассказу имеет отношение не столько Страус, сколько его потомки. Важность упоминания фигуры Страуса только в том, что он произвёл этих потомков на свет не совсем по образу и подобию своему, а скорее приблизительно и даже более верно и справедливо сказать – частично.
Потомки Страуса не были привычны на вид и появились на свет при следующих обстоятельствах. Первым был сын от брака с Лесной Зайчихой. Страуса тогда непонятными путями занесло в страну Больших Деревьев, где он познакомился с Зайчихой, встретив её однажды совершенно случайно на опушке леса. Долгим и счастливым их брак не был. Да и сам Страус относился к женитьбе с некоторой иронией и даже скептицизмом, а при первом же порыве в путь сбежал от Зайчихи без всякого сожаления. Зайчиха, после всех слёз и бессонных ночей, поняв, что Страус уже никогда не вернётся, стала, как принято, считать его сволочью и мерзавцем, тем и успокоила себя. Ближе к весне она родила сына и придерживаясь традиций своей страны назвала его двойным именем За-Страус.
Страус же, благополучно помотавшись по свету, привычными непонятными путями попал в страну Больших Болот, где встретил свою следующую сожительницу Жабу. Прошло нужное время и у них родилась дочь, которую назвали Страужаба, потому как в этой стране было принято давать детям имена.., в общем, вот так там было принято.
За-Страус и Страужаба, видимо, генетически переняли от отца страсть к путешествиям и, будучи ещё в совсем юном возрасте, с присущим юношеству максимализмом, сбежали от родителей. Мотаясь так по странам и континентам обоим приходилось очень часто питаться всякой дрянью, а то и вовсе голодать, спать как и где попало. Не сладко им приходилось и, не будем излишне гладкими в выражениях, в общем то хреново было. Ведь не очень привычных как то традиционно не очень любили и традиция такая была во всех странах, куда бы ни попадали наши путешественники.
Но, всё таки, есть высшая справедливость, есть! Случилось, что За-Страус встретил Страужабу в подворотне какого то очередного портового городишки, где оба шатались в поисках места, что сгодилось бы для ночлега, который хоть ненадолго спрячет их озябшие и голодные тела от влажного океанского сквозняка. Мало того, что они встретились, так ещё и полюбили друг друга с первого взгляда.
Отца своего За-Страус никогда не знал и о страусах вообще не имел никакого представления, только слышал, что где то, в совсем уж далёких краях есть такой народ. Ну, есть и есть, мало ли чего удивительного бывает на белом свете. А такую схожесть его со Страужабой имён За-Страус объяснял для себя случайностью, чем то вроде совпадения букв, как, например, у булгаковского Воланда и волана для игры в бадминтон.
Как уже было сказано, высшие силы компенсировали влюблённым все перенесённые жизненные тяготы вполне реальным счастьем. Нет, речь идёт не о их любви – любовь, она никуда из мира не пропадала и компенсировать её нет никакой необходимости – речь о том, что влюблённые обрели свой дом. Совершенно случайно (но мы то знаем, что это бонус от высших сил) ими был открыт островок в Бирюзовом Море. Правда, необитаемым островок не был, как выяснилось, там доживал свой век старый дядюшка Сорокогусь, что рождён был когда то от брака Гуся и Сороконожки. Но Сорокогусь оказался миролюбивым соседом, пускай и не очень разговорчивым. К своей непохожести на привычных обитателей внешнего мира он относился спокойно и если За-Страус и Страужаба всегда переживали и страдали от традиционного к ним не очень хорошего отношения во всех странах, то Сорокогусь просто игнорировал эти традиции, ему, если уж быть совсем откровенным, было тупо наплевать на всё происходящее во внешнем мире.
В положенный срок у любовников родился сын и родители решили придумать какую-нибудь свою традицию с именами. После долгого обсуждения разных известных им традиций и имён сына назвали За-стражаб.
И вот, подросший За-стражаб гулял как то по берегу Бирюзового Моря, но настроение его было каким то непонятным – не радовали его больше ни вечернее солнце, ни бирюзовая вода, ни молодость его, короче, ничего его не радовало. Тошно было на душе, а отчего, он никак не мог понять. Думая обо всей этой тошности За-стражаб не заметил, как добрёл до утёса, с которого в детстве любил прыгать в море. На самой вершине сидел старый дядюшка Сорокогусь. За-стражаб по крутой тропинке забрался наверх и сел рядом с соседом. Помолчав чуть-чуть для приличия он обратился к старому дядюшке:
- Дядюшка, отчего тошно так на душе? Хожу, брожу весь день по нашему острову и думаю, вроде живём мы в тепле и покое, всего у нас в достатке, а радости никакой нет, -
Сорокогусь печально улыбнулся краешками клюва и молча продолжил дымить своей бамбуковой трубкой.
За-стражаб выждал немного времени и опять спросил: Почему? Почему ты молчишь?
Сосед повернулся к молодому существу и вынул трубку из клюва: Знаешь, мой мальчик, может это и ответ.
- Но ты же ничего не сказал? – За-стражаб был в недоумении.
- Ты ошибаешься, хотя в то же время ты и прав. Молчание с тем же правом обозначает отсутствие ответов, как и их бесконечное множество.
За-стражаб расстроился.
- Это очень грустно, ведь значит ответов не знает никто. – он взял валявшуюся у его ног веточку и стал рисовать на земле бессмысленные знаки, разные круги и квадраты и даже что то похожее на пирамиду.
- Может ты задаёшь неправильные вопросы? – Сорокогусь выпустил струю дыма прямо в заходящий солнечный диск.
Бросив свою детскую геометрию, За-стражаб поднял голову: А что надо спросить?
- Да ничего у меня не нужно спрашивать, но могу дать тебе совет.
- Какой?
- В далёкой стране, где все счастливы и радостны, живёт моя дальняя родственница Сорококурица. Ты можешь отправиться к ней.
- Она знает ответы?
- Да нет, и вопросов она не знает.
- Но зачем мне тогда идти к ней?
- Потому что смысл есть только в дорогах. В них нет радости и печали, нет счастья и горя, но есть смысл.
- А зачем мне смысл, если в нём нет радости и счастья?
- Затем, что печали и горя там тоже нет, впрочем... – Сорокогусь поднялся и повернулся к спуску с утёса: Впрочем, для тебя это всё не имеет совершенно никакого значения. – и начал спускаться по крутой тропинке вниз, к морю.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com