Untitled document

Е.Леонов



 

НЕСЕРЬЕЗНЫЙ ЧЕЛОВЕК









Сборник рассказов





 

Мишка


1853 (1)

День у Мишки задался с самого начала. Ему удалось стянуть у мамки на кухне горсть крупных жареных семечек и незаметно выскользнуть на улицу. Вдобавок он схватил картуз старшего брата, который тот надевал на выходные, и пулей выскочил наружу. То, что брат и мамка заругают, его не останавливало. В почти новом картузе, с полным карманом семечек Мишка был абсолютно счастлив. Он мог бы сравнить себя с Томом Сойером, но книга об американском сорванце еще не была написана, да и Мишка не умел читать. На дворе был 1853 год, жил Мишка в лучшем месте на свете – в казачьей станице. Слыхал он про большие города, но никогда бы не променял на них свою свободу. Разве можно в городе выбежать на вольный Дон, искупаться или половить рыбы? Разве можно в городе выйти на околицу и вдохнуть ни с чем несравнимый запах степи? То-то же! Поэтому и ощущал Мишка себя кем-то вроде батьки-атамана, который обходит дозором свою землю. Братов картуз только добавлял Мишке храбрости и отваги. Двух соседских собак, которые увязались за ним, Мишка тут же произвел в свои адъютанты и уже вместе с ними продолжал свой путь. Душа пела, и Мишке если что и мешало, так это большой выбор. Пойти ли на Дон, который тихо и размеренно тек совсем рядом? Пройтись ли гоголем по станице? Махнуть ли огородами к дружкам-товарищам? Но настроение подсказывало, что лучше всего будет оправиться дальше по станице, где всегда найдется, кому оценить и его небрежно величавую походку (ну и что, что босиком?) и его лихой картуз. Он и двинулся дальше по улицам. День был чудесный, погожий, но станичников попадалось до обидного мало. Да это и не удивительно, летний день, как известно, год кормит, тут не плошай, трудись, пока можно. Мишкин батя и старший брат с утра в поле, как и большинство станичников. А вот, все-таки, и люди. Неподалеку от церкви, в тени у стены куреня сидят два старых деда – трухлявых пня. Уж эти-то никуда не денутся, не убегут, оценят нового батьку – атамана со товарищи. Мимо них и прошел Мишка, слегка замедлив шаг и небрежно лузгая семечки. Прошел, да краем глаза глянул – заметили ли? Кто их, старых пней поймет? Вот уже и околица близко. Решил Мишка свернуть к Дону. Сказано – сделано!

 

2013 (1)

День у Мишки не задался с самого начала. С утра матери позвонила классная и долго чего-то нудела в трубку. Мишка не слышал, что та говорила, но он это знал и так. Завалил тест по истории, два по диктанту, прогулял физ-ру и вся остальная ерунда. Поэтому и к разговору он особо и не прислушивался. Но мать удивила. Влетела в Мишкину комнату с полотенцем в руке и набросилась на сына. Такого он не ожидал. Самое обидное, что только запустил любимую компьютерную игру. Да и как тут играть, когда кто-то лупит тебя полотенцем? Мать Мишка не боялся, он и не отреагировал бы никак на ее нотации, но полотенцем было получать неприятно. Пару минут он надеялся, что мать угомонится, но она разошлась не на шутку. Мишка терпел – терпел такие издевательства, потом психанул и выскочил из квартиры. Он сейчас поболтается с пацанами во дворе час – другой, мать успокоится, он вернется, и все будет по – старому.

 

1853 (2)

Один старый пень звался Прохором, другой – Игнатом, но уже немало лет их звали почтительно – с отчеством и уважением. Кстати, старыми пнями они были только для неразумной ребятни, такой, как Мишка. И только несведущий человек мог принять их за бесполезных и безобидных дедов, коротающих свой век на солнышке. В жизнь станицы и казаков старики вмешивались редко, но если на казачьем сходе станичники не могли прийти к общему решению, то тогда звали стариков, и их мнение нередко было весомее, чем атамана и всех остальных. Деды Прохор и Игнат проводили взглядом Мишку и после этого Игнат спросил:

- Это чей малец-то будет?

- Кажись, Мартынов.

- Это Кузьмы-то внучек?

- Его.

- Тады пойду проведаю Кузьму.

- С Богом!

Дед Игнат, который был на пару лет моложе Прохора, неспешно встал и направился в путь – почти через всю станицу к деду Кузьме. Быстроногий Мишка одолел бы это расстояние за несколько минут, а Игнату идти было намного дольше. Но его это не пугало. Да и куды спешить-то?

 

2013 (2)

Ну, хоть во дворе все было в норме. Старинные друзья – приятели, обычные разговоры. Пацаны свои, душевные, всегда поддержат. Вот и сейчас, не успел Мишка появиться, они тут же заметили, что он какой-то не такой.

- Здорово, Миха!

- Здоровей видали!

- Чё с тобой, проблемы?

- Да мать наехала.

- С чего?

- Да классуха мамке звонила, ругалась.

- Забей, в первый раз, что ли?

- Я бы забил, да она полотенцем кинулась лупить.

- Да ладно!

И тут щуплый Никита, которого все называли не иначе, как «дрыщ», неожиданно выдал:

- А ты сам на нее пожалуйся!

- В смысле?

- А ты чё, не видел, в школе на стене объявление висит?

- Чё за объявление?

- Там, типа, написано, можно позвонить по телефону доверия, если тебя родителя достают.

- И чё?

- Типа, должны помочь.

- А ты сам звонил?

Никита зашмыгал носом и буркнул что-то невразумительное. Все знали, что живет он с одной матерью, которая колотит его по любому поводу.

 

1853 (3)

- Здорово ночевали, Кузьма!

- Слава Богу!

- Как здоровьице?

- Помаленьку, Игнат.

- Слышь, Кузьма, это твой пострел сегодня мимо нас прошел? Не то, чтоб поздороваться, даже картуза не снял.

- Неужто не снял?

- Не снял, да еще и рожу важную скорчил.

- Ну, шельма, погоди, получит по первое число.

- Ты уж уважь, Кузьма!

- Прости меня, Игнат, позорит внучек мою седую бороду и всех сродников. Не сумлевайся, Игнат, я такого не спущу!

Дальше последовали обычные станичные новости, виды на урожай и все остальное, что могут обсудить между собой два почтенных казака. После разговора дед Игнат развернулся и такой же неспешной, стариковской походкой пошаркал через станицу назад. Усталость уже не одолевала его. Чувство восстановленного порядка придавало сил и грело не хуже, чем солнышко. Виданное ли дело, чтобы малец старикам не поклонился? Так можно до такого дожить, что не приведи Господь!

 

2013 (3)

Мишкина мать взяла телефон и набрала номер мужа.

- Ты дома скоро будешь?

- Минут через сорок, тут, как обычно, пробки, а что?

- Из школы звонили, Вера Ивановна.

- Случилось что?

- Да Мишка двоек наполучал.

- Что, много двоек? Приеду, поговорю с ним.

- Да его дома нет, он убежал куда-то.

- Ладно, приеду, разберусь.

Мишкина мать положила телефон и задумалась. Она не могла назвать сына трудным ребенком, учился он средне, звезд с неба не хватал. Чего она не любила, так это общаться с учителями. Пока не заходила речь об учебе, Мишка для нее был просто золотом. Найти с ним общий язык было легко, они почти никогда не ссорились. Но стоило завести речь об уроках и оценках, как тут же начинались проблемы. На все вопросы Мишка отвечал, что у него все хорошо. Ей удобно было в это верить. Но когда ей звонила классная, или приходилось идти на родительское собрание и она слышала жалобы на сына, она очень злилась. Ее вера в успехи сына рушилась, и ей в такие моменты было не по себе. Вот и сегодня она набросилась на него с полотенцем не только из-за его двоек, но еще и потому, что он нарушал ее спокойную жизнь. Потому она и ждала мужа, чтобы переложить этот вопрос на него.

 

1853 (4)

Мишкин отец, Петр Мартынов, вернулся с поля к вечеру. Дед Кузьма встретил его у плетня. В руках у него была длинная палка из краснотала, которая скорее согнется, чем сломается. Отец Мишки не сразу понял, почему эта палка вдруг стала его охаживать. Но это недоумение тут же исчезло, потому что дед Кузьма каждый взмах палки сопровождал криком, который слышали все на улице.

- Ах ты, собачий хвост! Ты что же меня на старости лет позоришь? Твой Мишка сопливый по станице ходит, со стариками не здоровается, Али я тебя не уму-разуму не учил? Али я тебя мало в детстве лупил?

Рука у деда Кузьмы была не такая крепкая, как раньше, но удары в цель попадали метко. Петр, пытаясь увернуться от града ударов, только успевал выдохнуть:

- Батя, не надо, батя, хватит!

Но наказание продолжалось ровно столько, насколько хватило сил у деда Кузьмы. Петр стойко вытерпел всю экзекуцию, хотя ему ничего не стоило выхватить у отца палку или вырваться. Просто такие мысли ему и в голову не приходили.

- Пошел вон с глаз моих! – напоследок прокричал дед Кузьма.

Петр, не столько побитый, сколько сгорающий от стыда, зашел во двор, и вскоре процедура наказания повторилась, только в этот раз палка была в руках у Петра, а визжал и старался увернуться от ударов Мишка. Мишкина мать молча глотала слезы, но заступиться за сына не смела.

 

2013 (4)

- Ты где был?

- Во дворе.

- А телефон почему не взял?

- Забыл.

Мишкин отец смотрел на сына с недоумением.

- И ты не подумал, что мы волнуемся? Посмотри на часы! – отец чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля.

- Да отвалите, все во дворе гуляют до одиннадцати.

- Что ты сказал? Отвалите? Это ты так с родителями разговариваешь?

Отец скрылся в спальне и через несколько секунд вылетел оттуда с ремнем в руках. Он замахнулся на Мишку, но ударить не успел. Во-первых, Мишка сразу дернулся в сторону входной двери, явно собираясь снова сбежать на улицу. Во-вторых, его жена, которая сама недавно просила его разобраться в ситуации, бросилась на защиту сына.

- Не надо, Саша, прекрати!

Мишка, воспользовавшись заминкой, прошмыгнул в дверь и был таков. Родители растерянно смотрели друг на друга. Отец все еще сжимал в руках теперь уже бесполезный ремень.

 

1853 (5)

День у Мишки задался с самого начала. Синяки уже почти сошли, спина не болела совсем, а братов картуз снова красовался у него на голове (естественно, сдвинутый на бок). На поле его не взяли, хотя батя и грозился, и впереди у него был целый день полной свободы. Он схватил удочку, которую сам вчера и смастерил. Вернется он домой с уловом или без – неважно! Все одно посидеть на берегу Дона, под ивой с удочкой здорово. Мишкин путь лежал через добрую половину станицы. Он вышел со двора и с опаской посмотрел по сторонам. За соседним плетнем показалась соседка.

- Здорово ночевали, тетя Анисья! – закричал Мишка во все горло.

- Слава Богу! – улыбнулась крикуну соседка.

Дойти до Дона можно было и по околице, но Мишка специально выбрал путь по центральной улице. Дедов Прохора и Игната он заметил издалека. Когда до них оставалось еще метров тридцать, он снял картуз и закричал:

- Здорово ночевали!

- Слава Богу! – степенно кивнули старики, улыбаясь едва заметно. Когда Мишка поравнялся с ними, он для надежности снял картуз и поздоровался еще раз. Так-то оно вернее будет. Спина у Мишки почти не болела, синяки почти не угадывались. На душе у него было легко, в руке удочка, впереди – целый день. Дон – Батюшка спокойно катил волны к морю и готов был принять Мишку - несмышленыша и порадовать его хорошим уловом.

 

2013 (5)

День у Мишки не задался с самого начала. Вчера вечером он сумел избежать разборок с отцом. Он проболтался во дворе больше часа, держась на остатках храбрости, пока совсем не скис. Поднялся на свою лестничную площадку, прислушался. Было тихо. Мишка тихо прошмыгнул в свою комнату. Отец, видимо, был в спальне, мать была на кухне. Утром Мишка по-быстрому оделся и ушел в школу. Позавтракать он не смог, не решился зайти на кухню. В школе все уроки он сидел мрачный. Пацаны, конечно, его спрашивали, в чем дело, но Мишка только отмалчивался. В голове у него вертелась одна-единственная мысль. На большой перемене он сходил к стенду и прочитал объявление, о котором ему говорил щуплый Никита. Там действительно что-то было написано красивое про права ребенка, про защиту и поддержку. Номер телефона, куда можно было позвонить, был простой, Мишка запомнил его с ходу. Закончились все уроки, все друзья разбежались, кое-кто из них дергал Мишку: «Пошли, мол, чего сидишь?» Но он только рукой махнул. Сейчас в классе никого не было, кроме него. Если бы он знал про несчастного датского принца, то он бы переделал его знаменитое «быть или не быть» в «звонить или не звонить». Телефон с легким номером спокойно ждал его и готов был принять его и утешить.





Вероника


***

Пасха в этом году выдалась поздняя, майская. Это было, в общем-то, и удобно. В последнюю неделю перед Пасхой народ потянулся на кладбища наводить порядок на могилках. Было довольно тепло, земля уже просохла и согрелась, и работать было несложно. Одну из оградок красил мужчина средних лет. Девочка лет пяти, явно дочка, прогуливалась по узким дорожкам. Она то и дело останавливалась у памятников и рассматривала фотографии. Смешно хмурилась и почти беззвучно шевелила губами, пытаясь сложить непослушные буквы в имена и фамилии. Удавалось это не очень часто, и она больше рассматривала фотографии, чем читала.

- Папа! А почему тут бабушка военная?

Мужчина, не отрывая взгляда от банки с краской, ответил:

- Какая военная бабушка?

- Вот, посмотри!

- Потом посмотрю.

- Нет, сейчас посмотри! Разве бывают военные бабушки?

 

Через несколько минут мужчина докрасил, собрал все вещи и пошел к машине.

 

- Ника! Поехали домой! Собирайся! - позвал он.

- Папа! Посмотри на бабушку!

- Ника! Как ты меня достала!

- Ну, пап!

 

Чтобы взглянуть на фотографию, мужчине пришлось пройти по боковой дорожке несколько шагов, отклонившись от своего основного маршрута.

- Она в медицинской форме сфотографирована, скорее всего, она была медсестрой на войне.

- А что она там делала?

- Ну, наверное, врачам помогала во время операций, потом бинты солдатам меняла, выдавала таблетки.

- И всё?

- Ну, температуру у раненых измеряла.

- А из пистолета она стреляла?

- Это вряд ли. Я так не думаю.

- А из пушки стреляла?

- Вероника! У нас времени нет! Бегом в машину!

- Папа! А бабушка была феей? - этот вопрос девочка задавала уже по пути к новенькому «Ауди».

- Какой феей?

-Ну, героем она была?

- Вероника! Сейчас накажу! Быстро в машину! Какой еще герой? Придумаешь тоже!

 

 

****

- Да это же моя сестра! Пропустите меня! Это моя сестра, Вероника!

Могло показаться, что мужчина, который так резко начал кричать, уже успел принять легендарные сто грамм, а, может, и больше. Дело происходило на окраине Ростова-на-Дону. Война закончилась двадцать лет назад. Год был юбилейный, 1965. Здесь, на берегу Дона собрались ветераны Пятого Донского казачьего кавалерийского краснознаменного корпуса. Конечно, съехались не все. Но даже в таком составе по каким-то неуловимым признакам чувствовалось, что перед тобой что-то целое и единое. Простые ветераны, совсем не заметные в обычной жизни, собравшись вместе, снова превратились в ту непобедимую силу, какой они были два десятка лет назад.

Тем временем ситуация с мужчиной, который только что кричал про сестру, не стала понятней. К этому моменту он уже добрался, а точнее, добежал до той самой Вероники. Без малейшего сомнения он заключил ее в крепкие объятия и так же крепко поцеловал в щеку. Причём эмоции у этих двоих были совершенно противоположные. Мужчина, который никак не хотел отпускать Веронику, был предельно счастлив. Это было видно по его лицу и слышно по его прерывающемуся, взволнованному голосу. Сама же Вероника была в совершенном недоумении. Среднего роста, в военной форме, она если чем и привлекала, то необычайно глубокими и добрыми глазами. Не было у неё точеной фигуры, не была она писаной красавицей. Только глаза, хоть и удивленные в эту самую минуту, не теряли привлекательности и мягкости.

- Вы, наверное, обознались. У меня нет брата.

Но никакие возражения не могли смутить мужчину. С прежней уверенностью он продолжал повторять:

- Это Вероника, моя сестра!

Говорил он эти слова для окруживших их людей. Вокруг них уже собралась небольшая группа, привлеченная странной ситуацией.

- Наконец-то я тебя нашел! А я дома всей своей семье про тебя столько раз рассказывал! Они все тебя знают!

Слезы на глазах мужчины блестели в лучах солнца.

- Вероника, моя сестра! 

 

 

*****

Бои шли уже вторые сутки. Невозможно было даже сказать, что были паузы и передышки. Если канонада и стрельба затихали с одной стороны, то тут же начинала греметь с другой стороны. Для солдат это было нелегкое время, а для небольшого прифронтового госпиталя это был самый настоящий кошмар. Снаряды и пули до него не долетали, но раненые поступали нескончаемым потоком. Внимания и лечения требовали все. И те, кто поступил несколько дней назад, и новенькие. Как только позволяло состояние раненых, их тут же отправляли дальше в тыл. Но далеко не все были способны перенести переезд, поэтому госпиталь под руководством военного врача Исаенко вел не менее упорные бои на своем медицинском фронте, чем солдаты на передовой. Вот и сейчас Исаенко, молодой хирург, которому не было ещё и тридцати лет, но который после нескольких бессонных ночей выглядел на все сорок, склонился над раненым, лежавшим без движения.

- Надо срочно делать переливание крови, иначе он не жилец. Какая у него группа? - слова эти были произнесены хриплым голосом почти в пустоту, потому что недавно присланный ему в помощь студент-медик забылся тяжелым сном в углу прямо на стульях, и слышать врача могла только худенькая и бледная медсестра.

- Доктор, давайте у меня кровь возьмём, моя группа всем подходит.

- Да ты что, Вероника, ты уже сегодня три раза сдавала, на ногах еле стоишь!

- Так ведь умрет парень, сами же говорите.

 

Доктор беспомощно осмотрелся по сторонам, будто надеясь, что чудесным образом откуда-то появятся свежие, крепкие доноры, готовые сдать свою кровь, но всё, что он увидел, так это Веронику, которая уже закатала один рукав и держала в руке всё необходимое для переливания. Второй рукой она опиралась на спинку кровати. На руке девушки уже было несколько отметок от иглы, на них уже выступили скудные капельки крови.

- Смерти моей хочешь, Вероника!

Военврач тем не менее взял медсестру под руку и бережно уложил ее на соседнюю кровать и стал готовить всё к переливанию, в который уже раз за этот бесконечный день. Через пятнадцать минут всё было закончено. У врача не было ни красного вина, ни чая, поэтому он просто размешал в кипятке побольше сахара, и, поддерживая медсестру под голову, аккуратно поил ее с ложечки. На одного пациента у него стало больше. Доктор был настолько поглощен этим занятием, что он не заметил, как у того парня, которому только что перелили кровь, на глазах выступили слезы. Шевелиться он не мог, и только губы его силились выговорить одно слово. Имя женщины, в котором соединилась победа и уверенность. Ника и Вера.

 

 

******

Машина, которую вел занятой папа, и в которой на заднем сидении в детском кресле сидела маленькая Вероника, уже почти выехала с кладбища. Девочка, пристёгнутая ремешками, всё время вертелась и поворачивала голову. Тихо, так, чтобы папа ее не услышал, она прошептала:

- Ты всё равно волшебная фея. И герой.







Гимнастерка


***

Создадут ученые машину времени или нет - это еще под большим вопросом. Но пока они бьются над этим почти вечным вопросом, есть немало вещей, которые могут перенести в прошлое если уж не физически, то эмоционально. Есть вещи, которые как-будто остались в прошлом, и река времени течет мимо них. Прикоснешься ты, например, к старинной монете, подержишь ее в руке, пока она не в вберет в себя тепло твоей ладошки, и уже чувствуешь себя не школьником с модным телефоном в кармане, а гимназистом века эдак 19-го, который думает, на что потратить заветную монетку: на сладости или воздушные шары? Если прислушаться, то начинает казаться, что даже слышишь призывные крики извозчиков и запах свежих французских булочек из недавно открывшейся лавки.

 

Если бы третьеклассника Вовку попросили выразить свои эмоции, он вряд ли смог бы облечь их в такие вот слова. Но если бы он их услышал, то с готовностью подписался бы под каждым из них. С полным согласием и гордостью, потому что не далее, как на прошлой неделе, он потратил чуть ли не весь вечер на то, чтобы придумать свою собственную подпись. Соединил по маминому совету первые буквы имени и фамилии. И раза после пятидесятого у него получилось вывести такой вариант, котором он остался доволен. Когда ты в третьем классе, а у тебя уже есть своя подпись, то сразу становится ясно, что ты солидный человек. Сейчас у Вовки в руках был предмет, который вызывал у него сложные чувства. Что-то здесь было от машины времени. Он держал в руках старую-престарую гимнастерку, в которой когда-то пришел с войны его дедушка. Точнее, его прадедушка. Но, так как это было по Вовкиным понятиям очень давно, то разница между дедушкой и прадедушка для него была несущественной. Даже дедушку своего он никогда не видел. В семье было всего несколько его фотографий, папа его практически никогда о нем не говорил. Как-то раз Вовка случайно услышал разговор мамы с бабушкой. Понял он из него далеко не все. В памяти у него осталось то, что дед живет где-то далеко на севере. Почему-то бабушка называла его непонятным словом «кобель». Фотографий же прадедушки было всего две. На одной из них был изображён худой старик с острыми скулами, в пиджаке с орденами. Вид у него был очень больной, и смотреть на дедушку было тяжело. Даже пиджак казался ему большеватым и только подчеркивал его худобу. Вовке эта фотография не очень нравилась. Намного лучше был второй снимок. Там и язык не поворачивался назвать прадедушку дедом. На карточке были сняты трое мужчин в военной форме. Сделано фото было где-то на опушке леса, на заднем фоне виднелась речка. Была явно либо поздняя весна, либо начало лета. Настроение на снимке было совершенно другое. Трое улыбающихся мужчин, энергичных, подтянутых, невольно заставляли улыбнуться в ответ любого, кто брал в руки эту фотографию. Средним на фото был его молодой и веселый дедушка. Карточка была старая, бумага была желтая, с потрескавшимися уголками, изображение было выцветшим, но сомнений не было никаких. На всех троих были надеты гимнастерки. Такие, как та, которая была сейчас у него в руках. Ему казалось, что это не такая же, а ТА же самая.

 

Гимнастерка была старая, тяжёлая, с дырочками на левой стороне груди. Будь Вовка постарше и поопытнее, он бы сообразил, что там раньше были медали. Те самые, которые после смерти прадедушки вызвали у его родственников, особенно молодых, нездоровый интерес, и которые в скором времени тихо и загадочно исчезли. Но всего этого Вовка не знал, и, наверное, это было и к лучшему. Что он знал точно, так это то, что в руках у него была почти настоящая машина времени. Почти - потому, что она могла перенести не в любое время и место, а только на ту самую опушку в начало лета, к трем улыбающимся и жизнерадостным мужчинам, за спиной у которых весело журчала небольшая речка. Вовке даже казалось, что он ощущает запах трав и далекое кваканье лягушек, которое доносит легкий ветерок. Листочки на кустах и деревьях едва заметно шелестели, и воздух был упоительным, каким он бывает только в первые дни летних каникул.

 

Добраться до гимнастерки было нелегко, ему пришлось дождаться, когда мама уйдет в магазин, затем выйти на балкон, передвинуть тяжелый ящик с остатками кафеля. Только тогда можно было дотянуться до старой коробки с вещами, на дне которой лежала гимнастерка. Но оно того стоило. Вовка боялся, что мама будет его ругать, поэтому он не без сожаления убрал гимнастерку. Насколько мог аккуратно положил ее под матрас. Была у него одна идея, и снова нести гимнастерку на балкон не следовало. Хватило и того, что у него ушло минут десять, чтобы расставить ящики и коробки, так было.

За три дня до этого учительница Вовки строгая Татьяна Викторовна рассказывала им о войне. В далеком 1941 году Германия напала на Россию, и русским людям пришлось защищать свою родину. Она даже показала притихшим малышам несколько картинок, среди которых была строгая и немного пугающая женщина со словами: «Родина-мать зовет!» Татьяна Викторовна задала им необычное задание. Они должны были расспросить своих родителей, воевал ли кто-то из их родственников. Нужно было подготовить рассказ об этом. «Если есть фотографии», - говорила она, «то обязательно принесите». Вот Вовка и решил удивить всех. Принести фотографии - это уже хорошо. Но у кого из одноклассников есть настоящая гимнастерка, которой много - много лет? То - то же!

 

 

Рейтинг@Mail.ru