… Иван Алексеевич затянулся «козьей ножкой» и замолчал.
В избе густо пахло щами из кислой капусты, деревенским самосадом и полуистлевшими портянками, лежащими в чёрном углу бесформенной грудой.
Образа, завешенные уже третий год после смерти хозяйки – и успевшие зарасти паутиной, да давно не скобленый стол, да липучие пятна вокруг него – всё носило отпечаток какого-то отрешённого запустения, равнодушия к жизни…
Только бились в стекло фиолетовые жирные мухи, да приблудный слепень выписывал круги над столом.
Гость всё мял в руке фуражку, и всё не решался пригласить хозяина выйти во двор, на свежий воздух, подальше от этой затхлости и спёртости, от самого духа безразличия ко всему миру.
- Ну ладно, айда выйдем на свет божий. Вижу, измаялся весь уж, - внезапно прервал молчание Иван Алексеевич, и сам первый неожиданно легко, без скрипа и кряхтенья, как бы спорхнул с лавки – как с насеста, и открыл дверь, пропуская гостя на мост.
- Да ты не смущайся – я-то знаю – не амброзиями у меня воняет. Дак я ж всё равно запахов совсем не чую-то. С 43-го ещё. В носы тогда нам капали дрянь какую-то, чтоб не чуяли ничего, когда из танков ребяток наших выгребали, обгорелых да раздувшихся. И куски от них… Из легкораненых и комиссованных команду состряпали – и марш-марш на Прохоровку. Братские могилки сооружать. По жаре-то… Вот нюха и нет с того…

Иван Алексеевич сидел на вросшем чуть ли не на треть в землю бревне полуторного обхвата, почерневшего и как бы отлакированного многочисленными сиделками, и, казалось, разговаривал сам с собой, такой же черный от годов, как и бревно.
- А насчёт того случая… Так когда это было-то! Ого-го!. . Ещё Толька, старшой, народился – года не прошло. Где-то двадцать седьмой получается. Эвон – когда!.. Но – помню! Точь говорят – у стариков память крепкая, на старое-то! Даа…
Тогда с батей моим задумали избу новую ставить, Вот эту самую. Ну, батя в сельсовете бумагу на лес выправил. И налегке пошли – деревья выбирать, метить. Батя ведь лесником ещё при барине здешнем был. Всё мне пенял, что в лесники, в помощники к нему не пошёл. А я тогда к лошадям пристрастие имел, к сбруе, упряжи всяческой. Вот и выучился на шорника… Но лес – любил…
Так вот, топоры за ремни, по четвертушке хлеба в карманы – и в лес. А вышли-то уже поздновато – пока то да сё, да тут ёщё ко мне с заказом хорошим пришли – пока решили… Смотрим на ходики – а шестой час уже! Но август – светло ещё… Вот и пошли. До лесу-то около версты было тогда. Эт щас до него часа полтора пентюхать. А тогда – раз! И вот он – лес, берёзами светит.
Ну, по краю мелковат всё стоял, молодой ещё. Так, пометили четыре ствола – и всё. Говорю бате – завтра давай, спозаранку. А он – ни в какую: что дважды ноги бить? Пришли – сделаем. Вот так вот.
Пошли дальше, за Настюхино болото – в старый лес. В чёрный ельник.
Вот где стволы были! Самое оно – под нижние венцы. Тюкнеш по стволу – а он, как стопудовый камень, только прогудит глухо.
Батя решил и в сосняк сбегать, посмотреть и там.
А я под лапой елки на опушке сел. Сижу, краюху жую. Крошек немного у корней ёлки побросал – пусть птахам припас будет. Да и Хозяина уважить надобно…
И вот – пить захотелось – ну, прям мочи нету никакой.
Думаю – к родничку, что у Лешачьей балки, сбегаю по-быстрому. Возвернусь – и батя как раз придёт.
Шёл по иголкам еловым – сухо было. А к балке подходить – уже и мшистые кочки попадаются, и чавкать подо мхом начинает. Елей-то нет уже. Одни берёзки тощие да кривые, да кустарник всяческий.
Пришёл к роднику. Из него редко пьют. В смысле люди редко. В неудобном месте – пока доберёшься. Да и течёт в Настюхино болото. А зверьё-то, зверьё разное ходит…
А в балке уже сумрачно. Да и кусты нависли, тень густую дают. А вода – лёд! Аж зубы болят! Вот в ладонях согреешь чуток – и маленькими глотками. Хорошо!..
От удовольствия этого, наверно, и помутилось в башке-то. Вылез из балки на противоположный её край, а не в ту сторону, откуды прибёг. И иду спокойно так, наслаждаюся. Думаю – щас вот приду, и батя как раз придёт. И – домой. А там – уж небось картоха молодая в чугунке, да молоко в крынке – вечернего надою…Эх!.. Мечтатель, ептыть!..
Потом как-то – ушами, что ли – чую: не тот звук под ногами. Очухался, глянул под ноги – а лапти с обмотками уж по щиколотку в жиже вонючей, такой даже в Настюхином болоте нет.
Огляделся. Берёзы вдруг почему-то высокие стали, а не корявыми – болотистыми. Впереди, шагах в двадцати, выворотень сосновый. Ствол почти весь в жиже скрылся. Сзади – кусты густющие. Как сквозь них прошёл – не знаю. И везде эта жижа. Пахнет – как в бочаге затухшем.
Ни птиц, ни зверья. Одно комарьё гудит. Как провода на столбах…
Крикнул пару раз. А звук глохнет – как в подушку кричишь.
Стою. Куда идти – не знаю…
Вдруг – с правого боку – шлёп, шлёп. Звук – как бабы бельё о мостки шлёпают.
Посмотрел – мужик какой-то идёт. И мимо меня. Прямо к выворотню тому.
В сапогах. В черном с рыжими разводами дождевике – тогда такие только у начальства да у городских были… Думаю – куда прёт! Не видит, что ли – там сейчас глубоко будет. И – не мысли о том – кто такой, откуда здесь…
Вот и окликаю: « Мил человек! Ты куда? Не видишь – воды там сколько?»
Он – ко мне повернулся, остановился.
- Не беда. Пройду. Тут тропка притопленная имеется… Но – спасибо за заботу. Сам-то что, как столб, стоишь? Заплутал, небось? Айда со мной…
И снова – спиной ко мне. И пошлёпал к выворотню. Ну, я за ним.
Шлёпали по жиже где-то с полчаса. Он – впереди. Я за ним. Он – легко, даже в сапоги не черпанул ни разу. А я – раза четыре по пояс ухал в ямины.
Потом – суше стало…
Потом – и мох пропал. Обычная трава. Только сухая отчего-то. Как вымороженная после зимы…

Рейтинг@Mail.ru