Untitled document

Ваше благородие, госпожа Повестка

Для кого ты сапоги, а кому и беска

Другу два по дружбе, ну а мне все три

Не везёт мне в службе – повезёт в любви.

 

- Набирается семнадцатая рота! – приземистый майор ткнулся подслеповатым взглядом в список личного состава.

- Абросимов,… Авдюков,… Агарков...,  – голос, однако, хорошо поставленный командирский голос, далеко разносился по широкому плацу.

- Бегом! Бегом! Чего ноги волочите, как беременные тараканы.

Подхватив пожитки, мы выбегали на плац.

- В колонну по шесть становись! – рычал  офицер областного призывного пункта.

Что делать? – строимся в колонну. Наша задача - подчиняться, а уж кому командовать всегда найдутся. Вон от дверей штаба в нашу сторону направили стопы трое военных в морской форме, с чёрными погонами в зелёной окантовке – старший лейтенант, мичман и старшина первой, кажется, статьи.

Майор закончил орать по списку, осмотрел критически нестройную колонну из девяти десятков новобранцев.

- Равняйсь! Смирно!

Махнул рукой подходящему старлею:

- Забирай.

Они обменялись рукопожатием.

Мичман с высоты двухметрового роста орлиным взором окинул наши ряды.

- Подравнялись. Чемоданчики в руки, мешочки на пле-ЧО! Прямо ша-ГОМ марш!

Вот это голос! И выправка у него военная – старлей-то с брюшком. А старшина – меланхолик какой-то.

Мы тронулись, пытаясь шагать в ногу. За спинами родился шум и выплеснулся в свисты, крики, улюлюканье:

- Шнурки!

Во как! Быстро! Пять минут назад плечом к плечу стояли….

Но и наши острословы не остались в долгу:

- Сапоги! Шурупы! Салажня!

Сапоги – понятно. Шурупы – это от пилоток. Салаги? Салаги они и есть.

В электричке, пока добирались с Челябинск-Южного до Челябинск-Главного, познакомились с «покупателями». Старший лейтенант Ежов, он же замполит одиннадцатой роты, объяснил, что предстоит нам службу начать в Отдельном Учебном Отряде Морских Специалистов пограничных войск Комитета Государственной Безопасности при Совете министров СССР. Как записано, так и прозвучало. Что отбирали нас по особым критериям и очень тщательно.

Во-первых, интеллект – выше среднего. Одиннадцатая рота малых катеров, хоть и принадлежит к электромеханической школе, которая готовит мотористов на корабли и электриков, но имеет свою специфику. Кроме пограничной и морской подготовок, дизелей и генераторов, должны мы освоить, знать и применять лоцию, ППСС (правила предупреждения столкновения судов), кораблевождение и много других преинтереснейших наук (например, флажный семафор и азбуку Морзе).  Корочки, которые вручают по окончании ОУОМСа, дают нам право обслуживать не только дизеля до 1000 лошадиных сил на всех судах (даже океанских), но и управлять любым транспортным (водным, разумеется) средством на реках и в акваториях портов. Буксиром, например.

Во-вторых, с патриотизмом, нравственностью и законом у нас должно быть всё в ажуре. То есть – не судился, не привлекался, не приводился. В связях, нас порочащих, не замечались.

В-третьих, к здоровьишку претензий нет. Всё тяготы и лишения – без ропота и себе не в ущерб. Не только уметь плавать и воды не бояться, но и качку терпеть, аппетита не теряя, голодать, если потребуется (как Зиганшин, к примеру). Ну и врагу спуска не давать – чтить и преумножать славу наших доблестных предков. Чёрной и полосатой смертью называли фашисты моряков. Не зря, должно быть.

Короче, старлей с нами провёл политбеседу, и наши носы поползли вверх. Ещё бы – элитные войска, надёжа и опора всего могучего Советского Союза. Мы так всё поняли и загордились ужасно. С тем приехали на вокзал, с тем и стояли строем на перроне, желая соответствовать. 

Ежов и мичман Титов куда-то пропали. В сторонке курил старшина Пестов. Его меланхолия объяснялась легко и просто – приказ министра обороны нас призвавший, его демобилизовал. Он уже трижды за последние два года побывал дома, приезжая за новобранцами. И теперь его дембельский чемоданчик под отчим кровом в Верхнем Уфалее (город такой в Челябинской области). Осталось – нас сопроводить в Анапу и в штаб за документами. Он теперь в мыслях – гражданский человек, дни считает. Ну а нам – годы и месяцы. Курили в рукав, стоя в строю, хотя, растворись по перрону – Пестов и бровью бы не повёл.

Какой-то бич вокзальный подваливает. Я – крайний, меня и теребит за рукав.

- Слышь, браток, махнём куртками? Вас всё равно в части переоденут, а гражданку в топку.

На мне была штормовка, видавшая виды – не знаю, чем прельстила.

- Отвали, - говорю. – Буду я твоих вшей таскать.

У меня над ухом за спиной:

- Я отца зарубил! Щас будет тебе куртка!

Бас что надо! Бомжара в бега. Я оглянулся. Парень выше, шире, здоровее и ряха такая тупорылохитрая, что трудно понять - то ли шутит, то ли всерьёз про отца говорит. Больно странная прибаутка.  Мой зять, к примеру, ругается так - сволгибрёвна! Белиберда, а получается – с Волги брёвна – ни слова матерного.

Чистяков у парня фамилия, и призывался из Златоуста. Попали с ним в один плацкарт, или как это правильно называется: отсек, секция в общем вагоне… короче – кубрик. Они сбоку с призывником по фамилии Дмитриев пристроились. Этот – педик недоученный: из пединститута призвался, Челябинского государственного. То ли у них кафедры военной нет, то ли второгодник, как я. Шибко он был похож на моего деда Апалькова Егора Ивановича. Нет, вообще на деда – сутуловатый, с неспортивной фигурой, шаркающей походкой, дребезжащим голосом, и по-стариковски нудный. Как такого в спецвойска? Должно быть, интеллект выше крыши.

Я спросил:

- Откуда родом?

- Из города Гурьева, - отвечает.

- Если город, значит Гурьевск.

Зачем сказал – сам не знаю. А он начал ворчать и ворчал о моих географических познаниях ещё долго, пока не набил рот жратвой. Поделив с Чистяковым полки, скоренько разложили нижнюю на два сидения и столик, выпотрошили рюкзаки, принялись чавкать.

Мне досталась средняя полка. Расправил постельные принадлежности, сунул под подушку спортивную сумку, в которой кроме туалетных принадлежностей и тёплых носков были спички и сигареты.

По вагону прошёлся Титов.

- Сейчас уже поздно. Подкрепляйтесь своим. С завтрашнего дня встанете на довольствие Министерства Обороны, и питаться будите в ресторане.

Мне подкрепляться – разве что сигаретами. Скинул обувь и полез на свою полку дожидаться того часа, когда распахнёт двери вагон-ресторан и изящная официантка…. Снизу запахло копчёным и жареным. Представить изящность женской фигурки не дала чья-то лапа. Бесцеремонно постучала по краю полки, а её хозяин (Вовка Постовалов) возвестил:

- Вставай, братан, рубать будем.

Глянул на столик внизу. Всё, что там было выставлено, мне, конечно, понравилось, а запах просто с ума сводил, но….

- Всё, что могу добавить к сервировке, это сигареты.

- Добавляй! – махнул рукой Захар (Сашка Захаров), единственный курящий в этой компании.

Я спустился вниз и наелся до отвала, как давно не трапезничал в беспокойной (если не сказать, бесприютной) своей студенческой жизни. Потом мы с Захаром покурили в тамбуре, и все дружно присели на спину – завязывать жирок. Жить, как говорится, хорошо. Но…. С соседней средней полки подал голос Постовалов, а для убедительности ещё постучал кулаком по моей:

- Э-эй! Не спать. С тебя история. Зря, что ль кормили? Расскажи что-нибудь.

Подумал – справедливо. Посмотрел в окно.

- Что вам рассказать?

Мелькнул освещённый перрон Еманжелинского вокзала.

- А вот слушайте….

Это случилось примерно год назад. Ехал с картошки – документов полные карманы (от паспорта до зачётки), а денег ни копья. Контроль - подловили, высадили. На вокзале в линейном посту оформили протокол. Главное – не соврёшь.

- И что теперь делать? – спрашиваю.

Мусор в лейтенантских погонах:

- Ждёшь следующую секцию, садишься с протоколом. А потом заплатишь  штраф и проезд. Не оплатишь – в институт сообщим. Ясно?

Куда ясней. Сижу на лавочке у вокзала, жду электричку. Подходит паренёк. Не помню: я ли у него стрельнул сигаретку, он ли у меня. Разговорились. Он, оказывается, только-только демобилизовался. Девчонка любимая его ждала, два года письма слала, а под приказ замуж засуетилась. Вот на свадьбу он и прикатил в деревню Еманжелинку. Сам-то троицкий, городской. Да только никому не стал он здесь нужен – вытолкали за порог. Выслушал я его, посочувствовал, на том и расстались. Час сижу, другой проходит. Электричку для меня объявили. Тут и дембель свежепознакомленный появился - несётся на всех парах. А за ним – мама дорогая! – толпа пьяных мужиков. Должно быть, любовью раненое сердце вновь на свадьбу его затащило, ну а там, понятно - все уже разогрелись до нужной кондиции.

Срубили его в шагах двух от меня. Он ручонку тянет:

- Помоги, друг.

Какой, помоги! Свои бы проблемы решить – вон электричка подошла. Но меня никто не спрашивал – на чьей ты, парень, стороне? Засвистели, замелькали кулаки – бац! бац! Я и окривел сразу на один глаз. Но другим-то вижу. Нет, сам себе говорю, не для того меня с электрички ссадили, чтобы пьяные мужики в на еманжелинском вокзале до смерти забили. Сумкой прикрываюсь, одному как засадил в дыхалку ногой. Смотрю – крючится у лавочки. Другой вообще – кульбит через неё и застрял в кустах надолго. А мне же домой надо. Рванул к электричке. Только сглупил малость: мне бы через пути и прямо к дверям открытым, а я по дорожке…. Ну и выскочил на середину вагона. А там - ни дверей, ни дверцы. Пока размышлял: направо иль налево, меня настигли, и снова – бац! бац! Ажна искры из глаз. Вот сволочи, другой бы раз поучил вежливости, а сейчас, простите, тороплюсь  –  вот-вот  электричка уйдёт. Рванулся в одну сторону – не пробиться, в другую – та же картина  Репина: приплыли, называется. Но в жизни всегда есть место случаю. Случилось: курили парни в тамбуре, видят – потасовка. Выскочили - бац! бац! – лежат орёлики и на свадьбу свою не торопятся. Меня в вагон затащили, а я уж ничего не вижу. Вот такие дела.  

Постовальчик очень мускулистые руки за голову закинул:

- А я всё думаю: узнаешь ты меня или нет?

- Признаюсь, память на лица плохая, - говорю. – Уж сам расколись: со свадьбы ты или с электрички.

- Я тебе намекну, а ты постарайся догадаться – сеструхин платочек увёз тогда.

- Помню, обтирали мне личико разбитое две девицы. Тогда, значит….

Я протянул Постовалу руку:

- Спасибо, друг.

- Брат, - поправил он.

- Твой должник.

- Сочтёмся.

После продолжительного молчания Постовалов окликнул ребят напротив:

- Эй, вы там – расскажите что-нибудь?

Дмитриев пробурчал что-то по-стариковски. А Чистяков рявкнул:

- Я отца зарубил!

- Понятно.

Я свесил голову к Женьке Талипову на нижней полке:

- Ты боксёр?

Тот потрогал сломанный и приплюснутый нос.

- Нет, это копытом. Лошадка подо мной на льду поскользнулась – два перелома от ступни до колена. А как поднялась – ещё копытом в лицо. Вот я полз домой и думал - замёрзну.

В трёх словах – а какая жуткая история. Я представил – бр-р-р! – упаси Бог.

Постовальчик свесил голову к Захарову:

- Санька, расскажи ты историю.

- А про что рассказать?

- Про баб, конечно – ты у нас мастер по этой линии.

Захар без бахвальства:

- Дак у меня и опыт большой. Я ведь с раннего детства начал.

- Как ты их обалтываешь?

- Легко. Я ведь упрямый: пристану – хрен кто отвяжется. Этим летом девчата на току работали – зерно лопатили.  Я в обед на машине приехал, Танюху там одну в склад заманил, на пустые мешки завалил.

- Дай, - говорю.

Она:

- Нет.

- Дай.

- Нет.

- Ну, как хочешь, - говорю. – Только знай, я упорный: могу лежать на тебе весь обед. Да хоть до самого вечера.

- Ну и как?

- Дала – куда ей деваться. Я ж говорю – упорный, никто не устоит.

Не любил пошлых разговоров. Но Захар так безыскусно и в то же время юморно рассказал о своей победе, что я посмеялся вместе со всеми. Да и Танюхе упомянутой может и не совсем плохо было. Иначе б парился Захар на нарах, а не ехал в поезде служить в элитные войска.

Ребята мне понравились, и не за копчёное сало, гусят-поросят - своей непосредственностью. Все они были родом из Уйского района, только из разных деревень – Ларино, Верхнее и Нижнее Усцелёмово. Окончили СПТУ - Вовка и Женька механизаторами, а Захар водителем грузовика. Хотелось ему служить за баранкой, а не на катере. Да и механизаторы – готовые танкисты. Но военкому видней - где кому. Ну и едем – чего тут обижаться? И на кого?

На следующий день мичман Титов навёл в вагоне флотский порядок. Всю обувь спрятали в ящики под нижние полки. Ходили в носках. Кому нужно покурить или в туалет – в тамбуре стояли три пары ботинок самого большого размера. С расчётом – один в туалет, двое курят.

Титов курильщикам:

- Надо беречь своё здоровье: оно теперь принадлежит Родине.

За порядком следили дневальные. Трижды в день после еды (питались мы в вагоне-ресторане) загоняли они всех на полки и мыли «палубу». А попросту - влажной тряпкой протирали пол вагона. Ночью тоже мыли – один раз после отбоя.

Вы не представляете, как хорошо думается под стук колёс! О чём? Да о чём угодно. Вот, например, похоже наше противостояние с НАТОй на борьбу древней Спарты с Афинами? Спартанцы – символ мужества, чести, доблести воинской. Полное презрение к роскоши, разврату, неги и ленности. И наоборот – уважение к женщине, простой суровой жизни, заполненной упорными занятиями, и, как результат, победы во всех сражениях. Они даже говорили лаконично, то есть кратко, метко и по делу. А американцы, то есть афиняне – это бесконечная погоня за богатством. Когда оно есть – жратва от брюха, порочные женщины, от которых детей заводить стыдно. Хвастовство сплошное. И, конечно, за меч браться не хочется. Зачем? Пусть наёмники упираются. Вот у нас – армия народная, служба - долг Родине, а америкосы – только за деньги. Думаю, мы им накостыляем. Хотя, войны, конечно, не хочется. Мы их должны победить в мирном соревновании. На экономическом поприще. Что для этого у нас есть? Конечно, колоссальные богатства огромной страны. И народ, закаленный суровой жизнью – дружный, работящий. Есть, конечно, исключения. Чебуреков взять – вечно они толкутся на базарах, за копейку готовые удавиться. И сталь варить, конечно, не могут. И не хотят. И станки делать. И землю пахать. Что с ними делать? Государство, конечно, воспитывает молодёжь – партия, комсомол, пионерия. Но если отец на базаре – кем сынок вырастет? Да торгашом и вырастет, что ему не внушай. Что же делать? Есть над чем задуматься.

Вот Афины. Им не надо было думать: кем стать и как жить. Вся Греция через их порт Пирей товары тащила – вот и не зевай, набивай мошну торговлей. А Спарта? Такой она стала и прославилась в веках благодаря одному человеку – Ликургу. Пришёл он, посмотрел на людей и сказал: надо жить вот так и не иначе. Всем понравились его законы – и возник город Спарта, и стал таким, каким мы его теперь знаем. Вот бы мне стать советским Ликургом – написать законы, убедить всех, что именно так, и только так, жить надо. Законы у нас Партия издаёт, Верховный Совет и Правительство.  Мне туда – только в мечтах. Но ведь можно затеять преобразования, скажем, в одном отдельном коллективе. Как пример для подражания. Как ядро для кристаллизации.

Мои новые друзья – механизаторы, парни вполне сметливые, подвижные, в смысле, к новому. Подбить их, да и других желающих после дембеля поехать, ну, скажем, в Казахстан, на целину. Организовать там, на пустом месте, в дикой степи колхоз, коммуну да как угодно назови – коллектив, который будет жить, и трудиться по правилам самими установленными. Упорный труд, занятия спортом, художественной самодеятельностью, и основа основ – флотский порядок и чекистская самодисциплина.

Утопия? Но почему? Мне лично идея нравится. Почему она не должна понравиться названному брату Постовалу, Женьке Талипову, Захарику? Как её осуществить? Мне не представляется сложным. Под дембель списаться с «Комсомольской правдой». Там инициативу наверняка поддержат, по своим каналам пробьют нам землицу, где будем жить и экспериментировать. Кинут клич девчатам по всей стране – мол, молодые, холостые, храбрые моряки едут осваивать целину – поддержите своим участием и любовью.

А почему целину? Потомучто Талипов с Постоваловым – механизаторы? Да они работали-то на тракторах максимум один год. А за три года службы станут настоящими морскими волками. К чёрту пыльные степи! Даёшь остров Врангеля! Или Юденича. Или Колчака. Любой необитаемый. Мы его быстренько освоим. Монахи же справляются на своих Соловках. Ага, монахи. У них основной движитель по жизни – вера. И у нас тоже! У них – в загробную жизнь. У нас – в коммунистическое будущее.

В принципе, всё сходится – труд, спорт, культурная жизнь – всё можно внедрить железным флотским порядком. Как быть с женщинами – вот вопрос! Нет, конечно, трудиться и спортом заниматься девчонки тоже умеют, а петь и плясать гораздо лучше нашего. Но с любовью как быть, с интимными отношениями?  Со сколькими девчонками я не встречался – со всеми расстался. Еду на службу, а переписываться не с кем. Кому-то я не понравился, кто-то мне. Гармония у нас была только с Таней из Нагорного. Но ведь мы тогда ещё были детьми. Об интимных отношениях даже не  помышляли. Да и – приходит теперь понимание – не любила она меня. Так, играла спектакль. Смена в лагере закончилась, и Таня всё забыла. Рыжен рассказывал: где-то с нею познакомился и поехал в Нагорный. Накостыляли ему там. Впрочем, ему не привыкать. Поехал бы я – тот же результат. Так что не судьба.

Да-а, женский вопрос может поставить крест на нашей колонии. Этого люблю, с этим не хочу. И наоборот. Захар - надо не забывать  - упрямый мужик, на всех полежит, но своего добьётся. Что ж тогда делать? Полная свобода половых отношений? Никаких браков. Трудимся вместе, живём вместе, спим вместе. А что из этого получится – воспитываем вместе. Братья и сёстры в вере в светлое будущее. С одной стороны, оно конечно неплохо – никаких преград. Понравилась девчонка – ты ей: пойдём, мол, в спальню. Она: извини, сегодня не успею – вон какая очередь. Иди, записывайся. Во, до чего додумался! Коммуна с антикоммунистической моралью.

Блин, да как же преобразовывать общество и строить светлое будущее всего человечества? Как решить проблему основного природного инстинкта? Ввести всеобщую  кастрацию? Ну, тогда человечество вымрет. Если не всё, то социалистический лагерь точно. Не хотелось бы империалистам уступать Землю без боя и по глупости.

Что придумать можно? Не получается из меня Ликурга. Хотя нет, почему же. Плоды его законотворчества аукнулись Древней Греции только поколения спустя. Я вот тоже знаю, что основа основ построение коммунизма – это воспитание нового человека. А это нелегко и разом не даётся. Вот если отец мой во всех отношениях порядочный человек, то и я себя таким мню, и хоть сейчас готов жить при коммунизме. А вот если Захар упрямством добивается от девушек самого для них дорого, то каким же вырастит его сын? И гадать не приходится: яблоко от яблони….

В голове моей роились такие мысли, а за окном мелькали унылые осенние казахские степи. И незнакомые плоские лица, и верблюды у железной дороги, и сайгаки где-то у горизонта….

Проехали Гурьевск. Нет, прав Дмитриев – Гурьев. Это я, глянув в окно на вокзальное строение, прочитал нарочито громко:

- Гурьевск.

Дмитриева с седалища аж подбросило. Ну и трелей стариковских до отбоя. Педик он и есть педик – на всю жизнь однажды заученные догмы, и ни на грош юмора. Как такому ребятишек доверить?

В Астрахань заглянули. Поезд, конечно. А мы только в окно что узрели – и все впечатления от столицы прежнего ханства, которую Иван Грозный к Российскому царству присоединил.

- Слышь, - говорю Чистякову, - между прочим, двух сынов мужик укокошил и пару-тройку жён.

Он понял, но от полемики уклонился:

- Я отца зарубил.

Гудермес. Здесь пришлось расстаться с поездом и его уютным вагоном, нас приютившим. На вокзале картина во всю стену – кадр из кинофильма «Кубанские казаки». Она, красивая, в тачанке - он, чубатый, на коне.

- О-пана! – озвучил кто-то прихлынувшие чувства. – Говорят Чечня, а мотивы родные….

- Да все чеченцы сейчас в Казахстане парятся. Их ещё в войну Сталин в порочных связях с Гитлером уличил.

Но оказалось, не все чеченцы в казахских банях. Нужный нам поезд предстояло ждать долго, и командиры провели разведку на счёт «порубать». Сначала вся толпа ушла в городскую столовую, а наш «кубрик» в известном составе остался на вокзале сторожить пожитки. Потом пошли мы с Ежовым во главе. Шли, правда, не строем – просто окружили его и слушали - замполиты, известно, болтать умеют.

Мы с Постовальчиком как-то быстро отмахали ложками, вышли на улицу, ждём остальных, спичками зубы ковыряем. Вот они, дети тех, кого за симпатии к немецко-фашистским оккупантам Генералиссимус послал целину поднимать. Подваливают. Где на словах, где жестами объясняют - что нам не следует жлобиться, а поделиться деньгами, которых у нас полные карманы, с этими бравыми ребятами, горными орлами, потому что они в городе самые крутые.

Может, не дословно я тут перевёл их речь, но, в принципе всё понятно. В любом населённом пункте  – возьми Челябинск, Троицк или будь то наша тихая Увелка – найдутся вот такие уркаганы, которые считают верхом гостеприимства отобрать у приезжих часть их денег. Заметьте  – именно, часть, потому что они не бандиты и не воры, а очень даже гостеприимный народ, но обычай требует….

Я, понятно…. Да, причём тут я – любой молодой человек бывал в подобной ситуации. Не поверю, если кто-то скажет, что нет. Выбор тут вобщем-то невелик - или отдай, или дерись. Можно, конечно, попытаться убежать, но, уверяю – это бесполезно. Такие орёлики прежде, чем подойти сначала отрежут все пути отступления. Самое гадкое - когда паренёк денег не отдаёт, бежать не пытается, постоять за себя тоже. Стоит с пунцовой рожей, а пронырливые руки выворачивают его карманы.

Выбора у нас с Постовальчиком не было. Я это чувствовал и, даже не видя  лица, знал его решение – надо бить. Я стоял ближе – мне и выпало первому в эту чебурецкую харю двинуть своим кулаком. Можно было, конечно, вступить в переговоры, оттянуть время, дождаться ребят и офицера. Но я видел их рожи, готовые встретить дружным издевательским хохотом любое произнесённое мной слово. Они просто зачарованно смотрели мне в рот, словно ждали команды - всем ржать! И совсем не обращали внимания на руки. А зря! Ладони сжались в кулаки, напряглись. Я уже сделал выбор - правой этому, левой тому….

- Я отца зарубил! – то ли вовремя, то ли некстати рявкнул за спиной Чистяков.

Чеченцев, как ветром сдуло. Бегать они мастаки. Впрочем, не успели скрыться за углом, как оттуда – мама дорогая! – десятка два парней. Все на одно лицо – чебурек к чебуреку.

Но и к нам подоспело подкрепление: Ежов набил-таки бездомный трюм и выкатился из столовой. Прикрыл нас от надвигающейся толпы грудью и животом.

- Вам чего, ребятки? А впрочем, кстати, берите мяч, приходите на вокзал – сыграем в футбол.

Ему не ответили. Да он и не ждал – развернул нас в сторону вокзала и потопал в арьергарде.

Чудные дела творит форма – любая: военная, милицейская – с чеченской молодёжью. Будто гипнотизирует. Откуда это у них? Должно быть, от предков, со времён генералиссимуса Джугашвили. Погоны старшего лейтенанта морских частей погранвойск остановили мчавшуюся на нас орду северокавказских аборигенов. В отдалённости они всё же плелись за нами, не делая больше попыток вступить в контакт. Озираться на них не позволяло самолюбие. Но всё же, раз-другой, прикуривая, я бросил взгляд в ту сторону. Число их росло от квартала к кварталу. В руках появились, нет, не футбольные мячи – колья, велосипедные цепи. Может быть, футбольные фанаты – команда следом притащится?

Увидев в окно нас и наш «хвост», на привокзальную площадь мигом высыпали челябинские призывники. Но точку  «дружбе народов» поставил мичман Титов – высокий, красивый, в сияющем регалиями кителе. Он вышел вперёд и рявкнул:

- В чём дело, мать вашу…?!

Я уже говорил: чеченцы бегать умели, и даже спиной вперёд. Что тут же и продемонстрировали. Короче, шарахнулись они от мичмана Титова, давя своих. Совсем не разбежались – до темноты маячили в конце квартала. А потом пришёл поезд – прощай Гудермес!

В Грозном пришёл приказ – ополовиниться. Ну, в смысле, не нас пополам, а полвагона следует освободить для других призывников.

- Дикая дивизия! – прошмыгнула проводница.

Титов прошёлся по вагону, отмеряя половину. Пришлась как раз на наш кубрик.

- Не занимать! – приказал мичман. – Поставим заслон.

Мимо потянулись ребята с постелями, пожитками. Устраивались подвое на нижних полках, подвое на средних. На полу, постелив матрас, ложились тоже парой. До того успели поужинать, и мичман потребовал:

- Отбой!

Нам тоже приказал:

- Нижние полки в наряд, средние отдыхают.

Дмитриев, Захаров, Талипов во главе с самим Титовым сели друг напротив друга, коленями заградив проход.

В оставленную нами половину вагона со свистами и гиканьем ворвались новые постояльцы. Они долго и шумно устраивались. Потом сели трапезничать. Потом принялись петь свои горские песни и плясать горские пляски. Песни я мог услышать – грохот двигающегося состава тому не помеха. А про пляски, лежа на средней полке головой к окну, как узнал? Логическим мышлением. Вот если один человек насвистывает и ритмично шлёпает в ладоши, чем занят другой?

Подняли нас в полночь на смену караула. Старшина с Чистяковым первым, мы с Постовальчиком вторым эшелоном сцепили колени на проходе, готовые отразить атаку дикой дивизии. Впрочем, как только мичман ушёл, дембель поднял ноги на полку, протянув через проход. И Постовальчик тоже. Им так удобнее – у них за спиной опора. А мы с Чистяковым убрали ноги с прохода – и без наших есть обо что запнуться.

На той половине вагона творились Садом и Гоморра. То есть, призывники из Грозного успели перепиться и беспрерывно сновали по вагону, в нём же курили, пели, орали, плясали – и чёрте что ещё выделывали. Один подвалил к нам. Сначала вроде как прикурить попросил. Пестов и бровью на него не повёл – будто нет рядом человека. Вот это выдержка! Я таким же хочу стать после трёх лет службы.

- Однако, здесь не курят, - после более чем минутной паузы заметил старшина. Явно для чеченца, но и взглядом его не удостоил. Тот взбесился.

- А не хочет ли, уважаемый, помериться силой с гордым сыном бурного Терека?

- Я отца зарубил! – рявкнул Чистяков.

Чеченца аж передёрнуло. Я думаю от страха. Он только что не подпрыгнул на месте, но повернулся и быстро-быстро, раскачивая вагон, понёсся прочь. Мы думали, совсем пропал. А он вернулся. Да не один. С таким же черноволосым тащил под руки, а вернее, толкал вперёд ногами сиволобого сержанта (однако, старшего) внутренних войск.

С безбровым лицом и рыбьими глазами на чеченца он ничуть не похож. Скорее прибалт - может, латыш или ещё хуже. Но какой гигант! Ростом далеко за два метра – это точно. Ладони – две моих. Сапожищи…. Да что говорить! Пьян был вдрыбаган. И в руке ещё сжимал плетёную бутылку с чачей.

Приволокли  его чебуреки, усадили неподалёку от нас, стали что-то объяснять, указывая на Чистякова и нашего старшину. Смысл-то был понятен. Отметелить надо либо того, либо другого. Либо обоих вместе. Ничего не видящим взглядом старший сержант внутренних войск оглядел нас. Потом выставил перед собой ладонь. Жест должен был означать – щас! Потом приложился к горлышку и запрокинул голову. Глотал он долго. Что-то завораживающее было в этом действе. Мы все четверо, не отрываясь, смотрели на него. Даже Пестову изменила его привычная невозмутимость – он и ноги опустил. И Постовалов тоже. А у меня так слюнки побежали. Я же говорю….

Вояка опустил бутылку. Чичик ему тут же закусочку к губам – пимикан какой-то или сухофрукт. А старший сержант выпучил на него глаза и после непродолжительной паузы вдруг оросил потоком извергнувшейся изо рта жидкости. Потом вскочил и, раскачивая вагон, кинулся прочь, закрывая рот ладонью и разбрызгивая из-под неё по сторонам излишки пищи.

- Ах, чинарики проклятые, весь вагон мне загадят! – раздалось за нашими спинами, и в то же мгновение, беспрепятственно миновав кордон, давно уже нестройненькая проводница устремилась вдогон.

Она неслась по проходу за сержантом, а вслед ей с полок свешивались чернявые бестолковки. Вот уже несколько спин заслонили её от наших взоров. А потом раздался визг.

Чистякова будто пружина подбросила:

- Я отца зарубил!

Следом я ворвался на вражескую территорию. В спину мне толкался Постовал.

- Я отца зарубил!

Чистяков настигал чинариков и бил их по затылку могучим кулаком. Они летели вперёд, забивая проход, словно пробка бутылку. И набилось их так, что его богатырский кулак не мог уже пробить брешь в этом месиве. Тогда он стал хватать их за плечи и выбрасывать с прохода. Мне за его спиной делать было нечего, и я свернул в ближайший кубрик, чтобы предотвратить атаку с тыла.

- Лежать! – орал я. – Лежать, сволочи! Всех поубиваю!

Чья-то чернявая голова свесилась со средней полки. Я – бац! – по ней кулаком. На нижней полке паренёк поджал к подбородку колени. Я подумал – встать хочет.

- Лежать!

И вбил каблуком в стенку бледное пятно его лица. В проходе копошилась повергнутая Чистяковым фигура. Я прыгнул ногами к нему на спину.

- Лежать!

Бац! Бац! – в соседнем кубрике Постовалов раздавал тумаки. Хрюм! Хрюм! – отзывались на удары чьи-то рожи. Женский визг прекратился. И драка затихла, когда вагоном промчался мичман Титов.

- Аат - ставить!

Через полчаса все грозненские новобранцы лежали на полках под приказом – не вставать! Двое или трое из них под контролем проводницы мыли пол. Поперёк всего вагона возлежал гигант-сержант, продолжая раскачивать состав, теперь уже могучим храпом. За боковыми столиками в каждом кубрике сидели наши парни, контролируя ситуацию. Мы с Постовальчиком - водрузив ноги на сержантовы сапоги. Голова его арийская терялась где-то в полумраке.

На следующей станции наших беспокойных соседей высадили. Видимо, тормознули не из-за драки, потому что на перроне были не только мусора, но и форма внутренних войск мелькала. Должно быть, доехали ребятки до места своей службы. А мы тронулись дальше – в Краснодар.

Интересно, помнят ли парни из Грозного осеннего 1973 года призыва во внутренние войска чистяковское «Я отца зарубил!»? Я вот помню.

Но пойдём дальше.

Рейтинг@Mail.ru