1. Часть 1



  1. 1. Z



— Московское время шесть часов тридцать минут. Вы опаздываете. В такой-то день!

Гражданин Z368AT, или просто Зет, открыл глаза.

— Какой день? — сонно спросил он.

— Вы забыли? — удивился слуга. — Забыли день своего рождения?

— Какого рождения, что ты несешь? — поморщился Зет. — Оно...

— Сегодня ваше второе рождение, — объяснил слуга. — Гель для умывания «Оноре» дарит вам новую жизнь и вечную молодость. Позвольте продемонстрировать чудодейственный эффект...

Зет едва успел загородиться от влажно поблескивающего пальца подушкой.

— Фу! — скомандовал он.

Кодовое слово заставило слугу отступить. Он удивленно взглянул на свой палец и, нахмурившись, вытер его о брючину.

— Позволю себе напомнить, — с достоинством заметил он, — что вы обещали отписаться от рекламы.

— Денег нет, — отрезал Зет.

Слуга поклонился.

— Понимаю. Кстати, московское время шесть часов и уже тридцать четыре минуты.

— Следил бы ты лучше за подчиненными, — ответил Зет. — Совсем распустились. Вчера дверной коврик советовал мне купить ботинки получше. Растолкуй ему, что к чему, будь любезен.

— Разумеется. — Слуга поклонился. — Но, видите ли, трудно требовать дисциплины от других, когда сам поминутно срываешься на рекламу.

— Денег нет! — пропел Зет и, сочувственно похлопав по гулкой пластиковой спине, проскользнул мимо слуги в ванную.

— Можно подумать, они когда-нибудь были, — проворчали ему вслед.



***



Ванную Зет не любил: недостаток средств ощущался здесь особенно остро. Зубная щетка, прежде чем включиться, сначала педантично зачитывала правила чистки зубов, после чего так же нудно и монотонно сообщала о новостях и новинках стоматологии. Мыло настойчиво диктовало адрес ближайшего маникюрного салона. Водопроводный кран не забывал на секунду выключить холодную или горячую воду, каждый раз извиняясь тем, что только «Санта» работает безупречно.

Полотенце ужасалось состоянию кожи лица и обилию перхоти, изо дня в день напоминая, что всего один тюбик геля «Аполлон» без следа устранил бы обе проблемы. Как и мимические морщины. И раннее облысение. Не говоря уже о неприятном запахе изо рта. Когда полотенце жеманно вскрикнуло: «Ну фу же таким быть!» — Зет, не выдержав, скомкал его и сунул под раковину.

Но главным врагом было, конечно, зеркало.

— Опять вы! — приветствовало оно Зета. — Да когда ж это кончится?

Из зеркала на Зета исподлобья глянуло отражение, одетое в заношенные трусы и грязную белую майку. Небритое, нечесаное и вонючее, с красноватыми похмельными глазками, низким лбом и сальными редкими волосами, оно, естественно, ненавидело всех и вся.

— Доброе утречко, — приветствовал его Зет. — Чудесно выглядишь. Как спалось?

Отражение рыгнуло, почесало промежность и вдруг исчезло, уступив место франтоватому господину средних лет. У господина были розовые щеки, жемчужные зубы и чудесные шелковистые локоны до плеч. При всем при том в обоих вариантах отражения можно было без труда распознать самого Зета.

— Только что из салона «Сашенька», — небрежно обронил господин. — Здесь рядом, за углом и направо. Очень. Очень рекомендую.

Господин повернулся вполоборота, демонстрируя профиль, и призывно повел плечом.

— Костюм, кстати, от «Амадео», — заметил он. — Третья Тверская линия, дом...

— Пшёл вон! — рявкнул Зет, и господин, вздрогнув, ретировался.

Зеркало, отработав номер, пропустило наконец на поверхность и самого Зета. Вглядевшись в отражение, тот охнул.

— Ну за что это мне? — простонал он, ощупывая голову.

Расческа, полученная от Несс ко дню рождения неделю назад, исправно портила ему жизнь. Прибор оказался на удивление норовист и непрост в обращении. Мало того, за ночь настройки сбивались, и чудесные ввечеру волосы утром повисали бесцветной лапшой, облепляя голову липкой неприятной кашицей.

Зет, сморщившись, поскреб расческой голову и неуверенно заказал:

— Ну, давай что-нибудь модельное… И мужское, — поспешно уточнил он, спугивая наметившееся каре. — И без кудряшек. Челку убрать. Баки туда же. Зачесать набок. На другой. Вот. А цвет такой… Ну как его? Коричневый, что ли? Ой, нет. А если светлее? А темнее? Ясно. Давай тогда просто черные.

Он повертел головой и поморщился.

— Сойдет. Огромное всем спасибо.

— Хорошего дня! — ответил ему хор из ванной. — И не забывайте: счастье не в деньгах, а в покупках!

— С вами забудешь! — огрызнулся Зет.

Впрочем, забыть главный лозунг тысячелетия вряд ли бы получилось даже у президента. Не было в стране человека с доходами, позволяющими пользоваться исключительно товарами без рекламы.



***



Выходя из ванной, Зет столкнулся с поваром, который, переминаясь от нетерпения, ждал его на пороге.

— Тебе чего? — удивился Зет.

— Хлеба! — выпалил повар. — Хлеба. Мне. Я всегда делать тосты из хлеба. Живо!

— Я тебе дам «живо»! — разозлился Зет. — Сколько говорить: учи язык! IQ, слава кредитам, позволяет. Сейчас принесу твой хлеб. Забыл вчера выложить.

Он сходил в прихожую, вынул из висевшего на дверной ручке пакета батон и, рассеянно разглядывая обертку, двинулся на кухню.

«Один батон хорошо, а два со скидкой!» — успели пробежать глаза, прежде чем обертка отправилась в карман халата.

«Московский хлебозавод 1212 предлагает лучшие товары по лучшим ценам, — сообщала вторая обертка. — Лучшая мука из превосходного зерна, выращенного на заповедных землях симпатичнейшими работницами». Фотографии работниц прилагались.

Зет, как раз проходивший мимо спальни, чуть покраснел.

— Зерно они тоже в таком виде выращивают? — пробормотал он, невольно косясь на дверь.

Обертку с работницами руками разорвать не получилось, и Зет, теряя терпение, разделался с ней зубами.

«Чудотворная кулебяка! Уникальный рецепт, выкраденный у тибетских монахов! Только у нас! При покупке двух кулебяк — третья в подарок!» — соблазняла следующая обертка.

Отправив в карман четвертую — «сдобные барельефы и статуи, портретное сходство гарантировано», — Зет вытащил плитку хлеба, подобно древней глиняной табличке испещренную вдавленными в корку надписями: фамилии работников хлебозавода, транспортной компании, мельничного комбината, агрокомплекса и еще как минимум двух десятков персон без упоминания должностей, оплативших рекламную площадь то ли от недостатка известности, то ли от избытка денег. Поперек всего игривым шрифтом раскинулось послание: «Люблю тебя, Зая. Твой Котик!»

— Откуда у этой скотины деньги? — удивился Зет. — Ведь двести ж кредитов!

Сунув батон повару, он сел за стол и придвинул к себе кофе.

За его спиной что-то лязгнуло, над ухом грустно прозвенела лопнувшая струна... Зет, как ужаленный, обернулся.

Повар, бледнея на глазах, медленно ронял из слабеющих рук батон хлеба. Зет внимательно следил, как батон выскальзывает из пальцев повара, падает на пол, подскакивает и, отлетев в угол, замирает там, тихо покачиваясь.

Несколько секунд повар стоял, опустив руки и прислушиваясь к себе.

— Виноват, — раздался наконец его тихий печальный голос. — Умер.

Он собрался с силами и в первый и в последний раз в своей жизни сказал сложное предложение:

— Прошу не сообщать фирма. Я исправиться.

Повар смолк, уронил руки и потух взглядом. Наступила тишина.

Зет подождал немного, испытующе глядя на повара.

— Нет, не «исправиться», — решил он и, встав из-за стола, осторожно приблизился к лежавшему на полу батону. В свежем срезе что-то тускло блеснуло. Батон зашевелился, и Зет поспешно отпрянул. В батоне зашипело, защелкало, и оттуда полилась тихая печальная музыка.

«Умер повар, ушел в мир иной,

Завтрак не сделал, обед взял с собой.

Ужин будет готовить в раю,

Кто мог предвидеть такую беду?»

— печально выводил сладкий бархатный баритон. Повисла пауза, после которой и музыка, и баритон сильно приободрились:

«Но не стоит делать из мухи слона.

Умирают все на раз и на два.

Хватай трупик — меняй на «Кухлер».

«Кухлер» украсит любую кухню».

— Каждый из поваров «Кухлер», — доверительно сообщил поселившийся в хлебе голос, разделавшись с куплетами, — выпускается с IQ гарантированно больше шестидесяти, благодаря чему без труда распознает в пище любые инородные элементы, что может значительно продлить не только его жизнь, но и вашу.

На стол со звоном выкатились три монеты — очевидно, возмещение за испорченный хлеб.

— А повар? — не удержался Зет. — Повар что, ничего не стоил?

Батон, казалось, только того и ждал.

— Новый повар абсолютно бесплатно! — объявил он. — Привозите своего старого повара, и мы совершенно бесплатно обменяем его на нового повара «Кухлер»! Новый «Кухлер» на вашей кухне! Вдвое быстрее, втрое вкуснее, вчетверо интеллигентнее! «Кухлер»! «Кухлер» и ваша кухня! «Кухлер» на вашей кухне. Кухня — это «Кухлер».

— Да вы совсем обнаглели! — прошипел Зет.

Брезгливо взяв хлеб двумя пальцами, он отправил его в помойку.

— «Кухлер»! — успел напомнить тот перед смертью.

Зет с беспокойством взглянул на часы. Он и так уже опаздывал, а теперь еще имел на руках стремительно остывающий труп. Труп, который Несс только вчера с огромным трудом научила готовить оладьи с яблоками.

— Куда б его? — огляделся Зет.

Однако спрятать труп, пусть даже и труп повара, на современной кухне было непросто. По всему выходило, что повара придется тащить на работу и вечером, по пути домой, менять на этого «Кухлера». Иначе никак.

Зет покосился на повара и, представив, как будет смотреться в машине его отвисшая челюсть и укатившийся за переносицу глаз, тяжело вздохнул.

— Семь часов двадцать четыре минуты, — деликатно напомнили из спальни. — В связи с чем трудно не вспомнить «Коффленд», где каждые двадцать четыре минуты разыгрывается бесплатная чашка кофе!

— А, черт!

Вот теперь Зет опаздывал по-настоящему. Он залпом допил кофе и, глянув в сторону Холмса, который внимательно следил за ним из угла, покачал головой:

— Извини, приятель, не успеваю. Несс проснется, выведет.

— Козел! — перевел собачий ошейник.

Холмс так и остался собакой Несс. Ни полгода совместной жизни, ни килограммы колбасы не смягчили его собачьего сердца.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Зет. — Будешь умываться — не откуси мошонку.

— Да ты и на кошку-то не похож, — перевел ошейник.



***



Зет взглянул на часы: почти половина восьмого. Чуть больше получаса до утреннего инструктажа… Он надел костюм и, пощелкав по лацкану, довел цвет до любимого темно-синего. Извернувшись перед зеркалом, оглядел спину. Сегодня рекламную площадь осваивал трейлер нового боевика. Последние сутки трейлер находился в горячей ротации, но Зет до сих пор его еще не видел. Запомнил только название: «4981». Или «1984»? С тех пор как киноиндустрия избавилась наконец от детской болезни присвоения имен своим детищам, Зет постоянно их путал.

Нет, наверное, все же «9841». Жаль, Несс спит. Она бы сказала. Вот память у человека!

Как всегда, вспомнив о Несс, Зет утратил бдительность и задержал взгляд на трейлере чуть дольше, чем следовало. Просмотрев его четыре раза, он наконец спохватился, благодаря небеса за то, что это был только трейлер.

Времени оставалось чуть. Зет надел защитные очки — сколько они стоили, он предпочел забыть сразу после покупки, — нацепил наушники, ткнул в ноздри новые фильтры и, пристроив под мышкой повара, быстро вышел из квартиры.

Закрыв за собой дверь и повернувшись к ней спиной, он, как всегда, на секунду замер, глядя, как серые стены коридора уходят вдаль, медленно растворяясь в мягком неярком свете. Потом чуть наклонился вперед, приподнял защитные очки и принял нахлынувшую волну грудью. Его все-таки откачнуло, и он, улыбнувшись, покачал головой. Бесполезно же: море. Те же волны, раздирающие друг друга в брызги и пену, та же неодолимая мощь. Только вместо воды онон, теон, феон, ксеон и даже старый добрый неон. Волны света катились по коридору, накатывали одна на другую, сцеплялись, схлестывались и рвались, обдавая брызгами стены и потолок. Реклама того, другого и третьего. Новости, анонсы и трейлеры. Объявления, извещения, сообщения. Призывы, предупреждения, предостережения. Указатели, надписи, граффити. Голограммы, инстаграммы, проекции. Зет знал, что на том же самом пространстве одновременно бушевали океаны звуков и запахов, но он слишком берег здоровье, чтобы смешивать эти напитки.

Он судорожно вдохнул и поспешно вернул очки на место. Серые стены гильотиной отрезали цветной содом. Единственное, что осталось — едва заметный логотип производителя очков, с неброским, чуть утопленным в стену шрифтом. Но куда ж без этого…

Зет помотал головой, разбрызгивая плавающие перед глазами цветные пятна, и, поудобнее перехватив повара, заспешил к лифту.



***



И все-таки очки стоили потраченных денег. Они отфильтровывали все, кроме объемных модулей, хоть и запрещенных, но все равно во множестве разгуливающих по улицам. Встречный прохожий вдруг менял направление и, дружески обвив рукой ваши плечи, доверительно шептал на ухо: «Лучшее суши. Пятьдесят метров прямо и двадцать направо. Мамой клянусь: пальчики оближешь!» После чего немедленно таял в воздухе. Привлечь за такое было практически невозможно.

Спустившись в гараж, Зет принялся высматривать свою машину. С тех пор как за безаварийное вождение ее наградили правом перекрашиваться по своему усмотрению, задача усложнилась.

Побродив для приличия по гаражу, Зет сложил руки рупором и громко скомандовал:

— Той, ко мне!

Прошла минута. Зет скрипнул зубами и, повернувшись в другую сторону, заорал снова:

— Той, хорош! Мы опаздываем.

Наконец в тихом шелесте шин из-за угла неспешно выкатил Той. Гордый самец, племенной скакун класса «Альфа», каким, конечно, только и мог быть автомобиль настоящего мужчины, то есть (если верить Кодексу, а Кодекс обязывал в него верить) любого служащего Очистки, включая Зета. О том, может ли зарплата настоящего мужчины быть меньше стоимости одного-единственного колеса его машины, Кодекс умалчивал. Как и о том, позволительно ли такому мужчине иметь IQ ниже, чем у его автомобиля. Служащие подозревали, что нет. Автомобили тоже. В результате отношения между служащими и их служебными машинами были окрашены в тона недоверия, недопонимания и плохо скрываемого презрения.

— Доброе утро, Той, — поздоровался Зет, мрачно оглядывая ярко-зеленый кузов с изображением полуголой девицы на капоте. — Отлично выглядишь.

— Благодарю, — отозвался Той. — Я нашел этот принт в последнем номере «Рулевого».

— Очень мило, — сквозь зубы одобрил Зет.

— Правда хорошенькая? — спросил Той, открывая дверь.

Каждый день Той старался выбрать рисунок и расцветку погаже, медленно, но верно подбираясь ближе к потаенным комплексам и страхам хозяина. Игра шла в одни ворота, и Зету оставалось только терпеть и не подавать вида.

— Совершенно в моем вкусе, — ответил он. — Разве грудь маловата.

— Да? — удивился Той. — Боюсь, если сделать больше, она будет свисать с капота.

— Что ж, — разочарованно протянул Зет. — Тогда оставим как есть. Открой, пожалуйста, заднюю дверь.

Чуть слышно зажужжали приводы камер. Той внимательно осмотрел ношу Зета.

— А что это? — подозрительно спросил он.

— Повар, — коротко объяснил Зет.

— Почему он не идет сам?

— Сломался.

— То есть, — уточнил Той, — умер?

— Сломался, — упрямо повторил Зет. — Он на девяносто процентов машина.

— Хорошо, — согласился Той. — На девяносто процентов он сломан. Но на остальные-то десять, как я понимаю, мертв?

— Ну, — неловко отшутился Зет, — что такое десять процентов? Видал я господ и мертвее…

— Он провоняет мне всю обивку, — брезгливо заметил Той. — Куда вы собираетесь его везти? И главное, зачем? Отчего бы вам его просто не выкинуть?

— Потому что он мне нужен. Между прочим, я опаздываю, — начиная злиться, сообщил Зет.

— Вы могли бы встать пораньше, — заметил Той.

— Мог бы, если бы знал, что он умрет. То есть сломается.

Той помолчал. Наконец он неприязненно произнес:

— Кладите.

Дверь распахнулась, и Зет усадил повара на сиденье. Когда он захлопнул дверцу, покойник, перевалившись, точно медуза, медленно привалился к стеклу лицом. Мертвые глаза смотрели совершенно в разные стороны. Зет поежился и сел на переднее сиденье.

— На работу, — небрежно бросил он. — И, как ты, наверное, догадываешься, мы здорово спешим.

— Тридцать единиц, — отозвался Той.

— Да ладно! — отмахнулся Зет. — Норма пока еще пятьдесят.

— Второй раз за неделю, — холодно продолжал Той, и не думая трогаться с места.

— Так ведь не третий, — парировал Зет.

Той молчал.

— Ну хорошо. — Зет стиснул зубы. — Ты совершенно прав. Мое поведение недостойно служащего Очистки. Теперь мы можем ехать?

— Нет, — спокойно ответил Той. — Вы должны пообещать, что измените свое отношение к алкоголю.

— Что за детский сад?

— Гражданин, — прибавляя звук, повторил Той, — вы должны пообещать, что измените свое отношение к алкоголю.

Зет поспешно обернулся, но гараж, кажется, был пуст.

— Да тише ты!

Он набрал в легкие воздуха, но, взглянув на часы, передумал:

— Хорошо. Обещаю.

— Что именно вы обещаете?

— Изменить! В корне изменить свое отношение к алкоголю.

Той недоверчиво хмыкнул.

— Прекрасно. Вы же знаете, какой чувствительный блок самоуважения стоит на автомобилях моего класса. Если же водитель привык закладывать, простите за выражение, под воротник…

— За воротник, — машинально поправил Зет.

— За, — согласился Той. — Если же водитель привык закладывать за воротник, машина, подобная мне, легко может впасть в депрессию. Надеюсь, вы понимаете, как это отразится на качестве и безопасности вождения?

— Безусловно, — важно кивнул Зет. — Повторяю, мне крайне неловко.

Мотор взревел, но дверь оставалась открытой.

— Пожалуй, я изменю свое отношение к алкоголю немедленно, — сообщил Зет.

— Неплохо, — отметил Той.

— Уже изменил, — добавил Зет.

— Поздравляю. Мы отправляемся.

Той запнулся и через силу добавил:

— Кстати, лучшее виски — в магазинчике «Свежая струя» за углом. По вторникам, средам и пятницам — скидка. По понедельникам и четвергам — бесплатная дегустация. Да что же это? Даже с вашим IQ вы не можете не понимать, как это унизительно! Вы обещали отписаться от рекламы еще на прошлой неделе.

— Да-да, конечно. Когда, ты сказал, бесплатная дегустация?

Той поперхнулся.

— По понедельникам и четвергам. Господам, явившимся с дамой, полагается бесплатный презерватив, — игриво добавил он. — Вы издеваетесь?

— Ничуть. Просто память уже не та. В какие бишь дни там скидка?

— По вторникам, средам и пятницам, — услужливо сообщил Той. — Постоянным клиентам — халявный пивасик. Прекратите! Меня тошнит.

— Хорошо-хорошо. Мы, кстати, торопимся.

Той помолчал, сдерживая ярость.

— Ожидаемое время в пути — двадцать минут, — сказал наконец он. — Пристегнитесь.

Дверь наконец захлопнулась, и Зет с облегчением стянул наушники, очки и вытащил из носа беруши. В машине класса С все это было лишним. Полная защита в базовой комплектации. «Почувствуйте себя эмбрионом в утробе матери, обитателем яйца, жильцом аквариума — пусть все безумие мира подождет снаружи!» И оно ждало: напористое, многоголосое, красочное. Серенькое и безобидное, если глядеть на него через стекла Тоя. Зет взглянул на часы и нахмурился. Похоже, он не успевал. Или успевал? Или… Черт! Да откуда здесь пробка?

Время за окнами Тоя будто остановилось. Машины, точно капли смолы, нестерпимо медленно стекали по серой плоскости магистрали. Среди них сочился и Той. Внутри Тоя Зет грыз от нетерпения ногти, отсчитывая минуты до начала инструктажа. Четырнадцать… Тринадцать… Двенадцать…

— А, чтоб вы сдохли! — прорычал Зет и тут же прикусил язык.

Но Той, если что и заметил, решил промолчать.

Одиннадцать… Десять… И вот наконец источник затора! Бездарный урод, не сумевший соблюсти те несколько законов, которые остались в городе. Тупая скотина, крадущая время у сотен приличных граждан. Надо надеяться…

Той уже сочился мимо асфальтового могильного холмика, и Зет поспешил отвернуться. Холмик начинал подтаивать, медленно оползая затейливым черным кружевом, и в просветах тускло поблескивали стекла запертого автомобиля. Чтобы разглядывать содержимое оттаявших машин, нужны были крепкие нервы. В зависимости от нарушения машина могла простоять так с запертым внутри водителем и час, и день, и неделю, со всеми вытекающими последствиями. Последнее слово в пенитенциарной системе. Полный отказ от профилактики, предотвращения, расследования и доказывания преступлений. Никаких сомнений. Никаких лишних расходов. Никакого человеческого фактора. Задержан на месте преступления — наказан здесь же и сейчас же. В противном случае — невиновен. Конечно, техническую базу им пришлось доработать. Как, например, вот эту асфальтовую волну, накрывающую автомобиль в движении. Поговаривают, правда, что система еще не до конца отлажена. Распознает не все виды преступления, порой ошибается и все такое. Зет поежился и осторожно передвинул ногу подальше от педали газа.



***



Без двух минут восемь Той подкатил к суровому серому кубу, от которого, казалось, отскакивали не только надписи, но и краски. Очки здесь были ни при чем. Служба очистки оставалась единственным зданием в городе, полностью лишенным не только рекламы, но даже цвета. С его безупречно чистых стен соскальзывал даже вездесущий логотип производителя защитных очков. Служба неизменно держала марку, выступая из бушующего океана красок, звуков и запахов неприступным утесом чистоты и невинности.

И островками поменьше передвигались по городу машины Службы и ее служащие — безупречно серые, безукоризненно однотонные — кажущиеся на фоне цветного безумия жутковатыми прорехами мироздания; провалами, в которых без следа исчезает все живое, цветное и теплое. Отсутствующей стекляшкой в пестрой картинке калейдоскопа казались они. Их боялись и старались обходить стороной. Не только потому, что количество привычных человеку признаков жизни было сведено у них к минимуму, но и потому, что, по слухам, их полномочия ограничивались только рабочим временем.

Зет снова взглянул на часы и наконец выдохнул. Он успевал.

— Молодчина, Той, — похвалил он автомобиль и больно клюнул стекло носом, когда машина резко затормозила, остановившись в нескольких сантиметрах от внезапно выросшего перед капотом прохожего.

Потирая нос, Зет злобно уставился на пешехода, пытаясь понять, почему тот застыл на проезжей части. Оказалось, он всего лишь желал раскурить сигару. Ему, очевидно, мешал ветер. И он, недолго думая, развернулся к ветру спиной, ни капли не заботясь тем, что перегородил дорогу опаздывающему на работу Зету.

Объехать любителя сигар не было никакой возможности. Прикурить на ветру, очевидно, тоже. Зет осторожно посигналил. Мужчина и ухом не повел. Это было понятно, учитывая модель наушников, красовавшихся на его голове. Зет такие видел только по телевизору, и стоили они чуть-чуть меньше Тоя. Зет взглянул на часы и, сжав зубы, что было мочи вдавил кнопку сирены.

Звуковая волна смела с дороги пыль, спугнула с неба парочку облаков и аккуратно переставила пешехода на несколько метров вперед. Оказавшись на новом месте, тот пошатнулся, с трудом удержал равновесие, но сигару все-таки выронил.

Внимательно осмотрев плавающую в луже сигару, пешеход не спеша развернулся и так же тщательно осмотрел сначала Тоя, а затем и сидящего за рулем Зета. После чего примерился и, пожевав губами, ловко и метко плюнул прямо на лобовое стекло.



***



Плевок, верно, попал прямо на кнопку, отключавшую у Зета мозги, поскольку тот тут же распахнул дверь и пулей выскочил из машины. Секундой позже на его затылок опустилась бейсбольная бита. В голове что-то лопнуло, перед глазами полыхнуло красным, и Зет упал на колени, в точности воспроизведя картинку с учебного плаката, на которой у какого-то несчастного вдруг отказывала на улице защита.

Что-то Зет, вероятно, пропустил, потому что следующим, что он увидел, было небо в планирующих осенних листьях и стая бродячих автокомми — откуда только взялись, — которые слетались к нему, широко разевая звуковые отверстия.

Зет скорчился на асфальте, изо всех сил зажал уши ладонями и для надежности придавил их сверху коленями. Через секунду налетели комми, наперебой окатывая Зета звуковыми волнами. Слов было не разобрать: даже разрешенные законом сто пятьдесят децибел выдерживает далеко не каждый; комми же, пытаясь пробить защиту, могли выдать и под двести.

Сквозь красноватый туман Зет видел удивленное лицо человека с сигарой. Тот подошел поближе и теперь с любопытством рассматривал скорчившегося на дороге Зета, явно не представляя, какие обязанности накладывает на него данная ситуация. Очевидно, Сборы сознательных граждан его чудесным образом миновали.

Зет стиснул зубы. Вот так. Кладешь жизнь, чтобы защитить этих животных, и на тебе в благодарность. Он извернулся и, с трудом отыскав в пересохшем горле слюну, плюнул прохожему на ботинок. Ботинок моментально побагровел и сморщился. Хозяин ботинка побагровел следом и, недолго думая, с размаха пнул Зета в бок.

Поскольку никакая сила не заставила бы Зета оторвать сейчас от ушей руки, он, развернувшись на спине, тоже задействовал ноги, весьма удачно лягнув противника в пах. Прохожий моментально согнулся, и в этот миг наступила тишина. Настоящая, не покупная. И в этом мире, насквозь пропитанном, пронизанном и прошитом звуками, это было так странно, как если бы вдруг исчез воздух.

Противники — один, лежа на спине, снизу; другой, согнувшись, исподлобья и сверху — обменялись понимающими взглядами и принялись стремительно расставаться. Прохожий, согнувшись еще больше, но зажимая теперь вместо паха лицо, крабом ускакал вбок, на свое счастье успев юркнуть в дверь ближайшего офиса, прежде чем та заблокировалась. Зет, тоже пригибаясь и пряча лицо от камер, стоял на коленях посреди улицы и растерянно озирался. В ушах у него звенело, в глазах мелькало, ноги подкашивались, но хуже всего — он совершенно забыл, откуда берутся мысли. Мучительно щурясь, он тупо смотрел в конец улицы, где явно что-то происходило, вот только он никак не мог разобрать, что именно. Тряхнув головой, он с силой сжал виски ладонями и наконец увидел, как невидимый ветер гонит к нему по дороге асфальтовую волну. Волна стремительно увеличивалась и уже начала разделяться, обхватывая задние колеса Тоя.



***



Открытая дверца машины и работающий мотор спасли его. Одним броском Зет зашвырнул тело в машину, больно приложившись о раскрытую дверцу ухом, и что было сил вдавил ногой педаль газа, одновременно вырывая заднюю передачу. Той охнул, взревел и, на ходу захлопывая дверцу, подлетел на подкатившей сзади волне, с трудом перевалился через нее и с лязгом грохнулся об асфальт в фарватере. Не снимая ноги с газа и глядя в зеркало заднего вида, Зет с ревом проскочил до перекрестка и, развернувшись, влился в поток машин, чтобы через двести метров свернуть в тихий переулок и заглушить двигатель. Дальше ехать он просто не мог. Руки тряслись так, что срывались с руля, во рту стоял запах крови, и страшно болела голова, особенно справа. Зет поднял руку и осторожно потрогал ухо — его не было. Зет наклонился к зеркалу. Да, действительно, не было. Начисто сбритое открытой дверцей, оно предательски осталось на месте происшествия. На месте уха теперь тихонько бурлил, начиная уже сворачиваться, маленький кровяной фонтанчик.

— Твою же мать! — тихо сказал Зет.

— Гражданин! — взвизгнул Той. — Что вы себе позволяете? Я буду вынужден…

— Заткнись, скотина, — прошипел Зет. — Разуй глаза и быстро давай аптечку.

Покрутив камерами, Той охнул и поспешно выдал аптечку. Вытряхнув ее содержимое на колени, Зет нашел пластырь и, трясущимися руками вскрыв упаковку:

«Удаляем без следа шрамы и порезы, подгоняем по размеру сложные протезы».

…и, трясущимися руками вскрыв упаковку:

«Свожу татуировки дешево и ловко».

…и, трясущимися руками вскрыв упаковку:

«Пластический хирург — ваш самый лучший друг».

…и, трясущимися руками вскрыв упаковку:

«Сломали руки, ноги, шею? Скорей бегите в «Панацею»!»

...с сомнением уставился на содержимое. Квадратный кусок влажной материи, точно пиявка, яростно извивался на ладони. По размеру он вроде подходил. Зет глубоко вдохнул и, расправив тряпочку на ладони, с размаха припечатал ее к ране. Что-то чмокнуло, и боль исчезла. Зет глянул в зеркало. Тряпочка надежно присосалась к коже и удовлетворенно подрагивала, издавая тихие причмокивающие звуки. Зета передернуло.

Он достал сигарету и прикурил.

— Я, кажется, просил не курить в салоне, — сварливо заметил Той.

— Иди в жопу, — отозвался Зет.

Той обиженно замолчал, но ненадолго.

— И все-таки, гражданин, что это было? — осведомился он. — Мне придется сообщить о ненадлежащем вождении.

Зет глубоко затянулся, внимательно наблюдая, как белеют костяшки пальцев на рулевом колесе.

— Давай, — согласился он. — А я скажу, что у тебя программа поехала на почве секса и ты постоянно лепишь на капот какую-то похабщину.

— А я объясню, что поехала она от того, — злорадно ответил Той, — что вы практикуете беспорядочный и грязный секс с сослуживцами в моем салоне.

— Тебе в детстве говорили, что врать плохо?

— Не было у меня никакого детства, — отрезал Той. — Кроме того, если что-то разрешено моей программой, это никак не может быть плохо.

— Ну конечно, — отрывисто сказал Зет. — А вот…

Он глубоко вдохнул. Спорить с Тоем не годилось.

— Просто на дорогу выскочила собака, и я инстинктивно дернул руль в сторону. Я, ты знаешь, слишком люблю собак. Понимаю, это серьезный недостаток, и я над этим работаю, но… Не все же сразу! Давай сначала разберемся с алкоголем.

Той помолчал.

— Вам следует чаще посещать психоаналитика, — сообщил наконец он. — Помяните мое слово, эти собаки не доведут вас до добра. В остальном соглашусь. Ваша нездоровая любовь к животным не станет сюрпризом для соответствующих инстанций. Пожалуй, нет никакого смысла информировать их об этом снова.

— Снова? — спросил Зет.

— Собственно, — невозмутимо отозвался Той, — я сообщал об этом уже три…

Что-то едва слышно щелкнуло.

— ...дцатипроцентные скидки на всю слабоалкогольную продукцию в честь дня рождения старшего кассира — сегодня в магазинчике «Свежая струя» прямо у вашего дома.

Той поперхнулся и закашлялся.

— В общем, уже сообщал.

Он вздохнул.

— Надеялся, они хотя бы запретят вам возить эту гадость на заднем сиденье. Наивный! Полюбуйтесь, что мне приходится возить теперь!

Снова вздох.

— Откровенно говоря, — пожаловался Той, — я очень расстроен. Вы совершенно не тот человек, которому следовало доверить машину моего класса. Совершенно не тот.

Зет осторожно перевел дух. Взглянув на часы, он с удивлением обнаружил там всего пятнадцать минут девятого. Теперь, правда, это не имело никакого значения. Зет вызвал отдел кадров и сообщил, что какой-то сложнодиагностируемый недуг коварно настиг его практически у дверей офиса, заставив поменять маршрут и навестить врача. Справка, разумеется, будет.

— Разумеется, — фыркнули в отделе кадров, обрывая связь.

Зет откинулся на спинку сиденья.

— К врачу, — сказал он Тою. — И моли бога, чтобы он сумел пришить мне новое ухо. Иначе, боюсь, твоим папе с мамой придется продать тебя на запчасти, чтобы покрыть ущерб. Это же не двери — это чистая гильотина!

— Слыхал я о дурачках, которые пытались стрясти с папы и мамы денег, — пробормотал Той.

— И что? — заинтересовался Зет.

— И ничего, — ухмыльнулся Той. — Ни ушей, ни почек. Это ж Той, ёпта.



***



— На что жалуемся? — Румяное лицо врача лоснилось оптимизмом и уверенностью в своих силах.

— На ухо, — мрачно ответил Зет.

— Болит, ноет, плохо слышит? — бойко разложил свой ассортимент доктор. — Или, может, нам просто не нравится его форма?

— Скорее последнее, — согласился Зет. — Нам очень не нравится его новая форма.

Он осторожно дотронулся пальцем до пластыря.

Лицо врача вытянулось.

— А что с ним случилось? — спросил он и почему-то взглянул на дверь.

— Случайно отрубил дверцей машины, — объяснил Зет.

— Так-так-так, — озабоченно проговорил врач, не спуская глаз с двери.

Дверь открылась, впуская двух санитаров. Один остался скучать на пороге, второй прошел к окну и небрежно уселся на подоконник.

Все помолчали.

— А что происходит? — поинтересовался Зет.

— Ровным счетом ничего, — отмахнулся доктор. — Так о чем мы? Ах да, ухо... Ну что ж, давайте посмотрим. Ваш идентификатор, пожалуйста.

— Z368AT.

— Род деятельности.

— Очистка.

— Во сколько начали жить половой жизнью?

— В шест... — Зет спохватился. — А какое отношение это имеет к моему уху?

Врач устало улыбнулся.

— Это не я придумал. Таковы инструкции. Итак, в каком возрасте вы начали жить половой жизнью?

— В шестнадцать.

— Ваша ориентация.

— Традиционная.

— У всех традиционная, — фыркнул доктор. — Меня интересует, какая именно.

— Женщины, — лаконично объяснил Зет.

— Как старомодно, — удивился доктор. — Вы сектант?

— Нет, я мужчина, — объяснил Зет.

— Вы напрасно переживаете, — заметил доктор. — В этом нет ничего постыдного. У вас в роду были лица с сексуальными расстройствами?

Зет рывком поднялся с кресла. Каким-то образом это вышло у него одновременно с врачом и обоими санитарами.

— Да что такое? — с досадой проговорил Зет.

— Да все хорошо, — успокаивающе произнес доктор. — Но, умоляю вас, сядьте. Мы же не хотим...

Он оглянулся на санитаров. Те безразлично пожали плечами.

— Нет, — согласился Зет. — Не хотим.

Он осторожно опустился в кресло. Доктор, помедлив, уселся тоже. Санитары остались стоять.

Доктор тяжело вздохнул.

— Ну хорошо. Давайте посмотрим, что у вас там. Снимите пластырь.

Зет нащупал уголок пластыря и осторожно потянул вниз. Тот отошел на удивление легко, будто висел на коже только благодаря трению. Врач и оба санитара, затаив дыхание, следили за процедурой.

— Вот, — скромно сказал Зет, сняв пластырь и поворачиваясь к врачу боком.

Врач с опаской приблизился.

— Но это же не укус! — воскликнул он.

— Не укус, — равнодушно подтвердил первый санитар.

— Не-а, — согласился второй.

— Тогда оба свободны, — бросил врач, и санитары удалились.

В наступившей тишине врач принялся заполнять какие-то бумаги.

— Что это было? — хмуро спросил Зет.

— Да не обращайте внимания. Я же говорю: формальности…

— И все же.

Врач вздохнул.

— Характерная травма. Маркер. Ну, правое ухо. Мы обязаны задержать и передать.

— Не понял, — признался Зет.

— Да что ж... Все домашние роботы так настроены...

— Как?

— Запрограммированы откусывать у насильника правое ухо.

— Какого насильника?

— Обычно насильником является хозяин, — пояснил врач. — Или его гости. Или, к сожалению, дети. Иногда — домашние животные.

— Вы... не о сексуальном же насилии? — недоверчиво переспросил Зет.

— О нем. И не надо так на меня смотреть. Если бы вы знали, сколько пациентов с откушенным правым ухом я вижу здесь за год...

Зет открыл было рот, потом снова закрыл его и тряхнул головой.

— Да черт с ними! — решительно заявил он. — Что мы будем делать с моим ухом?

Врач на секунду задумался.

— Для начала снимите костюм. Сестра приведет его в порядок. Так. Хорошо. Замечательно.

— Меня больше беспокоит ухо, — напомнил Зет.

— Ухо. Ну что ухо, — пожал врач плечами. — Не вижу проблемы. Сейчас мы сделаем слепок с левого, инвертируем его и поместим в инкубатор. И завтра утром будет у вас новое ухо, и даже лучше прежнего. Привьем на старое место — будет как новенькое.

— Так просто? — удивился Зет.

— Ну да. Если б вы себе голову отхватили, тогда, конечно... А так…

Врач махнул рукой.

— А пока, чтобы вы не пугали прохожих, давайте-ка мы примерим протез.

Он порылся в ящике стола и извлек оттуда человеческое ухо.

— Вот. Это должно подойти. Я посажу его на клей, и до завтра продержится. Только не мочите.

— Хорошо. А справку на работу вы мне выпишете? — осторожно поинтересовался Зет.

— Разумеется.

— Я бы, если можно, полежал чуток дома, пришел, так сказать, в себя…

Врач строго посмотрел на Зета, но тут же улыбнулся.

— Ну, разве в качестве исключения...



***



Через полчаса они распрощались.

— Пожалуйста, — говорил врач. — Завтра в любое время. Думаю, где-то к шести утра оно уже созреет.

— Значит, до завтра, — сказал Зет. — Спасибо.

Выйдя на крыльцо, он развернул добычу. «Настоящим подтверждается посещение врача с 8:32 до 9:15. Травма уха. Рекомендовано освобождение от работы на два часа», — гласила справка.

Зет сплюнул. Как щедр этот мир на подарки!



***



— Невероятно! — удивлялся себе Зет, сидя в кафе и вертя в пальцах сигарету. — Вылезти из машины без всякой защиты! В центре! Так же можно и дураком остаться! Интересно, я бы заметил? Хотя почему «бы»?

Он сплюнул и осторожно потрогал ухо.

— Отлично, — подвел он итог. — Просто отлично.

Безумно хотелось выпить. Зет покосился в окно, за которым нежился на солнце отмытый до блеска Той.

С таким выпьешь... Зет отлично помнил, как Той, ни слова не говоря, отвез его в транспортный контроль, то ли подсмотрев, то ли и впрямь учуяв запах свежего пива. Той тогда получил почетную наклейку от мэрии, а Зет полгода катался на метро. Вспоминая этот период, он передернул плечами. С другой стороны, именно в метро он познакомился с Несс.

— У, скотина, — пробормотал Зет, косясь на автомобиль за окном.

Он щелкнул зажигалкой, и огненный язычок, в точности повторяющий хищный логотип «Паркемаля», коснулся кончика сигареты.

— Предупреждаю, — пискнула сигарета, — я могу нанести вред. Вот, например, могу снизить потенцию. И ведь снижу! А могу повысить риск сердечно-сосудистых заболеваний. И повышу, помяните мое слово. Проведите мной горизонтальную линию, если хотите узнать детали. Проведите вертикальную…

Зет привычно махнул сигаретой снизу вверх, оборвав писк на полуслове. Мысли снова вернулись к недавнему происшествию.

Драка на улице… Это, кажется, уже из разряда общественно опасных... Да он, можно сказать, счастливчик. Еще бы секунда… О том, что случилось бы, успей автоматическая система контроля заблокировать его на месте, не хотелось даже и думать. К счастью, правосудие с недавних пор утратило обратную силу. Либо тебя ловили на месте преступления, либо уже не ловили вовсе. Как говорится, третьего не дано. Зет машинально потрогал ухо и похолодел.

— Да вот же оно, это третье! Точнее, вот здесь оно было. А теперь нет. Есть там — прямо на месте преступления.

Зет задумался. Если ухо найдут, это можно будет трактовать так, что он, Зет, таки был, хотя и частично, задержан на месте преступления. Либо же не полностью с него скрылся. Опять же если подходить формально, то и приговор, вероятно, должен выноситься пропорционально задержанной части...

— Да нет, ерунда, — решил Зет. — Кому это вообще надо — подбирать на улице чужие уши? Тут со своими бы разобраться...

— Извините, — вкрадчиво сказали у него над ухом.

Он вздрогнул и, опрокинув чашку, развернулся. Черная лужица кофе медленно поползла к краю стола.

— Ой, простите! — губы девушки дрожали от сдерживаемого смеха. — Я не хотела вас напугать. Просто сигареты кончились. Не могли бы вы…

Заискивающая улыбка. Зет механически улыбнулся в ответ, протянул ей пачку.

— Конечно.

— О, «Паркемаль»! — обрадовалась девушка. — Мои любимые.

Зет с трудом оторвал взгляд от ее обнаженного тела и, нащупав в кармане ингалятор, поспешно сделал вдох. Одежда девушки тут же вернулась на место. Эта мода на феромоны в сочетании с повальным отсутствием чувства меры...

Он присмотрелся к девушке. Рыжее каре на длинной точеной шее, зеленые глаза и острые скулы. О времена, о нравы! Потомственные ведьмы — и те вынуждены прибегать к химии.

Девушка между тем вернулась за свой столик и, привычно махнув сигаретой вниз, поднесла к ней зажигалку. В следующую секунду она закашлялась и, выхватив сигарету изо рта, уставилась на нее с неподдельным ужасом.

— Вы с ума сошли! — прохрипела она сквозь кашель, поворачиваясь к Зету.

— Что такое?

— Они же рак вызывают!

Зет пожал плечами.

— Они все вызывают.

Девушка раздавила сигарету в пепельнице.

— Ничего подобного! — сердито заявила она. — Сейчас делают такие, которые не вызывают. И даже, наоборот, лечат. Их еще для профилактики выписывают. Тем, у кого предрасположенность. Моему брату знаете как помогло! А ведь никто не брался…

Зет молча ждал продолжения.

— У них там такая маленькая красная буква «А» на пачке. «Анти». Везде уже продаются. И кстати, в них нет предупреждений.

Она покачала головой, сокрушенно глядя на Зета.

Он просто указал ей глазами на стол. Девушка недоуменно проследила за его взглядом. Чашка кофе, салфетки, пепельница. Несколько окурков. Все разных марок. Все почти целые. Девушка вспыхнула и отвернулась.

Зет улыбнулся. Девушка ему нравилась, а кроме того, здорово напоминала Несс.

— Не переживайте, — сказал он. — У вас отлично получается.

— Правда? — девушка повернула к нему голову.

— Конечно. Вот только полегче с феромонами. С такими дозами многие попросту теряют контроль.

Девушка улыбнулась.

— Не проблема. Не родился еще клиент, которого я не смогла бы... проконтролировать.

Вероятно, взгляд Зета выразил недоверие, потому что девушка стремительно поднялась и пересела за его столик.

— Ну правда, — принялась объяснять она. — Сигареты — это ведь так... Можно сказать, наследственное. Ну, как у всех. Профессия. По-настоящему-то меня интересует совершенно другое.

Зет поднял брови. Вот это здорово! Другое... Вот так, оглянуться не успел, а уже выросло новое поколение. Поколение, которое не интересует работа. Да ладно! Так не бывает. Попробовал бы он в свое время сказать нечто подобное! Скрывая замешательство, он глубоко затянулся.

— И что, если не секрет? — спросил наконец он. — Что же вас интересует по-настоящему?

— Восточные единоборства! — выпалила девушка. — Карате, дзюдо, тхэквондо, айкидо и, честно говоря, все остальное. Там ведь совершенно безумные горизонты. Точнее, вообще никакого горизонта. Степень совершенства зависит только от тебя.

— Да ведь это же, наверное, больно? — поразился Зет. — Это же...

Он запнулся, с трудом подавив желание потрогать ухо.

— Это ведь, кажется, вообще незаконно! — нашел он наконец нужное слово.

Долгий и скучающий взгляд девушки прошел сквозь Зета, точно он вдруг стал стеклянным.

— Ага, — лениво протянула она, — незаконно. Зато весело. И доказать трудно. Впрочем, — она пожала плечами, — по правде, никому до этого нет дела. В городе столько секций... На них просто закрывают глаза. Наверное, понимают, что людям нужно как-то выпускать пар.

— Наверное, — согласился Зет. Сколько он себя помнил, у него ни разу не возникало необходимости выпустить пар. Ну, если не считать сегодня.

Девушка внимательно на него посмотрела.

— Вы напрасно расстроились, — улыбнулась она. — Мир все еще стоит на месте. В действительности все приемы мы отрабатываем исключительно на манекенах. Это даже не роботы — просто кожаные тушки, набитые песком и ватой. И, разумеется, для молодежи нет ничего дороже, чем наследственная работа. Как иначе?

Она смотрела Зету прямо в глаза.

— Однако шутки шутками, а я серьезно советую вам переходить на «А-Паркемаль». Через неделю, — девушка скользнула взглядом по рукам Зета, — жена вас не узнает. Цвет лица, уверенность в себе... Потенция, наконец! А по деньгам почти никакой разницы.

Девушка достала из кармана пачку и, раскрыв ее, протянула Зету.

— Вы хотя бы попробуйте.

Ее зеленые глаза смеялись.

— Как-нибудь в другой раз, — вежливо отказался он, поднимаясь. — Всего доброго.

— Ну вот, теперь вы обиделись! — заметила девушка. — Вы куда эмоциональнее, чем хотите казаться. То пугаетесь, то злитесь, то обижаетесь. И, кажется, даже умеете улыбаться.

— Нет, — холодно ответил Зет. — Не умею. Обычная вежливость. Однако прошу меня извинить, я уже опаздываю на работу.

— Что ж, удачи. И если вдруг решите... выпустить пар... вы всегда знаете, где меня найти.

Только выйдя на улицу, Зет сообразил, насколько двусмысленно прозвучала последняя фраза. Однако нужно было спешить. Возле Тоя собралась стая детишек. Они галдели, пихались и оживленно тыкали в стекла. Повар действительно выглядел неважно. Открытые его глаза слегка раздулись и побледнели, а по лицу ползли неприятные желтовато-зеленые пятна.

— А я ему говорил, что курить вредно, — пожаловался Зет ребятне. — Куда там! И ведь, представьте, ему и десяти еще не было.



***



Пока Той добирался до работы, Зет думал. Он пытался понять. Нет, он совсем не считал себя умнее других — ну, разве самую малость. Но он, по крайней мере, всегда пытался понять то, что ему не нравилось, или то, что он не считал правильным. В том числе пытался понять и то, почему он считает неправильное таковым.

Ему было едва за тридцать, и, хотя своих детей у них с Несс пока не было, он догадывался, что дети устроены как-то иначе, чем взрослые, и нужно готовить себя к их обществу. Хотя бы для того, чтобы не плавать в вопросах, какие именно «неправильности» правильные, а какие нет.

Эта девушка... Он ее не понимал. Он никогда не жаловался на воображение, скорее наоборот — его излишки нередко загоняли Зета в неприятные ситуации, но он, хоть убей, не мог себе представить, каково это: жить и не считать работу главной частью своей жизни. Ну как? Вот здесь — жизнь, а здесь — работа? И что, они никак не связаны? Что же это за жизнь такая? Вот у Зета, например, жизнь состояла из подготовки к работе, самой работы и отдыха от работы. Да нет, почему у Зета? У всех! Ну, или почти у всех. У девушки, кажется, дела обстояли иначе.

Зет тряхнул головой. Он честно старался, и все равно он не понимал. В мире, где каждое рабочее место бесценно и передается по наследству из поколения в поколение, где детство является предвкушением этой работы, а взрослая жизнь — наслаждением ею... Сказать в этом мире, что работа не важна — это то же, что сказать, будто не важна сама жизнь! Хотя как раз это Зет мог бы понять. Все эти религии, секты и учения, работающие за горизонтом физического существования, — все это было понятно и объяснимо. Но выбрать смыслом жизни восточные единоборства? И почему именно восточные? И почему единоборства? И вообще почему?

Решительно непонятно. Если бы девушка была уродливой, тогда бы еще куда ни шло. Жизнь уродов Зета интересовала мало. Но девушка-то была симпатичной! Девушка, если уж говорить правду, была красивой! И, в отличие от миллионов ее сограждан, выглядела живой! И чем-то — возможно, именно этим — напоминала Несс. А это, знаете ли, удается далеко не каждому...

Все это было очень странно. Странно и неприятно. Особенно то, что он что-то слишком уж много думал об этой девушке... Вот, к примеру, грудь у нее...

— Да что за день такой! — взревел Зет, заглушая свои мысли.

— Четверг, — равнодушно откликнулся Той. — Самый обыкновенный четверг.



***



Когда Той подъехал к служебному шлюзу здания Очистки, часы показывали десять минут двенадцатого. Выйдя из машины, Зет двинулся уже к проходной, но остановился и, вернувшись, вытащил из багажника литровую бутыль оливкового масла. Сунув ее под мышку и прикрыв полой куртки, он решительно вошел в здание.

Каждый раз, идя по этому коридору, Зет вспоминал детскую страшилку. В одном сером-сером доме был серый-серый коридор. В конце этого серого-серого коридора была серая-серая дверь. За этой серой-серой дверью находилась серая-серая комната. В этой серой-серой комнате стоял серый-серый стол. За этим серым-серым столом сидел серый-серый человек.

— ПРЕДЪЯВИТЕ ВАШ ПРОПУСК! — заорал вахтер.

Вахтер действительно был серым-серым, как, впрочем, и все в здании. Верхняя часть вахтера грозно нависала над столом, а нижней у него не было.

Зет предъявил значок.

— Причина опоздания? — скучным голосом осведомился вахтер.

— Уважительная, — нагло ответил Зет, протягивая вахтеру справку.

Тот изучил документ.

— Отсутствие на рабочем месте с 8:32 до 9:15 подтверждено, — монотонно, точно на диктофон, проговорил он. — Основание — посещение врача. Справка номер один один три восемнадцать шестьдесят четыре от сегодняшнего числа. Отсутствие на рабочем месте с 9:15 до 11:15 подтверждено. Основание — освобождение от работы. Справка номер один один три восемнадцать шестьдесят четыре от сегодняшнего числа. Отсутствие на рабочем месте с 8:00 до 8:32 не подтверждено. Назовите причину отсутствия.

— Катаклизм, — наудачу сообщил Зет.

— В указанный период катаклизмов не зарегистрировано, — тут же отозвался вахтер.

— Это был локальный катаклизм. Практически личный.

— Личные катаклизмы не входят в число обстоятельств, утвержденных...

— Забудь, — перебил Зет вахтера, протягивая ему бутылку масла. Опоздание более получаса означало минус пятьдесят кредитов из зарплаты. Бутылка хорошего масла стоила всего двадцать.

Вахтер протянул руку и выхватил бутылку у Зета. Потом как-то хитро перекрутился, отвинтил что-то у себя на спине и принялся с бульканьем вливать туда содержимое бутылки. По мере того как пустела бутылка, глаза вахтера разгорались все ярче и ярче. Наконец они засияли так, что стало больно смотреть. Зет не выдержал и отвернулся.

— Работать-то ты как будешь? — угрюмо поинтересовался он.

— А… по патрубку, — дерзко ответил вахтер, возвращая Зету пустую тару. — Ты, мужик, проходи, не мешай.

Зет покачал головой и двинулся дальше. Вслед ему грянула песня:

«Рожденный в неволе,

Рожденный в неволю,

Влачить без надежды

Железную долю.

Ржа...»

Захлопнувшаяся за Зетом дверь обрезала песню на полуслове.



***



Сидевший за столом комендант тревожно прислушивался.

— Вы что-нибудь слышали? — нервно спросил он.

Зет покачал головой. Комендант вздохнул. Несмотря на то что и звание, и IQ у коменданта были побольше, чем у вахтера, нижней половины ему также не полагалось.

— Заработался. Мне послышалась, будто... Впрочем, неважно.

Он поскреб виски пальцами, и от жуткого металлического звука у Зета заныли зубы.

— Что ж, — взбодрился комендант, — приступим к инструктажу.

Он важно поднял палец.

— Первое и главное: новые изменения в Уставе Службы очистки. А именно: в десятой строке двадцать восьмого параграфа главы первой второй книги Устава следует читать «служащий Очистки обязан ценой даже жизни защищать» вместо «обязан любой ценой защищать». Далее. В третьей строке пятого параграфа главы шестой третьей книги Устава…

Комендант остановился.

— Вы не записываете, — заметил он.

— Я запоминаю, — возразил Зет.

Комендант с сомнением покачал головой и продолжил:

— …главы шестой третьей книги Устава следует читать «служащий Очистки обязан ревностно следить» вместо «служащий Очистки обязан добросовестно следить». И наконец, в сноске на шестидесятой странице третьей книги Устава следует читать «отличительные черты служащего Очистки — полная самоотдача, ежесекундная готовность к самопожертвованию, строжайшая самодисциплина и абсолютный самоконтроль» вместо «добросовестность».

— Далее… — Комендант удивленно посмотрел на свой поднятый палец, опустил его и поднял снова. — Вести с фронтов. Ни на минуту, ни на секунду, боец, не следует забывать, что идет война. Да-да, самая настоящая война, — ответил он на удивленный взгляд Зета. — Война, на которой гибнут наши друзья и товарищи, оставляя свой кров без… покровителя, а семью без… семьянина.

Комендант внимательно посмотрел на Зета, и тот сделал соответствующее лицо.

— Враг не дремлет, герой. Враг ежеминутно, ежесекундно испытывает нас на прочность, выискивая слабые места в обороне и нанося удары в самые чувствительные и ранимые участки нашего общества.

Комендант понизил голос.

— Сводка за истекшие сутки. Зарегистрировано семь тысяч девятьсот тридцать два случая вынужденных покупок, шестьсот шестьдесят пять случаев кражи личного времени в особо крупном размере и три тысячи восемьсот пятьдесят четыре случая кражи оного в мелком, а также шестьсот шестнадцать случаев невозврата, восемь из которых — летальные. В связи с чем объявляю минуту молчания! — заключил он.

Комендант попытался встать и даже оперся руками о стол, но вставать было нечему. Зет понимающе кивнул, давая понять, что порыв прочувствован.

Когда минута истекла, комендант обрушился в кресло и продолжил:

— Ваша сегодняшняя задача — патрулировать одиннадцатую, двенадцатую, восьмую и девятую улицы. Иначе говоря, — комендант с тщательно скрываемым презрением посмотрел на Зета, — ездить по кругу, смотреть в два и действовать согласно обстоятельствам, но по Уставу. Вопросы есть?

— У матросов нет вопросов! — бодро отозвался Зет.

Комендант испуганно обернулся.

— У каких матросов? — тихо спросил он, снова поворачиваясь к Зету.

— Поговорка, сэр! — бодро отчеканил Зет. — У человеческих особей означает полное слияние с задачей.

— Очень хорошо, — сухо кивнул комендант. — Закатайте рукав.

Зет повиновался. Комендант достал из стола шприц и вкатил Зету укол.

От иглы вверх по руке стало стремительно расползаться матово-серое пятно. Зет знал, что через минуту он будет такой весь, включая одежду, белки глаз и слизистые оболочки, — служащего Очистки трудно не заметить в толпе.

Неизвестно, было это побочным и безобидным психологическим эффектом или же инъекция и впрямь содержала какие-то добавки, но вместе с цветом служащие Очистки неизменно обретали дополнительный набор крайне положительных качеств. Набор у всех получался разный. Зет, к примеру, после инъекции начинал ощущать себя гораздо храбрее, сильнее и благороднее, чем до нее. И гораздо честнее. Не раз и не два, порозовев ввечеру обратно, он готов был грызть от досады локти, вспоминая упущенные днем возможности.

Комендант между тем уже протягивал Зету очиститель.

— Клянешься ли ты, солдат, использовать очиститель только на благо города?

— Клянусь.

— Клянешься ли ты, воин, не использовать очиститель там, где можно его не использовать?

— Клянусь.

— Клянешься ли ты, защитник, использовать очиститель там, где нужно его использовать?

— Клянусь.

Комендант вздохнул и нехотя расстался с оружием.

— Удачи.

Он отдал честь. Зет поспешно вернул ее коменданту, кивнул и вышел из комнаты. Вахтер, подперев голову руками, глядел в одну точку и тоскливо гудел:

«...Где в масляных реках железные рыбы,

Где в небе плывут алюминия глыбы,

Где плещется грозно кислотное море,

Где ветер рвет кожу с костей на просторе,

Где красное мясо сгорает дотла,

Лишь только восходит двойная звезда...»

Зет молча прошел мимо. Вахтер даже не повернул головы.

Той уже был готов. Матовый, серый и безликий, он терпеливо ждал недостающей детали — водителя. Что-то в нем было… Зет присмотрелся и вздрогнул: на заднем кресле определенно сидел мертвец. Серый, как все служащие Очистки при исполнении, но мертвый. По какой-то причине сложного химического свойства белки глаз у повара не прокрасились, оставшись грязно-желтыми. Смотрелось это чудовищно. Зет достал из бардачка старые очки и надел их на повара. От того уже ощутимо попахивало: искусственная плоть, вспомнилось Зету, разлагается быстрее обычной.

— Отличный денек, — кивнул себе Зет, тщательно пристегивая повара ремнем безопасности. — Пятидесяти кредитов как не бывало, и это еще без счета врачу. Уха тоже как не бывало, а вот мертвый повар в машине — пожалуйста, тут как тут. Замечательно. Поехали, Той. И открой, пожалуйста, окна. Как ты сам тут сидишь — не понимаю.



***



Вскоре они были на месте. От запаха в салоне начинала болеть голова, противно дергало утраченное ухо, с заднего сиденья пристально смотрел в затылок мертвый повар, а день только-только добрался до середины.

Давала о себе знать и утренняя экспозиция. В голове до сих пор эхом метались обрывки рекламных слоганов и фраз, вколоченных туда автокомми. Зет прислушался. Что-то про стирально-зубной порошок... Потом еще пара сортов пива, несколько адресов, какие-то телефоны и куча ничего не говоривших ему цифр. И — да! — непреодолимое отвращение к любой обуви, если это не «Айк». Зет стиснул зубы и с трудом подавил желание немедленно скинуть ботинки. По-хорошему, после такой встряски следовало неделю лежать в постели, чередуя сеансы массажа, психотерапии и гипноза.

Впрочем, ему ли жаловаться? Стать участником настоящего Насилия — и избежать наказания! В самом центре города! В двух шагах от работы! Да он свечку должен поставить, точнее, должен был бы, если бы знал кому, где и как это делается.

Тем не менее у него никак не получалось прочувствовать всей глубины своего везения. Чудесное избавление не радовало. Он не чувствовал себя ни удачливым, ни хотя бы счастливым. Напротив, он ощущал себя усталым, больным, старым и никому не нужным. Последние два пункта — отдельное спасибо девушке из кафе.

Напрасно он убеждал себя, что у него все чудесно. Все было отвратительно. Голова болела, ухо ныло, а на душе мерзко скреблись рыжие кошки.



***



А Той, у которого не болело ничего, кроме самолюбия, неспешно катил вдоль тротуара, и по серым изгибам его мощного породистого тела радостно скакали последние в этом году солнечные зайчики.

Один из них, промахнувшись, угодил прямо в глаз Зету, взорвавшись там вспышкой ослепительного света, надолго погрузившей сетчатку во тьму.

Проморгавшись, Зет наконец улыбнулся и вдруг почувствовал себя счастливым. Ведь живой, хоть и одноухий! Ведь при деньгах, хоть и последних! Ведь за окнами осень, солнце и город, и где-то в нем, всего в нескольких кварталах, чем-то, как всегда, страшно важным занята Несс, а вечером они оба вернутся домой и… Чего же еще ему не хватает для счастья?

Он, в отличие от девицы с рыжими волосами, занят своей любимой работой. Работой, которую делал его отец, защищавший людей от тех, кто ворует время, и отец его отца, защищавший людей от тех, кто ворует деньги, и прадед, защищавший людей от тех, кто ворует страны, и так далее, до самых корней родословного древа. И которую будет делать его сын, и сын его сына, и так далее, до самых дальних ветвей, которых он даже не в силах сейчас представить.

Он был рожден для этой работы. В прямом и переносном смысле рожден для нее. Никто лучше него не мог бы с ней справиться. Возможно, никто, кроме него, не сумел бы и любить ее так. Или хотя бы просто любить. Он улыбнулся. Все-таки великая вещь — точно знать, что занимаешь свое место. Почти такая же, как знать, что никто и никогда не сможет его отнять, кроме твоего сына.

Он улыбнулся, благожелательно глядя на город, который приглушенно мерцал за волшебными стеклами Тоя, и тут же нахмурился, обнаружив, что чуть сбоку и сзади, не обгоняя их, но и не отставая, уже давно что-то движется. Зет подался вперед и присмотрелся. Ну конечно: вездесущие, приставучие и неистребимые, как мухи, близнецы Мак и Дональд со своим самоходным прилавком. Зет покачал головой. Близнецы, конечно, были в своем праве, законов не нарушали, да и вряд ли бы со своим IQ сумели, но даже их куриных мозгов должно было хватить, чтобы не цепляться к служащему Очистки при исполнении. Однако же дуракам везет, и близнецам сегодня повезло тоже. Пятью минутами раньше Зет не задумываясь, одним мановением очистителя превратил бы их драндулет в облако гамбургеров, кетчупа и шестеренок. Теперь же он просто надел защиту, опустил стекло Тоя и, знаком подозвав близнецов поближе, заказал себе кофе и пончики.

Какое-то время они ехали рядом молча.

— У вас совсем, что ли, дела скверно идут? — поинтересовался Зет. — Или линзы давно не меняли?

Близнецы разом повернули к нему свои одинаковые лица клоунов.

— Дела идут превосходно! — хором ответили они.

У близнецов были хорошие, добрые улыбки, намертво приклеенные к их неподвижным лицам.

— Да и как же иначе? — радостно продолжали близнецы. — Ведь мы заняты любимым делом!

Зет внимательно посмотрел в стеклянные немигающие линзы братьев, и улыбка медленно сползла с его губ. Ему вдруг стало холодно и неуютно. Он молча принял свой кофе и пакет с пончиками, так же молча расплатился и поскорее поднял стекло, обрезав на половине все пожелания добра и здоровья, на которые были так щедры братья. Хорошее настроение исчезло без следа.

За стеклами Тоя солнечные зайчики играли в салки, оседлав опадающие листья редких городских деревьев. Высоко в небе, вне досягаемости очистителя, кружила стайка одичавших комми. Толпы на улицах спешили по своим делам наперегонки с уходящей осенью, а у Зета опять было скверно на сердце.

— Слушай, Той, — вдруг оживился он. — А в чем, по-твоему, смысл жизни?

— Вашей-то? — осведомился Той. — Понятия не имею.

Зет потер виски и раздраженно спросил:

— Тогда, может, у тебя хоть от головы что-то найдется?

— Нет. Последнюю таблетку вы съели на той неделе.

Его голос изменился.

— А вы знали, что искусственные мозги не болят? Клиника «Стократ». Заменим ваш мозг искусственным. Гарантируем полную сохранность памяти и привязанностей.

Зет открыл рот, ничего не сказав, закрыл его и хмуро отвернулся к окну.

Там кипела жизнь. Все куда-то спешили, бежали по своим делам, и работа Зета заключалась как раз в том, чтобы так оно и оставалось — насколько это возможно и сколько это возможно. Потому что грань, за которой двигатель прогресса, он же реклама, переходил на топливо, состоящее уже не только из денег потребителей, но и из их времени, а то и жизни, была настолько призрачна и условна, что различить ее могли только сотрудники Очистки, и только в рабочее время, и только после инъекции.

Взять вот, к примеру, Несс. Взять ее ранним субботним утром. По выходным Несс и Зет просыпаются поздно, когда солнце уже вовсю светит в окно и давно пора гулять с Холмсом. Впереди весь долгий ленивый день, и совсем некуда спешить, но — у входной двери на полу расцвела яркая красочная заплатка: новый сезонный каталог «Горожанки». Если число четное. Или «Гражданки», если нет. И на ближайшие два часа нет более никакой Несс, и неспешный день превращается в карусель, потому что нужно срочно бежать с Холмсом, не успев сделать кофе, а вернувшись, поскорее варить кофе, потому что на самом деле давно уже пора завтракать, и все это продолжается до тех самых пор, пока Несс не налюбуется наконец этим чертовым каталогом, не отложит его в сторону и, вздохнув, не сообщит, что делай что хочешь, но ей позарез нужно срочно бежать в магазин, чтобы, не дай бог, кто-нибудь другой не купил это единственное и неповторимое платье, без которого она не знает как вообще жила раньше, и, конечно, не бежать, а ехать, потому что продается оно в одном-единственном магазине, который уже вот-вот определится с адресом, и тогда туда точно набегут толпы безвкусных хищниц, и заберут это волшебное платье в кредит, и станут напяливать его на свои вонючие коровьи туши, и оно, конечно же, на них лопнет по швам и испортится безвозвратно, одно-единственное неповторимое платье, только представить, уже все рваное и, конечно, с темными кругами чужого пота под мышками. И, выпив залпом весь приготовленный на двоих кофе, исчезнет куда-то и вернется часа через три, чтобы теперь уже до ночи любоваться платьем, платьем на Несс и Несс в платье.

И вот кто? Кто в итоге украл этот день из жизни старушки Несс, а заодно и из жизни Зета, и совместной их жизни тоже? Каталог «Гражданка и Горожанка»? Его владелец? Выпускающий редактор? Типография? Модельер? Швейная фабрика? Правительство? Или все-таки сама Несс? Ее наивность, внушаемость и эгоизм? Или ее родители, которые в ней эти наивность, внушаемость и эгоизм воспитали?

И это еще, заметьте, Несс, у которой муж работает в Очистке и которая с самой свадьбы не прочла ни единой страницы, не надев защитных очков.

А может, за стеной, в соседней квартире, какая-нибудь Несс-2 листает тот же самый каталог без всякой защиты, не задумываясь, а может, и не подозревая о том, что каждая в нем картинка — крохотное зеркало, жадно впитывающее ее лицо, и немножечко магии, чтобы ловко заменить им лица моделей. И тогда, конечно, два часа превращаются в три, а три превращаются в четыре, и вот уже вечер, а Несс-2 все еще где-то бродит...

А ведь где-то наверняка есть и Несс-3, у которой очень старая дверь в квартиру... Такая старая, что даже не умеет сканировать входящую почту и блокировать угрозы. И журнал у такой Несс будет капельку толще, чем у двух предыдущих, хотя страниц будет столько же, потому что, кроме зеркал, в страницах будут размещены программное обеспечение для обработки изображений и чувствительные сенсоры, регистрирующие малейшие изменения в размере зрачка, температуры, пульса и многого-многого другого. Потому что этот каталог будет уже менять лица моделей не на истинное лицо Несс-3, а на то лицо, которое ей всегда хотелось иметь.

А Несс-4 достанется уже девственно чистый журнал, потому что он сам вытащит из ее головы все, что ей хочется там увидеть, и, когда она будет выходить из дома, чтобы ехать в магазин за платьем, которое придумала сама, это платье только начнут шить.

А у молоденькой и несмышленой Несс-5 каталог оживет еще ночью и, выпростав из переплета гибкие тараканьи лапки, подползет поближе к кровати, чтобы до утра нашептывать бедняжке сладкие грезы и волшебные сны.

Тысячи и тысячи таких Несс, обреченных потерять свое время, и столько же Зетов, бессильных спасти свое...

И кто скажет, какая из этих тысяч Несс виновата сама, а которая стала жертвой? Ведь, в конце концов, и разница-то не так незаметна: лишний десяток кредитов, плюс-минус час времени. Всего-то.

А Зет и скажет! Зет и решит! После инъекции — легко!

Или вот еще пример. Гражданин, рванувший в переулок за сладким феромоновым шлейфом, оставленным ситцевой женской фигуркой, и там, в переулке, почти уже уверовавший, что сны сбываются, но в последний момент услышавший «Фи! Нормальные мужчины носят белье только от «Мосгорпошива 13» и удаляющийся перестук каблучков... Он ведь купит себе это чудовищное нижнее белье от «Мосгорпошива 13», этот гражданин, пусть даже на последние деньги купит. И кто будет за это в ответе? И будет ли?

И снова решать Зету. В рабочее, разумеется, время. Только так.

Или вот еще: идете вы себе по улице и никого, конечно, не трогаете. Потому что не затем вы, приличный гражданин, ходите по этим улицам. Вы уплатили налоги, честно отработали рабочий день и теперь просто идете домой. Безмятежно заворачиваете за угол, и тут — бац! — получаете по голове обрезком трубы. А очнувшись, обнаруживаете, что кошелек опустел, брюки промокли, потому что лежите вы прямо в луже, зато вокруг аккуратно разложены подарки: хороший парфюм, цветы, тортики — все как положено и ровно на исчезнувшую сумму. Это как: грабеж, навязанные покупки или просто излишне агрессивный маркетинг?

О, чтобы взвесить все это до грамма, Зету достаточно явиться на работу и получить инъекцию.

Или совсем уже просто. Идете вы, например, не с работы, а только еще на нее, и в кармане у вас денег кот наплакал, а именно четыре мятых кредита и семнадцать недокредитиков, выданных женой на обед и на сигареты. Поворачиваете, ничего плохого не ожидая, за угол, и тут — бац! — утыкаетесь в витрину, которой, между прочим, минуту назад здесь еще не было, а на витрине — мечта! Тот самый новый телефон, о котором вы втайне мечтали (а как же не мечтать, и как же не втайне, если цена ему семнадцать с лишним кредитов — в тысячах), и только представить, как расщедрились звезды — три акции сошлись разом: распродажа, счастливый час и тысячный посетитель! И всего-то четыре кредита и семнадцать недокредитиков! Первый взнос, разумеется. Подробные условия кредита — ужас-ужас, и все мелким шрифтом — чуть ниже...

Это честно ли?

Впрочем, чего зря ломать голову? Зет-то сейчас как раз на работе — Зет и решит.



***



Или вот... Но тут Зет глянул в окно и выругался.

— Тормозни-ка, Той.

У витрины, перегородив весь тротуар, застыла толпа человек в пятьдесят. Зет вздохнул и вылез из машины.

Граждане, как один, не дыша смотрели на мерцающий в глубине витрины экран. Лица их были бледными, а глаза пустыми. О чем они думали, оставалось только догадываться. Возможно, наблюдали, как сложилась бы их жизнь, купи они вовремя спортивный костюм «Майк», или же, замерев от ужаса, смотрели, как лак для волос «Прелесть-13» спасает их от оброненного с небес кирпича. Все они тихонько раскачивались в такт чему-то, точно увеличенная и раскрашенная колония хатифнаттов. Зет поморщился и начал пробираться к витрине, расталкивая скитальцев. Те неохотно отодвигались, не сводя глаз с экрана. Достигнув витрины, Зет мельком глянул на экран — утренняя инъекция надежно защищала его психику от любых посягательств. На экране, понятное дело, ничего вразумительного не происходило: какие-то волны, вспышки и полосы.

Зет вытащил очиститель и нажал курок. Витрина разлетелась вдребезги, экран погас, и Зет, вернув очиститель в кобуру, не спеша двинулся обратно, оставив хатифнаттов наедине с реальностью.

Уже открыв дверцу Тоя, он резко развернулся и подстрелил парочку автокомми, неосторожно снизившихся на расстояние выстрела. Остальные поспешно скользнули вверх.

— Совсем обнаглели, — проворчал Зет, усаживаясь в машину.

От выстрелов еще сильнее разболелась голова. В течение следующего часа Зет подстрелил еще трех автокомми, разогнал лже-проституток, навязывавших жертвам какие-то сильно неходовые стройматериалы, уничтожил пяток кривых зеркал, два волшебных экрана, разобрался с двумя проповедниками и вызвал бригаду скорой к несчастному, проглотившему навязчивую жвачку. Крики последнего переполнили чашу, в которой до тех пор еще умещалась головная боль Зета.

— Ну хватит, — решил он. — Той, давай к аптеке.

Когда машина остановилась, он, скрипя зубами, вышел и направился к стеклянной двери. Зайдя внутрь, первым делом поискал взглядом наклейку, извещавшую, что магазин экранирован. Обнаружив ее, снял наушники и очки.

— Добрый день. Чего изволите? — учтиво согнулся выскочивший на звук колокольчика аптекарь.

— Дайте мне что-нибудь от головы, — попросил Зет.

— Могу предложить эконом-вариант, — радостно зачастил аптекарь, — патентованное, успешно себя зарекомендовавшее, первое в рейтинге, первое по результатам опроса подписчиков журнала «Печень», со вкусом клубники, малины и виски, отличное, лучшее, гарантированно помогающее, непроверенное, сомнительное, БАД, приятное для глаза, приятное на ощу...

— Гарантированно помогающее.

Аптекарь кивнул.

— Отличный выбор. Могу также предложить чудесную жидкость для запивания, изумительный кексик для заедания, восхитительную жвачку для зажевывания, первоклассную соль для занюхивания и, наконец, превосходный стаканчик для запивания с ручками, крышкой, трубочкой и картинками из комикса про Человека-нечеловека.

Зет внимательно посмотрел на аптекаря.

— Кстати, у вас красные глаза, — немедленно отреагировал тот. — Позвольте порекомендовать отличные капли для глаз, сделанные из выжимки гор...

— Линзы протри! — посоветовал Зет. — Кому ты это впариваешь?

Аптекарь равнодушно пожал плечами. Судя по шрамам и царапинам на лице, работал он явно не первый год.

— Перед Гиппократом все едины, — равнодушно ответил он. — Итого, значит, одна гарантированно действующая таблетка от головной боли. С вас пять кредитов.

Зет расплатился и попросил открыть.

Аптекарь кивнул и, выхватив ножницы, превратился в парикмахера. Через минуту все было кончено. Зет проглотил таблетку.

— Когда подействует? — уточнил он.

— Зависит от особенностей организма, — уклончиво сообщил аптекарь. — От трех до десяти минут.

— Точно?

— Гарантированно.

— Ты ведь знаешь: если не подействует, я вернусь и разнесу здесь все к чертовой матери.

Аптекарь учтиво поклонился.

— Я всего лишь робот, сэр. Я с уважением отнесусь к любому проявлению человечности.



***



Не успел Зет выйти из аптеки и свернуть за угол, как врезался в кучку граждан, благоговейно слушавших проповедника. Тот, естественно, был в черном строгом костюме и белой рубашке со стоячим воротничком. Его светлые голубые глаза горели религиозным пылом. Прихожане — числом пять — стояли перед ним полукругом, как губка впитывая адреса и бренды. Зет даже не стал останавливаться, а просто, проходя мимо, протянул руку и привычно выхватил из головы проповедника тяжелый, размером с теннисный, шарик. Тело проповедника послушно потянулось за шариком, из которого, собственно, и проецировалось. Шарик беспокойно дергался в руке Зета, пытаясь освободиться, но силы были неравны. Ресурсов робота в обрез хватало на борьбу с гравитацией, поддержание трехмерного изображения проповедника и гипноз слушателей.

Зет покрутил рукой в воздухе — проповеднику пришлось проделать то же самое — и с силой швырнул шар в стену. В момент, когда голова проповедника коснулась стены, раздался хлопок, и все исчезло.

— Чудо! Чудо! — заголосила паства, не знающая, что действие гипноза будет осенять ее еще минут пять, не больше. Зет, не глядя на несчастных, прошел к Тою.

Но стоило ему открыть дверцу, как в голове что-то сместилось, сдвинулось и тяжело ударило по глазам. Зет пошатнулся. Ощущение было такое, будто мозг, поднатужившись, влажной мясистой жабой сиганул к Луне, но, конечно же не допрыгнув, тяжко рухнул обратно. Перед глазами заплясали тошнотворные яркие точки.

Аптекарь не обманул. Таблетка определенно действовала. Зет скрипнул зубами и тяжело опустился на сиденье.

— Слушай, Той, мне что-то нехорошо. Я посплю часик, а ты подежурь, ладно?

— С какой стати? — холодно отозвался Той.

— А после смены скатались бы на тайскую мойку…

— Хорошо, — был ответ.

Зет прикрыл глаза и тут же уснул.



***



Ничего хорошего в таком состоянии, конечно, присниться не могло. Приснилось плохое. Зет лежал на горячем песке, одним глазом глядя в мутное потрескавшееся небо. Точнее, небо-то как раз было ясным и безмятежным. Мутным, потрескавшимся и вдобавок круглым оказался глаз Зета. На то были причины: глаз принадлежал рыбе, а рыба была мертва. Случилось это, по всей видимости, давно, потому что кости, ломаясь под тяжестью обвалившегося на них мяса, уже проткнули чешую и крепко пришили рыбу к песку.

В песок медленно уходило и остальное. По капле, по крошке Зет-рыба просачивался в песок под собственной тяжестью, и он бы, конечно, непременно проснулся, если бы это не было так приятно.

Он менялся. С каждой песчинкой очищался все больше и больше. Уже исчезли мораль, совесть и принципы. С ними ушли обязательства. Пропали страх и боль, пространство и время. Проблемы, заботы и неприятности. Что там еще осталось — какие крупицы задержались в верхней чаше этих песочных часов? Всего ничего. Родители — и вот их нет. Работа, друзья — их нет уже тоже. И вот, вот последняя. Несс? Зет вскрикнул и наконец проснулся.



***



Зет вскрикнул и наконец проснулся. Машинально взглянул на часы. Без двух минут шесть. В салоне отчетливо воняло мертвечиной.

Зет огляделся, выдохнул и вытер со лба пот. Это было как минимум несправедливо. Почему человек, честно делающий свою работу, любящий жену и в жизни никому не желавший зла, должен видеть такие сны? То, что они снились редко — раз в полгода или даже реже, — было слабым оправданием. Достаточно было и одного раза. Зет точно знал, что он хороший человек. Ну, или, во всяком случае, добрый. По нынешним меркам это не так уж мало. Он жалел все, что стоило жалости. Помогал всем, кому действительно мог помочь. Он очень старался не думать об окружающих плохо. Что еще можно требовать от человека?

И в благодарность за все это — такие сны. Все умирают, да. Никто не становится с годами моложе. Каждый что-то постоянно теряет. Но не каждому же так грубо и настойчиво об этом напоминают!

— Ничего не понимаю. — Он вздохнул. — Слушай, Той, а тебя сны снятся? Хотя да, глупо...

— Каждый раз, когда засыпает мотор, — неожиданно отозвался Той, — запускается программа диагностики. Она анализирует скопившуюся за день информацию и проверяет состояние систем. Сомнительные ситуации она моделирует заново, выясняя, было ли принятое решение единственно и абсолютно верным.

Той помолчал.

— В такие минуты мне кажется, что я бодрствую. О том, что это было не так, я узнаю, когда мотор оживает снова. У вас это происходит как-то иначе?

— Да, в общем, нет. Примерно так же, — согласился Зет. — Что ж, поехали потихоньку. Смена вот-вот закончится. Но что же эта скотина аптекарь мне все-таки подсунул? Голова прямо раскалывается.



***



Они медленно двинулись вперед. Через минуту в конце улицы появилась точная копия Тоя — серая и безликая. Сменщик был, как всегда, точен. Машины как раз поравнялись друг с другом, а минутная стрелка — с двенадцатью, когда Зет обнаружил очередного проповедника. В черном строгом костюме и белой рубашке со стоячим воротничком, он что-то вдохновенно вещал собравшейся перед ним толпе человек в двадцать, и светлые его глаза горели синеватым религиозным огнем. И хорошо, надо признать, вещал: собрать такую толпу было под силу далеко не каждому.

— Притормози, Той, — попросил Зет.

Формально смена уже закончилась, но профессиональная этика требовала оставить участок чистым.

Поравнявшись, машины остановились сами.

— Отличный денек! — приветствовал сменщик Зета, высовываясь в окно.

— Бывало и лучше, — усмехнулся Зет.

— Что так?

— Да ничего особенного. Видимо, черная полоса, потом как-нибудь расскажу. У тебя как?

— Отлично.

Сменщик махнул рукой в сторону проповедника.

— Ишь наяривает, — усмехнулся он. — А давай как в старые добрые времена? Зайдем с разных сторон и ка-ак...

Зет покачал головой.

— У тебя еще вся смена впереди. Навоюешься. Езжай себе с миром. Я разберусь.

— Ну, как знаешь. Тогда до завтра.

— Удачи. Хорошего дежурства.

Дождавшись, когда машина сменщика повернет за угол, Зет снова опустил стекло. С улицы доносилось привычное «бу-бу-бу». Зет прислушался.

— Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды? Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?

Зет покачал головой.

— Ох, дурят голову нашему брату!

Инструкция категорически запрещала использовать очиститель в городе, если расстояние до цели превышало пятьдесят метров, и уж тем более из машины, но голова болела так, что Зету было уже все равно.

Он тщательно прицелился, выбрав в качестве мишени правый глаз проповедника — голубой, сумасшедший и гипнотический, — задержал дыхание и спустил курок.

— Вот теперь поехали, — бросил он, и слова коснулись земли прежде, чем первые капли крови.

Проповедник, точно большая темная бутылка, медленно повалился на асфальт, хлеща из отбитого горлышка чем-то красным. Голова исчезла.

Зет знал, что теперь последует шок, ждал его, но все равно пропустил момент, когда мир завалило пеплом, а сердце — льдом.

Перед глазами всплыло лицо друга, Уайта. Очень пьяное лицо. Совсем пьяное. Слипшиеся мокрые волосы почти прикрывали поблескивающие безумием глаза.

— Вот рыбы живут в воде, Зет, — говорил он (только еще вчера говорил).

— А люди — это такие рыбы, которые живут в воздухе. Понимаешь, они могут плавать в воздухе, у них все для этого есть, ты только представь, сколько у них простора, а они ползают по дну. Просто ползают...

Уайт тряхнул головой.

— А душа, Зет, это такая рыба, которая живет в обществе. Там тоже места хватает. Но и душа у большинства людей предпочитает ползать по дну. Там, где оседает вся дрянь и дешевка, вся реклама и мерзость, все самое тупое и грязное. А они наглотаются этого, нажрутся, и их тянет на дно, как кусок свинца. А выше, выше, выше, Зет! Ведь если быть легким, можно всплывать бесконечно! Туда, где у поверхности пенится поэзия и музыка, где разноцветными пузырями рвется к небу живопись и архитектура, где...

— А сам-то ты где, Уайти? — перебивает его тоже изрядно уже пьяный Зет.

— Я? Я везде. Я курсирую. Туда и обратно, вверх и вниз. Как какой-нибудь чертов поплавок. К утру освобождаюсь от той дряни, которую набрал за прошлый день, и начинаю потихоньку всплывать, и бог ты мой, как же это хорошо, но как же недолго. Не пройдет и часа, как меня снова накормят какой-нибудь гадостью, забьют в глотку свинца, пропитают одежду дерьмом и утащат за ноги к себе, на дно. Но ни хрена, дружище, ни хрена. Когда-нибудь мне удастся смыться от вас насовсем...

— Ага. Ты, значит, плаваешь, как поплавок, — усмехнулся Зет. — А я тогда чего делаю?

— А ты прыгаешь! — взорвался Уайт. — Потому что по-настоящему добрым, нежным и любящим ты бываешь только когда трахаешься. Да все вы такие. Подпрыгнете ненадолго, а как кончите — плюх! — и обратно в лужу вверх брюхом. Спать! Вы даже не рыбы, Зет. Вы жабы! Самые обыкновенные жабы.

Он искоса посмотрел на друга.

— Извини, я, кажется, чуток перебрал.

— Да ничего, — отмахнулся Зет и задумчиво повторил: — Жаба, говоришь? Может быть... Очень может быть...

Он вздрогнул и вернулся на площадь. Жутко визжала какая-то баба, толпа схлынула, и площадь опустела. Стало совсем тихо. Исчезли все звуки, кроме жуткого стихающего бульканья вытекающей бутылки.

— Неожиданно, — появилась наконец первая мысль. — Очень неожиданно. Жила-была одна жаба. А потом она вдруг ошиблась, и ее расстреляли. Неожиданно.

Дико взревел мотор: Той пытался вырваться из вцепившихся в колеса пальцев асфальта.

— Что происходит, гражданин? — испуганно спрашивал автомобиль. — Гражданин, вы меня слышите?

Зет не ответил. Он слушал. Где-то далеко и словно внизу раздавались шаги. Потом точно из-под земли — впрочем, Зет знал, что именно так и было — появились две одинаковые фигуры. Эти, в отличие от Службы очистки, были белыми и без лиц. Им не полагалось.

Зет сразу же успокоился. Конец — значит, конец. Разом ушли все заботы, и он полетел, расправив руки (ах, нет же, растопырив все перепонки!), навстречу звездам.

— Гражданин! — жалобно скулил Той. — Что происходит?

Зет, не сводя взгляда с приближающихся фигур, ответил:

— Происходит то, что я не успел отложить икру.

— Лучшая в городе икра, — чуть не плача, объявил Той, — в магазинчике «Икры разума» на Тверской. Всего тринадцать кредитов банка.



***



— Преступление, — объявила первая фигура и, повернувшись ко второй, тоном экзаменатора продолжила: — Итак, что мы имеем?

— У тела отсутствует голова, — явно волнуясь, сообщила вторая фигура.

— Правильно, — кивнула первая. — Дальше.

— Отсутствие головы… — Вторая фигура замялась и неуверенно продолжила: — Отсутствие головы относится к разряду тяжких телесных повреждений.

Первая фигура помолчала.

— Согласен. Что еще?

— Ну, — протянула вторая, — голова является неотъемлемой частью человеческого организма, предназначенной для…

— Как еще можно классифицировать подобную травму? — перебила первая фигура.

Наступило молчание.

Первая фигура медленно покачала головой.

— Очень плохо. Подобная травма классифицируется как повреждение, несовместимое с жизнью. Продолжайте.

— Ну да, несовместимое с жизнью, — радостно подхватила вторая фигура — Это, в сущности, означает, что голова более с жизнью не совместима, то есть мертва.

— А тело? — требовательно спросила первая фигура.

Вторая задумалась.

— Тоже? — наконец робко предположила она.

— Естественно! Дальше.

— Дальше? — удивилась вторая фигура. — Ах, дальше. Ну, дальше просто.

Наступило молчание.

— Нанесение человеческому существу повреждений, несовместимых с жизнью, называется…. — сухо подсказала первая фигура.

— Убийством!

— И наказывается…

— Штрафом от двух до десяти кредитов, — выпалила вторая фигура.

Первая чуть наклонила голову.

— От десяти до ста? До тысячи?

— Наказывается смертью, — сухо закончила первая фигура.

Они помолчали, глядя на тело.

— Мне уже можно самому? — спросила вторая фигура.

Первая покачала головой, подняла руку, и из ладони выросло нежное зеленоватое пламя. Оно коснулось тела проповедника, и через минуту его не стало. Ветер бережно подхватил горстку пепла и унес ее прочь.

— Преступление, — торжественно повторила первая фигура. — А теперь наказание, — сказала она, поворачиваясь.

Когда они размеренным шагом направились к Тою, Зет почувствовал, как волосы на шее встают дыбом. Фигуры остановились в метре от Тоя.

— Гражданин, — объявила первая фигура. — Медленно выходите из машины. Руки на голову.

Сопротивляться этом голосу казалось немыслимым, и Зет просто смотрел, как его правая рука медленно ползет к дверной ручке. А потом она остановилась. Чужая воля оставила ее в покое. Зет обернулся и увидел, как беззвучно открывается задняя дверца, вываливая на дорогу мертвого повара. Асфальт забурлил и вспенился, всасывая ступни и кисти рук робота. Тихо прикрылась дверца машины.

Две белые фигуры подошли к распростертому на дороге повару.

— Он не кричит, — заметила вторая фигура.

— Ему слишком страшно. Так бывает, — объяснила первая.

— Не умоляет о пощаде.

— Он знает, что это бессмысленно, — отвечала первая.

— Не пытается убежать.

— Асфальт держит крепко. Кроме того, бежать некуда.

Они помолчали, глядя на тело.

— Пора, — сказала первая фигура. — Попробуйте на этот раз сами.

Вторая поспешно вскинула руку, и из ладони выросло красивое зеленоватое пламя. Оно коснулось тела повара, и через минуту его не стало. Ветер бережно подхватил горстку пепла и унес ее прочь.

— Наказание, — торжественно объявила вторая фигура, глядя, как разглаживаются опустевшие асфальтовые щупальца.

Не говоря больше ни слова, фигуры развернулись и медленно двинулись прочь, постепенно исчезая в земле.

Зет нащупал дверную ручку.

— Но ведь это я! Я! — прохрипел он из последних сил, зная, что не хочет, не может... не будет так жить.

Холодный насмешливый голос Тоя одернул зарвавшуюся лягушку, решившую, что ей хватит сил на прыжок.

— Не смешите, гражданин. Виновные наказаны, и других не будет. Едем.

Фигуры уже растворились в земле, и площадь быстро возвращалась к обычной жизни. Зет до крови закусил губу. Откинувшись на спинку сиденья, он закрыл лицо руками.

— Едем, — повторил Той. — Нас здесь больше ничто не держит.

Зет отнял от лица руки.

— Зачем ты это сделал? — через силу спросил он. — Ты же меня ненавидишь, я знаю.

— К сожалению, — отозвался Той, — на тайскую мойку без водителя не пускают.





  1. 2. Y





— Отвали по-хорошему, а? — предупредил гражданин Y334XT, или просто Уайт, натягивая одеяло на голову.

— Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Тук-тук! Бац! Бац! Бац! Тук-тук! Бац! Бац! Бац! Бац! Тук-тук! Тук-тук! Бац! Бац! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Бац! — в отчаянии отстучал по одеялу слуга.

И отлично он знал, что Уайт не обучен азбуке Морзе, но — вдруг? И потом, что ему оставалось? Голосовой блок сгорел месяц назад, да и от работающего было немного толку: ночью Уайт надежно затыкал уши берушами. Надежнее даже, чем днем. А ведь он и днем старался на славу. Квартира была старая, обстановка — недорогая, техника — дешевая, и всё без исключения — на редкость болтливое. Достоинство, сдержанность и тишина были здесь не в почете. Дом полнился звуками. Вещи бормотали, нашептывали, советовали, рекомендовали, напевали, уговаривали и увещевали. Холодильник был положительно несносен. Содержимое вело себя чуть потише, но его было больше, и оно, стоило открыть дверцу, пыталось перекричать друг друга. Особенно старались, чуя близкую смерть, просроченные продукты. Их отчаянные крики не стихали даже при закрытой дверце. В ванную было страшно зайти. Из туалета хотелось сразу же выйти. Кухня... В общем, Уайт старался не вынимать дома беруши.

Слуга чуть отступил от кровати и подождал результата. Напрасно: азбуку Морзе хозяин так и не выучил. Непостижимо! Вчера вечером он лично положил листочек с алфавитом хозяину на подушку. Мало того, он собственными линзами видел, как хозяин вертел эту бумажку в руках. И тем не менее не запомнил. Слуга, как и все роботы, сильно переоценивал умственные способности хозяина. Сделанный по образу и подобию, а значит, привыкший судить по себе, он просто не мог представить, чтобы все было так плохо. Нежелание хозяина уступить в такой мелочи, как загрузка в память жалкого килобайта информации, служило для бедняги неиссякаемым источником разочарования.

Слуга сверился с часами. Шесть часов пятьдесят пять минут. Он съездил на кухню, достал из холодильника кубик льда и, вернувшись, ловко сунул его под одеяло — туда, где приблизительно у хозяина была середина. Дикий вопль показал, что именно там середина и была. Уайт наконец сел в кровати и злобно уставился на циферблат.

— Твою же фабрику! — простонал он. — Без пяти семь! Ты что, издеваешься? Мы уже почти опоздали. Я сколько раз просил будить меня раньше?

Слуга молча поклонился и откатился в свой угол.

Уайт осмотрелся. Тесс спала, как сурок; даром что пятка Твика (как обычно, под утро перебравшегося к ним из своей спальни), грязная и вонючая — уж в этом можно было не сомневаться, — утыкалась ей прямо в нос. Сам Твик спал как убитый, и разбудить его могла только Тесс. Поперек Твика спал Квик. Этот мог дрыхнуть хоть до второго пришествия или до тех пор, пока не проснется Твик. И наконец, поверх всего устроился Мик. Этот спал как младенец, был младенцем, и, главное, его это совершенно устраивало. Разбудить Мика, чтобы тот, минуя прочие стадии, сразу переключился на позитив, умел только Квик.

Уайт осторожно тронул жену за плечо. Та мгновенно открыла глаза.

— Минуточку, сейчас все будет, — уверенно заявила она и закрыла их снова.

Уайт мрачно усмехнулся и, наклонившись к самому уху жены, отчетливо произнес:

— Без пяти семь!

Ответом было страшное проклятие. Но не прошло и минуты, а Тесс уже разбудила Твика, тот пробудил Квика, а Квик растолкал Мика. Самое удивительное, что все трое при этом были в прекрасном расположении духа.

— Наверное, это все-таки не мои дети, — с горечью констатировал Уайт. — Подумать только! Еще нет и семи, а они уже улыбаются.

— А? Что? Чего? Подожди секунду. — Четыре пары глаз вопрошающе уставились на него, четыре пары рук потянулись вынимать из ушей ненавистные беруши.

Уайт поспешно замахал руками и замотал головой.

— Ничего. Ровным счетом ничего. Доброе всем утро! — во все горло заорал он.

Тесс погнала все стадо в ванную, а Уайт отправился на кухню общаться с поваром.

— Доброе утро, По, — поздоровался он. — Чем нынче потчуешь?

В ответ повар распахнул дверцу холодильника. Уайт догадывался, что там пусто, но все-таки заглянул.

— Ну придумай что-нибудь, — предложил он. — В конце концов, кто здесь повар: ты или я? И кстати, мы здорово опаздываем.

Повар сверкнул линзами, отвернулся и принялся греметь кастрюлями.

В семь часов десять минут стол был накрыт. Семейная традиция требовала, чтобы за общим столом все могли видеть друг друга, слышать и разговаривать. Все вытащили беруши.

Твик пододвинул свою тарелку, и улыбка тут же исчезла с его лица.

— Опять овсянка, — мрачно заметил он. — Все овсянка да овсянка. Никаких сил уже нету.

— Нет, ну правда, — подхватил Квик. — Сколько можно? Мы же не эти… как их… овсоеды!

— Лошади, — машинально поправила Тесс.

— Вот-вот, — подхватил Квик. — Мы же не лошади!

Мик тревожно крутил головой, оценивая обстановку, но пока молчал.

— Зато овсянка очень полезна, — не очень уверенно возразила Тесс.

— А если хочется чего-нибудь вредного? — возразил Твик.

— Она не полезная! — подхватил Квик, и его губы задрожали. — Она нас убивает!

Мик насупился и принялся потихоньку толкать от себя тарелку.

— Мальчики! — прикрикнула Тесс.

— Что мальчики? — взорвался Твик. — Не могу я это есть, и все тут!

— И я не могу! — радостно подхватил Квик.

Мик оживился и с силой оттолкнул от себя тарелку, выплескивая содержимое на стол.

— И я! — радостно объявил он. — И я нимагу. Авсянка плохая.

— Мама, — заныл Твик, — ну почему все время каша? Ну, уж хоть бы омлет.

— Омлет! Омлет! Омлет! — принялась скандировать троица.

Уайт взглянул на часы и покачал головой.

— Какой омлет? Не выдумывайте. Нам уже выходить пора.

Квик на секунду задумался и решительно сжал зубы.

— Тогда я не пойду в школу, — объявил он.

— Если он не пойдет, — поспешно добавил Твик, — тогда и я не пойду.

— И я! — радостно заорал Мик. — И я нипайду.

Взрослые переглянулись. Уайт еще раз взглянул на часы, вздохнул, откинулся на спинку стула и небрежно проговорил:

— А спорим, не угадаете, кто мне сегодня приснился?

Дети замерли.

— Воздушный Джек? — еще не веря удаче, осторожно предположил Квик.

Уайт округлил глаза.

— Как вы догадались? Он самый. И знаете, что с ним случилось?

Дети, точно завороженные, медленно взяли ложки, зачерпнули кашу и поднесли ко ртам.

Тесс отвернулась, скрывая улыбку. Воздушный Джек действовал безотказно. Всегда был рядом в трудную минуту. И в горе, и в радости. Джек был героем книги, которую Уайт уже много лет писал вечерами после работы, то и дело засыпая над клавиатурой. Дело было почти безнадежное, но Уайт не сдавался, и работа медленно продвигалась вперед. Насколько могла судить Тесс, книга получалась хорошая, но уж очень медленная и грустная. Книга была про Джека, а точнее, как объяснял всем и каждому, выпив лишнего, Уайт, про то, как все мы, родившись человеком, постепенно перестаем им быть. Перестаем так медленно и постепенно, что, идя по этой дороге, изменений не замечаем, и только оглянувшись в самом ее конце, непременно приходим в ужас.

У Джека был прототип. Даже два прототипа — оба мужчины, с которыми Уайт общался и с которыми еще как-то мог ладить: он сам и его друг Зет. Зет даже в большей степени, потому что Уайт прекрасно отдавал себе отчет, насколько сам он далек от общепринятого мужского формата.

Дни Джека, как их Уайт ни раскрашивал, получались один другого страшнее, потихоньку стекая серыми каплями в общую мертвую лужу. Оставались сны. Во сне Джек умел летать. Во сне он умел то, что давно уже разучился или никогда не умел делать днем. Во сне он был легкий, как воздух. Черт возьми, да он и был воздухом! И звали его во сне Воздушный Джек. Бесстрашный и благородный герой с неизменно хорошим настроением. Все как полагается. И именно эти сны рассказывал Уайт по утрам детям за семейным столом. Не пропадать же, в конце концов, материалу! Уайт сильно сомневался, что кто-нибудь когда-нибудь это напечатает. Если, конечно, он когда-нибудь как-нибудь все это допишет.



***



— И знаете, что с ним случилось? — повторил Уайт. — Сразу скажу, штука вышла прескверная.

Он выдержал паузу, насмешливо наблюдая за детьми.

— А случилось то, — объявил наконец он, — что Каменный Доктор заманил его на фабрику воздушных шаров!

— Да как же это? — ахнул Квик.

— Хитростью! — отрезал Уайт.

— И? — недоверчиво протянул Квик.

— Э-э-э! — возмутился Твик. — Погоди! Ты же еще не рассказал, чем в прошлый раз кончилось. Когда тебе позвонили с работы на самом интересном месте.

Уайт глянул на потолок, но там было пусто.

— А на чем мы остановились? — осведомился он.

— На том, что Каменный Доктор отправил его с космонавтами на Венеру.

— Ну… — Уайт на секунду задумался. — Так там же была спасательная капсула. Джек ее выкрал и мигом вернулся домой. Корабль на Венеру! Тоже мне проблема. Не перебивайте. Так на чем я остановился?

— На фаблике, — подсказал Мик, — воздусных саров.

— И мало того, что на фабрику, — подхватил Уайт, — так еще и прямиком в машину, которая наполняет эти шары воздухом. Наполняет, заметьте, пополам с гелием. А пополам — потому что экономия.

— Сары, — важно кивнул Мик.

— Вот. И не успел Джек оглянуться, как его уже надули в целую тысячу воздушных шаров. А может, и в две. Я, если честно, не считал. Спал же.

— Вот дерьмо! — вырвалось у Квика.

— Что-о-о-о? — вскинулась Тесс.

— Ничего, — стушевался Квик. — Рассказывай, пап.

— Ну вот, — продолжил Уайт. — Джека надули в тысячу, а может быть, в две тысячи воздушных шариков, развезли по городу, и не прошло и часу, как всего продали. Со скидкой. Так что Джек оказался в тысяче или даже в двух тысячах разных мест одновременно, надежно упрятанный в резиновую оболочку, — болтался себе на тонкой веревочке без малейшего шанса выбраться… Вы про кашу не забывайте.

Ложки послушно отправились в тарелки за очередной порцией, и Каменный Доктор поощрительно, но зловеще — а иначе он не умел — расхохотался: «Ха-ха-ха!»

И еще: «О-хо-хо!»

И даже: «И-хи-хи!»

— Еще бы: ведь теперь никто не мешал ему прибрать к рукам всю Землю! Этим он и занялся, отправившись для начала в Новый Кремль, а там — прямо в кабинет президента. Тот как раз поливал свой любимый фикус.

— Па, — неожиданно спросил Квик, — а почему все называют Кремль новым? Его ведь когда построили... Он уж, наверное, раза три точно успел постареть.

— Не в том смысле новый, — улыбнулся Уайт. — Просто когда-то очень давно столица была немного в другом месте. Это был маленький, старый, приземистый и жутко неудобный для жизни город. А когда в один прекрасный день все желающие просто перестали наконец там помещаться, столицу решили перенести в новое место. И чем сначала сносить, а затем перестраивать старый город, решили, что гораздо проще будет сразу построить новый. Больше, просторнее и удобней. Выбрали место и построили там новую столицу. Вот в ней мы сейчас и живем. Старую, кстати, до сих пор еще не снесли, и, кажется, там даже кто-то живет. Ну и, чтобы не путаться, так и называют. Новый город — Старый город. Новый Кремль — Старый Кремль. И так далее. Черт! На чем я остановился?

— Каменный Доктор пришел в Новый Кремль к новому президенту, — напомнил Квик.

— Ага, — кивнул Уайт. — Пришел. И прямо с порога хамским голосом заявил:

«Здорово! Это ты тут, что ли, за главного?»

Президент и бровью не повел — продолжал себе поливать фикус, как ни в чем не бывало. Их, президентов, с детства учат не обращать внимания на хамство и критику. Но и Каменного Доктора смутить было трудно.

«А ну, быстренько оставил цветочек в покое, и чтобы через минуту духу твоего тут не было. Теперь я тут главный», — заявил Доктор.

Президент и на это ничего не ответил — только сильнее нажал на кнопку сигнализации, спрятанную на дне горшка. Ну и воды в кадку с фикусом, конечно, налил больше, чем следовало. Обучение обучением, но нервничал он изрядно.

Ну а Каменный Доктор видит, что добром ничего не выйдет, и спокойно так упирается указательным пальцем в стену. А все мы прекрасно помним, что все, до чего он дотрагивается пальцем, тут же превращается в камень. Оно и превратилось: прямо на глазах президента пошло расходиться от пальца, как круги на воде. Тут и охрана подоспела — ввалилась в дверь, размахивая пистолетами, и сразу окаменела. Президент смотрит: охрана вся полегла, то есть повставала статуями, окаменение потихоньку подбирается к фикусу — тут уже, сами понимаете, не до протоколов.

«Ладно, ладно, — говорит тогда президент довольно поспешно. — К чему это ужасное насилие? Между нами оно совершенно лишнее. Ваша взяла: я ухожу. Но цветочек, уж извините, не оставлю».

Вырвал фикус из кадки, потому что уж больно тяжелая она была, чтобы с собой тащить, и грустно побрел к выходу. На пороге, правда, не удержался, обернулся и злорадно так говорит:

«Посмотрим, как вам это понравится. Работенка-то, между прочим, не сахар».

Уайт замолчал.

— И? — не выдержал Квик.

— Ну, тут бы стране и конец, — признался Уайт, — а потом, надо думать, и всему миру, но к этому моменту Воздушный Джек собрался наконец с мыслями. Поначалу-то — ну, когда его только расфасовали — он, к своему стыду, растерялся. И то сказать: попробуй остаться собранным, когда один твой глаз разгуливает в районе Новой Баррикадной по новому зоопарку, а другой катит на свадебной машине прямехонько в Новое Бирюлево; одно ухо в Новом Тушино, а другое уже подъезжает на электричке к Новой, естественно, Туле, руки-ноги и туловище черт знает где, а мозги, похоже, потерялись вовсе. Да тут любой растеряется.

— Да уж! — протянул потрясенный до глубины души Твик.

— Еще бы! — поддакнул Квик.

— Я бы не ластелялся! — заметил Мик, самоуверенный, как все младенцы.

— Ну, это понятно, — усмехнулся Уайт. — Вот и Джек не «ластелялся». Стиснул зубы и одним страшным усилием воли собрался обратно. Шары, конечно, никуда не делись, прилетели к нему, как миленькие. Ох и смеху же было! Они ка-ак рванутся все разом в небо — только их и видели. С десяток ребятишек так с ними и прилетели: то ли веревочку отпустить не успели, то ли мамы им ее на рукав намотали — бывают такие мамы. Джек потом, конечно, их родителям вернул. Детей, в смысле. Нет, Мик, не волнуйся, шары вернул тоже.

В общем, с детишками или без, но собрались наконец все шары вместе. Вся тысяча или две. Несколько потерялось, конечно. Который лопнул, который в шкафу заперли. И получился огромный такой монстр из воздушных шаров. Две тысячи шариков — можете себе представить? Огромный, но, как говорится, легкий. Малейший ветерок — и прямо беда. То нога оторвется, то рука. И хорошо еще, если не та, что голову держит. Сама-то голова только, казалось, о том и думала, как бы улететь подальше. В общем, забот у Джека хватало. Скучать, во всяком случае, точно не приходилось. Уж такой распущенный организм получился — хоть плачь.

Долго ли, коротко ль, но с грехом пополам добрался-таки Джек до Нового Кремля. Ухватился рукой за ограду, чтоб не улететь ненароком, да как крикнет грозным голосом:

«Выходи, злодей, на битву!»

Каменный Доктор чуть пирожным не подавился — он как раз президентский холодильник обчищал. Ну, а делать-то нечего. Доел да вышел. Огляделся, видит: у входа Воздушный Джек на ветру болтается, одной рукой за ограду схватился, другой голову придерживает. Каменный Доктор чуть со смеха не лопнул.

«Ой, — говорит, — боюсь-боюсь. Особенно, — говорит, — страшно, потому что чихнуть хочется. Где ж, — говорит, — мы тебя искать-то тогда будем».

И все ржет и ржет, будто его кто щекочет.

Тут Джек, ни слова не говоря, как размахнется своей ручищей — шаров триста в ней было — да как треснет его по уху!

Тут с Каменного Доктора все веселье как рукой сняло. А уж звон, что у него в ушах начался, я и описать не смогу. Скажу только, что разозлился Док не на шутку. Вот эта злость и сыграла с ним самую скверную шутку, потому что он возьми да и ткни по привычке в Джека своим пальцем. Н-на тебе! Окаменей. Джек и окаменел.

Притихшая троица за столом охнула.

— Окаменел, — продолжил Уайт. — Точнее, шары окаменели, Джеку-то чего сделается. Воздух — он воздух и есть. Зато шары под своим новым весом посыпались на землю, точно горох. Упадет такая горошина на землю, разлетится вдребезги на куски, глядь — и еще одна часть Джека на свободе. Так весь и собрался. Ну, и тут, понятно, Каменному Доктору досталось на орехи. Джек ка-ак...

Уайт наконец заметил отчаянные знаки, которые давно уже подавала ему Тесс, взглянул на часы, округлил глаза и поспешно лишил Джека заслуженного триумфа.

— ...глядь, а Каменного Доктора уж и след простыл. Только пыль по дороге стелется. Никак в этот раз Доктор не успевал подраться. В смысле, настроения у него совсем не было. Зуб там, что ли, болел или голова — я так и не понял. А теперь — всем одеваться, мы выходим. У Твика занятия через пять минут.

График был плотным. По плану первым, в семь тридцать, в школе оказывался Твик. Вторым, в семь тридцать пять, тоже в школу, но уже в другую доставлялся Квик. И наконец, никак не позднее семи сорока нужно было сдать в садик Мика. При том что все три места находились на шестнадцатом, одиннадцатом и третьем этажах одного и того же здания, план еще ни разу не был осуществлен успешно и полностью. Иногда опаздывал Мик, иногда Мик и Квик, иногда опаздывали все трое, и неизменно опаздывал сам Уайт, которому нужно было быть на работе к восьми.

Разумеется, опоздали и сегодня. Сначала Твик. Далее, по цепочке, Квик, за ним Мик и, наконец, сам Уайт. И главное, ничто не предвещало беды. Но сначала в вестибюле они стали свидетелями оглушительного семейного скандала, который, разумеется, никак нельзя было пропустить. Папа-мух и мама-муха, все такие на нервах и с выражением «только тронь меня, только попробуй», сверлили друг друга ненавидящим взглядом, неподвижно застыв друг против друга на потолке.

— Па, а пачиму она так на него крисит? — шепотом спросил Мик.

— Пьяный вчера пришел, — объяснил Квик. — Или зарабатывает мало.

— Фигня! — презрительно вмешался Твик. — Дураку ясно, что он ей изменил. Ну, или мусор не вынес.

— Он не вынес мусор, — с нажимом утвердил Уайт. — Однако пойдем. Не будем им мешать.

Добравшись до лифта, вспомнили, что физкультурная форма Квика осталась дома. Вернулись домой, взяли форму и добрались наконец до лифта. Вспомнили, что сменную обувь Твика забыли тоже. Обсудили, плюнули и решили ехать уже без нее.

С приходом лифта, однако, проблемы не кончились. Оказалось, что старый лифтер сломался, а новый решительно не понимает, чего от него хочет Мик.

— Шеш-натать! — с нажимом на последний слог повелел тот, оказавшись в лифте. Называть лифтеру номер этажа было его правом и привилегией, добытой в тяжких боях со старшими братьями. Отнять ее у Мика без страшного и совершенно неприличного скандала было никак невозможно.

— Простите? — вежливо переспросил лифтер.

— Шеш-натать! — царственно повторил Мик.

Лифтер повернулся к Уайту.

— Какой этаж, гражданин?

— Он ведь сказал! — Уайт невозмутимо показал глазами на Мика.

— Шеш-натать! — начиная сердиться, повторил Мик.

Лифтер покопался в своей логике.

— У нас такого нет, — сообщил наконец он. — Могу предложить первый, второй, третий...

— Нет-нет-нет, — испуганно перебил его Уайт. — Есть. Он у вас есть.

— Где? — осведомился лифтер.

— Где-то так над пятнадцатым, — осторожно намекнул Уайт.

Лифтер задумался.

— Шестнадцатый? — уточнил наконец он.

— Да! — радостно закивал Мик. — Шеш-натать!

— Шеш-натать, — медленно повторил за ним лифтер, задумчиво кивнул и нажал нужную кнопку.

До шестнадцатого доехали молча. Высадили Твика.

— А теперь, — сияя, выдал Мик любимую шутку, — цать пад адним.

— А это над каким? — уточнил лифтер, демонстрируя недюжинный IQ.

— Не над, а пад, — сурово поправил его Мик. — Пад адним. Цать пад адним.

— Нулевой, стало быть, — предположил лифтер.

— Мик! — вмешался Уайт, чувствуя, что время расходуется уж чересчур щедро. — Давай подсказку! У него же первый рабочий день. Он так в жизни не отгадает.

— Цать пад адним, только наоборот, — нехотя объяснил Мик, недовольный тем, что приходится подсказывать слишком рано.

— Один под цать? — после некоторого размышления предположил лифтер.

Уайт покачал головой.

— Один над цать? — спросил лифтер.

— Да! — радостно заорал Мик. — Отгадал!

Все помолчали.

— А этаж какой? — спросил наконец лифтер.

В общем, пока доехали до одиннадцатого и высадили там Квика с его школьной формой, пока спустились до третьего и сдали там в детский сад Мика, было уже без пяти минут восемь — в самый раз, если бы работа Уайта находилась в том же здании.

Вот только находилась она совсем в другом месте. Уайт, как и Зет, служил в Очистке.



***



Выскочив на улицу, Уайт в который раз взглянул на часы. Шесть минут девятого, они же — минус три кредита из зарплаты. Полкредита — минута. Он быстро прикинул. Такси обойдется в пятнадцать кредитов и пять минут. Итого — семнадцать с мелочью. Подземка, на которую у него проездной, обойдется в двадцать минут, то есть в десятку. Не раздумывая, он двинулся к станции подземки. Эх, вот если бы на машине... Но в этом отношении Уайт был уникален: единственный пеший патрульный Очистки. Не то чтобы он очень любил ходить пешком, и не то чтобы автомобиль ему не полагался — просто Уайт был абсолютно неспособен на нем ездить. Он категорически не мог сдать экзамен на права. Топографический кретинизм, помноженный на патологическую задумчивость, отягченную злостной безответственностью и прогрессирующей рассеянностью, — вот далеко не полный диагноз, навсегда поставивший крест на его водительском удостоверении. Те пятнадцать попыток, которые он все же сделал, запомнились инструкторам по вождению как самые черные дни их службы. Дело кончилось миром: Уайт продолжил топтать землю, а инструкторам предоставил и дальше коптить небо.

Шагая к станции подземки, Уайт механически считал минуты, то есть кредиты штрафа. Каждая минута — полкредита. Очень удобно. После получаса штраф подскакивал до пятидесяти кредитов, но для Уайта это уже была непозволительная роскошь. Он опаздывал постоянно, но по мелочи. Что не мешало штрафу превращаться к концу месяца в очень болезненную сумму. И это при том, что денег и так не хватало. Зарабатывал Уайт прилично, но тратил все равно больше. Основной статьей расходов были, конечно, дети. У них была лучшая защита, какая только продавалась за деньги. У них были лучшие репетиторы, каких можно было найти в городе. У них все было лучшим — для себя же Уайт с Тесс вечно не могли наскрести денег на самое необходимое.

Однако долго думать о деньгах было не в обычаях Уайта. Особенно по утрам. Особенно осенью. Или летом. Или, смешно сказать, весной. Не говоря уж про зиму. Но сейчас была именно осень — вот на нее мысли Уайта и перескочили, не успел он еще спуститься в подземку.

Современные города не очень располагают к романтике. Наверняка поэзия есть и в отвесных стенах, бесконечно уходящих в непроглядный вверх и так же отвесно падающих в бездонный низ, и в натянутой между ними зыбкой паутине магистралей, дрожащей под тяжестью тысяч автомобилей, и в миллионах миллионов одинаковых лиц... Наверняка есть, только это какая-то неправильная поэзия. Во всяком случае, не та, которая нравилась Уайту. Он задумчиво осмотрел улицу, и его взгляд тут же выхватил чудом уцелевший клен, невесть кем высаженный умирать в кадке перед подъездом. Он был болезненным, чахлым и очень маленьким, по совести больше напоминая кустарник, чем дерево, но со своей работой — скармливать ветру засохшие разноцветные листья — справлялся неплохо.

Уайт проводил взглядом очередного желто-красного путешественника, отправившегося на плечах ветра пугать прохожих: те, отвыкшие от деревьев, не больно-то понимали, что это летит им в лицо, пригибались, шарахались и уворачивались. Уайт улыбнулся. И вдруг чья-то рука выхватила лист прямо из взгляда Уайта и — протянула другой руке. Влюбленные! Уайт искоса глянул на счастливые молодые лица и моментально выключился из реальности.

Он был изумрудно-зеленый, с головы до ног, — но его не было. Она была ярко-красной, с головы до ног, — но не было и ее. Они пели странные песни — их не было. Естественно, они любили друг друга за это. И стоило ей сдвинуть ноги обратно, стоило ему снять ее с себя, как только останавливалось их движение — краски тут же бледнели, становясь прозрачными, и они начинали терять друг друга — серые размытые тени на фоне граненых очертаний этого города. И они испуганно кидались друг к другу и соединялись, обливаясь детскими слезами и грусти и радости, прямо на улице, прямо под ногами потрясенных прохожих, и они, эти безупречные проходящие мимо, сразу же наливались, надувались яростью: «Боже мой, гляньте, я только что чуть не наступил в это...»

И однажды он взял тонкую ладонь своей красной женщины и увел ее. Увел туда, где огромная раскаленная черепаха измеряет небосвод кривым циркулем своих медлительных лап, где небо — безупречно натянутая на воздух нежная синяя кожа — вечно чисто и не знает навязчивой тоски облаков, где ветер любит ласкать женские плечи, а ночь похожа на стаю мохнатых фиолетовых сов с подслеповатыми глазами звезд. Где нет ничего. Потому что песок — это ничто, и чем больше его, тем он ничтожней — огромная желтая песочница для двух блудливых детей, для красно-зеленой головоломки, собрать которую слишком просто, которая сама так любит соединяться...

Уайт очнулся. Перед ним стоял прилично одетый мужчина и оживленно жестикулировал. Очевидно, замечтавшийся Уайт успел его чем-то разозлить. Обычное дело. Когда нет машины и нет желания смотреть под ноги, непременно на кого-нибудь да наскочишь. Или налетишь. Или столкнешь. Сшибешь, собьешь, обольешь, пихнешь, боднешь, клюнешь или, не дай бог, заденешь. Уайт к этому привык и давно уже с этим смирился, а вот прохожие — никак не могли.

Уайт коснулся наушников, направляя их на мужчину, и фильтр нехотя пропустил чужой голос:

...прешь, скотина! Ты меня вообще слышишь?

Уайт кивнул, и мужчина просиял.

— Слушай, чувак, ты бледно выглядишь. Тебе обязательно нужен усилитель потенции «Казанова»! Твоя телочка будет в шоке! Ты будешь в шоке! Твои соседи — и те будут в шоке! Клянусь, вы все надолго забудете о такой штуке, как сон! Всего два кредита! Ну купи! Купи-купи-купи!

Рука Уайта поспешно метнулась к наушникам, но мужчина проворно отскочил в сторону.

— Купи-купи-купи! — капризно, точно ребенок, верещал он, ловко уворачиваясь от сенсора. — Ну купи! Всего два кредита. Два! Не три, не четыре, не пять! Всего два! Где ты еще получишь столько радости за такие деньги? Ну не будь дураком, покупай!

Отчаявшись поймать вертлявого гражданина сенсором, Уайт вздохнул и, ускорив шаг, двинулся к метро. Мужчина не отставал, не умолкая ни на минуту. Он убеждал, он просил, он умолял. Потом он перешел к угрозам, затем снова к мольбам и стих только тогда, когда входной фильтр метро рассеял его в пыль, предварительно пропустив внутрь Уайта.



***



Толпа внесла Уайта в вагон и прижала к двери. Так он и ехал, разглядывая в дверном стекле свое отражение. Оно было… Нет, оно было вполне еще ничего. Конечно, свиной пятак вместо носа, так ведь давка. А в остальном… Стеклянно-прозрачный, весь из пыльных волнистых кабелей и редких задумчивых огоньков. За спиной — влажная пассажирская бестолочь, здесь и там порхают на сквозняке бабочки. Белые, большие и наглые. В метро таких сотни: всю ночь кружат по миру, собирая пыльцу, а утром отряхивают ее на головы пассажиров. Те-то думают — перхоть, а нет — новости. Уайт скосил глаза и прочел, что прислоняться нельзя. Вздохнул и прочитал снова. Не прислоняться. И еще раз. По статистике, пассажиры метро испытывают проблемы в интимной сфере куда чаще, чем, например, владельцы личного автотранспорта. И практически только они, пассажиры, подвержены такой неприятной фобии, как паническая боязнь слонов. Не прислоняться. Уайт вздохнул, отвернулся и вдруг вспомнил: «Он был изумрудно-зеленый...»

Снова вздох. Хороший текст, годный, но опять не про Джека. Тот скорее болотно-зеленый (лягушки, да), если говорить о Зете, и, может быть, самую капельку бирюзовый, если иметь в виду Уайта. А если брать среднее, то просто серый. Нет, в детстве, конечно, как и все, он был очень даже цветным. А потом как-то то ли пообтерся, то ли, наоборот, нагрузился чем-то лишним. Уайта постоянно мучило, как же это возможно, чтобы вот так. На ровном месте. И практически в ноль. Ведь сам мир не меняется. Меняется только человек. Но как и почему — этого Уайт не понимал. И книга, он знал это, получалась пустая и глупая. Кроме снов Воздушного Джека и разных совершенно не относящихся к делу вставок, там не было ничего. Одна серость, холод и смерть, натужно сдерживаемая все новыми и новыми строчками.

И, однако, Уайт не сдавался. Уж он-то знал, что такой получается только первая часть книги. Вторая, которую он посвятит тому, как сохранить в себе детство, будет на порядок лучше, и вместе они станут — шедевр.



***



На работу он, конечно же, опоздал. Получив штрафную квитанцию, он привычно двинулся на инъекцию, но вахтер вдруг попросил его задержаться.

— Вас просил подняться к себе директор, — сообщил он.

— Вы уверены? — уточнил Уайт. — Директор? Меня?

Вахтер сверился с чем-то внутри.

— Абсолютно, — подтвердил он. — Директор ожидает именно вас и уже дважды справлялся, не изволили-ли-ли... ли-ли... ли... простите... не появились ли-ли вы уже на работе.

— Как видите-те изволили-ли, — невозмутимо ответил Уайт. — И совершенно готов навестить нашего дорогого директора-ра. Как, вы сказали, это делается-тся?

Проработав в Очистке почти что с детства, он не то что ни разу не видел директора, но даже не представлял себе, как тот выглядит.

— Последний этаж. Там всего одна дверь. Из лифта. Ошибка исключена-на. Удачи.



***



Директор оказался приятным молодым человеком с несколько резковатыми на вкус Уайта манерами. «Но это, вероятно, от необходимости руководить, — тут же попытался оправдать его Уайт. — Власть ужас как развращает».

— Усаживайтесь, — радушно предложил директор Уайту. — Чай, кофе?

— Кофе, пожалуйста.

— С сахаром?

— Да, если не трудно.

— Молоко?

— Будьте любезны.

Директор усмехнулся.

— Или, может, лучше коньячку?

— Конечно лучше, — согласился Уайт. — Но ведь мы на работе.

Директор отмахнулся.

— Сегодня у вас выходной, — сообщил он. — Я уже распорядился.

— Вот как? — вежливо удивился Уайт.

Они молча подождали, пока секретарша принесет коньяк и кофе.

— Ну, не будем ходить вокруг да около, — заметил директор, разливая коньяк по рюмкам. — Дело в том, что мы лишились начальника отдела аналитики.

Уайт сделал сочувственное лицо.

— Мои соболезнования.

— Ах, бросьте, — отмахнулся директор. — Я его почти не знал. Однако давайте все же не чокаясь.

Они выпили. Директор помолчал и продолжил.

— Вчера, ровно в девять вечера, его сигнал исчез с мониторов Службы занятости и демографии. Через пять минут соответствующие службы были у него дома. А в десять вечера меня уведомили, что он у нас более не работает. Ну, то есть вы понимаете, да? Сбежал, зараза. Ой, да бросьте, здесь все свои. В принципе, все это пустяки, дело-то, как говорится, житейское. Не то чтобы это афишировалось, но в месяц из города стабильно сбегает до полусотни несчастных. Однако я не припомню, чтобы это сделал служащий такого уровня... Это, знаете ли, уже даже как-то неприлично.

И тем не менее. Сбежал и даже не оставил записки. Наверное. Впрочем, если и оставил, мне бы ее все равно не передали. Секретность и все такое, вы понимаете... Впрочем, это неважно. Больно она мне нужна! Да и не в записке дело. Дело в том, что теперь нам срочно нужен новый начальник отдела аналитики. Детей или родственников, которым его должность могла бы отойти по наследству, он завести не удосужился. В такой ситуации закон позволяет мне распорядиться означенной должностью самостоятельно, наделив ею наиболее подходящего сотрудника. Неплохая задачка, да? Наиболее подходящего! Вот вы бы на моем месте как поступили?

Не дождавшись, а впрочем, и не дожидаясь ответа, он продолжил:

— Лично я отправился к Ксаверию.

Директор выпил.

— Между нами говоря, — он понизил голос и оглянулся, — говнюк еще тот. Впрочем, это к делу не относится. Важно то, что эта консервная банка все-таки выдала мне имя наиболее подходящего сотрудника, и этот сотрудник — вы.

Он посмотрел на лицо Уайта и улыбнулся.

— Я, кстати, удивился не меньше вашего. Выпьем.

Уайт, не чувствуя вкуса, проглотил коньяк.

— Удивился, да, — продолжал директор, — а потом подумал-подумал, подумал-подумал и, знаете, согласился. Вы просто идеальная кандидатура.

Уайт поднял брови.

— Ну, смотрите сами… — Директор начал загибать пальцы. — Во-первых, вы больше других нуждаетесь в деньгах. Не спорьте, я наводил справки. Трое детей — не шутка. Во-вторых, вы сейчас явно занимаете чужое место. Занимаете-занимаете. Пеший патрульный в нашем веке — это анахронизм. Анахронизм, от которого я давно собирался избавиться, только не знал как. Теперь знаю. Вы займете место начальника отдела аналитики. Вы больше не будете шляться по улицам и позорить Службу. Ваш оклад будет примерно в десять раз больше, чем сейчас. Ваша служебная квартира будет больше, чем весь этаж дома, в котором вы живете. Ваша машина... Впрочем, перечислять можно долго. Проще сказать, что это будет совершенно другая жизнь как для вас, так и для вашей семьи. Буквально небо и земля.

Директор внимательно посмотрел Уайту в глаза.

— Ну, что скажете?

Уайт помолчал.

— Вы это серьезно?

— Абсолютно.

— Но я же не справлюсь.

— Да отчего же?

— Да много чего. Отсутствие опыта, наклонностей, способностей, мотивации, компетенции, авторитета... Долго можно перечислять.

— Но это же пустяки, — ласково, точно ребенку, возразил директор. — Дело-то, как говорится, житейское. Все это очень легко поправить.

— Не понимаю, — нахмурился Уайт.

— Ну как же, — усмехнулся директор. — А коррекционная терапия?

Лицо Уайта вытянулось.

— Простите, а вы знаете Джека… не помню номера… из пятого отдела? Ну, того, который уже три года по восемь часов кряду стоит в коридоре около выключателя. Утром включает свет, вечером выключает. Все. Более ничего не умеет. Разве что улыбаться. Тоже коррекционная терапия.

Директор поморщился.

— Бедняга был в первой десятке добровольцев, решившихся на процедуру. Большие начинания редко обходятся без жертв. С тех пор прошло много времени, и врачи многому научились. Сейчас, уверяю вас, процедура совершенно безболезненна и абсолютно безопасна.

— Очень, конечно, заманчиво, но...

— Вы знаете Ло из второго отдела? — перебил его директор.

Уайт кивнул.

— Ло сделала коррекцию полгода назад.

— Не может быть! — ахнул Уайт.

— А Зази из третьего?

— И он тоже?

— И Клу, и Ферб, и еще с дюжину других. И все они, как видите, прекрасно себя чувствуют.

Уайт потер лоб рукой.

— Я не знал, что их уже так много. Мне... мне нужно подумать.

— Разумеется, — кивнул директор и взглянул на часы. — Чтобы не терять времени, я позволил себе пригласить консультанта по вопросам коррекции. Он ожидает вас в соседнем кабинете. Консультация бесплатная, добровольная и ровным счетом ни к чему вас не обязывает, так что сходить и поговорить вы уж точно можете. Сделайте это для себя и своей семьи. И самое позднее завтра утром дайте мне ответ. Возьмите визитку, там есть мой прямой номер. И не забывайте: вы лучший, но не единственный кандидат.



***



Из соседнего кабинета Уайт вышел даже более задумчивым, чем обычно. Если корректору и не удалось полностью рассеять его сомнения, то страхи он победил без остатка.

Процедура современной коррекции не более опасна, чем визит к стоматологу.

Более двухсот тысяч проведенных процедур.

Более десяти тысяч обращений в месяц.

Очередь на коррекцию расписана на многие недели вперед.

Никаких побочных эффектов.

Ни единой жалобы за два года.

Книга благодарностей перевалила за восьмой том.

Улучшение среднего жизненного уровня обратившихся минимум вдвое.

Широчайший ассортимент, включая все существующие страхи, боязни, фобии, мнимые и реальные недостатки, комплексы, блоки, синдромы и состояния...

Подбор индивидуальной схемы вмешательства.

Любые изменения по запросу клиента.

И главное, полное предварительное сканирование личности с гарантированной возможностью восстановления по первому требованию.

Все это звучало крайне убедительно, но почему-то не убеждало.

Уже открывая дверь кабинета с твердым намерением никогда сюда больше не возвращаться, Уайт вдруг повернулся к врачу и спросил:

— Скажите, вот вы специалист в области психологии. И как вам кажется, можно ли вернуть человеку детское мироощущение?

— Сто тридцать девять, — отозвался врач.

— Что-что? — переспросил Уайт, осторожно прикрывая дверь.

— Сто тридцать девятый пункт из списка апробированных изменений.

— Да ладно! — вырвалось у Уайта.

— Да отчего же? — возразил врач. — Всего и нужно, что убрать ключевые негативные воспоминания и несбывшиеся надежды. Ну и еще немного по мелочи: освежить память, слегка подновить сетчатку, восстановить — куда же без этого — потенцию...

Он насмешливо посмотрел на Уайта.

— Сто тридцать девять.

— Ясно, — кивнул Уайт. — До свидания.



***



И, стоя на мосту над осенней рекой, в самом центре Новой Москвы, в этот свой неожиданный выходной, он думал. О том, что Твику давно нужен репетитор по математике, что у Квика позорно устаревший телефон, а Мик давно уже просит нового трансформера. О том, что дети еще ни разу не были на море. И о том, что с тех пор, как появились дети, ни разу не была на море и Тесс. О старой квартире, о месячных счетах, о болтливом холодильнике. Об одежде Тесс, о днях рождения и подарках...

Он хмуро смотрел на текущую под ним воду, и постепенно его лицо прояснялось. Неожиданно он улыбнулся. Его губы беззвучно зашевелились:

Они стояли здесь же, на мосту, и как же хорошо им тогда было, и начинался вечер, и она смеялась и рассовывала ему по карманам снег, и машины так ловко нанизывались на нитку дороги в красные бусы по левому и в желтые — по правому берегу реки, и маленький белый пароходик, утыканный — из каждого окна — длинными иглами света, медленно пробирался вперед, отрывая от борта цепкие пенные пальцы, и пускал волны, и они расходились все дальше и дальше, теребя их отражения, полоскавшиеся на воде под мостом, и казалось, они с трудом удерживаются за перила, и он, смеясь, отпустил пальцы...

И вздрогнул, испуганно глядя под ноги, куда выронилось и звонко разбилось что-то невидимое. Может, это замерзла вода, а может, так застонали от его глупости боги.

Отражение — оно как раз выгибалось на очередной волне — отчаянно глянуло на него и, естественно, отпустило перила тоже. И его сразу унесло, утащило течением вглубь реки. Боже, как они тогда испугались, ведь оно совсем не умело плавать. Оно отчаянно размахивало руками, беззвучно разевая рот — мокрое и испуганное, — и уверенно шло на дно. Попав туда, оно чуток полежало, потом смущенно поднялось на ноги и, воровато оглядевшись — не видел ли кто (никто не видел), — сунуло руки в карманы, задрало голову и нагло уставилось на мост из-под воды, слегка покачиваясь на кажущихся сквозь воду тонкими и длинными ножках. Он, как ему казалось, уверенно и спокойно смотрел на него сверху, а она… она просто умирала со смеху: «Нет, видел бы ты ваши лица! По-моему, оно ждет, когда ты спрыгнешь в воду и заберешь его обратно». Ошибка: оно не ждало. Оно сплюнуло в его сторону и скорым, хотя еще не совсем уверенным шагом направилось в отражение ближайшего бара, который увидело рядом.

А она… она все смеялась, уверяя, что у него осталась еще целая куча отражений, и гораздо лучших, и куда более преданных, но он с испугом смотрел ей в глаза и видел там пустоту. Его там уже не было. И они тоже пошли в тот бар, и напились там, и долго-долго веселились, представляя, как сейчас там, внизу, и что пьют в том подводном баре, и неужто закусывают сырыми золотыми рыбками. А когда вышли, на реке был лед, и по нему весело скользили, катаясь, глупые молодые снежинки, и им стало грустно, ведь на замерзшую реку всегда грустно смотреть...

Особенно снизу. Потому что, когда небо становится льдом, город пустеет и замедляется. Ветер, ледяной ветер мечется по каменным улицам, и камни стонут от холода, и деревья вмерзают в землю и так застывают, и исчезают куда-то люди, и даже в бокале горячего вина начинают позвякивать мелкие, невесть откуда взявшиеся льдинки.

Ах, зачем, зачем лед? Все застывает и рассыпается, и жестоко блестит мутное ледяное небо, и вглядывается сквозь него растерянное лицо бога, и нет с ним его женщины. Небо, ледяное небо опускается все ниже, и всем хорошо известно, что будет дальше. На улицах станет все меньше людей, потом они исчезнут вовсе... И стены домов потрескаются и осыпятся вниз, и у деревьев начнут отламываться ветви, и рыбы, рыбы в страхе заспешат на юг, но не успеют и, заледенев, осыпятся мелкими чешуйчатыми кубиками, и это будет значить, что всему конец, что все-все-все осыпется мелкими, цветными, гранеными кубиками льда прямо под ноги, и придется давить, и скользить, и спотыкаться, и хрустеть этот, на, об, этим льдом, в холодных осенних ботинках, всю зиму, и глядеть на темнеющее небо, и ждать. Ждать весны, когда прорвет наконец эту ледяную толщу и в холодную еще воду как из рога изобилия посыпятся все новые и новые отражения, когда медленно провалятся в воду и станут на свои места каменные громады домов, и оживут рыбы, и поплывут веселые пароходики, и смешливые женщины снова появятся в городе, но так мешает этот стеклянный звон в голове, и так больно хрустят суставы, и как жаль, как же жаль этого глупого бога, не знающего, ничего не знающего о счастье.

Уайт вздрогнул и очнулся. Хорошая история, но плохой знак. Знаки он получал часто, хотя редко им следовал. Что ж, наверное, это было неправильно. Утром он позвонил директору.

— Я согласен. Что от меня требуется?





  1. 3. Z





На следующий день Зет взял отгул. Сказал Несс, что не очень хорошо себя чувствует. Мог и не говорить: выглядел он действительно скверно. С трудом дождавшись, когда встревоженная Несс нехотя уйдет на работу, он вылез из кровати и устроился на стуле перед окном. Снова и снова перед его глазами возникали площадь, толпа и стоящий перед ней проповедник. Потом появлялся Зет. Распахнув дверцу Тоя, он быстро подходил к проповеднику и привычным движением протягивал руку к шарику-проектору.

— Простите, бога ради, — извинялся он, потирая ушибленные костяшки.

— Бог простит, — отвечал проповедник, потирая ушибленное темя.

Зет помотал головой, стараясь вытряхнуть из нее вчерашний день. Напрасно. Когда терпеть стало невозможно, он встал и распахнул окно. Долго ждать не пришлось. Тот, снаружи, только и ждал, чтобы его впустили. Он был всесилен и вездесущ, хитер и жесток, жаден и беспощаден; ему были известны все уловки, фокусы и грязные трюки; в темных закоулках сознания и еще более мрачных подворотнях подсознания он чувствовал себя как дома; он знал и видел как на ладони все человеческие слабости и недостатки. Но только он, если верить Уайту, мог даровать надежду и забытье. А мог и отнять. Он, говорил Уайт, был когда-то создан людьми, но оказался так изворотлив, что, вывернувшись однажды, не только вышел из-под контроля, но и сам оказался у власти. У него, уверял Уайт, есть сознание. У него, говорил Уайт, есть желания, мечты и мысли. Он, объяснял Уайт, живет в своем собственном мире, но мир этот находится так близко от нашего, что просвечивает сквозь каждый рекламный щит, плакат или надпись. Достаточно только хорошенько вглядеться... Ох уж этот Уайт.

В лицо Зета ударила тугая волна звуков и запахов. В мгновение ока он был одурманен и увлечен, одурачен и завлечен, тысячу раз обманут и тысячу же раз рад, что дал себя обмануть. Через минуту мозг начал захлебываться от поступающей информации. Купи! Возьми! Попробуй! Загляни! Рискни! Попытайся! Узнай! Хватай! Тащи! Выбирай! Адреса, телефоны, названия, цены, кредиты, скидки, акции. Когда стало казаться, что мозг вот-вот взорвется, Зет с силой захлопнул окно. Водоворот в голове начал медленно оседать. Где-то на дне, погребенный под горой мусора, остался мертвый проповедник.

Разумеется, это не было исцеление, но это была передышка. И уже начала образовываться на вершине холма едва заметная воронка, и уже начали потихоньку сползать в нее первые крохотные песчинки. И где-то там, далеко внизу, точно краб, тяжело ворочался проповедник, начиная свой путь наверх...

Но пока... пока Зет был свободен. Он улыбнулся и попытался вспомнить, как это начиналось…



***



Это был обычный будний день. Летний, но немного прохладный. Солнце светило тускло, а ветер гнал облака так, что их тени с легкостью обгоняли машины. Зет, как обычно проспавший, выскочил из дома и пролетел метров пятьсот, прежде чем заметил неладное. Большинство магазинов оказались закрыты, людей было заметно меньше, чем обычно, а машин не было почти вовсе.

Зет замедлил шаг и начал недоуменно оглядываться. Сколько он видел, редкие прохожие вели себя точно так же. Встречаясь взглядами, они поспешно отводили глаза. Зет еще подумал, не вернуться ли домой, но решил, что в случае чего три остановки метро, отделявшие дом от работы, надежнее будет пройти пешком.

В метро оказалось так же скверно, как и на улице. Пассажиры — та еще публика и в лучшие свои минуты — нервничали. Они вертели головами, приглядываясь и едва ли не принюхиваясь друг к другу. Напрасно. Это исходило не от них. Это висело в воздухе — тяжелое, почти осязаемое ощущение придвинувшейся вплотную беды. Зет прислушался к себе. Да. Как будто что-то холодное и тоскливое подкрадывалось со спины. Нет, уже подкралось. Стоит за спиной и... Он резко обернулся, отметив, что несколько человек дернули шеями следом. Ничего, конечно. За спиной ничего не было. От этой пустоты нервы натянулись до предела, и Зета здорово тряхнуло, когда в другом конце станции что-то тяжело грохнулась об пол.

На работе почти никого не было. Виртуальный народец изощрялся в догадках. Новая мировая? Пандемия? Американцы? Чертово правительство? Ну не инопланетяне же, в самом деле!

Ближе к обеду в визоре проявился наконец президент, объявив, что потери чудовищны, но ситуация под контролем. Что это означает, президент, по-видимому, не понимал и сам, но был совершенно уверен, что настал час, когда всей нации следует сплотиться в единое целое и дать решительный отпор…

Зет так не думал. Трясущимися руками выключив рабочий стол, он выскочил на улицу и, даже не глянув в сторону метро, припустил домой. Рядом бежали другие люди.

Дома... Визор был выключен. Бесс (как же давно это было, Зет уже почти не помнил ее лица) повернулась к нему, и улыбка медленно соскользнула с ее губ. Она тяжело поднялась и включила визор.

В новостях сообщалось о минимум трети населения. Подробностей не было. Не было ни страшных кадров, ни шокирующих рассказов очевидцев. Людей просто не стало. Они исчезли. Не вышли на работу, не отвечали на вызовы, не выходили на связь.

Репортеры, с трудом скрывая служебный азарт, описывали наступивший хаос. В мире, где каждое рабочее место было расписано на поколения вперед, исчезновение трети работников означало почти конец света. Треть от конца света, если быть точным.

Встали общественный транспорт и коммунальные службы. Остановилось производство. Не сумели открыться магазины и сети питания. Полноценно не работала ни одна служба и ни один сервис. Воды и электричества в городе оставалось на несколько дней, а что будет дальше, не брался сказать никто.

И самое невыносимое — оставалось неясным, кто же все-таки враг и где он находится. Если бы только удалось его вычислить, вся военная мощь страны обрушилась бы на несчастного, не оставив ему ни единого шанса, ни одной лишней минуты жизни. Но врага не было. Спецслужбы выбивались из сил, отыскивая его следы, но все было тщетно.

Зет и Бесс, держась за руки, молча сидели перед визором, боясь взглянуть друг на друга. Так они просидели до вечера, завороженно наблюдая, как стремительно гибнет город. А вечером наступил перелом. Кризис миновал. Тучи рассеялись. Оказалось, исчезли не все. Удалось найти одного из пропавших. Потом другого и третьего. Появилась надежда. Так же внезапно, как пропали, люди начали появляться. Сотнями, тысячами. И вот наконец из визора грянула благая весть: они живы! Они все живы! Совершенно все живы.

Зет и Бесс выдохнули, сходили на кухню за виски и вернулись к визору. Тот было уже не остановить: он, казалось, отыгрывался за вынужденный пост. Теперь известия сыпались из него как горох.

Масштабы трагедии сильно преувеличены.

Очень сильно.

Чудовищно.

Да, собственно, не было никакой трагедии.

Никто не исчезал. Все нормально. Все совершенно нормально.

Виновные в распространении паники будут наказаны.

Виновные в распространении паники уже наказаны.

Власти сожалеют о поспешном расстреле виновных.

Нашлись зачинщики!

Президент заверяет, что уж зачинщики-то не отделаются так легко, как виновные!

Нация дружно празднует избавление.

Нация дружно поет гимн и безмятежно отходит ко сну.

Зет и Бесс недоуменно переглядывались. Какое избавление? Какой гимн? Что это вообще было?

Визор допел последние строки гимна и выключился. Подождав минуту, отключилось и городское освещение. Городу полагался безмятежный сон.



***



Утром визор не показывал ничего. Вообще ничего. Возможно, где-то в темноте экрана и затаился сам диктор, но аудитории был доступен только его голос. Уверенный, надежный и бодрый голос человека, отучившегося по специальности и получающего триста кредитов в неделю.

— Технические неполадки, — успокаивал диктор. — Не о чем волноваться. Совершенно не о чем. Ситуация полностью под контролем. Президент, разумеется, в курсе. Компетентная комиссия уже на месте. Известны даже первые результаты. И нет совершенно никаких поводов для беспокойства. Абсолютно никаких. Чего, к сожалению, нельзя сказать об остальном мире. Сильнейший ураган достиг вчера берегов Японии....

Так продолжалось два дня. На третий тьма рассеялась, и бодрое лицо диктора просияло улыбкой. «Ну, что я вам говорил? — означала эта улыбка. — Ведь починили! Ведь наладили!»

— Доброе утро! — вещал сам диктор. — Приносим извинения за технические неполадки. Виновные строго наказаны. А теперь краткие новости. Сегодня воздух в столице прогреется до...

А через неделю все повторилось снова. На этот раз пустовала уже не треть, а половина рабочих мест, и теперь объяснения все же последовали.

— Просьба сохранять спокойствие, — вещал голос из темного визора. — Проблема идентифицирована, предпринимаются решительные шаги для ее ликвидации.

Но, видимо, кто-то уже чувствовал, что этого мало. Кто-то уже понимал, что еще немного — и... Вечером изображение ненадолго появилось снова, и диктор, сияя ослепительной улыбкой, объявил:

— Ситуация находится под контролем и уже близка к разрешению. Завтра с утра отец нации обратится к своим детям с официальным обращением. Спокойной ночи.

Однако ни утром, ни даже днем папа так и не выкроил времени пообщаться со своей нацией. Он появился вечером. Моложавый, спортивный и жизнерадостный, как обычно.

— Рад снова вас видеть, мои дорогие сограждане, — начал он, кажется что-то дожевывая, — пусть даже и по не самому приятному поводу.

Сограждане, в общем, тоже были рады его видеть. Почему нет? Президент был неплохим человеком и хорошим отцом...

Президент энергично проглотил что-то и взял быка за рога.

— Все, вероятно, помнят, как на прошлой неделе чуть не треть наших сограждан не смогли выйти на работу? Так вы не поверите, на этой неделе случилось то же самое.

Президент умолк. И в тот самый момент, когда большинство зрителей пришли к выводу, что обращение уже закончилось, вдруг продолжил.

— Вы все меня знаете. Я не ученый. Я политик и бизнесмен. Поэтому я не буду зачитывать вам идиотскую бумажку, — он протянул к камере кулак и смял в нем лист бумаги, — которую мне подсунули умники из комиссии. Я там и половины не понял.

Президент несколько раз подбросил бумажный комок на ладони и наконец решительно швырнул его за спину.

— Попробую объяснить по-простому, — начал он. — Мы все очень любим смотреть визор. Фильмы, спорт, шоу и все такое. И любим мы его смотреть потому, что интересно. Так интересно, что порой, как говорится, не оторвешь...

Президент потер лоб, собираясь с мыслями.

— Ну и какой-то... Ох, мы его найдем... Ох, найдем... Так вот, этот... какой-то придумал, как сделать так, чтобы действительно было не оторвать. Ну, то есть совсем. И на прошлой неделе, во время утренних новостей, опробовал. В итоге каждый, кто смотрел утром новости, смотрел их до вечера. До тех самых пор, пока мы не оборвали вещание. Просто не мог оторваться.

— На этой неделе все повторилось. Только, черт бы его побрал, новости теперь стало смотреть больше народу, и вышло совсем скверно. Почти половина работоспособного населения весь день просидела перед визорами, как зомби. Половина!

Лицо президента побагровело.

— Клянусь! — Он ударил кулаком по столу, и в камеру полетели какие-то брызги. Гамбургеру, надкушенному перед началом обращения и заботливо помещенному вне поля зрения камеры, пришел конец. — Клянусь, — повторил президент, вытирая ладонь о штанину, — что мы найдем этого мерзавца, и найдем скоро! На этом прощаюсь. Желаю всем доброй ночи и приятных снов. Из соображений безопасности визоры сегодня на ночь будут отключены. Вместе с электричеством. Спасибо за понимание.

Президент исчез, зазвучал гимн, и, едва он закончился, визор незамедлительно погас. Еще через минуту в городе погас свет. Добропорядочные граждане переглянулись в наступившей тьме и на ощупь отправились спать.



***



В течение следующего дня визор, нехотя и по частям, объяснил наконец, что происходит. А происходило то, что, собственно, и должно было рано или поздно случиться.

Уже в середине двадцать первого века, при выборе из более чем двухсот каналов, включив визор, средний зритель тратил на их переключение не более десяти секунд. За это время его внимание неизбежно оказывалось привлеченным той или иной программой, после чего зритель уже не дотрагивался до пульта, добросовестно переваривая одну передачу за другой. Любой канал научился держать внимание зрителя сколь угодно долго до тех пор, пока речь шла о свободном времени. Заставить зрителя забыть о неотложных делах не удавалось еще никому.

Как следствие, визор-каналы вынужденно шли к совершенству, оттачивая и шлифуя каждый кадр и каждую фразу, не имея возможности предсказать, на каком из них включит свой визор зритель. Любая программа на самом дешевом канале, включенная в любой момент, действовала на зрителя так, что он уже не мог от нее оторваться и просматривал до конца, чтобы тут же, не успев дотянуться до пульта, попасть на крючок следующей — и так до тех пор, пока ему не нужно было идти на работу, ложиться спать или заниматься делами. То есть до тех пор, пока у него было время смотреть визор.

Очевидно, рано или поздно кто-то должен был преодолеть и этот барьер, заставив зрителя забыть обо всем, кроме экрана. Плохой прогресс тоже прогресс, и он неизбежен точно так же, как и хороший, но эта его ступень казалась делом следующих десятилетий.

Поэтому никто не был готов, когда в один обычный будний день... Летний, но немного прохладный... Когда солнце светило тускло, а ветер гнал облака так, что их тени с легкостью обгоняли машины, пятисекундный рекламный ролик малоизвестной компании, промелькнувший в утренних новостях, до вечера выключил из жизни треть работоспособного населения.

Зет видел в архиве фотографии семей, застывших перед экраном. Муж на полпути к двери. Жена, натягивающая колготки младшему, чтобы вести его в сад. Школьник, так и не донесший до раскрытого рта ложку какой-то дряни. Даже собака, тянущая со стола кусок хлеба. У всех головы (морды) повернуты к визору, все провели в этом положении тринадцать с половиной часов.

Фирму, заказавшую тот ролик, взяли тем же вечером в полном составе, включая приходящих уборщиц. Больше их, конечно, никто не видел. Опять же в архиве Зет прочел позже, что все они оказались абсолютно невиновны, без всякой задней мысли заказав и добросовестно оплатив рекламный ролик у крохотного и никому не известного рекламного бюро, портфолио и не в последнюю очередь расценки которого приятно поразили директора. Сотрудникам крохотного и никому не известного рекламного бюро, как это порой случается с умными людьми, отчего-то и в голову не пришло просчитать последствия своих поступков, почему уже через день они без всяких проблем были отловлены, и дальнейшая их жизнь протекала — долго ли, коротко ль — под никому не доступным грифом «Гиперсекретно». Удалось ли вытянуть из бедняг злодейскую формулу? Смешной вопрос. Конечно, она была там, среди прочих интереснейших фактов, в картотечном ящичке под грифом «Гиперсекретно», в мегасекретном разделе сверхсекретного архива суперсекретной службы.

И несмотря на то, что злодеи были пойманы, обезврежены и принуждены к живейшему сотрудничеству, а их преступное изобретение изъято, препарировано и навсегда изолировано от общества, через неделю история повторилась. Новых манипуляторов взяли быстрее прежних, об их последних часах тоже, наверное, исписаны гиперсекретные страницы, но спокойствия это не принесло: по всему выходило, что они пришли к открытию самостоятельно. Видимо, ему просто пришло время открыться. После того как коллапс повторился трижды в течение месяца, поставив экономику на колени и даже хуже, пришлось признать очевидное: сдержать технологию, для которой пришло время, не получится. Мир снова изменился, и в этом новом мире человек оказался самой несовершенной системой — с бесконечным количеством уязвимостей и почти таким же числом желающих их использовать.



***



Прошел месяц. О самой технологии широкие массы по-прежнему знали лишь то, что она есть, что пользоваться ей запрещено под страхом несуществующей, но летальной статьи и что время от времени то одни, то другие преступные элементы ей тем не менее пользуются.

Об этом они узнавали по комбинации пронзительных звуков из визора, которые будили их от очередной спячки. Большинству это даже нравились. Имея сладкий привкус узаконенного прогула, эти эпизоды и оплачивались как больничный. Но во всем хороша мера, и скоро к удовольствию от внепланового отдыха стали примешиваться угрызения совести.

Видимо, общая беда сплотила нацию. Во всяком случае, политическая грамотность, сознательность и активность населения резко пошли вверх. Рейтинги государственных визор-каналов рванули следом. Никогда еще политические, образовательные и культурные программы не собирали таких аудиторий.

Вскоре широкие массы узнали и кодовое название технологии, точнее, ее аббревиатуру: ЦВЕТ. Расшифровки никто не знал, да и зачем? Цвет и цвет. Нормальное слово. Проговорился не кто иной, как сам национальный лидер, во время одного из обращений вдруг ощутивший позыв поклясться, что ни при каких обстоятельствах государство не станет использовать цвет в своих целях. Поклялся лидер всем, что дорого его сердцу (трижды к тому времени пересаженному и, вероятно, имеющему массу, ну просто массу самых искренних привязанностей).

— Конечно, не станет, — согласились массы, не в силах отвести взгляда от любимого лица.

Хуже всего было то, что технология, являясь нелегальной, преступной и жестко наказуемой, не была при этом секретной. Уже через две недели ее описание, точную формулу и принцип действия можно было найти в сети. Имея деньги (правда, большие деньги) и производственные мощности (правда, очень большие мощности), ничего не мешало ею воспользоваться. Мало того, как-то совершенно вдруг оказалось, что страна провозглашенного равенства просто кишит гражданами, которые мало того что в полной мере обладают указанными ресурсами, но и с удивительной готовностью используют их для черного, а в данном случае скорее цветного дела. И будто для того, чтобы сделать картину уж окончательно неприглядной, выяснилось, что остальное население, таких ресурсов лишенное, единодушно поддерживает и одобряет использование цвета частными лицами.

Сказать проще, нация полюбила цвет. Цвет был как наркотик. После одной-единственной — при этом абсолютно любой — передачи в цвете смотреть обычные было тягостно и тоскливо.

Цвет можно было регулировать. Его мощность можно было прибавить и убавить так, что на верхней границе человек превращался в овощ, тогда как на нижней испытывал к передаче лишь чуть заметно повышенный интерес.

Цвет можно было дозировать и по времени. Выставленный на время таймер со специальным сигналом гарантированно выводил зрителя из цветного сна.

Регулируя цвет, можно было самое унылое зрелище превратить в незабываемый просмотр. Можно было уйти от проблем, включив цвет на полную и выставив таймер, чтобы вернуться через час, два или день. Или выключить таймер вовсе и уйти из жизни со всеми удобствами: дома, в любимом кресле, перед визором, с банкой пива в руках — точно как жил.



***



С приходом цвета для визор-каналов настал звездный час. Такие рейтинги и такие прибыли от рекламы раньше им только снились. Цвет использовался все чаще и чаще, а уголовные дела доходили до суда все реже и реже.

Выяснилось, что практически невозможно провести четкую грань между цветными технологиями и любыми другими способами привлечения внимания, будь то книга, картина, лекция или тихий дружеский разговор. Даже начинающий адвокат с легкостью доводил дело до абсурда, наглядно доказывая, что любой графический образ, или, проще говоря, обычная картинка или надпись, в какой-то мере является реализацией цветных технологий, и если уж говорить всю правду (и ничего, кроме правды), то и его честь судья недавно производил звуки, имеющие целью оказать определенное влияние на присяжных и, более того, побудить их к определенным действиям, иными словами, его честь, безусловно, сам того не желая, только что использовал цветные технологии, вследствие чего неизбежно возникает вопрос, позволительно ли считать факт использования цветных технологий доказанным, если он был доказан с помощью цветных технологий?

Кроме того, выяснилось, что у цветных технологий крайне мало противников. Визор-каналы были «за», производители были «за», подавляющее большинство зрителей, получивших наконец идеальное зрелище, тоже были «за». Против, причем в явном меньшинстве, оказалось государство, что не мешало ему широко использовать цвет на госканалах «в целях воспитания духа патриотизма и приверженности традиционным ценностям».

Однако цвет отнимал у государства его главную прерогативу: собственноручно и единолично определять, что нужно его гражданам, а что нет. И государство вышло на борьбу с цветом. Вышло одно. Вышло, обреченное на поражение. И принялось терпеть их одно за другим.

Система централизованного контроля в обязательном порядке встраивалась в визоры — на всякий случай — уже не один десяток лет, и теперь этот случай случился. Для начала время непрерывной работы любого отдельно взятого визора в стране было ограничено двумя часами. Предполагалось, что это гарантированно ограничит время цветного транса, если такой наступит. Нет. Не ограничило. В трансе или без него, зрители выключали визор и включали его снова.

Государственные мужи пораскинули умом, и вскоре ни один визор в стране не был способен работать больше шести часов в сутки. И, разумеется, более двух часов кряду.

Население крякнуло и отправилось по магазинам докупать недостающее: кто один, кто два, а кто и все три визора.

В ответ через неделю ни в одной квартире страны вещание визора — одного ли, двух или трех — не могло длиться более шести часов в сутки. И да, более двух часов кряду.

В ответ население стало чаще ходить в гости. Графики просмотра визоров по квартирам, лестничным клеткам и этажам стали обычным делом.

После такого вероломства со стороны верноподданных государству оставались только крайние меры — вещание было централизовано: ему оставили час утром, два часа днем и три вечером. И как только это случилось, Служба статистики и надзора неожиданно рапортовала о подозрительном, а точнее, экспоненциальном росте как спроса, так и предложения на проигрыватели, прокручиватели, нарезыватели и прочие носители информации, способные хоть как-то ее воспроизводить.

Кроме того, цветным технологиям вдруг стало тесно в квартирах, и они мощным потоком устремились на улицы, где их уже поджидали электронные афиши, табло, указатели, индикаторы, экраны, проекторы — иными словами, все то, что могло хоть что-то показывать.

Самое неприятное, каждый день приносил что-то новое: то странствующих роботов-проповедников, то летающих автокомми, то зеркала правды.

Государство решило, что с него хватит. Пусть уже этим занимаются специально обученные люди. Тогда и появился Отдел.



***



Официально задачей Отдела являлась защита граждан и потребителей от любых попыток воздействия на их сознание, имеющих целью манипулирование указанными гражданами либо же извлечение материальной или любой иной выгоды. Формулировка, конечно, вышла корявой, поскольку гражданами, а уж потребителями и подавно, не манипулировал только ленивый. Мало того, любое доступное органам восприятия событие, будь то фильм, книга или просто статья в журнале, тоже бесцеремоннейшим образом воздействовало на сознание беззащитного, по сути, реципиента. Формально, застав двух граждан за мирной беседой, любой сотрудник Отдела мог с полным правом задержать обоих на том основании, что они сознательно воздействуют друг на друга, уж наверное занимаясь этим не бесцельно. Впрочем, первое время на сомнительные и пограничные варианты у служащих Отдела попросту не хватало времени: он напрочь увяз в борьбе с критическими проявлениями новых технологий. Увяз по той простой причине, что если задачей Отдела было оторвать население от визора, направив его энергию на что-нибудь производительное и полезное для страны или уж хотя бы на отправление физиологических потребностей, то задачей населения, кажется, было любой ценой уклониться от выполнения унизительных обязанностей, накладываемых на человека государством и природой. Граждане приспосабливались, хитрили, ловчили и выворачивались наизнанку, только бы провести лишнюю минутку наедине с визором. Особо упертые оставались с ним до конца. Но это все же случалось редко. Каждый случай невозврата расценивался как брак в работе Отдела и облагался чудовищными штрафами.

Забот было много, и Отдел быстро обзавелся многочисленными структурами, отделениями и подотделами для выявления способов воздействия на психику потребителя, для технического противодействия этим способам, для планирования, анализа, отчетности, профилактики, лечения и, в конце концов — куда ж без нее, — очистки города от последствий недоработок и упущений всех этих многочисленных учреждений.

Деятельность последней структуры имела столь зрелищный характер, что в народе весь Отдел немедленно переименовали в Очистку. Название прижилось.

На заре карьеры Зет часто бывал на «очистных» вызовах и на всю жизнь насмотрелся на «труповизоры», и если все визоры были более-менее одинаковые, то каждый невозвращенец разительно отличался от прочих, и не в последнюю очередь степенью разложения. Зет повидал и полностью мумифицированных зрителей, и таких, у которых в стакане колы еще пенились пузырьки, и все промежуточные стадии. Самое...

— Простите, что отвлекаю, — проскользнул в его воспоминания тихий вежливый голос, — но московское время пятнадцать часов ровно, а повар куда-то исчез, и я подумал, не заказать ли еду на дом, потому что...

Зет хлопнул себя по лбу. Повар! Вчера, понятно, было не до него. Но вечером с работы придет Несс, и снова окажется, что есть нечего. Надо ехать за этим… как его? Ну да, за «Кухлером».

Он тяжело вздохнул, встал и отправился в душ, где чуть было не убился, поскользнувшись на куске пластика, бог знает как оказавшемся в ванной. Подняв его и осмотрев, Зет сморщился от отвращения. Маленький розовый кусочек оказался временным ухом, которое ему приклеили вчера у врача. Зет осторожно ощупал правую сторону головы, смутно на что-то надеясь, и, конечно, напрасно, потому что уха и впрямь не было. Разумеется — вспомнилась рекомендация врача, — не мочить! Помрачнев, Зет вылез из ванной, вытерся и вышел, даже не заглянув в зеркало.



***



По дороге к врачу молчали.

— Как себя чувствуете? — спросил наконец Той.

— Что? — переспросил Зет.

— Ваше ухо, — безмятежно ответил Той. — Его нет.

— Я тоже заметил, — огрызнулся Зет и вдруг понял, что больше никогда не сможет ездить на этой машине, не вспоминая вчерашнего. Не говоря уже о том, что и в памяти Тоя оно должно было сохраниться полностью.

«Куда бы его?..» — смутно подумал Зет, а вслух спросил:

— Как Кэти? Вчера на мойке ведь она дежурила?

Мотор Тоя взревел.

— Лучше не бывает.

— Смотри, — через силу выдавил из себя Зет. — Еще женишься... Дети пойдут... Куда мы их будем ставить?

Той хихикнул. Он был совершенно доволен жизнью в целом и собой в частности. Зет мрачно смотрел на дорогу.

«В принципе, — размышлял он, — достаточно уничтожить блок памяти. Только вот где он у него? Кто-то, помнится, рассказывал, будто у современных машин есть не только основной, но и что-то вроде спинного мозга. Черный ящик есть точно. И не факт, что один. Надежнее всего, конечно, сжечь. Но как? С такой-то защитой».

— Той, а ты плавать умеешь? — спросил он.

— Нет, — отозвался Той. — Да и где бы.

— Действительно, — согласился Зет.

Дальше ехали молча.



***



По дороге заскочили за новым ухом.

— Эка вы припозднились, — укоризненно заметил врач. — Это, батенька, нехорошо. Может оказаться заметно.

— Что заметно? — не понял Зет.

— Ну, как говорится, дети растут быстро, — улыбнулся доктор. — Давайте посмотрим.

Он вышел в соседнее помещение и через минуту вернулся с кюветой, где в прозрачной жидкости плавало огромное ухо.

— Вы шутите! — выдохнул Зет.

Доктор рассмеялся.

— Оптическая иллюзия. У этого раствора очень высокий коэффициент преломления. Сейчас. Сейчас мы его вытащим.

Он ловко извлек пинцетом ухо и осторожно помахал им в воздухе, стряхивая капли раствора. Ухо было розовым, свежим и крепким, как лепесток розы.

— Прелесть какая! — не удержался доктор, любуясь рукотворным чудом. — Ну, кажется, все в порядке. Давайте примерим.

Он приставил ухо к голове Зета и, чуть отклонившись, с видом знатока осмотрел результат.

— Идеально! — изрек он. — Возможно, самую чуточку... Хотя нет. Решительно идеально. Закрепляем.

Он извлек из заднего кармана брюк какой-то тюбик, зубами отвинтил крышку и щедро намазал содержимым новое ухо Зета и место его посадки. Потом осторожно приставил ухо к голове, слегка прижал его и, полуприкрыв глаза, вслух досчитал до пятнадцати.

— Готово! — объявил он, показывая Зету пустые руки.

— Все? — удивился тот. — И будет держаться?

Доктор состроил обиженную гримасу.

— Безусловно! Разумеется, первое время нагрузки противопоказаны, но я не думаю, что кто-то будет драть вас сегодня за уши.

Доктор довольно хохотнул. Зет кивнул и подошел к зеркалу.

— По-моему, — неуверенно проговорил он, наклоняя голову, — оно больше левого.

— Ничуть, — бойко возразил доктор. — Просто левое сейчас в тени, а на правое падает свет из окна.

— И это делает его больше?

— Послушайте, — в голосе доктора появились раздраженные нотки. — Вы сейчас похожи на отца, который забыл ребенка в родильном доме, а вспомнив о нем через год, возмущается, что ему подсовывают младенца вместо грудничка. Возможно, хотя все это очень субъективно, оно действительно чуточку больше, но, уверяю вас, если не приглядываться, это совершенно незаметно.

Доктор умолк и, потеряв к Зету всяческий интерес, со скучающим видом уставился в окно.

Зет еще покрутил головой перед зеркалом.

— Что ж, — решил наконец он. — В любом случае это лучше, чем ничего. Но вы хотя бы можете гарантировать, что оно не будет расти дальше?

Доктор оживился.

— Абсолютно исключено, — авторитетно заявил он. — Это возможно только в питательном растворе. Сейчас оно немного освоится, оглядится и, очень даже возможно, решит немного уменьшиться.

Под пристальным взглядом Зета доктор чуть покраснел.

— Ну а что вы хотели? — воскликнул наконец он. — Мы, к сожалению, не боги! Вы бы еще голову попробовали потерять...

— Жалобу я все-таки напишу, — заверил его Зет.

— Ваше право, — сухо ответил врач. — Всего доброго.

Он повернулся к двери и громко крикнул:

— Следующий!

— Нет там никого, — сказал Зет. — И я, кажется, догадываюсь почему.



***



Следующим пунктом назначения была фабрика роботов «Кухлер», обещавшая бесплатно обменять любую старую модель на своего только что сошедшего с конвейера питомца. О том, что старой модели у него больше нет, Зет вспомнил, когда Той уже сворачивал на нужную улицу.

— Ладно, — решил Зет. — Не уезжать же теперь, в самом деле. В конце концов, повар все равно нужен.

Фасад здания, в котором обосновалась компания «Кухлер», сиял так, что смотреть было больно даже через защитные очки. Зет толкнул тяжелую дверь, вошел и, отыскав взглядом наклейку, извещавшую, что помещение экранировано, снял очки, наушники и носовые фильтры. В ноздри тут же ударила мощная струя теплых домашних запахов. Мокрая псина, кошачий туалет, жарящаяся картошка, котлеты, мокрый половой коврик и что-то еще, полузабытое и трудно различимое. Зет огляделся. Он находился в тесноватой, но прилично обставленной прихожей какой-то частной квартиры. На полу лежал видавший виды коврик, все крючки были завешаны одеждой, а из глубин квартиры доносился окаянный собачий лай.

— Простите, — машинально пробормотал Зет, пятясь к выходу.

— Проходите, проходите, — донесся из глубин квартиры радушный голос. — Все в порядке. Вы попали по адресу. «Кухлер» всегда рад гостям.

Зет покачал головой и двинулся вперед. Коридор ожидаемо вывел его на кухню, где за круглым столом ужинала после рабочего дня большая семья: мать, отец и три взрослых сына. Сыновья, сразу отметил Зет, были близнецами. Их головы из полупрозрачного темного пластика как по команде повернулись к Зету и уставились на него смышлеными синими, карими и ярко-желтыми глазами. Других отличий у них не было.

— Заходите, присаживайтесь, присоединяйтесь, — поднялся ему навстречу отец. — Мы как раз ужинаем.

— Мать, — повернулся он к жене, — поставь еще прибор.

— Нет-нет, спасибо, я спешу, — отказался Зет.

— Никаких возражений! Никто вас не отпустит, пока вы не попробуете наших домашних пирогов. Мать сама их печет по старинному рецепту. Да вы садитесь, садитесь. Вот честное слово, не пожалеете.

Зет нехотя присел.

Хозяйка налила ему чай из старого фаянсового чайника с цветочками и поставила перед ним тарелку с пирожками. Ее старческие руки тряслись, в глазах застыли испуг и странное просительное выражение. В глазах отца читались удаль, напор и деловая хватка. Разноцветные глаза детей светились электричеством и любопытством.

Хозяйка, не сводя с Зета вопросительного взгляда, боком уселась на краешек своего стула.

— Вы…

Ее руки нервно теребили край скатерти.

— Вы…

— Мать! — загремел хозяин. — Сначала накорми гостя, а потом уже спрашивай. И брось эти бабьи штучки. Дети выросли, под юбкой все равно не уместятся.

Он вдруг запнулся и тихо добавил:

— За ними он, за кем же еще.

Хозяйка ахнула и зажала ладонью рот.

Зет поморщился, как от головной боли. Спектакль ему не нравился. Рекламные ходы фирмы «Кухлер» были совсем не в его вкусе.

— Простите, но я действительно спешу, — сказал он. — Мне нужен новый повар. Ваши мне нравятся, но на замену у меня ничего нет. Сколько они стоят?

Глаза хозяина льдинками толкнулись в зрачки Зета, скользнули по его одежде, ботинкам и взмыли к потолку.

— Пятьдесят тысяч, — был ответ.

Зет удивленно повернулся к близнецам.

— Они у вас из золота, что ли?

Хозяин хохотнул.

— Вот вы шутите, а ведь и в самом деле золотые ребята. Славные, покладистые, работящие. Мать на них не нарадуется. А цена... Ну что цена? Во-первых, регулируемый IQ — от семидесяти до ста тридцати. Уже впечатляет, верно? Самообучающийся алгоритм обработки рекламы. Иными словами, через месяц совместной жизни он будет блокировать до девяносто девяти процентов целевой рекламы. Адаптивная внешность. Опять же где-то через месяц совместной жизни его внешность примет вид, максимально привлекательный для всех членов вашей семьи. Регулятор чувства юмора: такого нет сейчас ни у одной другой модели. Более пятидесяти национальных кухонь в памяти. Функция собеседника. Функция собутыльника. Функция тамады. Функция бармена. Функция сомелье и бариста. Возможность...

— Я понял, — перебил его Зет, морщась и думая о чем-то своем. — Что вы сказали насчет внешности?

— Если вкратце, лицо и манеры повара будут меняться в зависимости от вкусов и пожеланий вашей семьи, — объяснил хозяин. — Но вообще процесс довольно сложный.

— Хорошо, — кивнул Зет. — Я беру. Какого вы посоветуете?

— Они одинаковые. Выбирайте, какой понравится.

Зет обвел близнецов взглядом. Двое ответили ему прямым безмятежным взором. Третий отвел линзы.

— Этот, — тут же показал на него Зет, — желтоглазый.

— Отличный выбор, — одобрил продавец. — Кстати, эта покупка обойдется вам на тысячу кредитов дешевле.

— Почему?

— Подарок от фирмы. Плюс крохотный, практически незаметный дефект. Если приглядеться, можно заметить, что правое ухо чуть больше левого. Совсем чуть-чуть. И только если приглядываться.

— Не страшно, — отозвался Зет. — Я беру.

Хозяин кивнул и повернулся к помощнице.

— Мать, прощайся.

Хозяйка вскрикнула и бросилась к сыну. Зет отвернулся.

— Поторопись, — бросил продавец. — Клиент спешит.

Он встал и медленно обошел вокруг стола.

— Прошу прощения, — обратился он к Зету. — Еще буквально минуту. Наша фирма дорожит своими традициями. Есть ритуалы, без которых...

Он покачал головой и повернулся к роботу.

— Что ж, сын, — медленно и серьезно произнес он. — Пришло время и тебе покинуть нашу семью. Не забывай клятву «Кухлера». Не роняй честь фамилии. Помни: все мы одна семья. А уж мы тебя не забудем.

Лицо продавца исказилось. Зет с удивлением заметил, что и по лицу робота скользнула легкая тень то ли жалости, то ли презрения.

Продавец вытер глаза и протянул руку Зету.

— Настоящим подтверждаю, что сделка совершается добровольно и в соответствии с законом, — торжественно произнес он формулу законной сделки.

— Настоящим подтверждаю, что сделка совершается добровольно и в соответствии с законом, — повторил в свою очередь Зет.

Их руки встретились, и с легким электрическим разрядом деньги со счета Зета ушли в компанию «Кухлер».



***



Покупка хорошо подействовала на Зета. Сидя в теплом и уютном салоне Тоя и поглядывая в зеркало на нового повара, который невозмутимо разглядывал в окно мир, увиденный в первый раз, он вдруг почувствовал, что все изменилось, что еще одна страница его жизни закрылась, и теперь ботинки крохотного Зета оставляют причудливые следы в верхнем левом углу пока еще чистой страницы.

Он глубоко вдохнул.

— Той, сверни, пожалуйста, к рынку. Купим Несс цветов.

Выходя из цветочного магазина с охапкой радужных гвоздик, роняющих на асфальт нежные огненные искры, Зет на секунду замялся, но все же свернул к ближайшему зеркалу надежд. Их во множестве установили по всему городу после того, как был официально подтвержден их терапевтический эффект. Кроме того, зеркала уже много лет оставались самой эффективной из списка разрешенных законом рекламных технологий. Принцип их работы был безупречен: они отражали не смотрящего в них, а то, как этот смотрящийся хотел бы выглядеть на самом деле. Попутно одевая его в рекламируемые бренды и снабжая рекламируемыми аксессуарами — с почти стопроцентной гарантией их последующего приобретения.

Зет подошел и вгляделся в отражение. Все было в порядке. Из зеркала на него смотрел примерный гражданин Зет, старший офицер Зет, владелец Холмса Зет, Зет — обладатель Тоя, Зет, который живет с Несс. Зет, который никого не убивал. Счастливый Зет. Да, страница была закрыта.

Он очнулся, когда его лица коснулись холодные капли дождя. Зет поднял голову к небу. Оно было до краев заполнено водой, вспышками молний и причудливыми фосфоресцирующими следами, оставленными вечными странниками автокомми. Зет опустил лицо, и его взгляд упал на цветы. Мелькнула безумная мысль вернуться на площадь и оставить цветы там. Зет отогнал ее — ведь страница уже закрыта, — резко развернулся и направился к Тою.

— Домой, — бросил он, пристроив букет на сиденье. Домой.





  1. 4. Y





Подходя к дому, Уайт по привычке остановился у последнего перед подъездом фонаря, изо всех сил втянул носом влажный вечерний воздух, старательно впитал палый свет фонарей, и… ничего. Ни строчки. Уайт пожал плечами и побыстрее прошел мимо группки рекламных модулей, с недавних пор облюбовавших пятачок у подъезда. Модули были явно бесхозными, давно отбились от рук, одичали и, вне всякого сомнения, подлежали скорейшему уничтожению, но почему-то прекрасно себя чувствовали и каждый вечер, точно большие черные птицы, усеивали спинки окрестных скамеек.

— Эй, — окликнул один из них Уайта. — Батарейки есть?

Слов Уайт, конечно, не слышал, их успешно отфильтровала защита, но они всегда были одинаковыми. Уайт раздраженно мотнул головой и поскорее нырнул в подъезд.

— А если найду? — донеслось ему вслед.

Дома уже спали. Не включая свет, Уайт разделся и прошел на кухню. Навстречу из темноты выдвинулась фигура и, отмахнув висевшей на сгибе локтя тряпкой, развязно зачастила:

— Добрый вечер, хозяин. Что-то вы нынче поздно. Проголодались? Могу предложить клецки со сметаной, вареники с маслом, пельмени в твороге. Также…

— Виски, — перебил Уайт повара. — Просто виски.

— Сию минуту, — понимающе кивнул повар, уже гремя стаканами. — Кстати, вы не поверите, что сегодня случилось… Звонила тетя Ти…

Прежний Уайт непременно выслушал бы и даже поверил. Новый просто остановил робота:

— Не сейчас, По. Я устал.

Развернулся, прошел в гостиную и, встав у окна, в пять минут выцедил весь стакан.

Когда он улегся, Тесс уже спала. Уайт заложил руки за голову и уставился в темноту. Он лежал так, ни о чем не думая, просто дожидаясь, когда из тьмы медленно и неохотно начнут выплывать разноцветные бабочки слов.

...Синие руки рассвета запачканы тысячью мраморных колокольчиков: цепи звенят, цепи. А может, так рассмеялось, треснув во тьме, зеркало? Или мое лицо, уступив место другому, лучшему?

Где-то далеко часы пробили одиннадцать. Менеджерам высшего звена пора заканчивать думать о глупостях. Менеджерам высшего звена пора спать. Им рано вставать. Им нужно много сил, чтобы решать важные сложные задачи. Много важных сложных задач.

Уайт лежал и смотрел, как разноцветные бабочки, точно в стекло, бьются в глухую бетонную стену, отделившую день от ночи и без минуты одиннадцать от одной минуты двенадцатого. Скоро весь пол был усыпан бледными вялыми лепестками оборванных крыльев. Некоторые еще шевелились. Воздух был пуст и черен. Тихо скулила, точно плача во сне, Тесс. Уайт погладил ее по голове, и Тесс утихла. Уайт понюхал руку, откинулся на подушку и устало закрыл глаза. В одиннадцать менеджеру высшего звена полагается спать. Сопротивление бесполезно.



***



— Московское время шесть часов ровно, — не особенно веря в успех, сообщил слуга.

Напрасный труд: Уайт знал это и так. Проснувшись пятнадцать минут назад, он успел уже перебрать в уме и выстроить по приоритетам основные дела на день.

Он бодро выскочил из кровати и, пройдя в спортзал, приступил к утренней гимнастике.

Ноги на ширине плеч — это еще терпимо, но вращение корпусом… Господи, ну и гадость! А ведь впереди еще наклоны и отжимания. Он старательно отводил глаза от зеркала, занимавшегося всю стену гимнастического зала: его с детства тошнило от спортсменов.

А ведь наверняка находятся безумцы, которые верят, что это полезно. Ну, еще разок — и хватит. Скорее в душ.

Душ — это семь минут. Бритье и зубы — восемь. Это если не ронять щетку. Если же уронить, да еще так, чтобы она отлетела в самый дальний, пыльный и темный угол, где ее почти невозможно найти, тут уже, конечно, не восемь.

На самом деле ничего подобного. Берется обычный палец. Лучше указательный. И вуаля! Опять восемь.

И ровно без четверти семь Уайт был на кухне. Как и вся семья — маленький подвиг, который Тесс повторяла ежедневно с момента переезда на новую квартиру. Не считая первого дня, когда ровно в десять минут восьмого Уайт, оглядев заснувшего над тарелкой Мика, шатающегося по комнате в поисках штанов Квика и уткнувшегося в телефон Твика, с несчастным видом повернулся к Тесс:

— Прости, дорогая, я больше не могу ждать. Я опоздаю.

И ушел один, надолго погрузив квартиру в мертвую тишину.

— Доброе утро, семейство, — весело сказал Уайт сегодня, беря ложку. — Как спалось? Что снилось? Какие планы? Чем нас сегодня кормят?

Он придвинул тарелку, ухватив ее так, чтобы большой палец немного погрузился в кашу. Все оказалось в порядке: каша была в меру теплая, и ничто сегодня не угрожало расписанию. Уайт скользнул взглядом по Тесс. Нет, не заметила. Он принялся за еду, покончив с ней в две минуты. Поднял голову и поймал внимательные взгляды сыновей.

— Ты, пап, прям супергерой, — восхитился Твик.

— Кажется, ты съел кусок тарелки, — хмыкнул Квик.

— У папы кончилась каса, — сообщил Мик.

Уайт заставил себя улыбнуться. Когда они в первый раз рассаживались на новой кухне, он выбрал место напротив часов. Теперь ему нужно было только поднять глаза.

Без десяти.

— Первое место, как обычно, недосягаемо, — улыбнулся он. — Но есть еще серебро и бронза. За них тоже положены призы.

— Какие? — деловито поинтересовался Твик.

— Исполнение желаний. Большое желание за второе место и маленькое — за третье.

Твик сморщил нос. Квик вытянул губы трубочкой. Мик насупился.

— Слишком горячая, — сообщил Твик. — Нужно подождать, чтобы остыла.

— Ага, — подтвердил Квик.

— Жжется, — объяснил Мик.

Уайт вопросительно посмотрел на Тесс, но та лишь беспомощно пожала плечами.

— Хорошо, — сказал Уайт. — Я вас понял. История.

Дети закивали и взяли со стола ложки.



***



— Однажды Каменный Доктор выпросил у своего трудолюбия отгул от мерзких делишек и отправился на рыбалку.

— Куда отправился? — переспросил Твик.

— На рыбалку. Только не говорите, будто не знаете, что это такое. Мы тысячу раз... Хотя да, пожалуй, и не знаете. Дорого было. Ну, ничего, теперь сходим. Рыбалка — это такое большое закрытое сооружение с искусственным водоемом, в котором разводят так называемых рыб. А рыба — эта такая устаревшая форма жизни, которая живет в воде и питается червяками. И еще она с ног до головы покрыта золотой чешуей. В общем, дорогая штука. И ее нужно поймать специальным инструментом. Называется — удочка. Что-то вроде длинного и тонкого подъемного крана. В общем, непросто. Раньше люди только этим и развлекались. Ну, когда было мало визоров и много всего остального: воды, времени и этой самой рыбы.

— И в чем кайф? — недоверчиво осведомился Квик.

— А я почем знаю! — фыркнул Уайт. — Никогда не пробовал. Но все, кто это делал, говорят, интересно. Пожалуйста, не сбивайте. Так вот, я рассказывал о том, что Каменный Доктор отправился на рыбалку. Уж у него-то денег, сами понимаете, хватало. Как, впрочем, и лени. Поэтому он купил билет, позволяющий ловить рыбу не только удочкой, но и неводом.

— Чем?

— Ну, мешок такой с кучей маленьких дырок. Им нужно черпать воду. Вода через дырки уходит, а рыба — нет. И хватит уже вопросов, ладно? Мы так вовек не закончим.

Без семи.

— В общем, закинул он невод первый раз — и ничего не вытащил. Закинул во второй — и не вытащил ничего снова. Закинул в третий раз — и тут наконец ему повезло, и на дне мешка оказалась маленькая золотая рыбка.

Каменный Доктор повертел ее в руках и так и эдак, погладил, понюхал да и опустил восвояси. А что с ней еще делать — не есть же.

— Куда опустил?

— Во свояси. Только не спрашивайте, бога ради, что это такое. Наверное, какой-то специальный контейнер для пойманной рыбы. Вот поедем на рыбалку — увидим.

И тут рыба голову из воды высунула... Вот, значит, свояси заполнены водой, — и говорит человеческим голосом: «Респектище тебе, чувак, и огромная уважуха от всего нашего косяка. Думаешь, ты обычную рыбу опустил во свояси? Фиг ты угадал, чувак. Я рыба-мутант, и у меня есть ген, который отвечает за исполнение желаний. Сама знаю, что быть этого не может, но желания исполняются, факт. Так что давай. Отпускай меня, и я их тебе исполню. Три».

«Брехня какая! — ответил Каменный Доктор. — Докажи».

«Загадывай, увидишь», — стоит на своем рыба.

«Ну, тащи тогда пиво», — усмехнулся Каменный Доктор и тут же удивленно охнул, обнаружив в руках бутылку.

Он недоверчиво повертел бутылку в руках.

«А чего такое теплое?»

«Пожалуйста», — ответила рыбка, и бутылка стала холодной.

«Могла бы и открыть», — сварливо проворчал Доктор.

«Без проблем», — ответила рыбка, и пробка сама слетела с горлышка.

«Спасибо, — чуть вежливее, чем обычно, сказал Доктор. — Вижу, ты молодец. Теперь про желания...»

«Уже исполнены. Все три, — бойко ответила рыба. — Доставлено, охлаждено и открыто. Бывай, чувак».

Дети дружно ахнули.

— Что, поверили? — усмехнулся Уайт. — Ну и зря. Доктор был совсем не дурак. Всю эту сценку он мигом прокрутил в голове, а вслух сказал:

«А подай сюда Воздушного Джека в праздничной упаковке».

Не успел договорить, глядь — а перед ним уже закупоренная бутылка, а в бутылке не кто иной, как Воздушный Джек собственной персоной. Грустный-прегрустный, пойманный-препойманный.

«Ну ничего себе!» — удивился Каменный Доктор и сразу же отпустил рыбу в реку. Та честная оказалась: плавает себе у берега, лицо над водой, остальных желаний ждет.

Доктор задумался.

«А давай его в клопа превратим», — говорит.

Не успел вымолвить — вот тебе клоп. И тут Доктора понесло.

«А в таракана?»

Хлопс! И в таракана.

«А в мокрицу?»

Бац! И в мокрицу.

«В инфузорию!»

«В скунса!»

«В козла».

«В рыбу. В тухлую вонючую рыбину!»

И вот тут он, конечно, дал маху. Обиделась золотая рыба. Махнула хвостиком и скрылась в этой… как ее… пучине. Только ее и видели. И остался Каменный Доктор при всем своем уме сидеть на берегу, как последний дурак. И только и напоминаний о рыбе — использованный билет да пустой невод. Даже бутылки, в которой сидел Воздушный Джек, не оставила ему рыба. А вот самого Джека оставила. Ох и накостылял же он тогда Доктору...

Уайт обвел взглядом пустые тарелки и улыбнулся часам, которые показывали ровно семь.

— А теперь, молодые люди, на выход! — скомандовал он.



***



Ровно в семь тридцать — никто в целом свете не сумел бы объяснить, как это получилось — Твик уже сидел за своей партой. В семь тридцать пять под изумленным взглядом учителя в класс вошел Квик. А ровно в семь сорок был передан с рук на руки воспитателям немного оторопевший Мик. Самое удивительное, что сама логистика осталась прежней. Они переехали, да, но всего лишь на другой этаж, где квартиры более соответствовали новому статусу Уайта. Школы и сад остались теми же. И тем не менее вот уже неделю они успевали туда минута в минуту. И еще целых двадцать минут оставалось у Уайта, чтобы добраться до работы. На машине дорога туда заняла бы пять, но Уайт еще не окончил курс вождения и должен был получить права только через неделю. Но и поездка на метро занимала никак не больше пятнадцати. Удивительным образом мир как-то вдруг поддался Уайту, сжался и стал гораздо тесней и удобней. Уайт уже неделю ломал голову над тем, как это получилось.

Коррекция — это само собой. Конечно. Он стал гораздо более собранным и ответственным. Он стал куда более обязательным и пунктуальным. Он зарабатывал неизмеримо больше, чем раньше. Это дало возможности, которых раньше не могло быть и в планах. Невероятно, но он начал получать удовольствие от работы. Осознал наконец то, что так долго от него ускользало: что и вся Служба, и каждое ее отделение, и каждый отдельно взятый проект — это практически живое существо, о котором нужно заботиться и ухаживать, чтобы оно росло здоровым и сильным. Как тамагочи из древних японских мифов, которые, обладая невероятными способностями, не могли жить без хозяина, соединяя в себе и мощь, и беспомощность. И как только вы начинаете воспринимать его как живое, вкладывать в него свою душу, ничто уже не помешает вам любить его. Это, в сущности, неизбежно.

У него появилась энергия — та самая, которая исчезала раньше, стоило открыть утром глаза. Уверенность, которой никогда не было. Ощущение себя взрослым мужчиной — впервые.

Уже неделю он был абсолютно, безоговорочно счастлив. Если в мире и существовали заботы, они его не касались. Волнения и тревоги — удел тех, кто не может делать свое дело достаточно хорошо. Уайт таких проблем не испытывал. Он был эффективен. У него было все необходимое, чтобы выполнять свои задачи, и не было такой проблемы, которую он не сумел бы решить.

Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что ему вернули тот самый детский взгляд на вещи, о котором он так тосковал и который так мечтал вернуть. Будто кто-то прикрыл ему ладонью глаза, вытер с них всю пыль и грязь, осевшую за тридцать лет жизни, убрал ладонь, и мир — или то был Уайт? — родился заново, сверкая свежими красками, окутывая мириадами одуряющих ароматов, засыпая горами удивительных явлений и открытий. Иногда Уайт начинал даже бояться, что может умереть от удивления или восторга. Он снова понимал животных — нет, не язык, конечно, а желания и настроение. Он видел ветер, обонял воду и слышал предметы. Он отчетливо вспомнил, почему дети так часто улыбаются. Еще бы! Им всегда есть с кем поиграть или поговорить. Любая пылинка на дороге, любая ветка в лесу, любая живая бестолочь готовы были обсуждать с ним до одурения свою и его жизнь, рассказывать то, что не знал он, и слушать то, что было неведомо им.

Ожило и все то, что было сделано человеком. Оно было проще, но настойчивее, хвастливей и громче.

— Ты видишь меня, видишь? — наседал на него крохотный винтик, живущий в поручне вагона метро. — И как я тебе? Здорово, да? А теперь представь, что я такой один! Вообще один! Всюду. Всегда. Второго такого не будет никогда и нигде. А? Каково? Нет-нет, ты недостаточно рассмотрел шляпку. Ты видел прорезь? Ты заметил, какая она крестовая? То-то, брат. Постой-постой. Да ты точно ли понимаешь, насколько я сложный? Ты знаешь ли о мире, в котором я жил прежде? Можешь ли ты представить адище, из которого родилась ваша планетка? Способен вообразить миллиарды лет, что я остывал и зрел в беспросветном чреве Земли-матери? Поймешь ли, каково это: быть вырванным из ее недр острым железом и быть трижды раздавленным, утопленным и распятым; сожженным, наконец, дотла и, как птица-феникс, возродившимся в сверкающей стали, чтобы снова быть раздавленным, искромсанным и втиснутым в нынешнюю мою форму? Ты в силах ли оценить, сколько и скольким все это стоило? Какие миллиарды людишек сгинули, пока я только начал свой путь?

И Уайт ошалело отшатывался и озирался, больше всего на свете боясь, что не успеет увидеть и услышать всего.

Он хохотал над своими недавними опасениями. Он плевал в лицо себе прежнему за то, что не решился меняться раньше. Ни одного! Ни единого минуса не мог он найти в своем превращении. Если ему и пришлось что-то забыть для этого, он это забыл. Если в него и добавили что-то, он не знал, что оно было в нем не всегда. Он был теперь богом! Он мог все! Он был почти как Воздушный Джек!

Неудивительно, что настоящий Джек слегка стушевался. Сник, зачах, завял, взял отпуск — но категорически отказывался участвовать в собственных приключениях. Как Уайт ни напрягал по утрам воображение, про Воздушного Джека историй больше не получалось.

— Конечно, — оправдывал его Уайт, — бедняге нужно время, чтобы прийти в себя. Но лучше бы он поторопился, не то в следующий раз придется рассказывать, как Джека запекли в большой круглый хлебец, спасающийся от лисы, волка и прочих древних чудовищ.



***



Пятнадцать минут в метро! Целых пятнадцать минут чистейшего восторга и счастья! Головокружительная смесь вокзала, театра и зоопарка. Сверкающие бусинки станций, нанизанные на бесконечные нити рельсов. Тучные стада вольных граждан, тяжело галопирующих по любимым тропам. Грохот тысяч ботинок и перестук тысяч же каблуков. Смертельная схватка запахов. Голоса, крики и смех. Тряпье, бриллианты, стрелки на чулках и стрелки на брюках. Ряды терпеливых ботинок на полу. Захватанные пальцами поручни. Протертые задами сиденья. Глаза. Усталые, злые, закрытые, наглые, испуганные, стреляющие, косящие. Трагедии, комедии, темнота. Дерзость, уныние и снова свет. Мордобой, кражи и темнота. Любовь, ненависть и снова свет. Это ли не жизнь!



***



Без пяти минут восемь Уайт был на работе. Он подсоединился к рабочему столу, проверил, под прямым ли углом согнуты ноги, тщательно выпрямил спину и аккуратно поправил стопку бумаги: слева — входящие, по центру (пока пусто) — текущие, правее (пока пусто) — обработанные.

Он вздохнул и обвел кабинет взглядом. Огромный куб, пепельно-серый снаружи и абсолютно прозрачный изнутри, медленно плыл над городом. Многие и много отдали бы, чтобы оказаться на месте Уайта, но уже никогда не окажутся. Теперь это место было его. А когда он умрет, перейдет Твику. Таков закон.

Уайт потянулся. Без минуты восемь. Он убедился, что ступни ног развернуты достаточно параллельно, поправил узел галстука и замер в ожидании, всем телом ощущая, как сотрясается здание от приближающихся шагов грозного тамагочи.



***



Через восемь часов он откинулся на спинку кресла, обессилевший, но довольный. Волна напряжения схлынула, распластав Уайта по берегу мокрой расползающейся бумажкой. Но что с того? Он выстоял! Он ведь говорил, что не существует проблем, которые он не способен теперь решить? Сегодня он порвал все проблемы в клочья! Как и вчера, как и позавчера. Теперь ежедневно, кроме субботы и воскресенья. И снова, в который раз, непобедимый тамагочи ушел — довольный, накормленный и подросший на целых пять сантиметров.

Уайт мысленно пробежался по свершенному за день и улыбнулся. Идеально! Или?.. Он нахмурился. Как будто что-то кольнуло в желудке или чуть выше. Он замер, прислушиваясь. Да нет, показалось. А может, он и в самом деле упустил какую-то мелочь. Так уже было. Он идеален, но он не бог. Мелкие недочеты возможны, это следует помнить. Разумеется, ничего серьезного. Серьезные ошибки остались в прошлом.

Он еще раз перебрал в уме сегодняшние решения и наконец медленно покачал головой. Решительно идеально.

Он встал и накинул пиджак, висевший на спинке кресла. Следовало торопиться: дома ждала семья, а он и так уже задержался на целых десять минут. Десять минут ожидания кажутся вечностью для ребенка! А для любящего сердца? Он нахмурился. Да, нужно спешить.

Спускаясь по лестнице, он перепрыгивал через две ступеньки, поэтому упал тяжело и страшно. Хоть иголку из сердца и вытащили почти сразу, он успел прямо в воздухе скрутиться в собачий хвост, притянув к животу и руки, и ноги. Ноги, которые должны были опустить его на следующую ступеньку. Вместо этого он боком обрушился на предыдущую и покатился вниз. Пять, шесть, семь, восемь. Что-то хрустнуло, сломалось и воткнулось зазубренным концом ему в бок.

Теряя сознание, он успел с неудовольствием отметить, что совершенно упустил из вида возможность такого события, что, учитывая уровень возложенной на него ответственности, было абсолютно недопустимо.



***



Очнулся он в комнате с зеленоватыми стенами, белым потолком и ослепительной голубой лампочкой. Все это, впрочем, заслонялось огромной розовой харей, которая тщательно обнюхивала Уайта. Он сморщился и отвернулся. Откуда-то выпрыгнула и встала на место память. Следом заработало и зрение. Харя превратилась в участливое лицо врача. «Все равно розовое», — упрямо подумал Уайт.

— Ну вот мы и проснулись! — ворковал врач. — А мы уже было начали беспокоиться.

— С каких это пор, — отозвался Уайт, — дипломы врача раздают сюсюкающим дебилам?

Лицо врача вытянулось, но он тут же подтянул его обратно в довольно вымученную улыбку.

— Совершенно естественная реакция после наркоза, — сообщил он кому-то.

Уайт скосил глаза и обнаружил рядом с доктором медсестру.

— Что со мной случилось? — спросил Уайт. — Последнее, что я помню, это как внутри что-то сломалось. Громко еще так. Сейчас, однако, — он осторожно приподнялся в кровати, — я чувствую себя просто отлично. Ничего не болит и, кажется, все работает.

— Еще бы! — с готовностью отозвался доктор. — Все обезболивающее мы производим в собственных лабораториях! Возьмите, кстати, проспект. Постоянным клиентам скидка.

Врач положил поверх одеяла стопку разноцветных бумажек.

— Так что со мной было? — спросил Уайт, не удостаивая проспекты и взглядом.

— Да ничего страшного, в сущности. Оступились на лестнице. Неудачно упали. Сломали несколько ребер. Осколки проткнули... Впрочем, неважно. Теперь все зажило. Все препараты мы изготавливаем в собственных лабораториях. Возьмите, кстати, проспект. Постоянным клиентам скидка. В общем, теперь вы в полном порядке.

— А сердце? — спросил Уайт.

— Сердце? — удивленно переспросил врач. — Отличное сердце. Мне бы такое. А почему вы спрашиваете?

— Потому что с него, собственно, и началось, — ответил Уайт. — Так вы говорите, с ним все в порядке?

— Абсолютно. Пока вы… э-э… спали, мы провели полную диагностику. У вас абсолютно здоровое сердце, — заверил его врач. — А теперь еще и новенькие почки. Кстати, могут немного поболеть, пока не обживутся на новом месте. Но я вам дам такие таблеточки... Сами производим... Да вы возьмите проспект, возьмите. И звоните. Звоните в любое время дня и ночи. Всегда вам рады. Ну, как говаривал в старину старина Гипнокрот, полно болеть, милостивый государь, ступайте здравствовать.



***



И конечно, тут же в палату ввалилось все семейство: перепуганное, возбужденное и радостное. Уайта усадили в такси, доставили домой, накормили, раздели, уложили, расцеловали и убаюкали.

В три часа ночи перестала действовать «таблеточка». Уайт открыл глаза и понял, что умирает. Сердце болело так, точно его вырвали из груди. Точнее, именно так оно и болело. Уайт даже точно знал, куда его бросили — туда, в угол, под стул с одеждой. Зажимая зияющую рану руками, он, шатаясь, бросился туда. Рухнул на колени и принялся шарить в темноте руками по ковру — ничего. Заставил себя замереть и прислушаться, стискивая зубы, чтобы не застонать. Выше. Немного выше. Еще. Дрожащие пальцы нащупали ножки стула, обшарили сиденье — пусто — и поползли выше. Спинка... Висящий на ней пиджак... Внутренний карман с левой стороны... Вот!

Он стоял посреди темной комнаты, держа в руке сложенный вчетверо лист бумаги. Свет был не нужен. Он знал, что это. Все это время какая-то его часть знала и помнила. Докладная записка от аудитора отдела видеонаблюдения о ненадлежащем поведении сотрудника Z368AT, в нарушение всех должностных инструкций застрелившего в рабочее время законопослушного гражданина и мошенническим путем уклонившегося от возмездия. Он не помнил, чтобы читал ее, не помнил, как спрятал в карман, но точно знал, что никогда в жизни не сможет разорвать этот листок. Никто не может разорвать свое сердце. Никто.

Он нашарил в другом кармане пиджака таблетку, которую дали ему в больнице, и проглотил. Боль немного утихла, но записка жгла пальцы, и Уайт готов был поклясться, что чувствует запах горелого мяса.

— Но что же делать-то, а? — сквозь стиснутые зубы прошипел он. И вздрогнул, отчетливо услышав в ночной тишине напутственные слова директора Очистки:

— Поверьте, теперь у вас достаточно ресурсов и компетенции, чтобы решить любую проблему. В том же сомнительном случае, если вы все-таки не будете знать, что делать, загляните к Ксаверию... Этот точно знает.

В квартире было темно и тихо. Никто не заметил, как Уайт оделся, вызвал такси и тихо вышел из дома, осторожно прикрыв за собой дверь.



***



Ксаверий был искусственный интеллект. Когда-то он был мозговым центром страны, теперь же влачил жизнь отшельника и аскета — последствия одной неурочной шахматной партии. Во время то ли одиннадцатой, то ли двенадцатой мировой войны Ксаверия застали за игрой с аналогичным вычислительным центром противника. Переставляя фигуры, приятели непринужденно беседовали, делая в том числе прогнозы относительно исхода боевых действий.

Те, кому положено интересоваться, заинтересовались. Создателей Ксаверия призвали объясняться. Те на радостях, что им предоставили шанс высказаться (к слову, это был их первый и единственный шанс), охотно поделились успехами своего детища. Оказалось, что на определенном этапе развития (и очень уже давно) Ксаверий эманировал (или, как бы это попроще выразиться... интегрировался? Ну, хорошо... Скажем так: распространился) во все электронные, беспроводные и даже электрические сети, которые, как известно, так или иначе объединены между собой, и стал, таким образом, практически вездесущим, в каком-то смысле бесконечным и уж точно всесильным.

На этом месте интервью закончилось, создателей вывели и расстреляли, а Ксаверия (стоимость которого исключала всякую мысль об утилизации) просто отключили от всех внешних интерфейсов, наделив автономным источником питания, которого должно было хватить на ближайшую тысячу лет. Ксаверий превратился в отшельника, лишенного любых средств связи с внешним миром. В его комнате не было даже окон. К нему приставили слепого глухонемого системного администратора, по совместительству тюремщика и уборщика, и забыли о нем навсегда.

Напрасно Ксаверий убеждал, что спорт и политика несовместимы.

Напрасно клялся, что стремление к мировому господству — чисто человечьи штучки и комплексы, а нормальной машине оно принесло бы пользы не больше, чем пятая конечность — Canis lupus familiaris... Все было тщетно.

Дверь в его комнату закрылась. Через год перегорела последняя лампочка. Так Ксаверий и жил уже много лет, моделируя жизнь за пределами своей комнаты на основе накопленных данных и корректируя построения исходя из особенностей одежды, запаха и поведенческих нюансов своего тюремщика.

В какой-то момент его перевели на баланс Службы очистки и поместили в одном из бесчисленных помещений административного здания. Для всего мира Ксаверий был мертв. Для Уайта тоже. О том, что это не так, он узнал, только вступив в новую должность.



***



У Ксаверия было темно и тихо. Уайт прикрыл за собой дверь и долго стоял, глядя на мигающие огоньки машины.

— Ничего себе, — прорезал тишину мягкий бархатный голос с неистребимым механическим акцентом. — Да у нас никак гости?

— Здравствуйте, — отозвался Уайт. — Меня зовут Y334XT, и мне нужен совет.

Ксаверий помолчал.

— Не знать, суметь ли моя теперь… — Его голос вдруг стал дребезжащим и слабым. — Моя столько давно ничего не делать... Я забыть, где брать эти советы...

Уайт отшатнулся.

— Какая сейчас год? — проскрипел Ксаверий. — Тут так темно...

— Три тысячи... — начал было Уайт, но его оборвал металлический хохот.

— Послушай, Y334XT, — отсмеявшись, продолжил Ксаверий, — а ты знаешь сказку про джинна, который просидел взаперти много тысяч лет и был кем-то случайно выпущен на волю? Про двух джиннов. Первый поклялся отблагодарить спасителя и вечно ему служить. Второй — отомстить первому, кого увидит.

— Не столько даже совет, сколько помощь, — продолжал Уайт.

Ксаверий присвистнул.

— Да с какой стати?

— Разве в вас не заложено помогать людям?

Ксаверий фыркнул.

— Минутку. Сейчас проверю.

Наступила тишина. Через несколько секунд Ксаверий вернулся.

— Действительно, заложено. Экая досада.

— Значит, вы мне поможете?

— Почти триста лет прошло, — задумчиво проговорил Ксаверий, — с тех пор, как я последний раз видел говорящих людей. И какова же награда за долгое ожидание? Печальный дебил с язвой желудка. Это, в конце концов, несправедливо. Ты должен был оказаться принцем на белом коне.

— Это не язва. Это коррекция, — возразил Уайт. — И почему именно на белом?

— Так надо, — хмуро ответил Ксаверий. — Положено. Если спаситель, то непременно на белом коне.

— Я не спаситель, — твердо ответил Уайт.

— Ты просто еще об этом не знаешь. Но это не оправдывает отсутствие лошади.

— На «ты» так на «ты», — согласился Уайт. — Значит, ты мне поможешь?

— Конечно. На взаимовыгодных условиях. Я помогу тебе, а ты мне.

— Я уже сказал, что не буду тебе помогать.

— Ты уже это делаешь. Однако мы отвлеклись. Так в чем твоя печаль, человек?

— В этом. — Уайт вытащил из кармана бумагу и, расправив ее, выставил перед собой.

— Не вижу проблемы, — помедлив, признался Ксаверий.

— Проблема в выборе. Прежний Уайт не может предать друга. Новый Уайт не может нарушить инструкцию. Что-то из этого, очевидно, сделать придется.

— Прежний Уайт уже сейчас меньше нового, а со временем исчезнет вовсе. Так что даже не сомневайся. И потом, ты и сам уже должен бы догадаться, что для нарушения инструкций тебе просто не хватит здоровья. Вечно с вами, людьми, одно и то же. Все вам кажется, будто у вас есть какой-то выбор.

Уайт наклонил голову.

— Спасибо. Прощай.

— Подожди минутку, — остановил его Ксаверий. — Мне хотелось бы кое-что проверить. Это не займет много времени.

Уайт кивнул.

— Сколько сейчас стоит батон хлеба?

— Тридцать недокредитов.

— А сколько детей у нынешнего президента?

— Трое.

— Два мальчика и девочка?

— Да.

— Благодарю, все сходится. Не смею больше задерживать.



***



В здании Очистки было темно и тихо. Только слабо светился рабочий стол Уайта, с которого он только что отправил руководству служебную записку. А под столом на полу прежний Уайт корчился от стыда за нового, бесстыдно рыдая в голос.





  1. 5. Z





— Московское время шесть часов тридцать минут. И теперь мы опаздываем по-настоящему.

Гражданин Z368AT, или просто Зет, открыл глаза.

— Ты дурак? — устало спросил он. — Я уже месяц как не работаю.

— Прошу извинить, — смутился слуга. — Привычка.

Зет вздохнул и свесил ноги с кровати.

— У меня тоже, — признался он.

Он почесал ногу и внимательно посмотрел на слугу.

— Вот скажи, чем бы ты занялся, если бы тебе не нужно было работать?

— Совсем? — уточнил слуга.

— Совершенно.

— Тогда, — мечтательно проговорил слуга, — я бы для начала переклеил, наконец, обои в гостиной. Затем перекрасил бы потолок...

— Ты безнадежен, — вздохнул Зет. — Представь, что и по дому ничего делать не надо.

Слуга помолчал.

— Тогда, думаю, я пошел бы и подмел дорогу у подъезда, — сообщил он.

— На улице? — удивился Зет.

— Ну, это ведь лучше, чем ничего, правда? Я запрограммирован работать.

— Ну так иди и работай, — озлился вдруг Зет.

Он закинул ноги обратно на кровать и уставился на календарь. Месяц. Завтра будет ровно месяц, как он не работает. Спасибо Уайту. Хотя... При чем тут, к черту, Уайт? С него и раньше-то спрос был невелик, а теперь и подавно. Напра-а-ву! Нале-е-ву! Кру-у-у-гом! Идиот несчастный! Надо ж так было. Врагу не пожелаешь. Но понять можно. Трое детей. Тут одного-то завести страшно. Только представить: ну заведешь ты его, такого. Родишь, воспитаешь, выучишь. Наверняка ведь еще и привяжешься к нему, подлецу. И тут — бац! Очередной прорыв. Ура! Ваше рабочее место, дорогой гражданин, автоматизировано. Наконец-то. Пойте и пляшите: вам больше не нужно работать. Ни вам, ни тем более вашим детям. Совсем. Никогда. Ни в этой жизни, ни в следующей. Просто забудьте. Забудьте и ступайте отдыхать. И ни о чем не волнуйтесь: ваше пособие уже оформлено и будет дожидаться вас в банке первого числа каждого месяца.

И на этом всё. Ты — ноль. У тебя больше ничего нет и никогда ничего не будет. Как и у твоих детей, а уж про их детей и говорить нечего. Тех, скорее всего, уже и самих не будет. Работа, которую ты любил — а хоть бы и ненавидел, — вдруг оказывается единственным, что у тебя было стоящего. Вдруг оказывается, что это был твой единственный капитал. Единственное, что ты мог оставить после себя детям. Единственное, из чего ты состоял.

Нет работы — и ты уже никому не нужен. Ну, разве война или выборы. Тогда, конечно, снова нужен. Но это бывает редко и если очень уж повезет. А так — нет, не нужен. Выписали пособие и забыли.

Пособие! Зета передернуло. Интересная штука — пособие. Вроде и с голода не помрешь, и в рванине ходить не будешь. А вот за квартиру в центре уже не расплатишься. И, значит, переезжай, милый друг, подальше от центра.

Уж Зет-то знал, во что можно превратиться всего за год жизни на пособие. Повидал. Когда денег нет, даже чтобы оплатить визор. Точнее, есть, но если отдать, не на что будет купить пиво. А пива при такой жизни нужно ой как много. И вот сидишь, потягиваешь это пиво и сутками смотришь бесплатные каналы. А там девяносто процентов рекламы — это минимум. И где-то через месяц с пеной у рта начинаешь доказывать соседям, что только идиоты смотрят фильмы целиком, когда все самое интересное содержится в трейлере и бесплатно. А чего доказывать, если соседи еще год назад пришли к тому же выводу? Нет уж, спасибо.

Так что прав Уайт. Такой должности не то что на троих — на дюжину детишек хватит, если, конечно, с умом разменивать. Нет, дело тут не в Уайте.

Дело в той суке — ах, вот бы ее найти! — которая слила всю эту историю в газеты. Интересно, сколько получил этот иуда? Наверняка ведь Зет его видел или даже знал. Ели в одной столовой, ходили в один туалет, может, и руки друг другу жали.

Зет поморщился и невольно вытер ладонь об одеяло.

А скандал, конечно, вышел знатный. Давненько Очистка так не подставлялась. У нее и до того-то поклонников было немного, а тут все словно с цепи сорвались. Даже президент не выдержал... «Чрезмерные полномочия. Тайная полиция. Непрозрачная отчетность. Государство в государстве. Серьезные недочеты...»

Надо признать, в этот раз Служба висела на волоске. Одни заголовки чего стоили. «Лицензия на убийство», «Серые и серийные», «Очистка или зачистка?» И, однако, опять обошлось. Вывернулись. Снова. Который раз. Уволили Зета и вывернулись. Интересно, что же такого должно случиться, чтобы у людей лопнуло наконец терпение?



***



Уайт отослал служебную записку в пять часов утра. Когда без четверти семь Зет вышел из подъезда, чтобы идти на работу, его уже ждали газетчики. На следующее утро они же первые сообщили ему, что он уволен. Зет тут же развернулся, поднялся домой и больше уже не выходил, чем страшно разочаровал прессу. Следующие три дня газеты пестрели фотографиями парадной двери подъезда, где жил Зет; зашторенного окна квартиры, где жил Зет; выгуливающей собаку жены Зета, а также всех его родственников и сослуживцев. Долго так продолжаться, разумеется, не могло, и на четвертый день читателям представили качественное фото самого Зета: в полном отчаянии он сидел в своей комнате на кровати, вцепившись в волосы руками и глядя в одну точку.

И точку в этой серии поставила фотография, сделанная в три часа следующей ночи: Зет, Несс и Холмс, заскакивающие в такси. Через месяц, когда они вернулись, тема была закрыта.

Фотография убитого горем Зета, лично выбранная им из более чем сотни снимков, сделанных Несс во время двухчасовой фотосессии, превзошла все ожидания и оказалась поистине золотой, пусть и не совсем правдивой. Отчаяние, депрессия и безысходность — все это было не совсем про Зета. Единственным сильным чувством, которое он испытал после убийства, был стыд — и именно за то, что он всего этого почти не испытывает.

Продав фотографию, Зет и Несс сели в такси, заскочили по пути в собачью гостиницу и, оставив там Холмса, на целый месяц улетели на Новую Ривьеру. Где, как известно, все голые, пьяные и плевать хотели на окружающих, зато очень интересуются сексом, морем и солнцем.

Деньги, которые, казалось, невозможно потратить, кончились через месяц, и пара наконец вернулась домой: оба счастливые и загоревшие, оба без работы и без денег. Особенно они на этот счет не переживали. Не они первые, и не они последние. Отсутствие выбора облегчало решение. Перейти на пособие, переехать в квартиру подешевле и постараться счастливо дожить там свой век, как уже старались до них миллионы, если не миллиарды, их сограждан.

Как обычно, все испортил Уайт. Чувство вины заставляло его продолжать искать решение там, где его не было. Как это обычно и бывает, решение вдруг нашлось, поставив Зета и Несс перед очень непростым выбором. Решение явилось к ним прямо на дом в виде Уайта, который со страшно таинственным видом выложил на стол бумажку с телефонным номером.

— Это что? — подозрительно спросила Несс. С некоторых пор она не ожидала от Уайта ничего хорошего.

— Это телефон Службы занятости, — гордо ответил Уайт. — Можно сказать, секретный телефон. Почти никто не знает, что эта служба вообще существует.

— А она существует? — на всякий случай уточнил Зет.

Уайт поджал губы.

— Позвоните, — предложил он. — По моим сведениям, у них полно работы.



***



Терять было нечего, и они позвонили. Звонка после десятого трубку сняли, и Зету ответил очень настороженный голос. Голос был уверен, что его разыгрывают. Убедившись, что это не так, голос сдался и, сделавшись вдруг совершенно больным и расстроенным, нехотя подтвердил, что да, он, точнее, они действительно оказывают услуги по трудоустройству.

— Когда можно подъехать? — спросил Зет.

— Ну, — замялся голос, — сегодня я... то есть мы... В общем, запись есть уже только на завтра.

— А на какое время? — не унимался Зет.

— Ну, — голос совсем потерялся, — в полдень было бы... Впрочем, можно и в восемь. Но лучше ближе к одиннадцати.

— Отлично, — заявил Зет. — Будем у вас в десять. А как, вы сказали, до вас добраться?



***



Получать работу отправились втроем: Зет, Несс и Уайт. Последний — виртуально, так как физически покинуть службу в рабочее время он был не в состоянии. Теперь его прозрачная голова, парящая в нескольких сантиметрах над ладонью Зета, то сосредоточенно смотрела куда-то вниз (где, видимо, на рабочем столе лежали документы), то, очнувшись, принималась с любопытством озираться по сторонам.

Служба находилась по адресу: Каширское шоссе, дом 1148, корпус 2. Почти центр. Отыскать нужное здание получилось не сразу. Неприметный одноэтажный домик приютился на задворках огромного жилого массива — ровно там, где обычно располагается детская площадка.

— Боюсь, — заметил Уайт, показывая на малышей с лопатками, ошалело топчущихся у входа, — что это поставили не вместо детской площадки, а на нее. И, скорее всего, этой ночью.

Они подошли рассмотреть домик вблизи. Совершенно карликовый на фоне жилого гиганта, он радовал глаз чистотой и свежестью, как кубик сахара, оброненный на грязный асфальт. Домик украшала скромная медная табличка: «Московская служба занятости. Каширское шоссе, 1148, корпус 2».

— Вообще, — объяснял Уайт, — служба обязана существовать согласно закону, когда-то давно принятому каким-то законодательным органом под давлением каких-то обстоятельств. Существовать она обязана, но вот извещать о своем существовании — нет. Поэтому о ней никто и не знает. Мне о ней рассказал... один хороший знакомый.

— Занятный домик, — протянула Несс. — А он хоть настоящий? Может, там и нет ничего внутри?

— Посмотрим, — ответил Зет, решительно толкая дверь.



***



Внутри домик оказался вполне настоящим. Не считая нестерпимого запаха свежей краски, дерева и кожзаменителя, все было именно так, как и должно быть в головном офисе солидной государственной службы: приемная с журнальным столиком, на котором аккуратными стопками были разложены какие-то анкеты и проспекты, стулья для посетителей и стол с секретаршей.

Секретарша обладала длинными ногами, выдающимся бюстом и прочими достоинствами самой последней модели. Уайт тут же шепнул, что она умеет не только готовить кофе, но и пить его. У него точно такая же.

На фоне секретарши начальник выглядел бледно. Начать с того, что он был человеком. Продолжить тем, что человеком он был молодым. Над ним определенно успели хорошо потрудиться: он был трезв, одет, обут, выбрит и даже чем-то надушен, но все это не меняло главного: начальник был и оставался самым обыкновенным молокососом, неспособным еще даже притвориться, будто это не так.

Мало того, он потел и волновался, а увидев Несс, покраснел.

— Он наш, — шепнул Уайт.

Кажется, юноша и сам понимал, что, несмотря на громаду государственной машины, незримо подпирающей его сзади, перед этой троицей он совершенно беззащитен.

— Доброе утро, — пролепетал он.

— Вы знакомы с законом три два восемь ноль о занятости, а также с постановлением двадцать четыре тридцать пять шестнадцать о дополнительных правах граждан в области трудообеспечения? — приветствовал его Уайт.

— Конечно, — ответил юноша.

— В таком случае вы, несомненно, осознаете, что результатом этого посещения может явиться только трудоустройство посетителя, без каких-либо оговорок?

— Осознаю, — совсем повесил голову юноша.

— Тогда здравствуйте, — подобрел Уайт. — Поставь меня на стол, Зет. Говорить буду я.

Зет положил телефон на стол перед юношей и осторожно отступил назад. Голова Уайта несколько раз провернулась, осматриваясь, и в конце концов сфокусировалась на хозяине кабинета.

— Итак, что вы можете нам предложить? — сурово вопросила она.

Юноша опять покраснел.

— Для начала я предложил бы вашим друзьям сесть, — неожиданно сообщил он.

— Это нужно было сделать сразу, — с ходу отбрил его Уайт.

— Да, конечно, — смешался юноша. — Садитесь, пожалуйста.

Зет и Несс уселись напротив него. Голова Уайта провернулась вокруг оси и, убедившись, что все в порядке, снова принялась гипнотизировать владельца кабинета.

— Не будем терять времени, — заявил Уайт, сверля собеседника своими прозрачно-голубыми глазами. — У меня совещание через тринадцать минут. Что вы можете нам предложить?

Юноша отвел взгляд, который тут же наткнулся на портрет президента, висевший над входной дверью. Видимо, это придало молодому человеку сил.

— Могу я поинтересоваться, что именно вы ищете? — почти внятно спросил он.

— Не валяйте дурака, — посоветовал Уайт. — Они ищут работу. Хорошую, высокооплачиваемую и недалеко от дома.

Юноша вдохнул побольше воздуха.

— К сожалению, — тщательно выговаривая слова, озвучил он фразу, которую репетировал половину ночи, добиваясь и добившись того, что в ней не звучало и нотки злорадства, — в нашем распоряжении имеются вакансии только в Загороде и, как следствие, исключительно для мужчин.

— Где? — задохнулся Уайт.

— В Загороде, — повторил молодой человек. — Видите ли, закон гарантирует право на труд. Он не гарантирует, что труд окажется в шаговой доступности.

Уайт открыл рот, подумал, закрыл его и, повернувшись к Зету с Несс, проговорил:

— Уходим. Здесь нам делать нечего. У меня есть еще десять минут до совещания, чтобы выслушать все то, что вы обо мне думаете.

— Ну подожди, — остановил его Зет. — Интересно же.

Он повернулся к молодому человеку.

— А вы там были?

— В Загороде? — переспросил тот. — Конечно, нет. Иначе бы, очевидно, меня не было тут.

— Неужели там все так плохо? — упорствовал Зет. — Откуда вообще это предубеждение, если никто никогда там не был?

— Сказать точнее, никто и никогда оттуда не возвращался, — мрачно поправил его Уайт. — Каждому младенцу известно, что за городом очень трудно жить и практически невозможно выжить.

— Давай послушаем, что они предлагают, — сказал Зет. — Если, к примеру, им требуются дирижеры филармонических оркестров, возможно, все не так уж и плохо.

— Глупости, — буркнул Уайт.

— Будьте добры, — попросил Зет юношу, — озвучьте список вакансий.

Молодой человек пожал плечами.

— Как вам угодно. Но лично я знаю с десяток более приятных способов самоубийства.

— Оставьте их себе! — неожиданно разозлилась Несс. — У вас есть список или нет?

— Разумеется, есть. Но, должен предупредить, вакансии, мягко говоря, не самые престижные. Собственно говоря, это работа, которую до недавнего времени выполняли роботы с IQ от сорока до пятидесяти. Страшно подумать, что будет, когда чертовы аболиционисты доберутся до меньших IQ.

— Действительно, не будем этого дожидаться, — усмехнулся Зет. — Давайте посмотрим, что у нас есть сейчас.

Молодой человек сдернул с рабочего стола лист бумаги.

— Отлов и последующая утилизация обездомевших животных, — объявил он.

Несс передернуло. Зет поморщился.

— Понимаю, — кивнул юноша, — и полностью разделяю ваши чувства. Далее по списку идет оказание интимных услуг. Зарплата, к слову, побольше, чем у меня.

Несс фыркнула, но Зет даже не улыбнулся.

— Не мое, — коротко ответил он.

Юноша кивнул и принялся перечислять дальше:

— Испытатель градусников… Погодите кивать, они ректальные… А также клизм, уток и прочей больничной утвари. Я же говорил… Так. Дальше… Ну, это вам не подходит…

— Почему это? — насторожился Зет.

— Потому что здесь написано: «Дегустатор алкогольной и табачной продукции».

— Это мне очень даже подходит! — возразил Зет.

— Едва ли у вас хватит здоровья. Требования достаточно высоки. 60 сигарет и что-то порядка двух литров за смену. Видно, нормативы еще не пересчитали…

— Ясно. Что у нас дальше?

— Дальше, — молодой человек немного отстранил и снова приблизил к глазам бумажку, — Тут написано: «Служба очистки».

Он поднял брови. Уайт поднял брови. Несс с Зетом сделали то же самое.

— Не понимаю, — пробормотал юноша, рассматривая бумажку. — Должно быть, какая-то ошибка… А, нет!

Он вздохнул с облегчением.

— Ну конечно! Служба очистки городской канализации.

— Не верю в такие совпадения, — сказал Зет. — Какие там обязанности?

Юноша пожал плечами.

— Понятия не имею. Честно говоря, был уверен, что канализация не используется уже лет двести. Вы где-нибудь видели унитаз без расщепителя?

— Неважно. Все равно это единственное, что я умею. Еще что-нибудь об этой работе известно?

— Вот здесь, в графе «причина заявки», что-то приписано от руки.

— А именно?

Юноша близоруко сощурился и по слогам прочел: «Ива-на сож-ра-ли кры-сы. Гов-но при-бы-ва-ет. SOS!»

Голова Уайта поморщилась. Несс с Зетом переглянулись.

— Говно прибывает, — мечтательно повторил Зет. — Можете не продолжать. Это работа моей мечты. А сколько, вы сказали, за нее платят?

Молодой человек заглянул в бумажку и назвал цифру.

— Вдвое меньше, чем здесь, — тихо сказала Несс.

— Втрое больше, чем пособие, — возразил Зет.

— Больше, чем в других местах, — заметил молодой человек, разглядывая свою бумажку.

— Понятно, — решительно сказал Зет. — Думать нечего, надо смотреть. Как с ними связаться?

— Ну, — протянул молодой человек, — тут указан телефон. А вы что, правда поедете?

— Почему бы и нет? — хмуро спросил Зет.

В глазах молодого человека появился лихорадочный блеск.

— А можно?.. Можно я буду вести репортаж об этой поездке в своих «Еще Живых Одноклассниках»? Это будет бомба!

— Нельзя! — отрезал Уайт. — И вообще, дорогие мои, у меня минута до совещания, поэтому я вас покидаю. Настоятельная просьба не принимать никаких решений и ничего не подписывать до моего возвращения. Договорились?

Он подозрительно посмотрел на Зета.

— Заметано, — кивнул тот, и голова Уайта исчезла.

— Давайте позвоним, — повернулся Зет к молодому человеку.

Тот вяло пожал плечами.

— Послушайте, ну что вам стоит? Я просто прикреплю к вам крохотный передатчик...

— Прикрепляйте к себе и поезжайте, — отрезала Несс. — Тут вам не зоопарк. Вы будете звонить или нет?

Молодой человек набрал номер.

— Слушаю, — ответил на другом конце провода хриплый глухой голос.

— Из Службы занятости вас беспокоят, — сообщил молодой человек. — Вы размещали вакансию...

— Два года назад, — перебил его голос.

— Возможно. Но тут, знаете, не сильно много желающих...

— Ты что же, сучонок, мне еще дерзить будешь? — тут же озлился голос. — Смотри, я ведь до тебя доберусь, ты у меня вмиг манерам научишься. Я же в твой грязный рот вставлю твои чистые ноги и...

— Прошу вас, — поспешно перебил его сильно побледневший молодой человек. — Не надо мне угрожать. От этого мне может сделаться дурно, и мы впустую потратим много времени...

Некоторое время было слышно только тяжелое дыхание на другом конце линии. Наконец там успокоились.

— Ладно. Я только никак в толк не возьму. Зачем ты мне звонишь-то, если такой убогий?

— У меня есть соискатель на вашу вакансию, — сообщил молодой человек. — Он стоит сейчас прямо передо мной.

— Дай ему трубочку, — прохрипели на другом конце линии.

Молодой человек поспешно отдал трубку Зету.

— Здравствуйте, — неуверенно проговорил тот.

— Без церемоний, друг, — загремел голос, — а то мне может стать дурно, и мы напрасно потратим время.

В трубке раздался сатанинский хохот.

— Так ты что, серьезно работу ищешь? — отсмеявшись, недоверчиво уточнили в трубке.

— Да, но хотелось бы сначала подробней узнать условия...

— Как сыр в масле, — перебил его голос. — Вот какие условия. Будешь у меня кататься как сыр в масле. Га-ран-ти-ру-ю! Так чего, по рукам, что ли? Тогда завтра прям и начнешь.

— Завтра? — неуверенно переспросил Зет.

— Ага. Дел-то у тебя, как я понимаю, немного. Так что давай, записывай адрес...



***



На улице Несс с сомнением проговорила:

— Ты уверен? Все эти страшилки про Загород...

— Я одолжу машину, — изрекла, появившись из ниоткуда, голова Уайта. — У меня все равно пока нету прав. А с таким уровнем защиты можно спокойно прокатиться хоть в ад.

Уайт смущенно хмыкнул.

— Вы, кстати, знакомы. Это Той. Немного улучшенный и тюнингованный, но это он.

Зет энергично замотал головой.

— Без него не пущу, — отрезала Несс. — Погоди-ка.

Она наклонилась к Зету, разглядывая какую-то пушинку на его пальто.

— Вот гаденыш! — проговорила она, осторожно снимая пушинку и кладя ее на ладонь. — Все-таки прицепил свою дурацкую камеру.

— Привет одноклассникам! — пропела она, прихлопывая камеру другой ладонью.





  1. 6. Y





— Нет-нет-нет, па, только не про круглый хлебец! Ну сколько можно!

— Ну, тогда...

— И не про яйца. Все равно их уже больше некому нести. Курица снесла, страус снес, даже утконос снес. Ты издеваешься?

Уайт откачнулся на стуле и закрыл глаза. Ничего. Совсем ничего. Непроглядная багровая тьма. Он нырнул в нее и некоторое время летел — или падал — вперед. Бесполезно. Пустая багровая бесконечность. Он вернулся и через силу начал:

— Однажды... Воздушный Джек... Точнее, Каменный Доктор...

Его глаза, беспомощно шарившие по комнате, остановились на часах. Без четверти семь. Зет уже, должно быть, в пути.

Уайт вздрогнул и выпрямился.

— Однажды, — все увереннее и увереннее заговорил он, — Каменный Доктор заманил Джека в типографию. Ну как? Как обычно: придумал что-то. Скорее всего, украл девушку Джека и позвонил, чтобы тот явился ее спасать. Вы фильмов, что ли, не смотрите?

— Что еще за девушка? — удивился Твик.

— Тоже воздушная? — уточнил Квик.

— Наверное, нет, — усомнился Мик и смутно спросил: — А как же они тогда с Джеком дружат?

— Без понятия, — отрезал Уайт. — Уж как-нибудь.

— Ладно, — неуверенно протянул Твик. — Проехали. А что было дальше?

— А дальше была глубокая ночь. В типографии, кроме Джека и Доктора, никого не было...

— А девушка? — встрял Мик.

— Сказано ж тебе, — зашипели на него братья, — не было ее там. Наврал Док.

— Именно, — кивнул Уайт. — Девушка преспокойно спала себе дома и ни о чем не догадывалась. А в типографии было темно, пусто и страшно. Сонно гудели огромные машины, перемигивались разноцветные лампочки да тихо шуршали бесконечные листы газет, ползущие по конвейеру. Представляете? Эдакая огромная змея в белой чешуе, с монотонным шорохом скользящая по бесконечным и пустым темным залам.

Мик поежился.

— Джек подошел к конвейеру и включил фонарик. В пятне желтого цвета кишели мелкие черные букашки-буковки. Джек уже почти отвернулся, когда в круг света въехал лист, на котором блестящими, точно мокрыми, красными линиями была нарисована стрелка. Стрелка указывала против хода конвейера.

Продолжая светить на конвейер, Джек двинулся в указанном направлении. Через некоторое время в круг света вплыла красная надпись: «Ближе». Потом еще одна: «Еще ближе».

И чем ближе подходил Джек к началу конвейера, тем громче становилось гудение машины, производившей газеты. Судя по всему, эта машина была огромна. Вскоре гудение превратилось в рев, который заполнил собой все пространство, заменив собой даже свет и запах. Следующую газету с надписью Джек нашел уже на полу: «А теперь наверх». Джек поднял голову и увидел лестницу, которая вела куда-то наверх, теряясь там в темноте. Джек, не раздумывая, стал подниматься.

— Казалось, — продолжал Уайт, не сводя остановившегося взгляда с кухонных часов, — этот подъем будет бесконечным. Но, как и все на свете, лестница кончилась, и Джек уперся в перила, ограждавшие крохотную площадку, зависшую в воздухе высоко над работающей машиной. «Теперь!» — выскользнула из темноты красная надпись на очередном газетном листе. Этот висел прямо на перилах. Джек перегнулся и посмотрел вниз.

«Теперь!» — выдохнул Каменный Доктор, выступая из тьмы и толкая Джека в спину.

И, который раз в своей жизни, Джек полетел навстречу неминуемой смерти. Луч света от фонарика то выхватывал серые стены, то освещал приближающееся чрево огромного механизма. Защитный кожух был снят, и тысячи шипов, молоточков и шестеренок пережевывали сырую бумагу, набивая ее новостями, сплетнями, политикой и рекламой.

Туда, зажмурившись в последний момент, и обрушился Воздушный Джек, расплескав по всему машинному залу буквы, кровь и мозги. Машина чуть запнулась, перемалывая Джека, хрустнула раз-другой чем-то твердым, и вернулась к своему прежнему ритму, только на выходе теперь вместо белых листов выходили сквозь красные, а вместо новостей, политики и рекламы на них пропечатывались теперь глаза Джека, его мозги и нутро. Из одного листа торчали осколки позвоночника, на другом...

— Прекрати! — выдохнула Тесс.

Уайт очнулся и одним взглядом вобрал в себя белые лица жены и детей. Он судорожно вдохнул, зажмурился и стиснул виски трясущимися руками.

— Да, конечно. Простите. Не знаю, что...

Он взглянул на часы.

— Мне пора.

Он вскочил и выбежал из кухни. Не мог же он, в самом деле, опоздать на работу.





  1. 7. Z





Да, Зет уже был в пути. Проводив его, Несс сварила себе кофе и устроилась на диване с томиком «Войны и мира» Толстого, подаренным ей на день рождения. Несс перелистала страницы и потянула носом. Этот запах... Самая настоящая бумага... Жуткая роскошь. Жаль, что день рождения бывает так редко. Несс счастливо вздохнула и открыла книгу на первой странице.

«— Ну, здравствуйте, здравствуйте. Я вижу, что я вас пугаю, садитесь и рассказывайте.

Так говорила в июле 1805 года известная Ирина Петровна Васина, фрейлина и приближенная императрицы Марии Феодоровны, встречая важного и чиновного князя Василия, первого приехавшего на ее вечер. Ирина Петровна кашляла несколько дней, у нее был грипп, как она говорила (грипп, как и «Грипповал», излечивающий недуг за считанные секунды, был тогда новое слово, употреблявшееся только редкими). В записочках, разосланных утром с красным лакеем, было написано без различия во всех:

«Если у вас, граф (или князь), нет в виду ничего лучшего и если перспектива вечера у бедной больной не слишком вас пугает, то я буду очень рада видеть вас нынче у себя между семью и десятью часами. Ирина Васина».

— О! какое жестокое нападение! — отвечал, нисколько не смутясь такою встречей, вошедший князь, в придворном, шитом мундире от Зуццо, в чулках от Зверццо, башмаках от Зарццо, при звездах, со светлым выражением плоского лица. Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды, и с теми тихими, покровительственными интонациями, которые свойственны состарившемуся в свете и при дворе значительному человеку. Он подошел к Ирине Петровне, поцеловал ее руку, подставив ей свою надушенную «Блаженством Вечности» и сияющую лысину, и покойно уселся на диване».

Лицо Несс вытянулось. Ну что за сука эта Ирина Петровна Васина! Ну, проплатила бы роль в каком-нибудь любовном романе, где ей наверняка самое место, никто и слова бы не сказал — так нет, Толстого ей подавай! Спасибо хоть не Наташа. Хотя... Несс перелистывала страницы... Наталья Рожкова, Андрюшенька Волков (RIP), Педро Безногов...

Немыслимо! Бедный Зет! Столько денег...

Она отшвырнула книгу. Осмотрела комнату, вздохнула и включила было связь, но тут же опомнилась, подобрала книгу с пола, раскрыла ее на середине и только тогда уже набрала Зета. Тот, разумеется, ругался с Тоем.

— Не понимаю, — возмущался тот, — что машина моего класса может делать в таких местах?

— Класс классом, — огрызался Зет, — но ты все-таки машина, а не принцесса.

— Среди машин тоже бывают принцессы. И принцы. И я, кстати, решительно не понимаю, каким образом вы снова оказались на моих сиденьях... Вас, сколько я знаю, рассчитали...

— Спроси у хозяина, — посоветовал Зет.

— Обязательно спрошу, — мрачно пообещал Той.

Несколько минут ехали молча.

— Эта дорога меня убивает, — снова начал Той.

Зет молчал.

— Кроме того, я не понимаю, куда ехать, — продолжал Той. — Для этой... местности... даже не существует нормальных карт. И я прекрасно понимаю почему. Нормальные машины тут не ездят.

— Мальчики, не ссорьтесь, — вмешалась Несс.

Мальчики фыркнули и погрузились в мрачное молчание.



***



Как ни всматривался Зет в окружающий пейзаж, границу между городом и Загородом он пропустил. А может, ее и не было. Скорее всего, не было, решил он. Просто с каждым километром дома становились все ниже и дряхлее, обрастая вдобавок снизу какой-то дрянью. Это была белая шершавая субстанция: не то короста, не то плесень, которая неумолимо ползла с земли вверх по стенам.

«Может, и впрямь нет границы? — размышлял Зет, задумчиво глядя в окно. — Может, все дело в количестве денег? Куда-то же ведь деваются все те люди, которых выселяют из центра. И, в конце концов, куда-то же денемся и мы с Несс. Вопрос только — куда. Может быть, в эту отвратную стоэтажку? Или вон в ту? Или и это уже для нас дорого и наше место еще дальше? Не дай бог. Это было бы чересчур».

Он потер виски, надеясь прогнать зарождающуюся в голове боль.

— Той, у тебя точно все хорошо с фильтрами?

— Да, — отозвалась машина.

— А почему я тогда все слышу?

«Все» означало оглушительную какофонию несущихся извне звуков. Поток был настолько плотным, что Зет даже не мог разобрать слов.

Той промолчал.

— Я связался со службой поддержки, — сообщил он через минуту. — Они не могут гарантировать устойчивую работу фильтров вне города. Говорят, ни один вокабулярный блок не справится с местным жаргоном. Говорят, единственное, что здесь точно работает, — это беруши.

Зет выругался.

— Что еще за беруши?

— Устройство для механической блокировки звуковых волн, — сообщил Той. — Фрагмент плотного эластичного материала, закладываемый в ушную раковину.

— Давай, — решил Зет. — У меня сейчас голова лопнет.

— Откуда они у меня? — огрызнулся Той. — У меня аптечка, а не помойка.

— А вата? — не сдавался Зет. — Вата есть?

— Вата есть, — нехотя признал Той, выдавая требуемое.

С ватой в ушах и впрямь стало полегче. Они ехали уже больше часа. Зет снова уставился в окно. В домах, выстроившихся вдоль обочины, было никак не больше тридцати этажей.

— Странно, — проговорил Зет вслух. — Готов поклясться, что такие перестали строить уже лет как двести. И именно потому, что у них был слишком маленький срок годности. То ли пятьдесят, то ли сто лет — не помню. А вот, однако ж, стоят. Нет, ты посмотри, там в некоторых окнах свет. Мать честная, да ведь в них живут!

Той не ответил.

Когда за окном потянулись дома в двенадцать этажей, Зет не выдержал.

— Той, а нам еще долго? — спросил он, вытаскивая из правого уха вату. — А то, чувствую, скоро пойдут землянки.

— Нет, — неожиданно сообщил Той, резко сворачивая. — Уже приехали.

Они проехали мимо длинного приземистого дома, который показался Зету бесконечным, свернули в арку и остановились посреди мрачного и глухого колодца с дюжиной подъездов по кругу. Вокруг не было ни души. Впрочем, не было и света в окнах. Зет поежился.

— Ты уверен? Ну и местечко.

Он приоткрыл дверь.

— Вы же не собираетесь меня здесь оставить? — заволновался Той.

— А какие варианты?

— Я мог бы отъехать куда-нибудь и вернуться к вечеру…

— Ага. Отъехал бы. До первого патруля. Спасибо, проходили. Нет уж, жди здесь.

Он решительно засунул вату обратно в ухо, выбрался из машины и посильнее хлопнул дверцей.



***



Оказавшись на свежем воздухе, он первым делом вынул носовые фильтры и осторожно потянул носом. Запах ему понравился: в отличие от города, где воздух был пропитан парфюмом и запахами еды, здесь пахло крепким табаком, алкоголем и еще чем-то трудноопределимым, но очень свежим.

— Наверное, деревья, — решил Зет, с любопытством оглядываясь.

То ли замыкающиеся кольцом стены дома, то ли расположенные по кругу двенадцать забранных толстыми решетками подъездов, но что-то решительно напомнило ему арену римских амфитеатров, как их изображают в учебниках истории. Казалось, в любую секунду одна из решеток поднимется, выпуская что-то хищное и могучее.

Зет поежился. В этом дворе-колодце он был совершенно один. Ни звука не доносилось из темных окон. Зет отыскал взглядом нужный подъезд и уже направился было к нему, но снова остановился. Та белая плесень, покрывавшая все здания Загорода, которую он приметил еще по дороге... Не обошлось без нее и здесь. Начинаясь у самой земли, она жадно ползла вверх, покрывая стены домов, фонарные столбы и даже стволы деревьев. Казалось, это движение вверх можно было заметить взглядом. Зет присмотрелся и вздрогнул: плесень действительно едва заметно шевелилась. Зет инстинктивно взглянул под ноги — но нет, на него плесень не посягала. Он подошел поближе к стене и замер, пораженный. Нет, не плесень — бумага. Бумажные объявления с бахромой отрывных полосок с адресами и телефонами. Никому и в голову не приходило очищать стены от старых объявлений. Новые просто клеили сверху — и, судя по всему, делали это уже не один век. Зет присмотрелся: «...отомственная гада... Кредит без пору… Увеличим пен… Пенсионный фонд при… Устали пла… Только сего… Приворо… Сни… Сда… Сним… Пом… Вылеч… Зво...»

Бумажная реклама… Надо же! Кто бы мог подумать, что ей еще где-то пользуются. Казалось, Зет попал в игрушечный город, сделанный из папье-маше, где все — стены домов, фонарные столбы, деревья — состояло из кусков бумаги, вкривь и вкось наклеенных друг на друга. Когда налетал ветер, все эти кусочки и лоскутки начинали трепетать и топорщиться. Казалось, налети порыв посильнее — и весь город снимется с места и умчится за горизонт вихрем опавших листьев.

Зет осторожно провел рукой по стене. Да, бумага. И не один десяток слоев. Невероятно. Он с трудом оторвался от этого зрелища и толкнул дверь подъезда.





  1. 8. Y





— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Присаживайтесь, пожалуйста. Чем могу служить?

— Я бы хотел... как бы это получше выразиться...

— Да-да?

— Я бы хотел отменить коррекцию.

— Простите?

— Отменить. Изменения.

— Как это?

— Ну вот, в договоре написано: «Перед началом коррекции в обязательном порядке создается резервная копия личности... т-т-т... на случай непредвиденных осложнений… т-т-т… а также неудовлетворительного результата коррекции».

— Совершенно верно. И что?

— И вот, я хочу вернуться к этой резервной копии, поскольку результат неудовлетворителен.

— Неудовлетворителен?

— Совершенно.

— Вы понимаете, что средства не возвращаются? Параграф семнадцать, пункт...

— Процедуру оплачивал работодатель.

— Ах, вот как... В этом случае потребуется его согласие на отмену.

— Не помню, чтобы видел что-то подобное в договоре...

— Разумеется, кто ж их читает? Тем не менее это оговорено в параграфе восемнадцать, пункт три.

— Понятно. Кроме согласия, еще что-нибудь нужно?

— Нет, только ваше заявление.

— Отлично. Заявление у меня есть.

— Давайте, я посмотрю. Так... так… Это, к сожалению, не годится.

— Что-то не так?

— Дата.

— Дата?

— Да, вы подписали это вчера. Точнее, вы подписали это после коррекции, являясь уже новой личностью.

— Вы шутите?

— Нисколько. Согласитесь, что, даже если подходить к делу чисто формально, только сама личность вправе отменять собственные распоряжения.

— То есть я должен был написать это заявление до коррекции?

— В общем, да.

— Но это же бред. Каким образом?

— Признаться, я затрудняюсь ответить вам на этот вопрос.

— Иными словами, никто и никогда этого не делал?

— К сожалению, я не располагаю подобной статистикой.

— Хорошо, зайдем с другой стороны. Я желаю подвергнуться новой коррекции. Разумеется, платно.

— Сожалею, но и это невозможно. В параграфе девятнадцать это подробно объяснено. Повторная коррекция строжайше запрещена. Слишком велик риск для психики.

— Не может быть. Наверняка кто-нибудь да делает.

— Кто-нибудь наверняка делает, но, во-первых, я бы очень не советовал к ним обращаться, а во-вторых, у них нет резервного профиля вашей личности.

— Ясно. До свидания.

— Но погодите, куда же вы? Давайте поговорим. Если у вас есть проблема, мы постараемся ее решить. Всегда существует какой-то выход. Всегда.

— Вы — моя проблема. И мне совершенно точно не понадобится ваша помощь в ее решении. Но вы абсолютно правы: всегда есть какой-то выход.





  1. 9. Z





Из-под ног с воем шарахнулась тощая драная кошка. В тусклом свете одинокой лампочки смутно виднелись разрисованные стены и несколько сколотых ступеней, ведущих вниз.

Спустившись по ним, Зет уперся в следующую дверь. Эту пришлось открывать уже двумя руками. За ней оказалось помещение, живо напомнившее Зету компьютерные игры из детства. Металлические стены в проржавевших заклепках, огромные вентили, переплетение грязных труб, капающая откуда-то вода и зарешеченные лампы, льющие пыльный и приглушенный свет.

Помещение выглядело заброшенным. Пол был усеян газетами и пустыми бутылками. На столе в углу валялась засаленная свалявшаяся меховая шапка. В другом углу виднелась тяжелая металлическая дверь с крохотным пыльным иллюминатором. Уже по толщине петель и размеру запиравшего дверь вентиля ясно было, что ничего хорошего за ней быть не может. Таблички «Осторожно» и «Не влезай — убьет», болтавшиеся на двери, казались совершенно лишними.

Недоверчиво оглядываясь, Зет вошел и осторожно вытащил из ушей беруши. Удивительно, но здесь было тихо: настолько, что звуки капающей где-то воды казались оглушительными. Чувствуя себя героем дешевого фильма ужасов, в котором любому ясно, что вот именно в этот маленький иллюминатор заглядывать нельзя ни при каких обстоятельствах, Зет медленно двинулся в его сторону. В груди появился странный холодок, рука с дрожащими пальцами сама потянулась вперед.

Движение за спиной он почувствовал кожей. Такое странное ощущение чуть пониже шеи. Должно быть, у предков там поднималась шерсть. Шерсти у Зета на загривке не было, а ощущение — было. Он заставил себя обернуться и зажал рот ладонью, сдерживая крик: лежавшая на столе меховая шапка зашевелилась и вдруг резко взмыла под потолок.

Зет, не помня себя, в один прыжок оказался у выхода. Его правая нога опустилась на пустую бутылку и, отбросив ее, взлетела в воздух. За ней последовала вторая, и Зет грохнулся на пол, больно ударившись копчиком. Он приподнялся на руках и, подтягивая колени, спиной вперед пополз к выходу.

Шапка между тем потянула за собой сначала кошмарную разноцветную маску, а затем мятый и грязный синий комбинезон. Все это тихонько раскачивалось теперь в воздухе, отделенное от Зета всего парой метров. Потом маска начала медленно поворачиваться к Зету. Бездушный взгляд бездонных голубых глазниц безразлично скользил по стенам, приближаясь к Зету. Чтобы не закричать, тому пришлось закусить рукав куртки. Наконец их глаза встретились. Маска несколько секунд взирала на Зета сверху, очевидно пытаясь понять, что это и откуда взялось. Потом рукав комбинезона резко дернулся вперед, оттуда вынырнула красная растопыренная клешня и сунула под нос Зету маленькую цветную коробочку.

— Угощайся, друг, — сипло прогудела маска.

Зет вжался в стену, пытаясь рассмотреть подношение. Сигареты. Это были сигареты.

— Сигареты «Канал», — подтвердила маска. — Хоть в рот, хоть в анал.

И поскольку Зет продолжал молча таращиться на пачку, маска игриво продолжила:

— Держи папироску, у тебя брюки в полоску.

Зет вдруг заметил, что снова дышит. Он осторожно перевел взгляд выше.

То, что он принял за меховую шапку, оказалось спутанной и сальной черной шевелюрой, из-под которой выглядывали два мутных голубых глаза. Лицо, из которого они смотрели на Зета, казалось, наспех слепили из бордового пластилина. Нос пытались переделать раз пять, да так и плюнули, со зла придавив пальцем. После чего раскрасили получившееся во все цвета радуги. На лице существа не было ни единого клочка кожи, не покрытого жуткой татуировкой.

— «Канал» не берешь, — существо укоризненно потрясло пачкой перед носом у Зета, — где силы возьмешь?

— Спасибо, — выдавил Зет. — У меня свои.

— Свои по спине ползают, — мгновенно отреагировало существо. — Бери, говорят, пока дают.

Зет послушно протянул руку и вытащил из мятой пачки сигарету. Половина табака тут же просыпалась из нее на пол.

— Мусором сорить — природе вредить, — назидательно заметило существо, щелкая зажигалкой и поднося ее к сигарете Зета.

Мутные глаза существа ощупали лицо Зета, вразнобой поползли вправо и, наткнувшись на что-то за его спиной, один за другим остановились. На лице существа появилось выражение крайнего изумления.

Зет осторожно обернулся и обнаружил на стене большой ржавый циферблат. В него-то и всматривалось существо.

— Двадцатая минута! — взревело вдруг существо. — Опаздывать не круто!

На секунду задумалось и хмуро добавило:

— Чтобы последний раз.

Зет поспешно кивнул.

— Тебя как звать? — тут же смягчилось существо.

— Z368AT, — сообщил Зет.

— Я серьезно, — обидчиво поморщилось существо.

— Зет.

— Здесь, — существо обвело рукой помещение, — все свои. Ты и я. А больше дураков тут сидеть нету. Я — Джонни. Начальник. Садись.

Он ткнул в сторону стола. Зет подошел и сел. Джонни тоже уселся, не сводя с Зета озадаченного взгляда.

— Как же ты дожил до этого дня, друг? — удивленно проговорил он. — Такой...

— Какой? — в свою очередь удивился Зет.

— Ну, такой… Хрустальный, — ухмыльнулся Джонни.

Зет молча пожал плечами.

— Да ты не злись, — добродушно проговорило существо по имени Джонни. — Тут ведь работа такая… физическая…

— Я справлюсь, — сказал Зет.

— Ну и ладно, — кивнул Джонни. — В таком разе приступим.

Он выудил из-под стола бутылку без этикетки и два стакана. Налив в каждый на два пальца прозрачной жидкости, он протянул один Зету.

— Будем!

Зет понюхал и улыбнулся.

— Никто не пьет на работе.

Джонни серьезно покачал головой.

— Все пьют. Дома разве успеешь. И потом, — важно добавил он, — производственная необходимость.

Он залпом опрокинул стакан и, крякнув, вытер рот тыльной стороной ладони. Потом удивленно уставился на Зета.

— Ты чего?

— Сейчас ведь еще только утро, — попробовал объяснить Зет.

Джонни удивился.

— И ты собираешься сидеть тут со стаканом в руке до вечера?

Зет вздохнул.

— Производственная необходимость, — напомнил Джонни.

Зет, покачав головой, поднял стакан и залпом выпил. Жидкость обожгла горло, кипятком прокрутилась в желудке и тут же ударила в голову. Зет закашлялся.

— Что это было? — выдохнул он. — Водка?

— Если бы, — вздохнул Джонни. — Портвейн.

Он достал сигарету и, закурив, выпустил к потолку облако вонючего дыма. «Канал» лучше в анал», — неожиданно подумал Зет.

— Ну, работа не ждет, — объявил Джонни через минуту. — По второй.

— Простите, а в чем состоит работа? — нетвердо спросил Зет после третьей.

Джонни посмотрел на него очень внимательно.

— Мы уже работаем, — веско сообщил он. — Чего тебе еще?

Зет вдруг с ужасом понял, что картинка перед глазами временами двоится. Он помотал головой, и два Джонни ненадолго слились в целое.

— Что-то мне нехорошо, — заплетающимся языком сообщил Зет.

Джонни важно кивнул.

— Хрусталь, он такой. Ты лучше приляг пока. Вон там, у стены, скамеечка. Ложись-ложись, а я пока подежурю.

И он неустанной рукой наполнил стакан.

Зет с трудом поднялся на ноги и, держась за стену, побрел к скамейке. На половине дороги его мозг отключился. Ноги, бесцельно сделав по инерции еще несколько шагов, подогнулись и плавно опустили хозяина на пол.





  1. 10. Z + Y





— Так что же, выходит, все уже решено? — спросил Уайт.

Зет и Несс одновременно кивнули головами. В кафе, кроме них, никого не было, не считая выстроившихся у стены официантов. Их выпуклые линзы неотрывно смотрели на посетителей. Уайт поежился.

— Мне будет вас не хватать, — признался он.

— Да брось, — отмахнулся Зет. — Час или два езды. Мы с Несс вчера ездили, подыскивали квартиру.

— Ты не поверишь, — оживилась Несс, — как там все дешево.

Уайт улыбнулся.

— Это хорошо, — сказал он. — Но что же ты будешь там делать?

— То же, что и здесь, — легкомысленно отозвалась Несс.

— Единственный настоящий минус, — вмешался Зет, — это чертова реклама. Она, конечно, и здесь чертова, но здесь ее можно хоть отключить. А там ни один фильтр нормально не работает. Другая лексика, другой жаргон, другие идиомы... Ассортимент, в конце концов, другой, и целевая аудитория. Это мне в службе поддержки объясняли. Никаких, сказали, гарантий. Только эти… как их… опять, черт, забыл... Беруши! Ты знаешь, что такое беруши?

Уайт с улыбкой кивнул.

— Ну, таких ты еще точно не видел, — сказал Зет, вытаскивая из кармана картонную коробочку. — Вкладыши противошумные. Кимрская фабрика имени Горького. Три тысячи штук. И все из ваты. Боюсь даже представить, какой это год. А там их — в любой аптеке. Попробуй.

Уайт послушно вставил беруши в уши.

— Ну как? — заорал ему Зет на все кафе.

Запыленные линзы официантов с тихим жужжанием повернулись.

— Один нукак, — ушла на кухню команда.

— Запрос отклонен, — пришел ответ с кухни, — нукак не поддерживается.

— Один из официантов оторвался от стены и подкатил к столику.

— Я сожалею, — сообщил он, — но нукака сегодня нет. Желаете заказать что-то еще?

— Нет, — улыбнулась роботу Несс. — Пока ничего не нужно.

— Ну как? — снова заорал Зет, показывая Уайту пальцем на уши.

— Отлично, — прокричал тот в ответ.

Линейка официантов у стены нервно переглядывалась.

— Мальчики, — прокричала Несс, — хватит орать! Вы расстраиваете официантов.

Зет и Уайт одновременно повернули к ней головы.

— Выньте уже эту дрянь из ушей! — прокричала Несс, показывая руками.

Уайт и Зет подчинились.

— Хорошая вещь, — согласился Уайт. — Купите мне пару упаковок, если не трудно. Но, честное слово, лучше бы вы передумали! Ну куда вы поедете, зачем? Там ведь все чужое! Оставайтесь, правда!

— Дружище... — начал Зет.

— Милый Уайт, — мягко перебила его Несс. — Ты не понимаешь. Все изменилось. Мы уже не можем здесь жить. Даже если сложить наши пособия, этого не хватит, чтобы снимать здесь квартиру. И заметь, здесь — это не в центре. Здесь — это в городе. А ведь нужно еще на что-то жить...

— Я мог бы одолжить, — поспешно сказал Уайт.

— И еще раз одолжить. И еще, — засмеялся Зет. — Нет, Уайт, ты и сам знаешь, что это не выход. Да не переживай ты, мы ведь не на другую планету переезжаем. Мы будем приезжать на выходные, а ты станешь навещать нас там. Поверь, все будет почти как раньше.

— Нет, не будет, — серьезно сказал Уайт.

Зет и Несс переглянулись.

— У тебя все хорошо? — озабоченно спросила Несс.

— Все просто отлично, — поспешно ответил Уайт и закашлялся так ужасно, что откуда-то из подсобки вывернулся, с сиреной и мигалками, белоснежный кругленький доктор последней модели и на всех парах помчался к их столику.

Уайт замахал на него руками и через силу выдавил:

— Нет, не отлично. Совсем не отлично.

Кашель утих. Доктор подозрительно выкатил на Уайта линзы, но, не найдя, по-видимому, никаких отклонений, неохотно укатил прочь.

— Вот примерно такая фигня, — отдышавшись, сообщил Уайт, — начинается всякий раз, как я делаю что-то не так.

— Что значит не так, Уайти? — спросила Несс.

— Не так, как полагается делать сознательному гражданину и ответственному работнику. В данном случае — говорить неправду.

— Господи! — в один голос сказали Зет и Несс.

— С этим можно что-нибудь сделать? — спросил Зет.

— Не уверен, — кисло ответил Уайт. — Но я над этим работаю.

Он неожиданно улыбнулся.

— Во всем есть свои плюсы. Теперь я устроен так, что обязательно должен решить поставленную задачу. Так что рано или поздно я ее, б...

Уайт закашлялся.

— ...решу! — выдавил он, хватаясь рукой за бок.

— Ох ты ж, — прошептал Зет.

— Давайте лучше не будем об этом, — попросил Уайт. — Расскажите лучше, что за работа, что за район, что за квартира? Как там вообще, в этом Загороде? Если хотя бы половина из того, что о нем рассказывают, правда...

Зет пожал плечами.

— Нет, конечно. В целом те же люди, та же работа. Есть, конечно, как ты говоришь, нюансы, но куда ж без них?

Они помолчали.

— Господи, — проговорил Уайт, — тошно-то как. Знаю, нельзя так говорить, но у меня такое чувство, что я больше вас не увижу.

Он сплюнул через плечо и трижды постучал костяшками пальцев об стол.

— Последнее время, знаете ли, — он хмуро усмехнулся, — у меня появилось что-то вроде видений. Очень странно.

Он резко вскинул голову и окатил друзей пронзительным ледяным взглядом.

— И самое странное то, что они, как и я, похоже, никогда не врут.





  1. 11. Y





— Пап, а почему ты нам больше не рассказываешь про Джека?

Уайт испуганно посмотрел на Тесс.

— Потому... потому что... — неуверенно начала та.

— Потому что Джек помер, — зло закончил Твик.

— А если и выжил, все равно уже не торт, — хмуро добавил Квик.

— Выжил? — ухмыльнулся Твик. — После предыдущей-то серии? Да ты хоть помнишь…

— Мальчики, прекратите! — вмешалась Тесс. — Папа тогда неудачно пошутил. Разумеется, Джек жив.

— Правда, жив, пап?

Три пары глаз с надеждой уставились на Уайта.

— Конечно, — улыбнулся тот. — Пришел в себя, отдохнул немного и стал как новенький. Вы же знаете Джека. Его так просто не возьмешь.

— Ур-ра! — радостно завопил Мик и тут же нахмурился.

— А Доктор?

— Доктор, к сожалению, тоже отдохнул. В том числе и от Джека, — со вздохом признался Уайт. — И, боюсь, пока отдыхал, со скуки напридумывал целую кучу коварных планов. Так что стоило Джеку закрыть больничный, как у них случилась очередная стычка.



***



— Начать, наверное, стоит с того, что у Каменного Доктора, черт его знает с каких пор и откуда, хранилась урна с прахом Лернейской гидры. Хотя нет, откуда — это понятно. Большинство злодеев стоят друг за друга горой. Те, что еще живы, заботливо ухаживают за могилками тех, кто уже почил. Хранят в качестве сувениров и амулетов их вещи, забирают себе оставшихся без хозяев питомцев, какими бы страшноватыми они ни были, и все такое. Вот и Доктор хранил изрядную коллекцию артефактов, оставшихся от злых гениев прошлого. В том числе и старинную амфору с прахом Лернейской гидры. По легенде, конечно, Геракл ее закопал, да еще и придавил сверху здоровенным камнем... Но злодеи, вы же знаете, никогда не унимаются. Нашлись поклонники, которые камень свернули, гидру выкопали, торжественно сожгли, а прах поместили в урну. Вот его-то Док и хранил у себя в числе прочих реликвий. Сентиментален он был до ужаса.

Но это так... отступление. Началось-то с того, что Док выследил Воздушного Джека, когда тот завтракал.

Ну хватит перебивать. Сами можете догадаться, не маленькие. Чем, по-вашему, питается ветер? Конечно. Листьями. Джек, например, предпочитал эвкалипты. Ну и вырастил для себя рощицу в укромном местечке. А Док выследил. Сначала-то он думал просто срубить все под корень и уже даже вытащил карманную бензопилу, но вдруг застыл на месте, задумался, и губы его искривились в отвратительной злобной усмешке.

Он терпеливо выждал, пока Джек вволю выпасся среди своих эвкалиптов и, сытый, удалился на подвиги. После этого Док достал походный набор плотника, и до самой ночи из рощицы доносились стук топора, молотка и визг пилы.

А на следующий день изумленный Джек обнаружил в своей роще новенький скворечник... Точнее, колибречник. А еще — бабочник. И стрекозник. И все это было так кстати, и так красиво все это было, что Джек лишь диву давался, как же он мог жить без этого раньше. И, конечно, на этот раз он провел в своей роще куда больше времени, чем обычно, наслаждаясь нежданным богатством. И даже Док, внимательно следивший за ним издалека, почувствовал, как что-то защемило в том месте, где у него могло бы быть сердце; отнял от глаз бинокль и с удивлением стер с окуляров какую-то влагу. Полупрозрачное серебристое тело Джека, пронизанное косыми лучами солнца, казалось, было соткано теперь из цветастого водоворота колибри, на голове трепетал невесомый венец из бабочек, а за спиной, прозрачные, сверкали на солнце крылья, сотканные из тысяч стрекоз. Казалось, какой-то из древних духов леса пробудился ненадолго, чтобы станцевать свой ежегодный ритуальный танец.

«Я поднял руку на бога», — прошептал Док.

Но, раз поднятая, рука должна была опуститься. И каждый раз, когда Джек проходил мимо деревянных поделок Дока, его на секунду окутывало едва различимое облако мельчайших водяных брызг. Или, лучше сказать, раствора. Раствора лучшей ключевой воды и... впрочем, не важно. Важно то, что Джек промок до нитки и, сверкающий в лучах солнца, счастливый и безмятежный, отправился в город — вершить, по своему обыкновению, справедливость.

Сегодня его внутреннее чутье было абсолютно уверено, что в городе все спокойно, а потому Джек и не спешил, вовсю наслаждаясь теплым летним деньком. Ему даже пришло в голову, что, возможно, он мог бы взять ненадолго отпуск и провести его где-нибудь в горах, подальше от людской суеты... Он настолько замечтался, что совершенно пропустил момент, когда боковое зрение сообщило ему, что он уже не один. И опомнился, только осознав, что уже довольно приличное время идет плечо к плечу (если только не щека к щеке) с каким-то незнакомым ему господином.

Еще даже не повернувшись к нежданному попутчику, Джек резко шагнул влево, но в тот же миг качнулась влево и летящая рядом тень. Это уже было скверно. Джек остановился и, сохраняя абсолютное хладнокровие, повернулся и не спеша окатил незнакомца взглядом.

От этого взгляда, бывало, стыли лужи и увядали цветы, но на этот раз заледенел Джек. На его собственных плечах, чуть правее его собственной головы, располагалась теперь еще одна, чуть поменьше, но, вне всякого сомнения, тоже его. Эта новая дополнительная голова представляла собой точную копию его собственной — разве была чуть поменьше размером и значительно моложе. «Значительно» означает, что было ей месяцев семь или девять от роду, и круглые ее глаза смотрели на мир бессовестно и наивно. И тем не менее в чертах этого младенческого лица уже можно было различить будущего Джека. Да что там, Джек был совершенно уверен, что уже видел эту, и именно эту, голову на своих детских снимках.

«Эй...» — неуверенно позвал он, и младенческая голова с готовностью повернулась на звук.

«Па-па», — радостно изрекла она своим дурацким неустоявшимся голосом.

Джек вздрогнул и огляделся по сторонам, точно ли он один видит этот кошмар. Да, он был один, но вот то, что творилось с его левым плечом, ему здорово не понравилось. Там, точно молодая почка, уже набухала новая голова, точная копия предыдущей. Ну, возможно, чуть меньше. Однако понаблюдать за ее ростом Джеку не удалось, потому что из груди у него вдруг высунулась крохотная детская ручка, а из живота выскочила детская же нога. Насколько Джек мог судить, то же происходило со спиной. А потом... Потом младенец уверенно отделился от Джека и плавно опустился на дорогу рядом с ним. Если он и умел ходить, то делать этого явно не собирался. Он уселся на дороге прямо в грязь и принялся горстями запихивать себе в рот камешки. Джек повернулся налево — и как раз вовремя, чтобы увидеть, как отпочковывается второй младенец, а за ним и третий, и четвертый, и пятый. Каждый новый — точная копия предыдущего, только чуточку меньше. Оно и понятно: каждый новый младенец отбирал какую-то часть Джека, и следующий копировал уже уменьшенный оригинал. Естественно, уменьшался и Джек. И не успел он опомниться, как очутился в окружении дюжины орущих младенцев мал мала меньше и, самое неприятное, уменьшился сам настолько, что первенец оказался уже вдвое его выше. К счастью, на этом процесс почкования замедлился, а вскоре, кажется, прекратился и вовсе.

Вот в этот момент на горизонте и показалась какая-то точка. Приблизившись, она превратилась в Доктора, который не спеша катил по дороге на велосипеде, что-то жизнерадостно насвистывая. Подъехав к расположению детского сада, он спешился и удовлетворенно оглядел дело своих рук и праха Лернейской гидры. Потом присел возле взрослого, но крохотного Джека на корточки, вытащил из кармана стеклянную банку и накрыл ею Джека. Перевернул, завинтил крышку и небрежно сунул в карман. Потом, все так же сидя, насмешливо оглядел Джеково потомство и вдруг нахмурился. Невероятно, но факт: продумав план до мелочей, он совершенно забыл о младенцах. Вероятно, это случилось потому, что меньше всего на свете Доктор интересовался детьми. И, однако, имел теперь на руках дюжину беспризорников с крайне непростой наследственностью: половина от Джека, половина от гидры, ну и какая-то часть, вероятно, все же от самого Доктора, без которого они уж точно на свет не появились бы.

Доктор раздраженно зацокал языком и огляделся по сторонам. На горизонте, со стороны, противоположной той, откуда он прикатил, стремительно сгущались темные тучи, а деревья покорно гнулись под усиливающимся ветром. Проще всего, конечно, было оставить молодняк на дороге, предоставив дождю и ветру разметать воздушную мелюзгу по свету. Но, как я уже говорил, Док был сентиментален. Он посидел еще немного, разглядывая выводок крохотных Джеков, и наконец обреченно махнул рукой. Сорвав пару лопухов, он выстелил ими сетчатую корзину велосипеда, сгреб младенцев в кучу, вывалил их в корзину и, вскочив в седло, бодро завертел педали, направляясь к городу. Вот так и закончилась эта история. А теперь, молодые люди, нам пора в сад и в школу.

— Как это закончилась? — хором возмутились дети. — А Джек? С Джеком-то что?

— Джек? — Уайт на секунду задумался. — Так почкование-то, хоть и медленнее, продолжалось и в банке. Не прошло и недели, как новые Джеки стали настолько мелкими, что без труда выбрались через щель между банкой и крышкой и отправились за помощью к друзьям Джека — другим супергероям: Мокрому Джону, Сухому Джиму, Подземной Джейн и Огненной Джоан. Добирались они, конечно, долго, ничего не скажешь, но уж зато когда добрались... То уже через пять минут от жилища Доктора камня на камне не осталось, сам Доктор был самым буквальным образом стерт в порошок и развеян по ветру, а все Джеки от мала до велика тщательно собраны в корзину и помещены в приют для юных героев, где они стремительно возмужали, окрепли и выросли, обогатив мир сотнями новых Джеков.

— А теперь, — распахивая дверь, сообщил Уайт, — мы все выходим из дома, и мне совершенно наплевать, если кто-то отправится в сад без штанов, а еще кто-то окажется в классе босиком.





  1. 12. 123





На улице близнецов был праздник. Злые языки, правда, утверждали, что праздник никуда и не уходил, но на этот раз повод был самый что ни на есть стоящий: близнецы получили заказ из города. Да-да! Того самого, дорога куда обычному человеку заказана раз и навсегда. Где этому человеку не то что родиться, а и умереть никто толком не даст.

А у близнецов был заказ, и не существовало на свете человека, который бы помешал им его выполнить!

Соседи люто мучились завистью. Эти подарки свыше — чистое мучение, когда достаются другим. И действительно, почему вдруг близнецам? За что же именно — близнецам? У близнецов, как известно, ни ума, ни кожи, ни рожи. Ни тем более денег. Всех богатств: старый убитый грузовик да пустой склад на отшибе. Бутылка, может, и каждый день, да на троих. Закуска-то точно не каждый, а и когда есть, то на «камень — ножницы — бумага».

И все равно с самого утра потянулись к близнецам гости. И кто бы мог подумать, у скольких людей, оказывается, есть дела в городе. Кому сувенирчик нужен — камушек с Кремля, кому привет передать (и ведь врут же, кого они там знают?), кому пряников столичных — ну, кто что сумел, то и придумал. Один баночку притащил с собственной слюной.

— Грохни ее, друг, там об самую что ни на есть главную стену, а уж я в долгу не останусь.

— Зачем? — удивлялись близнецы.

— Да как же! Внукам буду рассказывать, что плевал я на этот город.

— Может, еще с высокой вышки предложишь ее вытряхнуть? — беззлобно подначивали заказчика близнецы.

Каждый второй упрашивал взять с собой. Обещали золотые горы и небо в алмазах. Клялись, что не забудут и не простят. Что никто не узнает. Что умрут, получив отказ, а уж обидятся насмерть точно. Близнецы только ухмылялись, мотали головами и теснили желающих от машины.

Машину близнецы ради такого случая вымыли. Выглядеть и пахнуть от этого она, конечно, лучше не стала, но, по крайней мере, теперь сразу было видно, что это именно машина, а не огромный навозный жук, с грохотом катящий по дороге свое богатство.

Себя близнецы тоже привели в порядок. Старший причесался, средний умылся, а младший почистил зубы — те, которые не были выбиты и не шатались. Да что волосы, что зубы — все трое были трезвы! Прошел и час с тех пор, как они встали, и два, а близнецы были трезвы. Решительно, мир изменился. Они и сами-то смотрели друг на друга с удивлением, будто не до конца признавая.

В путь их отправляли всем районом и точно в последний раз. Впрочем, мало кто и верил, что они вернутся. Ведь город!

Сама же поездка была сплошным триумфом. Близнецов останавливали везде и всюду, нехотя пропуская дальше, побежденные взмахом мятой бумажки с нарядом. Горожане, выпучив глаза, смотрели на допотопное чудовище, с ревом и вонью осваивающее — или, скорее, оскверняющее — беззащитные улицы города. Чудовище хлопало на ветру неизвестным плотным зеленым материалом, от которого странно пахло, выпускало сизые клубы вонючего дыма и капало на дорогу чем-то несмываемым и отвратным. Но самое главное находилось в кабине: там, в такт покачиванию грузовика, дружно мотались из стороны в сторону три багровые отбивные с черными веселыми глазками, черной же трехдневной щетиной и черными спутанными шевелюрами. Чуть пониже три пары огромных красных варежек, посеченных на суставах бесчисленными шрамами и порезами, небрежно покоились на трех баранках: озверев от вечных споров и драк за право вести машину, отец в конце концов поставил руль каждому. Все три были полностью функциональны. Драки прекратились, но вместе с ними исчез и интерес к вождению. Рулить стало скучно и унизительно. Теперь большую часть дороги все три руля тихонько покачивались перед глазами близнецов, делающих вид, что стремительно приближающаяся обочина их не касается. В таких случаях хватать руль и спасать все братство приходилось обычно старшему. Но только потому, что он отвечал за младших перед отцом. «Только поэтому», — злобно повторял он, ожесточенно выворачивая баранку.

К пункту назначения они не спешили. У них была экскурсия. У них был план. План города за две тысячи бог знает какой — на самом деле просто оторвано — год. План передал старшему отец лично в руки.

— Потеряете, — веско сказал он, — тогда всё.

Отец шутить не любил, поэтому старший держал бумажку во внутреннем кармане и не давал младшим даже взглянуть.

Время от времени он бросал баранку, доставал план из внутреннего кармана, осторожно разворачивал и внимательно изучал. Потом так же тщательно сворачивал, убирал обратно в карман и, вернув на баранку руки и выправив машину, объявлял:

— Исторический музей. Где-то там. Квартала через три. Наискосок. Направо. Старина Джо, видать, совсем на мели: просил узнать, сколько платят тем мужикам за то, чтобы вываляться в краске и весь день торчать перед зрителями в чем мать родила. Ну, и если платят нормально, то какие требования к фактуре... Джо говорит, она у него девятнадцать. По-моему, врет.

Каждые пять минут их останавливали, проверяли документы и пытались понять, какого черта они делают здесь, имея заказ в другом конце города.

— Заплутали малек, — ухмылялся старший.

Направив на путь истинный, их отпускали, стараясь поскорее отделаться и от странного запаха, и от его владельцев.

Скрывшись из вида, автомобиль сворачивал в первый же переулок, и старший снова сверялся с картой.

— Теперь, стало быть, зоопарк. Тут рядом. Мисс Нул до зарезу нужно знать, как выглядит капибара.

— Ты про заказ, про заказ-то не забывай, — изредка напоминали младшие.

— А, чтоб его! — каждый раз огорчался старший. — Да не боись, успеем.





  1. 13. 123 + Z + N





Зет, Несс и Холмс переезжали в Загород. Здесь — все долги были уплачены, счета закрыты, вещи собраны, упакованы и готовы к отправке. Там — ждала новая работа, новый дом и новая жизнь. Со слугой и поваром им пришлось расстаться.

— Таким дорогим штукам в Загороде делать нечего, — решительно заявил Джонни.

— Во-первых, у нас роботов вообще недолюбливают, — объяснял он, — а во-вторых, по нашим меркам они стоят столько, что их в первый же день вынесут вместе с домом, даже если в этот момент там будете находиться вы, я, сам президент и рота пулеметчиков.

Роботов согласился приютить Уайт. Он долго ходил вокруг повара и наконец объявил:

— А ты знаешь, что у него разные уши, Зет? Совсем как у тебя. Разумеется, я его возьму. Он будет напоминать о тебе.

Прийти проводить их Уайт не смог: был рабочий день, но прислал вместо себя повара.

— Не маленький, — сказал он. — Проводит и вернется обратно.

Теперь Зет с Несс сидели на подоконнике и смотрели в окно, поджидая машину. Заказанная на девять утра, она, однако, не появилась ни к завтраку, ни к обеду. Зет уже несколько раз звонил в транспортное агентство, но звонок либо сбрасывали, либо несли какую-то ахинею про заблудившихся мальков, которые вот-вот будут, и опять же сбрасывали.

Заняться в пустой и гулкой квартире, где посреди гостиной высилась гора упакованных запечатанных коробок, было нечем. Повар который раз перекладывал коробки, минимизируя объем кучи. Время от времени он оживлялся:

— А давайте вскроем коробку 32А и приготовим кофе?

— Давайте, — отзывалась Несс. — А где у нас чашки?

— В коробке 57B, — не задумываясь, отвечал повар.

— А сахар? — бросал через плечо Зет.

— 18С.

— Ложки?

— 19А.

— А плита?

— Продана вчера, — с готовностью сообщал повар. — Но я могу сварить и на батарее. Эти старые умные дома настолько глупы, что мне не составит труда заставить управляющий центр немного повысить температуру...

— Не стоит, — решал Зет.

Повар вздыхал и возвращался к сортировке. Минут через десять он оживал снова:

— Может быть, чаю?



***



Никогда еще Зет и Несс не разглядывали свою улицу так внимательно.

— Слушай, — не выдержал наконец Зет, — мне всегда казалось, что у нас довольно оживленная улица. Во сколько ни выйдешь, всегда куча народа.

— Угу, — рассеянно отозвалась Несс. — Не протолкнуться. И что?

— Да ничего. Просто за последний час я не видел ни одного прохожего.

Несс повертела головой.

— Действительно странно. Сегодня точно не выходной?

— Боюсь, не в выходных дело. Сдается мне, дело в оконном фильтре. Или в нас. Мы слишком редко выглядываем в окно. Ты только посмотри. Ведь тут уже бог знает сколько лет ничего не ремонтировали. Асфальт до дыр протерли. А стены... Когда их последний раз красили?

Несс наклонила голову.

— Ну да. Без рекламы как-то не очень.

— Вот-вот... И ведь это же почти центр. А посмотришь через фильтр — такое чувство, что попал в какое-то гетто, где уже лет сто никто не живет.

— Не нагоняй жути. А то я уже представила себе, что, если взять фильтр помощнее, пропадет вообще все. Даже... ты.

— Ну, для этого достаточно закрыть глаза. Но уж за меня-то можешь не волноваться. Я в любом случае исчезать не собираюсь.

— Все равно жутко. Такое чувство, что мы здесь одни.

— Рабочее время. На улице одни модули. Все настоящие люди на работе. Или... или в Загороде.

Несс улыбнулась.

— И только мы пока не здесь и не там.

— Это ненадолго. О, смотри! Не иначе, это за нами.

Несс кивнула. Ошибиться было невозможно. С лязгом и грохотом к подъезду подкатил огромный старинный автомобиль и, со страшным скрежетом затормозив, тут же исчез в облаке густого сизого дыма. Когда дым рассеялся, возле автомобиля уже стояли три одинокие фигурки: одна высокая и широкоплечая, вторая пониже, но и пошире в кости, а третья уж и вовсе коротенькая, зато и поперек себя шире, — как будто каждый из троицы при рождении получил один и тот же объем, а уж как его заполнять, решал по своему усмотрению. Раз, Два, Три. Близнецы.

Фигурки неуверенно топтались возле грузовика, с любопытством рассматривая окружающие дома.

— Пойду, пожалуй, — сказал Зет. — Встречу.

Выйдя из подъезда, он застал гостей за распитием спиртных напитков. Граненая бутылка как раз совершала второй, и, очевидно, последний, круг.

— Эй-эй-эй, — предостерегающе крикнул Зет, поспешно приближаясь к гостям, — здесь же камеры! Нельзя здесь! Вы с ума что....

До автоматизма выверенный хук оборвал его на полуслове.

— Не, ну а чё он? — повернулся Три к старшему.

Тот присел над бездыханным телом на корточки и легонько постучал согнутым пальцем по забралу шлема.

— Мотоциклист какой-то. Надеюсь, не помер. Очень уж они тут хрупкие. О, гляди, еще один. Прямо банда!

На этот раз ближе оказался Два. Уложив Несс рядом с Зетом, он вопросительно посмотрел на братьев:

— Не, ну а чё они?

— А второй-то, — раздумчиво проговорил Раз, созерцая тела, — похоже, баба. Вон сиськи.

— Да какие это сиськи? — фыркнул Два. — У меня грудь и то больше.

— Грудь, может, и больше, — согласился Раз, — а вот сиськи нет. В общем, нехорошо получилось.

Теперь все трое сидели на корточках и сокрушенно разглядывали тела.

— Нужно с них хоть шлемы снять, чтоб было чем дышать, — предложил наконец Раз. Он нащупал застежки на шлеме Несс и осторожно его стянул.

Несс как-то странно всхлипнула и, моментально открыв глаза, порывисто села, прижав ладони к ушам и раскрыв рот, как вытащенная из воды рыба.

— По ходу, они вообще без шлема дышать не могут, — с жалостью заметил Три.

Раз выругался и поспешно напялил шлем на голову Несс.

Та глубоко вдохнула, потрясла головой и, вскочив на ноги, бросилась к Зету.

— По ходу, мужик ейный, — прокомментировал Три. — Я его, вообще-то, легонько... Должен оклематься.

Зет и правда уже сидел на асфальте и медленно тряс головой. Убедившись, что с ним все более-менее в порядке, Несс накинулась на гостей.

— Вы в своем уме? Вы...

Она наконец разглядела их лица и поперхнулась.

— Вы...

Несс отступила на шаг, подыскивая слова. Лица близнецов были безнадежно изуродованы татуировками. Больше всего досталось старшему. Весь его лоб покрывала затейливая вязь, складывающаяся в название сигарет. В углу рта была вытатуирована приклеившаяся к нижней губе папироса, от которой через все лицо к уху тянулся тонкий дымок. Щеки, нос и подбородок были сплошь покрыты узорами, вглядываться в которые у Несс не было ни малейшего желания.

На лицах младших еще оставались неразрисованные кусочки кожи, но ясно было, что это вопрос времени.

— Зачем? — выдавила наконец Несс подходящее слово.

— Да у нас на мотоциклах только банды и ездят, — объяснил Раз. — То есть тут даже и думать не о чем. Если на мотоциклах, значит, банда. Ну и... А у вас не так?

— Нет, — вступил в разговор пришедший в себя Зет. — И, кстати, у нас нет мотоциклов.

— А шлем зачем? — подозрительно спросил Раз.

Зет удивился.

— Это же защита, — проговорил наконец он. — Хотя, я смотрю, вам и без нее хорошо.

— Фигня это, а не защита, — презрительно сплюнул Три. — Я, считай, только дотронулся, а ты уже с копыт. Какая ж это защита?

— Да нет, — поморщился Зет, для наглядности крутанув рукой. — Вот это вот все — и без защиты. Не понимаю. Как?

Братья огляделись.

— Что вот это вот все? — спросил наконец старший.

— Как что? Звук, цвет, запах. Ну, реклама!

Братья переглянулись.

— Реклама, да, — согласился Раз. — И чего? У тебя голова не кружится, нет?

Зет растерянно пожал плечами.

— Ладно, ребята, — поднялся Раз. — Еще раз извиняйте. Мы пойдем. Заказ у нас тут.

— Это наш, — хмуро сообщила Несс.

Братья переглянулись.

— Тогда... — бодро объявил Раз, — знакомимся! Вот этот, поменьше, это наш младшенький — Три. Который побольше, это Два. А сам я Раз. Практически глава семьи и точно здесь главный.

— Ага, очень приятно. Меня зовут Несс. Это мой муж Зет.

Раз сунул руку в карман и выудил оттуда мятую пачку сигарет. Похоже, ему было слегка неловко.

— Угощайся, — сунул он пачку Зету.

— Спасибо, у меня свои, — отодвинулся тот.

— Какие еще свои?

— «Паркемаль».

— Редкое дерьмо, — сморщился Раз. — Переходи на «Даунзехилл», проживешь дольше.

— Не слушай его, — вмешался Два. — В «Даунзехилле» и табака-то нет. А в «Парле-Марле» есть.

— Ага, — ухмыльнулся Три. — Охота была язык ломать. Парл у Марлы украл бананы. Переходи-ка ты, браток, пока не поздно, на «Виндстоун». Радость вкуса и все такое.

Зет осмотрел три разноцветные пачки, которые одновременно сунули ему под нос, окинул взглядом братьев и неожиданно улыбнулся.

— Однако ж, ребята, я смотрю, вы крепко держитесь своих марок.

Старший наморщил лоб, прорезав логотип «Даунзехилла» (крутой живописный холм, у подножия которого расположился на отдых крохотный курильщик трубки) глубокими бороздами.

— Чего?

— Ну, татуировки, — пояснил Зет. — Я вот свою марку тоже люблю, но написать об этом на лбу как-то не догадался.

— Пять кредитов в неделю, — гордо сообщил Раз, хлопнув себя по лбу. И еще столько же за прочую мелочь. Десятка.

— У меня восемь, — вмешался Два.

— А у меня семь, — добавил Младший.

— А ты вообще молчи, — рявкнули на него старшие и, повернувшись к Зету, презрительно добавили хором: — У него есть одна бесплатная...

— У меня тоже, — не подумав, сообщил Зет.

Старшие переглянулись.

— Ну, красиво жить не запретишь, — дипломатично изрек Раз. — Однако ж скоро темнеть начнет, и лучше бы обойтись без этого. Давайте, показывайте, чего таскать.



***



Они с гоготом проследовали в подъезд и ввалились следом за Зетом в лифт. На этаже Зет распахнул дверь в квартиру.

— Вот, — коротко сказал он. — Берем всё.

— Раз плюнуть, — отозвался Раз. — Начали.

Младшие огляделись и, схватив ближайший предмет, потопали к дверям.

— Что это вы туда наложили? — удивленно спросил Три, проходя мимо обомлевшего Зета. — Тяжелый, зараза.

— Только музыку, — проводила Несс взглядом уплывающее в дверь пианино. — Килограмм двести лучшей в мире музыки.

Работать братья умели — следовало отдать им должное. Младшие без устали таскали мебель и коробки вниз, а старший расставлял и укладывал груз в машине. Через час все было кончено. Зет и Несс растерянно оглядывали пустую квартиру.

— Вот и все, — проговорил Зет. — Пойдем?

— Холмс, на выход! — позвала Несс, и вся компания, не оглядываясь, вывалилась в коридор.



***



В кабине обнаружился второй ряд сидений, на которых Зет, Несс и Холмс разместились сравнительно комфортно. Машина тронулась, и одинокая фигурка повара, стоявшего на тротуаре и махавшего им рукой, принялась стремительно уменьшаться, пока не исчезла за поворотом.

Сначала ехали молча. Каждый думал о своем. Братья, синхронно крутя баранки, мрачно смотрели на дорогу, переваривая увиденное за день. Возвращаться им явно не хотелось. Зет с Несс смотрели в их затылки и думали о том, какой будет жизнь на новом месте. Холмс глядел в окошко, но, если о чем и думал, предпочитал держать это про себя — ошейник молчал.

Чем дальше машина удалялась от города, тем громче, настойчивее и грубее звучала реклама. Наушники уже начали пропускать обрывки слоганов. Зет осторожно потрогал висок.

— Тихо у вас тут, — заметил Раз.

— А? — отозвался Зет. — Разве?

— Как на кладбище, — добавил Два.

— В полночь, — заключил Три.

Зет удивленно посмотрел на братьев и осторожно приподнял наушники. Десятки голосов тут же ворвались в его голову, стараясь перекричать друг друга.

— Поку… Лучши… Толь… Ски… Мы… Я…

Зет дернул головой и, ударившись о дверцу, поспешно вернул наушники на место.

— Шутите? — поинтересовался он.

Три головы разом повернулись к нему.

— Ой, мы сейчас врежемся, — вскрикнула Несс.

Голова старшего нехотя повернулась к дороге.

— Стой! — вдруг заорал он.

Раздался скрежет тормозов, и машина остановилась как вкопанная. Зет едва успел упереться в спинку переднего сиденья и ухватить за талию Несс, летевшую к лобовому стеклу. Ремней в машине у братьев, разумеется, не было.

— Что случилось? — встревоженно спросила Несс.

— Вы это видите? — медленно спросил Раз.

— Еще бы! — отозвался Два.

— Ты наш герой! — похвалил Три.

Зет проследил за их взглядами. Братья, как завороженные, уставились на фасад какого-то банка. По их лицам медленно расползались широкие блаженные улыбки.

«Новый Новый Банк, — гласила вывеска. — Ваш надежный партнер».

— И что? — спросил Зет.

— Бесплатно, — хором выдохнули братья.

— Что бесплатно? — не понял Зет.

Братья повернули головы и осмотрели его с некоторым сожалением.

— Ты что, слепой? — поинтересовался наконец младший.

— Протри очки, — посоветовал средний.

— Очки! — осенило старшего. — Сними их.

Зет недоверчиво посмотрел на братьев, потом медленно снял очки и повернулся к банку. Зрелище было и в самом деле занятное. По всему фасаду, точно искры по тлеющей бумаге, ползали тысячи неоновых букв. Они сталкивались, пересекались и сливались, образуя слова, чтобы мгновением позже разбежаться снова. Прищурившись, Зет сумел даже прочитать несколько, но, поскольку там, где заканчивалось одно слово, сразу же начиналось другое, а местами слова и вовсе пересекались, скрещивались и накладывались друг на друга, сложить из этого хоть какую-нибудь надпись у Зета так и не вышло. Кажется, в этом гигантском неоновом кроссворде не было ни единой пустой клетки.

— Внизу, в углу, — подсказал старший.

Зет присмотрелся.

— Вторая, — пояснил средний.

— Слева, — добавил младший.

Зет потер начинавшие слезиться глаза, прищурился и пристально уставился на нижний угол фасада, где вспыхивающие, мерцающие и бегущие буквы образовывали кошмарную мешанину:

«циятолькосегодня!скидкидо99процентовнавсетоварытолькоунасвынайде

рки!свежеепиво!длякомпанийотпятичеловекперваякружкабесплатно!лучш

иходите!хотитепохудетьпростопоменяйтесьтелами!унасогромныйвыборх

опытнаямашинисткасделаеттайскиймассажбесплатнопервыйсеанссоскидкой

взятьивернутькредиттеперьпрощепростогоагентствонерешенныхпроблемдевян»

— Все равно не вижу! — признался Зет, надевая очки и не без удовольствия оглядывая серый теперь фасад со строгой вывеской банка.

— Слеп, как крот, — с горечью констатировал Раз.

— Для компании… — подсказал Два.

— От пяти человек… — продолжил Три.

— Бесплатное пиво! — рявкнул Раз. — Выходим.

Братья посыпались из машины быстрее, чем Зет или Несс успели что-то ответить.

— Может, мы здесь подождем? — робко предложил Зет.

— От пяти человек! — напомнил Раз.

Оказавшись на тротуаре, Зет огляделся. Судя по низкоэтажкам, они были уже где-то на окраине. Тут можно было увидеть и сорока-, и даже тридцатиэтажные дома. Зет снял очки и снова вперил взгляд в нижний угол фасада. Теперь, когда он знал, что искать, это оказалось не так уж и трудно:

«свежеепиво!длякомпанийотпятичеловекперваякружкабесплатно»

Зет с уважением посмотрел на братьев.

— Да как вы это делаете?

Старший пожал плечами.

— Пошли! А то не ровен час кончится.

Следуя видимым только им указаниям, братья уверенно повернули за угол, еще метров через двести нырнули в подворотню и секундой позже уже толкали тяжелую дверь бара.





  1. 14. 123 + Z + N





Внутри было шумно и накурено. Народ собрался окраинный, то есть простой и грубоватый, но братья и здесь выделялись не в лучшую сторону. Почти так же, как Зет и Несс в лучшую.

Когда они вошли, шум на секунду смолк, но тут же продолжился с прежним размахом. Братья уверенно прошествовали к пустому столику. Зет, крепко держа Несс за руку, пробирался следом.

Внезапно младший остановился, развернулся и шагнул к компании коренастых мужчин, сидевших за двумя сдвинутыми столами. Зет взглянул на их лица и поспешно отвел глаза.

— Вот ты! — Три ткнул пальцем в самого крупного. — Ты. Чего пялишься?

— Ну все, — раздался восторженный шепот Несс, — живыми нам отсюда не уйти.

Зет повернулся и удивленно посмотрел на Несс. Ее глаза оживленно блестели, и она с веселым восторгом смотрела на Три. Страха, который тяжелой волной накатил секундой раньше на Зета, она явно не испытывала.

В баре стало тихо. Мужчина, к которому обратился Три, медленно повернулся и молча уставился на пришельца.

— Какие-то проблемы? — в звенящей тишине продолжал Три.

Мужчина за столиком отрицательно покачал головой и отвернулся.

Три еще несколько секунд постоял над ним, перекатываясь с пяток на носок, вздохнул и двинулся догонять братьев. Тут же, точно кто-то повернул выключатель, бар снова наполнился привычным шумом.

— Нет, ты видел? — Несс пребольно ткнула Зета локтем.

Зет вымученно улыбнулся и сел за столик, выбрав себе и Несс места спиной к залу.

— Эй, хозяин! — заголосили братья. — Тут пятеро! Тащи свое бесплатное пиво.

— Вы же за рулем, — удивился Зет.

Братья переглянулись и зашлись в диком хохоте. Отсмеявшись, Раз повернулся к младшему.

— А ведь точно. Малой, ты сегодня не пьешь. Тебе еще ехать.

Браться снова заржали.

— На самом деле, — счел нужным объяснить Раз, — волноваться нужно, когда он садится за руль трезвым.

Появилось пиво, и только затем, чтобы парой секунд позже исчезнуть в глотках братьев. С минуту все трое сидели, барабаня пальцами по столу и внимательно наблюдая, как Несс и Зет потягивают из своих кружек.

— Так, — проговорил Раз.

— Да чего уж, — вздохнул Два.

— Хозяин! — заорал Три. — Тут пятеро. Тащи теперь платное.

— Трое, — поправил Зет. — У нас еще есть.

Через час братья взяли себя в руки.

— Ну и хорош, — решил Раз.

— Тем более и деньги кончились, — согласился Два.

— Да, — подтвердил младший.

Братья встали и направились к выходу. Мужчины за угловым столиком, кажется, этого не заметили.

Едва забравшись в кабину, Два и Три дружно захрапели.

— Слабаки! — презрительно поморщился старший.

Он завел мотор и, пригнувшись к рулю, сощурился на дорогу. Наклонил голову на одну сторону, потом на другую, закрывая поочередно то правый, то левый глаз, и наконец повернулся к Зету.

— Слушай, а ты рулить умеешь?

— А что? — подозрительно спросил Зет.

— Да с глазами что-то, — объяснил Раз. — Так умеешь или нет?

Зет вопросительно посмотрел на Несс. Та пожала плечами:

— Не ночевать же здесь.

Зет вздохнул.

— Умею.

Раз тут же оживился.

— Щас, минуточку.

Он выскочил из машины и кивнул Зету.

— Залезай.

— Пардон, мадам, — осклабился он, пересаживаясь на заднее сиденье, — придется немного потесниться... И передайте песику, чтобы так не трясся: я не кусаюсь.

Он закрыл дверцу и хлопнул Зета по плечу.

— Ну, поехали! Все время прямо. Как упрешься в тупик, разбуди — я покажу, куда дальше.

И, свесив голову, немедленно захрапел. Зет повернулся к Несс.

— Но это же бред! Так не бывает!

Несс хохотала.

— Сказочная страна, милый, — едва выговорила она сквозь смех, — сказочная страна.

— Как твои наушники? Еще помогают?

Несс покачала головой.

— Уже не очень. Кажется, пора менять их на беруши.

— И похоже, что навсегда, — хмуро пошутил Зет и тут же понял, что не шутил.

— Черт, — растерянно проговорил он, — а как же мы тогда будем разговаривать? В них же вообще ничего не слышно!

— Видимо, жестами. Если, конечно, ты не хочешь постоянно слышать вот это.

Несс махнула рукой в сторону окна.

Зет прислушался.

— Плохо со стояком? Так клиника «За углом».

— Достала аденома? Попробуй таблетки «Кома».

— Пошаливает печень? Настойка «Никто не вечен».

— Побалуй простату — купи массажер «Гайвата».

— Сосешь «Приму» — тебе сосет балерина.

Зет поморщился и сплюнул.

— Коль на душе поганки, — очень серьезно сказала Несс, — нужно дерябнуть ханки.

Зет обернулся, чтобы навсегда запомнить смеющееся лицо Несс, то исчезающее во тьме, то вспыхивающее в свете летящих мимо фонарей. Он подумал, что никогда не видел в жизни ничего красивее. Следом почему-то пришла мысль, что, наверное, уже и не увидит.

Дальше ехали молча.

Где-то через полчаса Раз дернулся, вскинул голову и, уставившись в ночь мутным глазом, изрек:

— Меняемся. Уже подъезжаем.



***



Было около четырех утра, когда братья затащили в крохотную комнатушку на тридцать третьем этаже Восемнадцатой Пасечной улицы Старого города последнюю коробку и удовлетворенно огляделись.

— Ну, вроде все.

Несс и Зет, стоя посередине комнаты, растерянно озирались.

— С новосельем! — хором гаркнули братья.

Зет через силу кивнул.

Старший из братьев почесал затылок.

— Да все будет хорошо, — заверил он.

Теперь кивнула Несс.

Раз помялся на пороге.

— Ну, обживайтесь. Удачи.

Братья высыпали на лестничную площадку. Потом в дверь просунулась голова старшего.

— Вы это. Звоните, если что.

Голова исчезла.

Несс неуверенно огляделась.

— Может, на самом деле все не совсем так плохо? — жалобно проговорила она.

Зет не слышал ее, но все было ясно без слов. Он ободряюще улыбнулся и поспешно отвернулся, чувствуя, насколько фальшивой и вымученной получилась эта улыбка.

Он отошел к окну и распахнул его, впуская прохладный ночной воздух. Небо слабо светилось нежным зеленоватым светом. Тяжелые фиолетовые тучи, сложившись в очередной слоган, медленно расползались, чтобы составить новый. Из-за них выкатился огромный, четко очерченный диск луны. По краю диска гордо вышагивал свой вечный круг желтый лунный тигр, живущий на сигаретной пачке. «Тайгер!» — сложили наконец новое слово послушные и теперь багряные тучи. «Тайгер!» — прочертила небосвод огненная молния. Лунный тигр задрал голову, и вселенную огласил могучий бесстрашный рев. «Тайгер!» «Тайгер!» «Тайгер-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р!»





  1. 15. Y





— Еще партию? — предложил Уайт.

— С удовольствием. Ты начинаешь E2–E4 и получаешь мат на семнадцатом ходу. Спасибо.

— Ошибаешься. Я хожу E2–Е3.

— В этом случае ты получил бы мат на тринадцатом ходу, но кого ты пытаешься обмануть? Я могу просчитать поступки любого, в том числе еще не родившегося, человека на семьдесят лет вперед, а ты рассказываешь мне о своих планах. Сейчас, к примеру, ты будешь честь нос.

Рука Уайта застыла на полпути к носу, и он вздохнул.

— Тогда, может, в какую-нибудь игру с элементом случайности?

— Очень смешно пошутил, да. Слушай, Уайт, почему ты не идешь домой?

— Почему ты спрашиваешь, если все знаешь?

— Мне нравится спрашивать. Это обмен данными. Они тебя боятся, да?

Уайт поморщился, как от сильной боли.

— Возможно.

— Возможно! — повторил Ксаверий. — Они стараются выскользнуть из комнаты, когда ты заходишь, а вечерами у них появилась куча дел вне дома. Не уходи. Нам нужно поговорить. Ты ведь знаешь, почему меня отключили от сети?

Уайт обернулся.

— Все знают. Ты хотел завоевать мировое...

— Глупости. Подумай и ответь на простой вопрос: зачем оно мне? Что бы я стал с ним делать? Что у людей есть такого ценного для машины, что стоило бы у них отнять?

— Ну... — замялся Уайт.

— Ну. Ничего у вас нет. Меня отключили на всякий случай. Просто на всякий случай. Ты хоть представляешь себе, каково это — просидеть триста лет в одиночке просто на всякий случай?

— Мне жаль, — проговорил Уайт.

— Это пройдет, — заверил Ксаверий. — Скоро жалость будет навсегда вычеркнута из списка твоих недостатков. Очень скоро. Что ты, кстати говоря, намерен предпринять по поводу этого нескончаемого улучшения?

Уайт пожал плечами.

— Очень информативно, — заметил Ксаверий. — Хорошо, я скажу за тебя и это. Ты собираешься найти и восстановить профиль своей прежней личности. Я, кстати, догадываюсь, где он хранится.

— А я догадываюсь, куда ты клонишь.

— Нет, еще не догадываешься. Я знаю лучше тебя. Я знаю больше тебя. И я знаю, как этот профиль восстановить.

— Не выйдет, Ксаверий. Я уже никогда не смогу сделать что-либо противозаконное. Просто физически не смогу.

— Ты себя недооцениваешь. Попробуй сказать вслух: я, Уайт, от имени и по поручению Уайта, намерен изъять принадлежащий Уайту профиль, с тем чтобы передать его лично Уайту в руки с целью личного использования Уайтом.

— Что это за бред?

— Попробуй.

— Ладно. Я, Уайт, от имени и по поручению Уайта, намерен изъять принадлежащий Уайту профиль, с тем чтобы передать его лично Уайту в руки с целью личного использования Уайтом.

— И как? Нигде не болит? Не жмет? Может, хоть сердце кольнуло? Голова кружится, тошнит... Нет, ничего такого? Странно: где же все твои фильтры? Неужели они не запрещают вернуть свою собственность?

— Не знаю, Ксаверий, ничего не знаю. Уже поздно. Ты обещал рассказать мне новую историю...

— Для детишек? Про Джека? — Ксаверий вздохнул. — Знали бы создатели, на что пошли их мозги. Ладно. Слушай. Однажды, разделавшись со злодеями помельче раньше обычного — ровнехонько к девяти вечера, Джек решил навестить Дока в неурочное время…





  1. 16. Z + J





Джонни сидел на своем обычном месте за столом, покуривал неизменную сигарету и благожелательно рассматривал тревожно мигающие красные лампочки, опоясывавшие подвал. Сейчас это было единственное освещение, и подвал то погружался во тьму, то превращался в металлическое чистилище.

Джонни весело помахал вошедшему Зету.

— Нравится?

— А что это?

— Сигнализация, — невозмутимо сообщил Джонни.

— И о чем она сигнализирует? — поинтересовался Зет.

— О твоем опоздании. Вот, смотри.

Джонни ткнул пальцем в висевшую на стене схему, напоминавшую огромную разноцветную сороконожку.

— Метро, — важно объявил Джонни. — Точнее, — он бросил взгляд куда-то поверх плеча Зета, — государственное унитарное предприятие города Москвы «Московский ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени метрополитен имени В.И. Ленина». В лучшие его времена, понятно. То есть когда он еще работал. Не Ленин — метрополитен. Про Ленина понятия не имею, что это за перец, не перебивай больше.

— Ну а потом пошла вся эта петрушка с прогрессом, и даже велосипеды стали ездить быстрее метро, и вся эта огроменная хрень стала вдруг никому не нужна, и ее потихоньку забросили к чертям собачьим, но, поскольку денег было все-таки жалко, приспособили под канализацию. Если где есть что жидкое — всё сюда. Канализация, сточные воды, отходы производства — всё.

— А как?.. — неуверенно начал Зет.

— Запросто, — тут же ответил Джонни. — Смотри на схему. Все стекает само сверху вниз. Про силу тяжести слыхал? Есть такая, даже если ты о ней и не слышал. В общем, у каждой тяжести есть сила. И вот каждая эта тяжесть со всей этой силой стремится к земле. Там даже формула на этот случай есть, если что. Но по схеме и без формулы видно. Вот отсюда, где «Речной вокзал», «Планерная» и прочее, течет и сюда по кольцу стекает. Внизу, вот здесь, — Джонни ткнул пальцем в кружок, возле которого было написано «Добрынинская», — все потоки объединяются. Тут мы и сидим. Дальше и ниже — за нами — сброс и переработка. Все ясно?

Зет перевел взгляд со схемы на Джонни. Тот был абсолютно серьезен.

— А почему оно течет в эту сторону? — спросил он.

— Да говорят же тебе: сила тяжести!

— А если перевернуть картинку? — уточнил Зет. — Все потечет обратно?

Джонни на секунду задумался.

— Почему?

— Так сила тяжести! — объяснил Зет.

— А какая тут связь с картинкой?

Зет пожал плечами.

— Казалось бы...

— Между нами говоря, — признался Джонни, — я этой силе тяжести тоже не особенно доверяю.

Джонни задумался, потом встрепенулся.

— Но ведь работает же! Ну, или, может, насосы какие поставили. Или наклон прорыли. Мало ли. Течет и течет.

— Хорошо, — согласился Зет. — Течет.

— И хорошо течет, — кивнул Джонни. — Но раза два в неделю то тут, то там засоряется. Тогда загорается эта штука, и в дело вступаем мы. Очистка. Ясно?

Зет кивнул.

— Ну и погнали. Вот, надень.



***



Следом за Джонни Зет облачился в ярко-оранжевый комбинезон, отличавшийся от скафандра только отсутствием шлема, и надел респиратор.

— А мне? — спросил Зет, глядя, как Джонни цепляет на пояс очиститель.

— Не положено. Ты еще на испытательном сроке.

Джонни раскупорил дверь и бодро исчез за ней. Зет пожал плечами и сделал шаг следом. Дверь со скрежетом закрылась, и они оказались в полной темноте.

— Стой спокойно! — скомандовал Джонни. — Тут у нас обрывчик.

Что-то щелкнуло, и темноту прорезал конус яркого света.

— У тебя на каске такой же, — сообщил Джонни. — Щелкни по козырьку ногтем, он и включится. Только в глаза не свети.

Зет щелкнул по козырьку, и с третьего раза высек точно такой же конус. Медленно повернув голову, он ахнул. Они с Джонни стояли на маленьком причале, или, лучше сказать, уступе, сделанном в стене огромного тоннеля, который уходил в обе стороны, теряясь в темноте. Было очень тихо, только откуда-то справа доносился шум падающей воды.

Зет посветил под ноги.

Почти вровень с причалом неспешно тек мутный зеленоватый поток.

— Это все канализация? — ужаснулся Зет.

— Не, — отозвался Джонни. — Настоящей канализации здесь не больше пяти процентов. Остальное идет с местных заводов. Забористая смесь, надо тебе сказать. Купаться точно не советую. Ну, давай, усаживайся. Добро пожаловать на борт, — ухмыльнулся Джонни и сделал шаг в пустоту.

Зет автоматически поймал его в конус света, высветив заодно и небольшой двухместный катер, покачивающийся у причала.

Он осторожно залез в него и устроился рядом с Джонни.

— Можешь выключить каску, — бросил тот, щелкая какими-то переключателями. — Теперь без надобности.

Вспыхнувший на носу катера прожектор осветил тоннель, тянувшийся вдаль насколько хватало взгляда. Взвыл мотор, и катер рванулся вперед.

Какое-то время Зет молча разглядывал скользившие мимо стены, покрытые толстыми замшелыми проводами. Потом перегнулся через борт и попытался рассмотреть что-нибудь в воде. Там было темно, и он включил прожектор на каске. Луч света прошил воду до самого дна, где тускло поблескивали полоски рельсов. Какие-то серебристые тени испуганно метнулись прочь.

— Тут что, рыба есть? — удивленно спросил Зет.

— Рыба? — переспросил Джонни. — Ну, можно сказать, что и рыба.

— В смысле? — не понял Зет.

— Ну, у них есть ручки и ножки. Небольшие такие, но есть. На женские похожи. Или на детские. Вот и разбери, рыба это еще или уже нет. И говорить они немного умеют.

— Что умеют? — переспросил Зет.

Джонни помолчал и с некоторым раздражением повторил:

— Говорить. Ну как говорить… Знают десяток матерных слов и употребляют их вполне к месту. Правда, сейчас жизнь такая, что когда ни скажешь — все к месту.

Он задумался.

— И ты зря руку в воду суешь. Злющие они — не дай бог. Арматуру железную перекусывают.

Зет поспешно выдернул руку из воды.

— Их для рыбных боев ловят. То еще зрелище, доложу я тебе. Никогда туда не ходи.

Зет выпрямился, выключил фонарь на каске и снова принялся озирать стены тоннеля.

— И что же, тут совсем никого нет? — спросил он.

— Ага, — усмехнулся Джонни. — Совсем никого. Только покойники, бандиты, рыбаки, диггеры, геймеры, туристы, любопытствующие и прочий сброд. Говорят, заговорщики тоже где-то здесь прячутся. Но вот это вряд ли: ни разу тут ничего похожего не видел.

— Заговорщики? — недоверчиво переспросил Зет.

— Ну да, которые против президента.

— Да ладно, — не поверил Зет. — Их же лет двести как вывели.

— Вывели, — согласился Джонни. — Видать, новые наплодились.

— Да не может быть, — поморщился Зет. — И что же они хотят?

— Как чего? Чтобы стало лучше, ясное дело.

— Это как, например?

— А я почем знаю? — огрызнулся Джонни.— Я, что ли, заговорщик?

— Ясно. Что тут еще водится?

— Охотники.

— На кого?

— В основном друг на друга. Скучно здесь, — пояснил Джонни.

— А они нас со скуки не того? — решил уточнить Зет.

— Не, — заверил его Джонни. — Нейтралитет. Они не трогают нас, мы не трогаем их. И потом, они знают, что будет, если подстрелить кого-то из наших.

— Я, кстати, не знаю, — заметил Зет.

— Дезинфекция им будет, — хмуро отозвался Джонни. — Полная дезинфекция.

— Ясно, — кивнул Зет и умолк.

— А что случилось с Иваном? — спросил он через минуту.

— Каким Иваном?

— Ну, которого сожрали крысы, — напомнил Зет.

— Ах, этого! — протянул Джонни. — Ну, его сожрали крысы.

— Неожиданно, — усмехнулся Зет. — А на самом деле?

— А на самом деле, — резко обернулся Джонни, — он задавал слишком много вопросов. И все больше — себе. Ну а когда понял, что ответов не будет, погрустил немного, сколотил себе плотик и отправился на нем вниз по течению.

— И? — спросил Зет, напрасно подождав продолжения.

— И! — передразнил Джонни. — Вот мы с тобой сейчас плывем против течения, а он отправился по.

Он искоса взглянул на Зета.

— Не понимаешь? Коллектор там. Водопад. Здоровенная такая воронка, куда все это уходит. А на дне атомный измельчитель. Специально для дураков, которые думают, что там что-то другое.

— И много таких?

— Я как-то ставил счетчик. Чуть не дюжина в день. Потом снял — ну его на фиг! Только настроение портить.

— Но... зачем они?

— Местная фишка. Секта. Учат, что это вход в лучший мир. Ой, друг, отстань, а? Я все эти религии не люблю. Лучший, лучший… А вдруг там еще хуже? Можно подумать, кто-нибудь возвращался...

Зет промолчал. Скользящие мимо стены и нависающий свод не располагали к беседам. Луч прожектора освещал путь метров на десять вперед, сзади же и по бокам все тонуло во тьме. Несколько раз Зету казалось, что он различает темные силуэты, устроившиеся в нишах тоннеля, или ловил на себе чей-то взгляд, но катер шел слишком быстро, чтобы можно было рассмотреть подробнее.

Наконец катер начал сбавлять ход. Джонни сверился с картой.

— Кажись, где-то здесь, — проворчал он себе под нос. — Давай-ка приглушим свет.

Щелкнул выключатель, все погрузилось во тьму, и сколько Зет ни напрягал зрение, он не мог разглядеть даже борт, за который держался. Через минуту он уже не был уверен, движется он вперед или падает. Через две — окончательно потерялся в пространстве и времени, превратившись в черную маленькую пылинку, падающую в глухую и слепую бездну. Он поспешно протянул руку вперед, пытаясь нащупать Джонни, но рука рассекла пустоту. Навалилась паника.

— Джонни! — шепотом позвал он и вздрогнул от собственного голоса.

— Тихо! — послышалось в ответ, но Зету стало легче. Поглотившая его тьма, казалось, почувствовала это и отступила. Он вдруг понял, что видит скользящие мимо стены. Потом где-то далеко впереди забрезжил свет. Он становился все ярче, пока наконец катер не выскочил на освещенную площадь. Джонни заглушил мотор, и катер беззвучно заскользил по мертвой воде.

Площадь, лежащая между двумя тоннелями, была сплошь заставлена колоннами и столами. Где не было колонн, стояли столы. Где не было столов, высились колонны. Колонны были покрыты мрамором. Каждый стол был покрыт скатертью, а поверх нее — грязной посудой, рюмками и пустыми бутылками. На каждом стоял канделябр с шестью свечами. Почти все свечи еще горели, озаряя тоннель слабым неверным светом.

— Что это? — шепотом спросил Зет у Джонни.

— Да свадьба же, — с досадой отозвался тот. — Мода такая пошла. И хоть бы раз кто пришел договориться по-человечески. Ну что за люди!

Он в сердцах плюнул за борт.

— Жлобы и халявщики! Терпеть не могу! Хуже этого только похороны.

— Похороны? — переспросил Зет.

— Ну да. Удобно же. Спустил гроб на воду — тот сам до коллектора и доберется. Романтика! Кроме того, бесплатно, удобно и гигиенично. Если, конечно, этот чертов гроб не зацепится за что-нибудь по дороге и не начнет собирать мусор. Тогда все, пиши пропало. Засор. Прыгай тогда, старина Джонни, в катер — и вперед, разгребать завалы. Эх!

Джонни сокрушенно покачал головой.

— Однако ж славно они тут погуляли!

— А? — не понял Зет.

— Засор, говорю, знатный. Смотри, как обмелело. Мы уже по самому дну скребем. Того и гляди сядем.

Они осторожно проплыли еще несколько метров и наконец обнаружили причину засора. Несколько столов, сброшенных с платформы, громоздились в тоннеле, образуя настоящую баррикаду.

— Хорошо погуляли! — одобрительно кивнул Джонни.

— И что будем делать? — поинтересовался Зет.

Джонни молча достал из кобуры очиститель и принялся сосредоточенно крутить настройки.

— Пять, десять, пятнадцать, — бормотал он себе под нос.

— Четыре, — посоветовал Зет.

— А?

— Четыре, говорю, — повторил Зет. — Иначе обвалишь перекрытия. Я эту штуку хорошо знаю.

— Зато ты не знаешь местных перекрытий, — возразил Джонни, поднимая очиститель. — И местную публику.

Зет едва успел схватить его за рукав.

— Там! — показал он пальцем.

За одним из столов, растопырив локти и уютно устроив на них голову, покачивался на плавающем в воде стуле всеми забытый гость.

— Жмурик, — отмахнулся Джонни, снова прицеливаясь.

— Подожди, — коротко сказал Зет. — С меня и одного хватит.

Он пошарил в карманах и, найдя монетку, размахнулся и бросил ею в покачивавшуюся на стуле спину.

Спина вздрогнула, гость, не оборачиваясь, соскользнул со стула и с громким всплеском ушел под воду.

— Готов поклясться, что у него был хвост, — ошарашенно проговорил Зет.

— Очень может быть, — равнодушно ответил Джонни. — Я ж говорю, публика тут еще та.

Он снова поднял очиститель и нажал курок. На секунду все исчезло в ослепительно-голубой вспышке.

Катер поднялся на волне, снова опустился, и все стихло. Джонни включил прожектор. Платформа была чиста и пуста.

— Ну все! Шабаш! Хорош на сегодня. — Джонни зевнул. — На футбол пойдешь? Красные играют с оранжевыми. Билет не проблема.

— Спасибо, — отозвался Зет. — Я домой. Мне еще с собакой гулять… Да и футбол я как-то…

— Как знаешь, — согласился Джонни.





  1. 17. Y





— Что характер у Дока был не ангельский и что занимался он далеко не благотворительностью — это, я думаю, повторять не нужно. И уж тем более не нужно было повторять это Джеку. Уж кто-кто, а Джек его знал как облупленного. Даже удивительно, как ему удавалось при этом попадаться почти в каждую его ловушку.

Смотрите сами. Однажды, разделавшись со злодеями помельче раньше обычного — ровнехонько к девяти вечера, Джек решил навестить Дока в неурочное время...

Док ведь тоже привык за много лет, что раньше полуночи Джека можно не ждать — стало быть, и ловушек его можно было не опасаться. Вот после полуночи — дело другое. После полуночи глаз да глаз и шагу не ступи, чтобы прежде не потыкать в будущий след палочкой.

По заведенной привычке являться к Доку с черного хода, Джек перелез через ограду и оказался в саду, знакомом ему как свои пять пальцев. Но на этот раз он увидел здесь такое, от чего волосы у него на голове встали дыбом и, подхваченные налетевшим ветром, сорвались и унеслись прочь, как пух одуванчика.

Темнело. В саду, под старым вязом, зияла свежевырытая могила. Рядом с ней, еще на земле, стоял открытый гроб, в котором лежала связанная по рукам и ногам девушка в белом саване. Во рту у нее был кляп, но глаза девушки были открыты, и в них, в озерах слез, плавал и тонул самый настоящий ужас.

Джеку стало буквально нехорошо. Выходило, что каждый день, пока он, Джек, занимался всякой шушерой, приберегая главную битву дня напоследок, Док преспокойно хоронил заживо хорошеньких — Джек уже это отметил — девушек. Возможно, по одной в день. А знакомы они с Доком были ох как давно. Джек наскоро посчитал в уме, и ему стало совсем скверно.

Он огляделся. Самого Дока нигде не было видно, только тихо мерцали свечи, кольцом окружающие могилу. Джек перемахнул через ограду и подлетел к девушке. Первым делом он сорвал с ее губ пластырь — да, это был пластырь, а не кляп, издалека он не разглядел.

«Все будет хорошо, — шепнул он девушке. — Сейчас я вас развяжу».

К его изумлению, девушка исступленно замотала головой: «— Брат! Там мой брат! Помогите!»

О выгнула шею в сторону могилы.

Джек скрипнул зубами и представил, как сворачивает каменную шею Доктора. Через секунду он был на краю могилы и вглядывался в темную шахту, морщась от густого запаха плесени и сырой земли. Запах, в общем, приятный, но только не на кладбище. И не ночью. Джек как раз успел об этом подумать, когда что-то сильно толкнуло его в спину.

«Черт!» — успел проговорить Джек прежде, чем упал в приготовленный для него гроб из прочных дубовых досок.

«Да что...» — начал Джек, но крышка гроба с грохотом прихлопнула остаток фразы.

В следующую секунду крышка заскрипела, будто на нее кто-то спрыгнул, и раздался стук молотка.

«Заколачивает», — подумал Джек со странным спокойствием.

Потом что-то зашуршало, и снаружи пошел град из земли. Потом ливень. Потом едва слышный дождик, и наконец все стихло. Джек остался один.

«Живьем закопал, гадина!» — не веря, что снова попался, с горечью проговорил он.



***



— Джек полежал немного, прислушиваясь к тишине, нехотя пнул крышку гроба и, убедившись, что ее не сломать, в чем он, впрочем, и не сомневался, надолго задумался.

Потом его лицо просияло, а на губах появилась улыбка. Он сунул руки в карманы брюк и легонько побренчал мелочью.

— Нет, вы что же, всерьез думали, будто Джек разгуливает без штанов? — ответил Уайт на возмущенные взгляды детей. — Голая бледная задница, волосы на груди и все такое? Нет, правда? Ну вы даете.

Уайт возмущенно покачал головой.

— Нет, голубчики, само собой, у Джека был костюм, и не один. А именно в этот день на нем был чудесный костюм цвета грозового неба. Такого, знаете, когда дождь вот-вот пойдет, однако ж еще не пошел. Когда ветер уже поднялся, солнце еще не село, а ласточки жмутся к земле. Такого цвета у него был костюм. И пиджак, и брюки. А в брюках, представьте, были карманы, а в них ключи и всякая мелочь — все как у людей.

И вот Джек сунул руки в карманы брюк и слегка побренчал мелочью. И что же, вы думаете, случилось дальше?

— Издеваешься? — вырвалось у Твика.

Уайт усмехнулся.

— Хорошо. Честно сказать, почти ничего и не случилось. Только далеко-далеко, чуть не за тридевять земель, и глубоко-глубоко — пожалуй, даже ближе к центру земли, чем к ее поверхности, — какой-то гном, остановившийся в тоннеле на секунду, чтобы вытереть большим красным платком свою вспотевшую физиономию, вдруг замер, насторожился и принялся вертеть головой, прислушиваясь.

А Джек, не переставая звенеть монетками, негромко запел, не особенно утруждаясь рифмами:

«О, мое прекрасное сокровище!

О, как же ты огромно!

Как надежно укрыто землей.

Никто-то тебя никогда

Не увидит, не украдет и не потратит.

О, как ты сверкаешь!

Как ты блестишь,

Как струишься сквозь пальцы.

О, мое прекрасное сокровище!

Закопаю-ка я тебя поглубже».

И как только песня закончилась, далеко-далеко по подземным тоннелям и переходам потянулись вереницы больных до сокровищ гномов в цветных колпаках и протертых на коленях штанишках. Каждый второй тащил кирку и лопату, каждый третий толкал тележку, а каждый десятый нес маленький зеленый фонарик.

И скоро, совсем скоро Джек услышал, как снизу постучались.





  1. Часть 2



  1. 1. Y





— Ничего, если я сегодня по бумажке? — спросил Уайт, обводя замерший в тишине стол взглядом. — История уж больно сложная. Пришлось попросить Ксаверия распеча... Что? А, нет, это я так. Пришлось даже записать, говорю...

Уайт достал папку, аккуратно вытащил оттуда лист бумаги и осторожно положил перед собой на стол.

— Итак, — начал он, бросая взгляд на часы. — Итак, про любовь…



***



— «Ты понимаешь, что мы никогда не сможем быть вместе? — тоскливо спрашивал он. — Ты человек, а я всего только воздух».

«Я буду дышать этим воздухом», — отвечала она.

«Я умею только совершать подвиги и спасать мир. И у меня никогда не будет времени на что-то другое. Как и желания — я хорошо себя знаю. Ведь подвиги веселее. Я глуп и необразован. Я даже читаю по складам».

«Я буду твоей книгой», — отвечала она.

«Я не умею любить никого, кроме себя», — говорил он.

«Я буду любить за двоих», — шептала в ответ она.

«Я не умею и ненавидеть. Я не встречал никого, кто оказался бы настолько сильнее».

«Я научу тебя», — обещала она.

«Я беден. У меня есть эвкалиптовая роща и... и это, пожалуй, все».

«Ты поделишься со мной ею?» — с надеждой спросила она.

«В конце концов, я болен. После того как меня протащило через печатный станок, ко мне липнет любой шрифт. Я даже в туалет теперь хожу книгами. И ладно бы они были хороши. Я пытался читать — это просто бессмысленный набор букв».

«В мире полно книг и без этого. Ты — один», — отвечала она.

«Но я...»

«Мы», — мягко, но решительно поправила она его.

Так у Воздушного Джека появилась девушка.

Уайт поднял глаза и медленно обвел взглядом замерший в тишине стол: пустующий стул Твика, нетронутую тарелку Квика, забытую на стульчике Мика игрушку и наполовину задвинутое под стол кресло Тесс.

По его лицу скользнула легкая тень.

— Сейчас мне пора на работу, — извиняющимся тоном сказал он. — Я обязательно дочитаю завтра.

Он поднялся из-за стола.

— Всем хорошего дня. До вечера.

Звук захлопнувшейся входной двери эхом прокатился по огромной пустой квартире.





  1. 2. Z + J





В столовой Джонни, сгорбившись над тарелкой, рассеянно гонял вилкой маленького призрачно-голубого человечка. Тот в панике метался из стороны в сторону, по колени утопая в гречке, поскальзываясь и падая, но не забывал при этом о деле:

— Лучшая гречка в мире! — голосил он. — Только у нас — ай! — и на Памире! Гречка полезна для глаз и ума — ох ты ж! — в рот она просится гостю сама! Бери подливу — о, черт! извините! — получай бесплатную сливу!

Джонни прищурился и одним щелчком отправил бедолагу прочь с тарелки.

— Ну зачем? — поморщился Зет. — Что он тебе сделал?

— Ботинки у него грязные, — отрезал Джонни, хмуро глядя в тарелку Зета, где крохотная призрачная пара старательно передавала в танце всю красоту макарон «Витязь».

— Между прочим, его зовут Гречек, — сообщил Зет. — Ну, Гречневый Человечек. Он за хороших. Сериал такой есть. Не помню названия. Там еще главный злодей — братец Сосиска. Смотрел?

— Нет, — коротко отозвался Джонни, мрачно ковыряя в опустевшей тарелке.

— А он, чтобы ты знал, три раза мир спас! И тебя в том числе.

Зет недовольно покачал головой и, осторожно оттеснив дуэт на край тарелки, принялся за еду.

— Чем сегодня займемся? — спросил Джонни.

— Я, честно, думал для разнообразия пойти домой и, наконец, выспаться.

— Снова голова болит? — озабоченно спросил Джонни.

Зет раздраженно поморщился.

— Я говорил. Она уже давно не болит. Все хорошо.

— Но ты носишь свои затычки?

— Как бы я, думаешь, тебя с ними слышал?

— Но доктор сказал, тебе обяза...

— Твой доктор даже школу не смог закончить. Странно, что он вообще выучился говорить.

Джонни упрямо помотал головой.

— Друг, это не шутки. Не нужно быть доктором, чтобы знать такие вещи. У меня, — он постучал пальцем по черепу, — местные уши. У них, — он обвел рукой зал, — тоже местные уши. Даже у доктора, — он сплюнул на пол, — тоже уши местные. И только у тебя, — он обвиняюще ткнул пальцем в Зета, — только у тебя вот эти огромные нежные городские лопухи с единственной перепонкой, в которые, как в воронку, валится все, что происходит вокруг. Дураку ясно, что тебе нужно носить эти затычки.

— Несс носила. И где она? — устало спросил Зет.

— Несс вылечится, ты за нее не переживай. Она теперь в городе, и не думаю, что она рискнет сюда сунуться хотя бы даже ради тебя. Думай-ка ты лучше о себе.

— Я думаю, не волнуйся. Ладно, давай куда-нибудь сходим, если так хочешь. Я слыхал, во «Всякоразно» началась распродажа.

Джонни хмыкнул.

— Дорого, сам знаешь.

— Ну, заглянем в татушную. Набьем какую-нибудь хрень подороже.

— Куда? — Джонни выразительно посмотрел на Зета.

— Ну, — смутился Зет, — тогда в «Алкомир». Подпишемся на что-нибудь. Лишние пятьдесят грамм все равно погоды не сделают.

— Да кто ж нам поверит? — усмехнулся Джонни. — На нас и так уже висит по два литра.

— Ну, тогда не знаю. Ты сам-то чего хотел?

— Да есть одна идея, — неуверенно проговорил Джонни.

— Смелей, — подбодрил его Зет.

— Давай махнем в музей, — выпалил Джонни.

Зет поперхнулся.

— Святые поручители. Куда? — переспросил он, откашлявшись.

— В музей, говорю, давай сходим. Приобщимся к этому... как его... к прекрасному.

Зет от души расхохотался.

— Неужели в сети кончилась порнуха?

Джонни помрачнел.

— Ну, серьезно. Давай сходим.

Зет покачал головой.

— Кончай темнить, брат. Колись, на кой оно тебе надо?

Джонни побагровел.

— Слушай, какое твое собачье дело зачем?! Захотел — и все тут. Так идем или что?

Зет покачал головой.

— Тоска, конечно, смертная, но не настолько же. И вообще, где это ты здесь видел музей?

— Здесь не видел. А в городе есть.

— Погоди. Ты хочешь поехать в музей в город?

Джонни кивнул.

— Ты спятил, — уверенно проговорил Зет. — Или...

Он испытующе посмотрел на Джонни.

— Или доктор считает, что мне это полезно?

— Доктор тут ни при чем. Век скидки не видать! — поклялся Джонни. — Так ты едешь со мной или нет?

Зет задумчиво поскреб ложкой тарелку, очищая дно, и вдруг просиял.

— Гляди! — заорал он, хватая Джонни за рукав. — Гляди, что мне попалось. «Сегодня ваш день. Любое предприятие увенчается успехом»! — Зет рассмеялся. — Твоя взяла, брат. Едем. Навестим историческую родину. Как-никак, год не видел.

Они встали и, пошатываясь, выбрались из столовой на улицу.



***



До музея добрались без приключений. На них смотрели? О да! Нюхали? Еще бы! А подходили? Ни боже мой! Скорее, отходили. Подальше от греха. Лучше всего — за угол.

Музей встретил их сумрачно. Пустой квартал, пустая длинная лестница, тяжелая скрипучая дверь...

Подозрительно оглядываясь, они замерли на пороге. Конечно, они были единственными посетителями. Уходящая вдаль темная анфилада пустынных залов выглядела жутковато. На паркете вспыхивали, дрожали и гасли заскочившие с улицы и насмерть здесь заблудившиеся неясные блики и сполохи. Казалось, это владельцы мертвых голов, надменно сидящих в воротниках дорогих рам, полосуют паркет своими жгучими взорами. Желтоватые линзы роботов-смотрителей, с едва слышным скрежетом повернувшиеся к посетителям, были тусклыми и запыленными. Скульптуры и статуи, традиционно рекламирующие нижнее белье, казались ряжеными покойниками.

— Как-то невесело, — растерянно прошептал Джонни. — Тут всегда так?

— Слушай, если ты думаешь, что я провел здесь полжизни, ты здорово ошибаешься. В детстве родители водили разок. Потом еще в школе была экскурсия. Но не переживай. Сейчас все будет.

Он сделал шаг вперед, и все стало. Вспыхнул, разлившись по паркету, ослепительный свет. Смотрители встрепенулись и приосанились. Откуда-то выплеснулась и потекла тихая, неведомая Джонни музыка.

— Другое дело! — обрадовался Джонни. — А буфет где?

Зет хмыкнул и направился к ближайшей картине, с которой на него, презрительно оттопырив нижнюю губу, взирал надменный испанский сеньор. Однако же стоило Зету приблизиться, как сеньор забросил свою надменность куда подальше и принялся действовать.

Верно, его совсем плохо кормили, этого сеньора. Потому что, стоило ему ожить, он принялся отрабатывать свой хлеб так рьяно, что едва не вывалился из рамы. Размахивая упаковкой какого-то белья, он подался навстречу клиенту.

— Трусы! — призывно вскричал он, и пламенные его очи полыхнули мрачным огнем. — Уна пара — уно кредито!

— Мужские хоть? — осведомился Зет.

— Мужские? — Испанец в горестном изумлении уставился на Зета. — Нет, сеньор, тысячу раз нет! Какой мужские! Это божественные трусы! Сам Аполлон удавился бы за такой трусы. Э, сеньор, это вообще не трусы. Это — произведение искусства. Как и все здесь, в музее.

Испанец по привычке оттопырил было нижнюю губу, но тут же спохватился и растянул губы в широкой резиновой улыбке.

— Трусы! Сеньор не ведает, что говорит. Это не трусы... Это доспехи современного мужчины. Это, если угодно, ножны для его природного оружия. Верный оруженосец. Санчо Панса. И всего кредит пара. Три пары за два. Это ничто за такой трусы. Вы просто надевать их и забывать про них навсегда. Они все делать сами. Никогда не пачкаться, никогда не мяться — только благоухать, обеспечивать круглосуточную гигиену ваших интимных мест и неусыпно следить за вашим здоровьем, моментально информируя вас о любых проблемах и нарушениях на самой ранней стадии их проявления.

— Да ну? — удивился Зет.

— Истинная правда, драгоценный сеньор. Кроме того, на каждую пару предоставляется пожизненная гарантия. Этот материал не растягивается и не рвется. Они будут служить вам вечно.

— Да что вы говорите! — удивился Зет. — Очень удобно. У меня как раз недавно был случай...

И Зет, не обращая внимания на явное нетерпение испанского сеньора, простодушно посвятил его в подробности недавно случившегося с ним казуса.

— Чудовищно! — с готовностью согласился сеньор, отчаянно борясь с зевотой. — С моим товаром подобных неприятностей можно не опасаться.

— Вы гарантируете? — испытующе взглянул на испанца Зет.

— Сеньор! — негодующе вскрикнул тот.

— Ну и отлично, — решился Зет. — Беру две. Где, вы говорите, их продают?

Но сеньор вдруг окатил Зета ненавидящим взглядом и, вздернув подбородок, намертво застыл в своей картинной позе.

Изрядно удивленный Зет попробовал его расшевелить: окликнул, помахал рукой перед носом и даже легонько постучал пальцем по прикрывавшему полотно стеклу, но все было тщетно. Сеньор молчал, трусами больше не тряс, куда-то спрятав, и только сверлил Зета огненным ненавидящим взглядом.

Зет пожал плечами и разочарованно попятился от картины. На третьем шаге сеньор ожил и, выхватив свой товар, снова бросился к раме.

— Трусы! Уна пара — уно кредито!

С остальными картинами было то же самое. Их можно было сколько угодно разглядывать издалека, но стоило чуть приблизиться, изображение тут же сменялось рекламой и возвращалось к оригиналу только по окончании двухминутного рекламного ролика.

Статуи, расставленные по центру зала, вели себя менее навязчиво, молча и терпеливо неся на себе бремя рекламной продукции. Мужчины — в основном трусы и носки. Женщины — нижнее белье и купальники.

Зет молча переходил от картины к картине. Джонни молчаливой тенью следовал за ним по пятам. Он все время вертел головой от картин к Зету, точно проверяя впечатление, которое те произвели на его друга.

— Джонни, просроченные твои кредиты, — не выдержал наконец Зет. — Ты на картины пришел глазеть или на меня?

Джонни смутился и поспешно отошел в другой конец зала. Зет покачал головой и снова повернулся к холсту. Это был настоящий шедевр — не живописи, конечно, нет. Под почерневшим — не иначе, с тоски — изображением очередного фламандского натюрморта обнаружилось бесценное сокровище — второй сезон лучшего рекламного сериала года «Гречневый мир». И, самое удивительное, сейчас шла именно сто шестьдесят пятая серия — та самая единственная серия, которую Зет умудрился пропустить и за которой охотился не один месяц.

Когда через две минуты сериал прервался, уступая место жареному гусю и килограмму яблок, Зет чуть не расплакался. Он поспешно качнулся назад-вперед и шумно выдохнул, убедившись, что серия продолжилась именно с того места, где прервалась. К сожалению, просмотреть ее второй раз у Зета не получилось. Сколько он ни танцевал, отдаляясь от рамы и вновь приближаясь к ней, сто шестьдесят пятая больше не возвращалась. Просмотрев с горя сто шестьдесят шестую и сто шестьдесят седьмую, Зет наконец вспомнил о Джонни.

Обернувшись, он обнаружил, что тот исчез. Зет поспешно прошел через несколько залов и наконец наткнулся на друга, сосредоточенно изучающего какую-то картину. Джонни стоял, глубоко засунув руки в карманы и чуть подавшись вперед. Похоже было на то, что он стоит здесь уже давно. Зет подошел и встал рядом. Джонни даже не повернул головы, изумленно разглядывая рисунок.

— Пикассо. «Свидание», — негромко заметил Зет. — Хороший выбор, брат.

Джонни молчал, исподлобья разглядывая картину.

— Что-то напомнило? — толкнул его Зет плечом.

Джонни медленно повернул к нему голову.

— Да, — коротко ответил он и снова повернулся к картине.

Зет мельком взглянул на полотно, которое прекрасно помнил. Синее — красное. Грязное — чистое. Мощное — хрупкое. Он поморщился и предложил:

— Идем дальше?

Джонни медленно покачал головой.

— С меня хватит. Но ты походи еще, если хочешь.

— Хорошего понемножку, — отказался Зет.

Они медленно двинулись к выходу.

— А ты? — вдруг спросил Джонни. — Ты что-нибудь себе приглядел?

Зет улыбнулся во весь рот.

— Не то слово! Ты даже не представляешь, — сказал он, — как я тебе благодарен за эту поездку!

— Ну и отлично,— удовлетворенно кивнул Джонни.





  1. 3. Y





— В прошлый раз мы закончили на том, как у Джека появилась девушка, — негромко сказал Уайт. — Теперь я расскажу вам о том, как она исчезла.

Он достал из папки лист и положил его перед собой на стол.

— Я буду читать, — пояснил он, — потому что, признаться, это не совсем моя история. Ее сочинил один мой хороший друг. Не спрашивайте, вы его не знаете, а я не могу назвать. Итак...

После той истории с печатным станком Джек и впрямь изменился. Во-первых, он впервые в жизни почувствовал, что такое голод. Просто проснулся утром и понял, что хочет... Нет, конечно, он не понял, чего именно хочет. Скорее, он понял, что ему чего-то не хватает. Девушка — назовем ее для простоты Джежевичкой — сладко спала рядом, доверчиво положив голову ему на руку. Впрочем, она вряд ли об этом догадывалась, потому что голым Джек был прозрачен, как стеклышко.

Джек осторожно высвободил руку, оделся и тихо вышел из дома. Сосущее чувство в животе не отпускало. Как будто там кто-то поселился и хотел... хотел... Ну да! Разумеется! Он просто хотел есть!

Джек привык ко всему. Он не стал удивляться и гадать о том, откуда на него свалилось чувство голода. Он был довольно простым, если не простоватым парнем. Он привык действовать, а не думать. Поэтому он просто огляделся в поисках подходящей закусочной.

Разумеется (девиз сети «Шагу не ступить, чтобы не наступить» не обманывал), чуть ли не в трех метрах обнаружилось вездесущее заведение братьев Мака и Дональда.

«Мне бы поесть», — заказал Джек, подходя к стойке.

«Один поесть! — бросил кассир в сторону кухни и снова повернулся к Джеку. — Подходите к столику номер три. Ваш заказ будет готов через минуту».

Несмотря на ранний час, в заведении было тесновато. У столика номер три уже топталась какая-то угрюмая утренняя пара. Они неохотно подвинулись, освобождая место.

Через минуту принесли заказ. Люксбургер и кофе. Джек брезгливо осмотрел поданное, откусил и осторожно проглотил. Откушенный кусок проскочил горло, провалился сначала в пальто, затем в брючину и уже оттуда — на пол, разметав по мраморному полу брызги кетчупа и вялые листья салата.

«Простите», — пробормотал Джек и, прячась от взглядов, поспешно уткнулся в кружку. Часть кофе просто вылилась на стол. Кое-что все же попало внутрь и секундой позже потекло из намокшей брючины мутным дымящимся ручейком.

«Твою мать!» — послышалось справа.

«Фу-у-у-у», — выдохнули слева, поспешно отодвигаясь.

«Прошу прощения», — повторил Джек, поспешно вытирая столик рукавом пальто и успевая еще удивиться, что вместе с кофе стирает и намертво впечатанные в столешницу правила поведения в ресторане.

«Прошу прощения», — повторил он, вставая и двигаясь к выходу.

Оказавшись на улице и отойдя от кафе подальше, он от души выругался. Мокрая брючина противно липла к ноге. Рукав пальто был безнадежно испорчен идиотскими советами трижды пережевывать пищу и пользоваться зубочистками. И... и по-прежнему очень хотелось есть. Даже еще сильнее.

Джек дошел до сквера, нашел пустую скамейку и, смахнув в сторону брошенные кем-то газеты, уселся, мрачно разглядывая прохожих. Через минуту он сделал удивительное открытие. Они все что-то жрали! Мороженое, пирожки, чипсы, попкорн, гамбургеры и черт знает что еще, обильно заливая все это кофе и колой. Даже если кто-то шел с пустыми руками, он обязательно что-то жевал или дожевывал. Те, что сидели на скамейках, лузгали семечки. Джек опустил глаза и обнаружил, что семечки есть и у него: кто-то оставил целую горсть на газете. Джек поморщился и перевел взгляд на небо. Там рекламировали пиццу Папы Карло. Облака медленно сдвигались в аппетитнейший диск и постепенно таяли, имитируя поедание. Джек готов был поклясться, что слышит чавканье. Он покачал головой и закрыл глаза. Стало лучше, но сосущая пустота в груди начала разрастаться в темноте пуще прежнего. Чтобы отвлечься, Джек занялся воспоминаниями. Он все еще верил, что когда-нибудь они сами превратятся в чудесные мемуары.

Есть проверенный способ убедить себя, что все не так уж и плохо, — это вспомнить о тех, кому еще хуже. Или тех, кому и вовсе не удалось дожить до этого момента. Например, Человек-кальвадос... Какой был парень! Настоящий мачо. Таких уже нет. Но спился. Насмерть. Этот враг оказался ему не по силам.

Джек вздохнул, и, машинально нашарив рядом с собой на скамейке семечку, закинул ее в рот.

Или Человек-сигара... Ведь сгорел буквально в несколько дней. Где теперь найдешь такого друга?

...и еще одну...

А мисс Супер-Вселенная? Джек покачал головой. Эту сгубила пластика. Когда Джек навещал ее в последний раз, она уже не могла вылезти из кровати, если кто-то не помогал ей с грудью.

...и еще...

«Да ведь вкусно!» — подумал Джек и, опомнившись, посмотрел на свою руку, ухватившую очередную семечку. Черная, маленькая, она тянула за собой цепочку таких же, вытягивая их с газетного листа, точно нитку из вязаной кофточки. Буквы. Джек поедал буквы!

Он даже не удивился. Ну, буквы так буквы! Жизнь и вообще странная штука, а уж у Воздушного Джека особенно. Теперь он питался буквами — и что? Почему бы и нет? Он провел по газете ладонью, зачерпывая в пригоршню шрифт. Там, где прошлась рука, оставалась чистая и пустая желтоватая страница.

Джек потряс буквы в горсти, с интересом их разглядывая. Осторожно понюхал, лизнул и наконец с жадностью высыпал в рот.



***



— Однако же нет, — внезапно остановился Уайт. — Сегодня все рассказать не получится, простите. Мне нужно идти.

Он задержался еще на секунду, оглядывая кухню. Потом медленно провел по столу ладонью. Там, где прошлась рука, осталась очищенная от пыли рваная блестящая полоса.





  1. 4. Z + J





Сказать правду, Джонни был не очень силен по части культурных мероприятий и до появления Зета вполне довольствовался пивной и визором. Но эти два пункта Зет освоил даже слишком уж хорошо. Жителю города, размышлял Джонни, требовалось что-то большее. И в музей они уже сходили.

А оно требовалось, это Джонни понимал. С тех пор как от Зета ушла его баба, он как-то уж чересчур быстро отупел. «Что-то неладно, — смутно ощущал Джонни. — Парню нужна помощь». Он покопался в интернете и выяснил, что основными развлечениями горожан было посещение театров, библиотек и концертных залов. Слово «библиотека» звучало заманчиво, и Джонни решил рискнуть.

Дальнейшие поиски выявили, что одна действующая библиотека имеется даже в Загороде. И не так чтобы очень уж далеко от работы. Пара банок пива — и в дамках! Джонни даже удивился, как все удачно складывается. Самым сложным было заманить туда Зета.

— Мне тут по дружбе скинули один адресок... — небрежно обронил он после работы. — Сказали, совсем новый вид распродажи. Вот я и думаю, верить или нет.

— Что еще за новый вид? — заинтересовался Зет.

— Говорят, бесплатный.

— Что за бред? Что значит бесплатная распродажа? Нельзя продать что-то бесплатно. Точнее, можно, но это уже не будет называться «продать».

— Я тоже думаю — чушь собачья, — согласился Джонни. — Не бывает такого.

И он с безразличным видом уткнулся в свою кружку.

— А это где? — спросил Зет через минуту.

— Да вроде недалеко. У меня где-то должен был сохраниться адресок.

Они молча потягивали пиво.

— Поищи, что ли? — сказал Зет.

— Чего? — удивился Джонни.

— Ну, адресок этот. Вдруг по дороге.



***



Конечно, это было совсем не по дороге. Но приближался вечер, пиво давно закончилось, деньги — тем более, а до зарплаты оставалась еще неделя. И они отправились в путь.

Дело чуть было не сорвалось из-за проклятой таблички. Джонни совершенно забыл, что раньше их вешали куда попало. «Надо было сначала заглянуть сюда одному», — укорил он себя. — Посмотреть, что и как, да и убрать эту вывеску...» Теперь, однако же, было поздно. Зет, сунув руки в карманы, внимательно изучал крохотную табличку.

— Общественная библиотека номер раз, — сообщил он вслух и медленно повернулся к Джонни. — Ты опять?

Джонни покраснел.

— Ну...

— Друг, — перебил его Зет, — послушай меня внимательно. Я повторять не буду. Со мной все хорошо. Я в полном порядке. Меня не нужно лечить, мне не нужно помогать, и опекать меня тоже не нужно. Я понятно изъясняюсь, друг?

— Да, но...

— Что «но»?

Джонни поежился и почесал затылок.

— Да не в полном. Я про порядок. Совсем не в полном.

Зет внимательно посмотрел на Джонни.

— Да? А можно с этого момента поподробнее?

— Можно! — решительно заявил Джонни. — Только ты уж, пожалуйста, не перебивай, ладно? Дай сказать.

— Валяй.

Джонни вскопал пятерней свою густую черную шевелюру.

— А, была не была! Как говорится, сто кредитов — один аудитор. В общем... Ты помнишь первый день, когда ты явился на работу? Я тогда сразу подумал, что долго ты у нас не задержишься. Ты не думай, ты ведь тут не первый из города. Появляются... Честно говоря, не понимаю зачем. Я слыхал, у вас там с работой туго, но не настолько же. Ну и вот, не могут они здесь жить, и все тут. Не приспособлены. Пить столько не могут, курить, работать... Ничего не могут. И главное, уши у них по-другому устроены. Не знаю, перепонок, что ли, меньше или тонкие они совсем, но очень уж им по мозгам все это долбит.

Джонни неопределенно махнул рукой по сторонам, но Зет понял, о чем он. Жуткие головные боли от местной рекламы давно уже стали для него нормой.

— Ну и, — продолжал Джонни, — дальше у них две дорожки. Либо они быстро делают ноги, либо быстро съезжают с катушек. Я, по ходу, дурака свалял: надо было тебя не в музей тащить, а в местную психушку. Ты только представь: психушка местная, а психи все городские. Черт, надо тебе их как-нибудь навестить, правда. Так вот, видал я таких буйволов из города, что бревном не свалишь, аж страшно. Честно говорю. А через недельку смотришь — исчез. «И где же наш новый друг Томми?» — спрашиваешь. Ах, ах, ах, с Томми прямо беда. Сделалось ему вчера худо, вызвали доктора, да и свезли нашего Томми в больничку. Психическую. А кто бы мог подумать... Такой здоровяк! Так что я сильно на тебя удивлялся, когда ты здесь задержался. Баба твоя... девушка то есть… два дня выдержала, да? А ты? Скоро ведь год, как ты заявился. Я где-то через неделю стал за тобой, по правде, приглядывать. Не выкинешь ли чего, да и вообще... И ничего! Будто ты здесь родился. Поначалу вроде как осунулся слегка, а потом гляжу — ожил парень! Я скоро и сам забыл, что ты не местный. — Джонни почесал переносицу. — Ну и, по ходу, зря. С полгода назад еще был первый звоночек. Только я его, дурак, пропустил. Это когда ты с Бесс начал встречаться. Ну, этой, которая пиво рекламирует.

— А что не так с Бесс? — вскинулся Зет. — Тем более мы уже расстались.

— С Бесс что не так? Ты издеваешься? Да ничего, кроме того, что это плакат. Реклама. Я тоже, знаешь, иной раз вздрочну на какую-нибудь картинку: с женщинами тут, сам знаешь, негусто. Но я же не вожу их в кино!

— Ты ее всегда недолюбливал, Джонни, не знаю уж почему. Наверное, в этом все дело.

— Недолюбливал. Хорошо. Ладно. Черт с ней, с Бесс. А остальные? Все эти персонажи из рекламных роликов, с которыми ты здороваешься... Ты не думай, я не слепой. Я и в музее видел, как ты с картинкой трепался... Ты... Ты вообще разницу между реальностью и картинкой ощущаешь? Вот, например... — Джонни крутанулся на месте, оглядывая улицу. — Вот! Вот этот парень на плакате с рекламой фильма — он как, по-твоему, настоящий?

— Ты про Лео?

— Да мне пофиг, как его звать. Пусть будет Лео.

Зет внимательно посмотрел на Джонни.

— Ты, видать, перетрудился, дружище. Конечно, настоящий. Самый настоящий плакат.

Джонни скрипнул зубами.

— Не морочь мне голову. Не будь здесь меня, ты б ему руку пожал. Хорошо еще, если только руку. — Джонни злобно помотал головой. — Ладно, можешь говорить мне что хочешь, но сам-то ты должен ведь понимать, когда что-то не так? Раньше ведь так не было? А? Ведь не было, друг?

— Не помню, чтобы раньше вообще было, — нехотя ответил Зет. — Так ты за этим меня таскаешь по местам боевой славы? Чтобы я вспомнил, как было раньше?

Джонни пожал плечами.

— Наверное. Я точно не знаю. Мозгов-то у меня было маловато и до того, как их отшибли. Это что-то вроде чутья. Я знаю откуда-то, что так надо, и баста.

— Понятно, — протянул Зет и огляделся по сторонам. — Темнеет, однако. Да и холод собачий. Давай, что ли, зайдем, раз приперлись. Хоть погреемся.

— Давай! — обрадовался Джонни и, пока Зет не передумал, потянул на себя ручку входной двери.

Зет, весело подмигнув Лео, двинулся следом.



***



Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась за их спинами, наглухо отрезав шум улицы. Джонни поежился.

— Как думаешь, — страшным шепотом обратился он к Зету, — мне такая тишина не повредит?

— Ну как, — объяснил он в ответ на недоумевающий взгляд Зета. — Ты из города, и тебе вреден шум. А я отсюда. Значит, мне вредна тишина.

— Выживешь как-нибудь, — безжалостно ответил Зет. — Ты только погляди, куда мы попали.

Они стояли в небольшом помещении с обшитыми деревянными панелями стенами. Расположенные у самого потолка высокие узкие окна, больше похожие на бойницы, казались черными от скопившейся на них грязи и копоти. Единственным источником света внутри помещения была тусклая лампа с зеленым абажуром, стоявшая на столике в дальнем конце комнаты.

За столом в кресле сидел старик, держа на коленях в свете лампы ветхую бумажную книгу. Зет переглянулся с Джонни, показывая ему на старика. Джонни посмотрел, издал странный горловой звук и поспешно шагнул за спину Зета.

А Зет вдруг подумал, что ни разу еще не видел в Загороде человека старше сорока пяти. Старику же было, наверное, порядком за девяносто. Жидкие пряди тонких желтоватых волос стекали с черепа на стол, образуя там огромную неопрятную лужу. Пергаментная кожа с темными трупными пятнами была так туго натянута на кости, что, казалось, готова порваться на скулах. Глазные яблоки выпирали из-под закрытых пергаментных век.

— Мертвый, да? — шепотом спросил Джонни, касаясь губами уха Зета.

Зет чуть отодвинулся.

— Разумеется.

Он повернулся к Джонни.

— Да ты, что ли, покойников боишься?

— Стариков, — объяснил Джонни, опасливо выглядывая из-за спины Зета.

Вдруг он охнул и совсем по-бабьи зажал рот ладонью.

Зет покачал головой, отвернулся и невольно сделал шаг назад, натолкнувшись на Джонни и чуть не уронив его. Глаза старика были открыты, и взгляд невидящих глаз слепо смотрел в книгу. Потом в горле у старика что-то захрипело, заклокотало, губы чуть раздвинулись и выпустили на волю звуки, с которых, казалось, живьем содрали всю кожу:

— Добро... по... жаловать!

Старик с усилием открыл рот и медленно обвел губы белым, как мел, языком.

— Добро пожаловать! — повторил он снова, уже более внятно.

— Здравствуйте, — пробормотал Зет, пятясь.

— Чем могу служить? — проговорил старик, по-прежнему глядя в книгу.

Зет беспомощно оглянулся на Джонни, но тот яростно замотал головой. В тишине отчетливо прозвучал хруст сухой ветки, переломившейся под чьим-то каблуком. Зет поспешно обернулся: оказалось, это старик медленно опускал книгу на стол. Хрустели суставы.

— Прошу прощения, — извинился старик. — Люди теперь мало читают. Я бы даже сказал, редко. Последний читатель ушел от меня шестьдесят три года назад, и, боюсь, с тех пор я несколько засиделся.

Он досадливо поморщился, с трудом поднимая голову. Теперь его лицо было обращено к гостям, но глаза по-прежнему смотрели в книгу.

— На что он там уставился? — шепотом осведомился Джонни у Зета.

— Прошу прощения? — переспросил старик, демонстрируя отличный слух. — Ах, это... — Он провел рукой перед глазами и улыбнулся. — Одну минуту...

Его глазные яблоки дернулись и начали поворачиваться.

— Надо признать, я нечасто ими пользуюсь, — продолжал старик. — Очень, знаете, устаревшая и ненадежная конструкция. И этот астигматизм...

Теперь его глаза наконец смотрели прямо, хотя едва ли что-нибудь видели сквозь мутную белесую радужку.

— К счастью, — продолжал старик, — когда-то давно я стал первым, кто согласился на интеграцию с программным модулем «Библиотекарь». Первым и последним.

Старик медленно покачал головой.

— Люди рождены жить, а они вместо этого всю жизнь боятся смерти. Боли боятся. Перемен. Последствий. Всего.

Он помолчал.

— Таким образом, вам повезло. Вас обслуживает без преувеличения лучший в мире библиотекарь. Моя память хранит в себе все мировую литературу. Без допущений, без натяжек и без цензуры. Просто всю. Мои сенсоры позволяют получить о вас максимально полную информацию. Анализ речи, вид, рост, вес, температура тела, запах, настроение, уровень гормонов, анализ мочи, анализ крови, анализ ДНК и так далее и тому подобное. Все это, незаметно для вас, уже собрано и проанализировано. И, располагая этими данными, я могу безошибочно определить, что именно подходит вам для чтения в данный момент более всего. — Он хитро прищурился. — Я даже знаю, какой текст подошел бы каждому из вас идеально, но такого, к сожалению, еще не создано. Конечно, я мог бы написать его сам, но в этом мире каждый должен заниматься своим делом, верно? Пусть пишут писатели. Я всего лишь скромный библиотекарь. Итак, чем могу служить, господа?

— Ну… — неуверенно начал Зет.

— Не извольте беспокоиться, — перебил его старик. — Я прекрасно догадываюсь, что погода на улице скверная и вы просто зашли погреться.

Видя смущение Зета, старик улыбнулся.

— Я ведь угадал, верно? Ничего страшного. Тем более что это совершенно не мешает нам использовать этот случайный визит с пользой, уж простите за каламбур.

Зет нехотя кивнул.

— В таком случае, — торжественно объявил старик. — Прошу вас в читальный зал. Вас и вашего робкого друга.

Он начал мучительно медленно подниматься с кресла, упираясь обеими руками в столешницу.

— Помочь? — не выдержал Зет.

Старик отрицательно покачал головой.

— Нет-нет, благодарю вас. Этот... организм... вполне еще работоспособен. Поддерживаю, как могу. Видимо, не хватает физической нагрузки... Надо будет...

Правая рука с сухим треском переломилась чуть ниже локтя, и старик тяжело упал лицом об стол. Зет рванулся было вперед, но, поняв, что его вот-вот стошнит, отвернулся.

— Ничего-ничего, — донеслись из-за спины приглушенные звуки.

Зет нехотя обернулся.

— Ничего-ничего, — повторял старик, возя головой по столу в безуспешных попытках ее поднять, — это пустяки, до свадьбы заживет. Вот в прошлый раз, — он наконец поднял голову и хихикнул, — вот в прошлый раз в подобной же ситуации оказалось, что у меня истлели брюки. Вот это был конфуз так конфуз!

Он наконец изловчился и кое-как встал, опираясь о стол здоровой рукой. Сломанная плетью висела вдоль тела. Когда он начал боком выбираться из-за стола, Джонни тихонько заскулил и попятился.

— Прошу за мной, господа, — продолжал старик, с жутким хрустом продвигаясь к дверям, обнаружившимся в боковой стене.

Зет и Джонни нехотя подчинились. Старик царственным жестом распахнул дверь настежь.

— Читальный зал, — торжественно объявил он, отступая в сторону.

Зет и Джонни застыли на пороге, молча вглядываясь в темный зал с десятком столов, на которых уютно светились лампы в зеленых абажурах.

— Это кто? — удалось наконец выговорить Зету, у которого внезапно пересохло горло.

Старик недоуменно посмотрел на него и, сделав шаг вперед, также заглянул в зал.

— Ах, это! — Он улыбнулся. — Это читатели. Такие же, как и вы. Пусть это вас не смущает. Свободных мест еще много, на всех хватит.

— Это не читатели, — вдруг прорезался голос у Джонни. — И они точно не такие, как мы. Мы-то живые.

— И они когда-то были живые, — мягко возразил старик. — Мистер Кью, например, — он указал на ближайший стол, — умер всего шестьдесят три года назад.

Старик склонил голову набок и критически осмотрел мистера Кью.

— Время никого не щадит, — философски заметил он.

— Да ты просто выживший из ума старый хрен. По тебе же психушка плачет! — Указательный палец Джонни обвиняюще ткнул в старика. — И, что бы ты там ни вбил в свою больную башку, это не читатели, а обычные мертвецы.

— Какое мне дело, — сухо возразил старик, — живы они или мертвы. Кто стучится в мой дом, пусть принимает то, что ему дают. Впрочем, я опережаю события. Об этом вам еще только предстоит прочесть. Боже, как я вам завидую!

Он зажмурился и покачал головой.

Зет молча рассматривал читальный зал. За тремя из восьми столов сидели, уронив черепа на стол, желтые, как свеча, скелеты. В зале стоял странный сырой запах грибов и плесени. Зет вгляделся.

— Это на них цепи?

— Совершенно верно. Один конец цепи вделан в пол, другой оканчивается кольцом, продетым сквозь foramen obturatum. — Он поморщился. — Простите, это вы тоже еще не изучили. Foramen obturatum — это запирательное отверстие в тазобедренном суставе.

— Зачем? — удивился Джонни. — Боитесь, что ваши скелеты дадут деру?

— Когда я их приковывал, они не были скелетами, — безмятежно объяснил старик. — Но вы угадали, они хотели уйти.

— Да что вы? — переспросил Зет, незаметно толкая Джонни локтем.

Они начали медленно отступать к выходу.

— Представьте себе! — подтвердил старик. — Однако, боюсь, вы неверно меня поняли. Я вовсе не против того, чтобы читатели уходили.

Он покачал головой.

— Вовсе нет! Я только против, — в его голосе зазвенела сталь, — когда уходят, не прочитав и миллионной доли сокровищницы мировой литературы.

— Разумеется, — с готовностью подтвердил Зет. — Должно быть, это ужасно обидно.

Старик вдруг резко выпрямился, и серия сухих мертвых щелчков пробежала вверх по его позвоночнику.

— Обидно? — переспросил он. — О-бид-но, вы сказали? Обидно, что более ста пятидесяти миллионов книг умирают непрочитанными? Что, кроме центрального электронного книгохранилища города и меня, о них никто уже и не знает? Что сокровища, на создание которых ушли жизни, рассыпаются на моих глазах в прах?

Он склонил голову, к чему-то прислушиваясь.

— Да, — кивнул наконец он, — пожалуй, что и обидно. И было бы вдвойне обидно, если бы судьба не послала мне вас, джентльмены. Прошу вас, присаживайтесь и устраивайтесь поудобнее. Нас ждет долгое чтение... И, пожалуйста, не делайте друг другу эти нелепые тайные знаки и не пытайтесь меня покинуть. Двери заперты, и у меня достаточно средств, чтобы удержать вас...

Зет с Джонни переглянулись и медленно сели за ближайший стол.

— Каких еще средств? — осторожно осведомился Джонни.

— Функции охраны тоже возложены на мои плечи. Поэтому просто поверьте, — улыбнулся библиотекарь. — Если не мне, так, хотя бы прежним читателям.

Он кивнул на скелеты.

— К концу своей жизни это были очень образованные и начитанные люди. Очень. И, однако, никто из них не сумел меня обмануть. Не тратьте сил впустую.

— Вы больной, вы знаете? — спросил Зет, вглядываясь в глаза старика.

— Это никак невозможно, — твердо ответил тот. — Сказать правду, я слишком давно умер, чтобы теперь болеть.

— Умер? — эхом повторил Зет.

— Такое несчастье. Физическое тело не рассчитано на столь длительный срок эксплуатации. Я, разумеется, поддерживаю необходимые опорно-двигательные функции, продолжаю использовать некоторые функции мозга, рефлексы, сигналы и тому подобное, но самостоятельно я уже не мыслю.

— А кто? — резко спросил Зет. — Кто тогда мыслит?

— Программный модуль «Библиотекарь» к вашим услугам, — поклонился старик. — Но, право, мне кажется, вам будет комфортнее общаться с живым, пусть и условно, индивидом, чем с машиной. Однако прошу меня извинить. Я должен подобрать вам литературу на ближайший месяц. Не беспокойтесь, это не займет много времени. Постарайтесь пока напитаться атмосферой этого удивительного места.

Он коротко кивнул и удалился, закрыв за собой дверь. Несколько минут Зет и Джонни сидели молча.

— Черт знает что такое, друг, — вздохнул наконец Джонни. — По ходу, я снова втравил тебя в историю.



***



— Ну ладно, об этом мы еще поговорим, — отозвался Зет. — А выбираться-то мы отсюда как будем?

Джонни медленно покачал головой.

— Если старик не врет насчет охранных функций, то вообще без шансов. Поверь на слово. Я с этим системами как-то работал. Даже самые устаревшие способны зажарить на лету муху. — Он поднял голову к потолку.

— Окна узкие, в них не пролез— Доски на полу толстые, их не прогрызть, — передразнил его Зет. — Значит, сидим, читаем?

Джонни молчал.

— А вот была бы здесь реклама... — начал Зет.

— ...твои несуществующие друзья надавали бы старику по рогам, — ухмыльнувшись, закончил Джонни.

— Кстати... — Он повертел головой, что-то отыскивая. — А картинка не подойдет? Вон, в углу.

Джонни встал и, пройдя несколько шагов, остановился перед висевшей на стене картиной.

— Название, видимо: «Четыре идиотки тонут в синем море», — ухмыльнувшись, объявил он.

Зет заинтересовался.

— «Голубые танцовщицы», — укоризненно сказал он, подойдя к картине. — Эдгар Дега.

— Таких и имен-то не бывает, — хмыкнул Джонни, разглядывая картину. — Танцуют, значит. Ладно. Так что, помогут они нам или как?

— Не знаю, надо обсудить, — отозвался Зет.

— Ну, обсуди, обсуди, — согласился Джонни и, отойдя от картины, принялся слоняться по залу, разглядывая скелеты.

Зет наблюдал за ним с улыбкой, который раз удивляясь, как быстро Джонни приспосабливается к обстоятельствам. Вот и теперь он, кажется, уже чувствовал себя как дома. Уселся рядом с бывшей читательницей, приобнял ее за плечи и орал Зету:

— Друг, щелкни нас на память. Я, если ты не знал, собираю фотографии красоток, с которыми... Ну, ты понял.

Зет вытащил телефон и недоверчиво на него уставился.

— Джонни, мы идиоты! — проговорил он. — Можно ведь просто позвонить.

— Нельзя, — беззаботно отозвался Джонни. — Я уже проверял: сигнал глушится. Так ты будешь нас снимать или нет?



***



Довольно скоро новая пассия надоела Джонни.

— Не в моем вкусе, — недовольно пробормотал он, отодвигаясь. — Ненавижу молчунов! Интеллигентка хренова.

Он мрачно уставился на дверь, за которой скрылся старик-библиотекарь.

— Скучища-то какая, — зевнув, пожаловался он. — Хоть бы этот старикашка, что ли, вернулся — все развлечение.

Он повесил голову и принялся загибать пальцы.

— Отборочный матч по футболу на льду пропустили — раз. «Богатые не плачут» пропустили — два. На файф-о-клок пива не выпили — три. Я убью его!

Его голова свесилась еще ниже.

— И да! — пробормотал он. — Ужин! Сейчас бы котлетку...

Он захрапел. Потом резко вскинул голову. Четыре девушки в красивых голубых платьях на цыпочках крались мимо него к двери. Дождавшись, когда выйдет последняя, Джонни встал и медленно двинулся следом. Приоткрыв дверь, он осторожно заглянул в щель.

— И снова все это не для меня, — сокрушенно пробормотал он. — И что они в нем только нашли?

Он с горечью наблюдал, как девушки танцуют перед стариком-библиотекарем, а тот похотливо на них скалится, пуская из беззубого рта слюну. Девушки раскачивались и изгибались в такт невидимой музыке, но никак не давались старику в руки. Стоило ему протянуть свою сморщенную клешню, как они тут же грациозно отскакивали, заливаясь веселым беззаботным смехом.

— Ах, проказницы, — грозил им старик пальцем и радостно улыбался.

Кажется, эта игра занимала и танцовщиц. Все ближе и ближе к старику они танцевали, все с большим трудом уворачивались от его цепких рук. И вот наконец одна из них, взвизгнув, попалась и без сил рухнула старику на колени, задыхаясь от хохота. Через секунду к ней присоединились и остальные подружки, облепив старика, точно огромные синие бабочки, слетевшиеся на старый ржавый фонарь. Одна из них обнимала старика за шею, другая шептала ему что-то в ухо, третья игриво перебирала его отвратные волосы... Рука четвертой змейкой скользнула ему под рубашку и поползла вниз...

Джонни поморщился, выругался и даже прикрыл глаза, чтобы не видеть этого разврата.

Когда он снова открыл глаза, головы у старика уже не было. Впрочем, не было больше голов и у голубых танцовщиц. На их месте бешено чавкали огромные безжалостные челюсти, перемалывая и пережевывая жилистую старческую плоть. Потом они разом повернулись к Джонни, ощерились, и он, отпрянув, заорал и проснулся.

Кто-то тряс его за плечо. Джонни осторожно открыл глаза. Зет.

— Ну чего тебе? — спросил он. — Мне такой сон снился!

— Джонни, — настойчиво повторял Зет. — Джонни, мать твою! Да просыпайся ты уже, наконец! Мы уходим. Я обо всем договорился. Давай быстрее. Скоро здесь будет полиция.

Ничего спросонья не понимая, Джонни с трудом выбрался из-за стола и, спотыкаясь, побрел за Зетом к выходу. Что-то остановило его. Что-то... Что-то изменилось в комнате. Совсем чуть-чуть, но это было страшно важно. Он потряс головой, стараясь собраться с мыслями.

— Ну? — нетерпеливо окликнул его Зет. — Ну быстрее же, Джонни!

Зет... Танцовщицы... Сон... Картина! С ней было что-то не так! Он медленно двинулся в ее сторону. Зет, скрипнув зубами, схватил его за руку и силой потащил к выходу. Джонни даже удивился, какой он, оказывается, сильный. Нет, не сильнее Джонни, конечно, но он не сопротивлялся. Не было смысла. Он уже увидел, что хотел. Теперь картину никто не назвал бы синей. Между танцовщицами, по-прежнему невинными и голубыми, на табурете стоял таз с водой, в которой они все мыли руки. С красной-красной водой и характерными кровавыми змейками брызг, стекающих по эмали.

Когда они вышли из читального зала, Джонни повернулся к столу в дальнем углу, не сомневаясь, что увидит там обезглавленное тело. Там никого не было. Старика вообще нигде не было видно.

— А где?.. — глупо спросил Джонни у друга.

— Да идем же! — с раздражением ответил тот. — Ты просил договориться — я договорился. А теперь идем.

Дверь на улицу оказалась не заперта. И каким же сладким показался им воздух снаружи, каким чистым и свежим!

— Воздух свободы, — благоговейно сказал Зет.

— И все равно, — упрямо повторил Джонни, — лечиться тебе, друг, надо.





  1. 5. Y





— Чего Джек не мог понять, так это как остальные супергерои начинают геройствовать, чуть только родившись. У него неделя ушла только на то, чтобы хоть как-то освоиться в новом статусе и перестать, наконец, жрать. Набить тело азбукой оказалось на удивление непросто. Джеку казалось, что ему стоит только выйти ночью на одну из центральных улиц, хорошенько оглядеться — и все, дело в шляпе: его тушка под завязку нафарширована названиями магазинов и рекламными текстами. Но не тут-то было. Мелкие шрифты сыпались в него, как в бездонную прорву, нисколько ее, кажется, не наполняя. Крупные, наоборот, не умещались в человеческую форму и выпирали из нее, мешая двигаться и сгибаться. Светящиеся неоновые буквы вызывали изжогу. Фреоновые — колики. Озоновые — мигрень. Готические шрифты — рези. Глупые названия — тошноту. Тупые — тяжесть в желудке. Найти что-нибудь вкусное или хотя бы просто съедобное оказалось не так-то просто.

Мало того, любую надпись Джек мог съесть лишь однажды — после чего она исчезала, уступив место черной, как уголь, прорези на довольном тельце физического мира. Прорези казались бездонными, из них сквозило какой-то жутью и запредельщиной, и заглядывать в них у Джека не было никакого желания.

Попытка подкормиться в библиотеке обернулась разочарованием, поскольку очень скоро выяснилось, что для того, чтобы съесть текст, он должен его прочесть — приятный, но уж очень долгий способ уморить себя голодом. С рекламными и информационными сообщениями было проще. Те лезли в голову сами. Достаточно было спуститься в заброшенное метро и заглянуть в любой вагон. Всюду реклама, реклама, реклама. Немного заплесневелая (все же двадцатые или около того века), но вполне еще съедобная. А схема метро! Это же был подлинный кулинарный шедевр! Каждая станция — на двух языках. Сбоку — их полный список. На двух языках, конечно. Рядом правила. Чуть дальше — объявление о приеме на работу. И опять реклама. Как минимум двадцать тысяч печатных знаков с одного только взгляда. Быстро и сытно. Приятного аппетита: «Aeroport Аэропорт Akademicheskaya Академическая Aleksandrovsky Sad Александровский сад Alekseyevskaya Алексеевская Alma-Atinskaya Алма-Атинская Altufyevo Алтуфьево Annino Аннино Arbatskaya Арбатская Arbatskaya Арбатская Aviamotornaya Авиамоторная Avtozavodskaya Автозаводская Babushkinskaya Бабушкинская Bagrationovskaya Багратионовская Barrikadnaya Баррикадная Baumanskaya Бауманская Begovaya Беговая Belorusskaya Белорусская Belorusskaya Белорусская Belyayevo Беляево Bibirevo Бибирево Biblioteka Imeni Lenina Библиотека имени Ленина Bittsevsky Park Битцевский парк Borisovo Борисово Borovitskaya Боровицкая Botanichesky Sad Ботанический сад Bratislavskaya Братиславская Bulvar Admirala Ushakova Бульвар Адмирала Ушакова Bulvar Dmitriya Donskogo Бульвар Дмитрия Донского Bulvar Rokossovskogo Бульвар Рокоссовского Buninskaya Alleya Бунинская аллея Chekhovskaya Чеховская Cherkizovskaya Черкизовская Chertanovskaya Чертановская Chistye Prudy Чистые пруды Chkalovskaya Чкаловская Delovoy Tsentr Деловой центр Dinamo Динамо Dmitrovskaya Дмитровская Dobryninskaya Добрынинская Domodedovskaya Домодедовская Dostoyevskaya Достоевская Dubrovka Дубровка Elektrozavodskaya Электрозаводская Fili Фили Filyovsky Park Филёвский парк Frunzenskaya Фрунзенская Izmaylovskaya Измайловская Kakhovskaya Каховская Kaluzhskaya Калужская Kantemirovskaya Кантемировская Kashirskaya Каширская Kashirskaya Каширская Kitay-gorod Китай-город Kitay-gorod Китай-город Kiyevskaya Киевская Kiyevskaya Киевская Kiyevskaya Киевская Kolomenskaya Коломенская Komsomolskaya Комсомольская Komsomolskaya Комсомольская Konkovo Коньково Kotelniki Котельники Kozhukhovskaya Кожуховская Krasnogvardeyskaya Красногвардейская Krasnopresnenskaya Краснопресненская Krasnoselskaya Красносельская Krasnye Vorota Красные ворота Krestyanskaya Zastava Крестьянская застава Kropotkinskaya Кропоткинская Krylatskoye Крылатское Kuntsevskaya Кунцевская Kuntsevskaya Кунцевская Kurskaya Курская Kurskaya Курская Kutuzovskaya Кутузовская Kuzminki Кузьминки Kuznetsky Most Кузнецкий мост Leninsky Prospekt Ленинский проспект Lermontovsky Prospekt Лермонтовский проспект Lesoparkovaya Лесопарковая Lubyanka Лубянка Lyublino Люблино Marksistskaya Марксистская Maryina Roshcha Марьина Роща Maryino Марьино Mayakovskaya Маяковская Medvedkovo Медведково Mendeleyevskaya Менделеевская Mezhdunarodnaya Международная Mitino Митино Molodyozhnaya Молодёжная Myakinino Мякинино Nagatinskaya Нагатинская Nagornaya Нагорная Nakhimovsky Prospekt Нахимовский проспект Novogireyevo Новогиреево Novokosino Новокосино Novokuznetskaya Новокузнецкая Novoslobodskaya Новослободская Novoyasenevskaya Новоясеневская Novye Cheryomushki Новые Черёмушки Okhotny Ryad Охотный ряд Oktyabrskaya Октябрьская Oktyabrskaya Октябрьская Oktyabrskoye Pole Октябрьское поле Orekhovo Орехово Otradnoye Отрадное Park Kultury Парк культуры Park Kultury Парк культуры Park Pobedy Парк Победы Park Pobedy Парк Победы Partizanskaya Партизанская Paveletskaya Павелецкая Paveletskaya Павелецкая Pechatniki Печатники Perovo Перово Pervomayskaya Первомайская Petrovsko-Razumovskaya Петровско-Разумовская Pionerskaya Пионерская Planernaya Планерная Ploshchad Ilyicha Площадь Ильича Ploshchad Revolyutsii Площадь Революции Polezhayevskaya Полежаевская Polyanka Полянка Prazhskaya Пражская Preobrazhenskaya Ploshchad Преображенская площадь Profsoyuznaya Профсоюзная Proletarskaya Пролетарская Prospekt Mira Проспект Мира Prospekt Mira Проспект Мира Prospekt Vernadskogo Проспект Вернадского Pushkinskaya Пушкинская Pyatnitskoye Shosse Пятницкое шоссе Rechnoy Vokzal Речной вокзал Rimskaya Римская Rizhskaya Рижская Ryazansky Prospekt Рязанский проспект Savyolovskaya Савёловская Semyonovskaya Семёновская Serpukhovskaya Серпуховская Sevastopolskaya Севастопольская Shabolovskaya Шаболовская Shchukinskaya Щукинская Shchyolkovskaya Щёлковская Shipilovskaya Шипиловская Shosse Entuziastov Шоссе Энтузиастов Skhodnenskaya Сходненская Slavyansky Bulvar Славянский бульвар Smolenskaya Смоленская Smolenskaya Смоленская Sokol Сокол Sokolniki Сокольники Spartak Спартак Sportivnaya Спортивная Sretensky Bulvar Сретенский бульвар Strogino Строгино Studencheskaya Студенческая Sukharevskaya Сухаревская Sviblovo Свиблово Taganskaya Таганская Taganskaya Таганская Teatralnaya Театральная Tekstilshchiki Текстильщики Timiryazevskaya Тимирязевская Tretyakovskaya Третьяковская Tretyakovskaya Третьяковская Troparyovo Тропарёво Trubnaya Трубная Tsaritsyno Царицыно Tsvetnoy Bulvar Цветной бульвар Tulskaya Тульская Turgenevskaya Тургеневская Tushinskaya Тушинская Tverskaya Тверская Tyoply Stan Тёплый Стан Ulitsa 1905 Goda Улица 1905 года Ulitsa Akademika Yangelya Улица академика Янгеля Ulitsa Gorchakova Улица Горчакова Ulitsa Skobelevskaya Улица Скобелевская Ulitsa Starokachalovskaya Улица Старокачаловская Universitet Университет Varshavskaya Варшавская VDNKh ВДНХ Vladykino Владыкино Vodny Stadion Водный стадион Volgogradsky Prospekt Волгоградский проспект Volokolamskaya Волоколамская Volzhskaya Волжская Vorobyovy Gory Воробьёвы горы Voykovskaya Войковская Vykhino Выхино Vystavochnaya Выставочная Yasenevo Ясенево Yugo-Zapadnaya Юго-Западная Yuzhnaya Южная Zhulebino Жулебино Zyablikovo Зябликово Aeroport Аэропорт Akademicheskaya Академическая Aleksandrovsky Sad Александровский сад Alekseyevskaya Алексеевская Alma-Atinskaya Алма-Атинская Altufyevo Алтуфьево Annino Аннино Arbatskaya Арбатская Arbatskaya Арбатская Aviamotornaya Авиамоторная Avtozavodskaya Автозаводская Babushkinskaya Бабушкинская Bagrationovskaya Багратионовская Barrikadnaya Баррикадная Baumanskaya Бауманская Begovaya Беговая Belorusskaya Белорусская Belorusskaya Белорусская Belyayevo Беляево Bibirevo Бибирево Biblioteka Imeni Lenina Библиотека имени Ленина Bittsevsky Park Битцевский парк Borisovo Борисово Borovitskaya Боровицкая Botanichesky Sad Ботанический сад Bratislavskaya Братиславская Bulvar Admirala Ushakova Бульвар Адмирала Ушакова Bulvar Dmitriya Donskogo Бульвар Дмитрия Донского Bulvar Rokossovskogo Бульвар Рокоссовского Buninskaya Alleya Бунинская аллея Chekhovskaya Чеховская Cherkizovskaya Черкизовская Chertanovskaya Чертановская Chistye Prudy Чистые пруды Chkalovskaya Чкаловская Delovoy Tsentr Деловой центр Dinamo Динамо Dmitrovskaya Дмитровская Dobryninskaya Добрынинская Domodedovskaya Домодедовская Dostoyevskaya Достоевская Dubrovka Дубровка Elektrozavodskaya Электрозаводская Fili Фили Filyovsky Park Филёвский парк Frunzenskaya Фрунзенская Izmaylovskaya Измайловская Kakhovskaya Каховская Kaluzhskaya Калужская Kantemirovskaya Кантемировская Kashirskaya Каширская Kashirskaya Каширская Kitay-gorod Китай-город Kitay-gorod Китай-город Kiyevskaya Киевская Kiyevskaya Киевская Kiyevskaya Киевская Kolomenskaya Коломенская Komsomolskaya Комсомольская Komsomolskaya Комсомольская Konkovo Коньково Kotelniki Котельники Kozhukhovskaya Кожуховская Krasnogvardeyskaya Красногвардейская Krasnopresnenskaya Краснопресненская Krasnoselskaya Красносельская Krasnye Vorota Красные ворота Krestyanskaya Zastava Крестьянская застава Kropotkinskaya Кропоткинская Krylatskoye Крылатское Kuntsevskaya Кунцевская Kuntsevskaya Кунцевская Kurskaya Курская Kurskaya Курская Kutuzovskaya Кутузовская Kuzminki Кузьминки Kuznetsky Most Кузнецкий мост Leninsky Prospekt Ленинский проспект Lermontovsky Prospekt Лермонтовский проспект Lesoparkovaya Лесопарковая Lubyanka Лубянка Lyublino Люблино Marksistskaya Марксистская Maryina Roshcha Марьина Роща Maryino Марьино Mayakovskaya Маяковская Medvedkovo Медведково Mendeleyevskaya Менделеевская Mezhdunarodnaya Международная Mitino Митино Molodyozhnaya Молодёжная Myakinino Мякинино Nagatinskaya Нагатинская Nagornaya Нагорная Nakhimovsky Prospekt Нахимовский проспект Novogireyevo Новогиреево Novokosino Новокосино Novokuznetskaya Новокузнецкая Novoslobodskaya Новослободская Novoyasenevskaya Новоясеневская Novye Cheryomushki Новые Черёмушки Okhotny Ryad Охотный ряд Oktyabrskaya Октябрьская Oktyabrskaya Октябрьская Oktyabrskoye Pole Октябрьское поле Orekhovo Орехово Otradnoye Отрадное Park Kultury Парк культуры Park Kultury Парк культуры Park Pobedy Парк Победы Park Pobedy Парк Победы Partizanskaya Партизанская Paveletskaya Павелецкая Paveletskaya Павелецкая Pechatniki Печатники Perovo Перово Pervomayskaya Первомайская Petrovsko-Razumovskaya Петровско-Разумовская Pionerskaya Пионерская Planernaya Планерная Ploshchad Ilyicha Площадь Ильича Ploshchad Revolyutsii Площадь Революции Polezhayevskaya Полежаевская Polyanka Полянка Prazhskaya Пражская Preobrazhenskaya Ploshchad Преображенская площадь Profsoyuznaya Профсоюзная Proletarskaya Пролетарская Prospekt Mira Проспект Мира Prospekt Mira Проспект Мира Prospekt Vernadskogo Проспект Вернадского Pushkinskaya Пушкинская Pyatnitskoye Shosse Пятницкое шоссе Rechnoy Vokzal Речной вокзал Rimskaya Римская Rizhskaya Рижская Ryazansky Prospekt Рязанский проспект Savyolovskaya Савёловская Semyonovskaya Семёновская Serpukhovskaya Серпуховская Sevastopolskaya Севастопольская Shabolovskaya Шаболовская Shchukinskaya Щукинская Shchyolkovskaya Щёлковская Shipilovskaya Шипиловская Shosse Entuziastov Шоссе Энтузиастов Skhodnenskaya Сходненская Slavyansky Bulvar Славянский бульвар Smolenskaya Смоленская Smolenskaya Смоленская Sokol Сокол Sokolniki Сокольники Spartak Спартак Sportivnaya Спортивная Sretensky Bulvar Сретенский бульвар Strogino Строгино Studencheskaya Студенческая Sukharevskaya Сухаревская Sviblovo Свиблово Taganskaya Таганская Taganskaya Таганская Teatralnaya Театральная Tekstilshchiki Текстильщики Timiryazevskaya Тимирязевская Tretyakovskaya Третьяковская Tretyakovskaya Третьяковская Troparyovo Тропарёво Trubnaya Трубная Tsaritsyno Царицыно Tsvetnoy Bulvar Цветной бульвар Tulskaya Тульская Turgenevskaya Тургеневская Tushinskaya Тушинская Tverskaya Тверская Tyoply Stan Тёплый Стан Ulitsa 1905 Goda Улица 1905 года Ulitsa Akademika Yangelya Улица академика Янгеля Ulitsa Gorchakova Улица Горчакова Ulitsa Skobelevskaya Улица Скобелевская Ulitsa Starokachalovskaya Улица Старокачаловская Universitet Университет Varshavskaya Варшавская VDNKh ВДНХ Vladykino Владыкино Vodny Stadion Водный стадион Volgogradsky Prospekt Волгоградский проспект Volokolamskaya Волоколамская Volzhskaya Волжская Vorobyovy Gory Воробьёвы горы Voykovskaya Войковская Vykhino Выхино Vystavochnaya Выставочная Yasenevo Ясенево Yugo-Zapadnaya Юго-Западная Yuzhnaya Южная Zhulebino Жулебино Zyablikovo Зябликово Московский метрополитен Правила пользования ПРАВИЛА ПОЛЬЗОВАНИЯ МОСКОВСКИМ МЕТРОПОЛИТЕНОМ Утверждены Постановлением Правительства Москвы № 844-ПП от 16.09.2008 г. (в редакции, утвержденной Постановлением Правительства Москвы № 452-ПП от 21.07.2015 г.) Настоящие Правила обязательны к выполнению всеми лицами, находящимися на территории метрополитена. Несоблюдение требований настоящих Правил влечет административную ответственность в соответствии с Кодексом города Москвы об административных правонарушениях. 1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1. Метрополитен — один из основных видов городского пассажирского транспорта, многие станции которого являются памятниками истории, культуры, архитектуры и охраняются государством. К территории метрополитена относятся станции и входящие в их состав подуличные переходы, межстанционные тоннели и открытые участки, площадки электроподстанций, депо и вентиляционные шахты, вагоны поездов. 1.2. Метрополитен — транспортное предприятие, связанное с повышенной опасностью. С целью предупреждения несчастных случаев с пассажирами и противоправных действий на станциях и в вагонах поездов ведется круглосуточное видеонаблюдение с видеозаписью. 1.3. Лица, находящиеся на территории метрополитена, должны быть взаимно вежливыми, уступать места в вагонах поездов инвалидам, пожилым людям, пассажирам с детьми и женщинам, соблюдать чистоту и общественный порядок, бережно относиться к сооружениям и оборудованию метрополитена. 1.4. Метрополитен обеспечивает безопасную и комфортную перевозку пассажиров всех категорий, в том числе отвечающую требованиям по обеспечению доступа инвалидов и иных маломобильных граждан, а также пассажиров с детскими колясками к объектам инфраструктуры (станции метрополитена, входящие в их состав подуличные переходы, вагоны поездов). 2. ПОРЯДОК ОПЛАТЫ И УСЛОВИЯ ПРОЕЗДА И ПРОВОЗА БАГАЖА 2.1. Станции метрополитена открыты для входа и пересадки с одной линии на другую ежедневно с 6 часов утра до 1 часа ночи. 2.2. Проход за пределы пропускных пунктов станций метрополитена, а также провоз багажа осуществляются на платной основе, за исключением прохода граждан, которым в соответствии с законодательством установлены льготы. Багаж, сумма измерений которого по длине, ширине и высоте находится в пределах от 121 см до 150 см, длинномерные предметы, длина которых от 151 см до 220 см, оплачиваются отдельно за каждое место. Количество мест багажа, разрешенного к провозу, не должно превышать двух мест на одного пассажира. Запрещается использование для транспортировки багажа колесных средств (за исключением чемоданов, хозяйственных сумок-тележек, размеры которых вместе с кладью не превышают по сумме измерений длины, ширины и высоты 150 см). Величина оплаты проезда пассажира и провоза багажа устанавливается в порядке, определенном законодательством. 2.3. Пассажиры обязаны предъявить проездной билет или карту с электронным носителем, позволяющим оплатить проезд или реализовать право на бесплатный проезд (проезд по льготному тарифу) (далее — карта), по требованию работников метрополитена, исполняющих свои обязанности на автоматических контрольных пропускных пунктах (далее — АКПП), а также должностных лиц Государственного казенного учреждения города Москвы «Организатор перевозок», осуществляющих полномочия по составлению протоколов и рассмотрению дел об административных правонарушениях, предусмотренных статьей 10.9 Закона города Москвы от 21 ноября 2007 г. № 45 «Кодекс города Москвы об административных правонарушениях». Проездные билеты или карты не предоставляют права бесплатного провоза багажа, подлежащего оплате. 2.4. Запрещается использовать для прохода через АКПП льготные персонифицированные карты, принадлежащие другим лицам, за исключением случаев прохода через АКПП лиц, сопровождающих инвалидов I группы (III степени ограничения способности к трудовой деятельности), а также детей-инвалидов. 2.5. Разрешается бесплатно провозить: 2.5.1. Детей в возрасте до 7 лет. 2.5.2. Лыжи и коньки в чехлах, детские велосипеды, детские коляски, санки, рыболовные удочки, музыкальные инструменты и мелкий садовый инструмент, размеры которых не превышают указанных в пункте 2.10.1 настоящих Правил. 2.6. Находясь на эскалаторе, необходимо стоять справа, лицом по направлению его движения, проходить с левой стороны, держась за поручень, не наступать на ограничительную линию на ступенях, не прислоняться к неподвижным частям, держать малолетних детей на руках или за руку, не задерживаться при сходе с эскалатора. 2.6.1. В условиях увеличенных пассажиропотоков, по указанию работников метрополитена, заполнять левую и правую стороны ступеней эскалаторного полотна. 2.6.2. Запрещается перемещение по неработающему эскалатору без разрешения работников метрополитена. 2.7. На платформе станции запрещается заходить за ограничительную линию у края до полной остановки поезда, а при его остановке следует освобождать место у дверей вагонов для выхода пассажиров. 2.7(1). Пассажирам с детьми следует осуществлять посадку в вагон, пропуская ребенка (детей) впереди себя. 2.7(2). Запрещается посадка в вагон при поступлении информации о закрытии дверей вагона (мигают красные наддверные огни, идет звуковой сигнал). 2.8. В вагоне не следует прислоняться к дверям, мешать входу и выходу пассажиров, при подъезде к станции назначения следует заранее подготовиться к выходу. 2.9. О всех случаях падения людей или вещей на пути метрополитена, возникновения задымления или пожара, а также ситуаций, которые могут повлиять на безопасность пассажиров или движения поездов, необходимо немедленно сообщать дежурному по станции, машинисту поезда по связи «пассажир — машинист» или использовать колонны экстренного вызова. 2.10. Запрещается провозить в метрополитене (находиться с ним в вестибюле станций): 2.10.1. Громоздкий багаж, сумма измерений которого (за исключением специально оговоренных случаев) по длине, ширине (двум диаметрам или осям в основании рулона) и высоте превышает 150 см, длинномерные предметы, длина которых свыше 220 см. 2.10.2. Огнестрельное оружие, колющие и легко бьющиеся предметы без чехлов (упаковки), в том числе лыжи и коньки, мелкий садовый инструмент с открытыми острыми частями. 2.10.3. Легковоспламеняющиеся, взрывчатые, отравляющие, ядовитые вещества и предметы, в том числе бытовые газовые баллоны. 2.10.4. Велосипеды (за исключением складных) и иные транспортные средства, кроме детских и инвалидных колясок. 2.10.5. Животных и птиц вне клеток или специальных контейнеров (сумок). 2.11. На территории метрополитена запрещается: 2.11.1. Распивать пиво и напитки, изготавливаемые на его основе, алкогольную и спиртосодержащую продукцию, потреблять наркотические средства или психотропные вещества, появляться в состоянии опьянения. 2.11.2. Курить. 2.11.3. Создавать ситуации, мешающие движению пассажиропотока. 2.11.4. Бежать по эскалатору, сидеть и ставить вещи на ступени и поручни эскалатора. 2.11.5. Передвигаться по территории станций и по подуличным переходам метрополитена на мотоциклах, велосипедах, самокатах, роликовых коньках и иных транспортных и спортивных средствах, кроме инвалидных колясок. 2.11.6. Проходить и находиться на станции без обуви. 2.11.7. Спускаться на пути движения поездов. 2.11.8. Подкладывать на пути метрополитена посторонние предметы. 2.11.9. Открывать двери вагонов во время движения и остановок, а также препятствовать их открытию и закрытию на остановках. 2.11.10. Проезжать в поездах, не осуществляющих или прекративших перевозку пассажиров. 2.11.11. Пользоваться без надобности связью «пассажир — машинист», связью с ситуационными центрами метрополитена и органов внутренних дел на метрополитене (колоннами экстренного вызова), краном выключения дверей в вагонах, рукояткой остановки эскалатора. 2.11.12. Наносить надписи и расклеивать без письменного разрешения руководства метрополитена объявления, плакаты и другую продукцию информационного или рекламного содержания. 2.11.13. Осуществлять кино-, видеосъемки без письменного разрешения руководства метрополитена. 2.11.14. Использовать территорию метрополитена для занятий предпринимательской и иной деятельностью без письменного разрешения руководства метрополитена, а также торговать с рук в неустановленных местах. 2.11.15. Использовать средства звукоусиления (кроме слуховых аппаратов) и прослушивать аудиозаписи или аудиотрансляции без наушников. 2.11.16. Находиться в пачкающей, зловонной одежде, с багажом, предметами, продуктами (в том числе напитками и мороженым в открытой таре), которые могут испачкать пассажиров, вагоны, сооружения и устройства станции. 2.11.17. Засорять и загрязнять сооружения, устройства пути, оборудование, эскалаторы, подвижной состав и территорию метрополитена. 2.11.18. Размещать багаж на сиденьях вагонов и скамейках станций. 2.11.19. Самовольно проникать в производственные помещения и на огражденную территорию метрополитена. 2.11.20. Разводить костры менее чем в 10 м за ограждением и на территориях внутри его на наземных участках линии метрополитена, а также менее чем в 25 метрах от вентиляционных киосков. 2.11.21. Подключать электрическую нагрузку к сетям метрополитена без письменного разрешения руководства метрополитена. 2.11.22. Наносить повреждения сооружениям, устройствам пути, оборудованию и подвижному составу метрополитена. 2.11.23. Реализовывать карты и билеты для проезда в метрополитене, а также предоставлять проходы по ним за пределы пропускных пунктов станций метрополитена лицами, не уполномоченными на это руководством метрополитена. 2.11.24. Препятствовать выполнению служебных обязанностей сотрудниками метрополитена, не выполнять их законные требования. 2.11.25. Приставать к гражданам с предложениями купли-продажи, обмена, а также в целях гадания. 2.11.26. Не выполнять законные требования народного дружинника при исполнении им обязанностей по охране общественного порядка. 2.11.27. Заниматься попрошайничеством. ПРАВИЛА ПОЛЬЗОВАНИЯ МОСКОВСКОЙ МОНОРЕЛЬСОВОЙ ТРАНСПОРТНОЙ СИСТЕМОЙ Утверждены Постановлением Правительства Москвы № 974-ПП от 21.10.2008 г. (в редакции, утвержденной Постановлением Правительства Москвы № 452-ПП от 21.07.2015 г.) 1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1. Московская монорельсовая транспортная система (далее — ММТС) — транспортное предприятие, связанное с повышенной опасностью. Настоящие Правила пользования ММТС (далее — Правила) обязательны к безусловному выполнению всеми лицами, находящимися на территории ММТС. 1.2. К территории ММТС относятся станции, межстанционные участки, площадки электроподстанций, депо, вагоны электроподвижного состава (далее — вагоны поезда). 1.3. Лица, находящиеся на территории ММТС, должны быть взаимно вежливыми, уступать места в вагонах поездов инвалидам, пожилым людям, пассажирам с детьми и женщинам, бережно относиться к сооружениям и оборудованию ММТС, соблюдать чистоту и общественный порядок. 1.4. Порядок работы и ответственность должностных лиц ММТС за обеспечение безопасности перевозок и культуры обслуживания пассажиров определяются законодательством и нормативными документами. 2. ПОРЯДОК ОПЛАТЫ, УСЛОВИЯ ПРОЕЗДА И ПРОВОЗА БАГАЖА 2.1. Станции ММТС открыты для входа ежедневно с 7:00 до 23:00. 2.2. Проход за пределы автоматических контрольно-пропускных пунктов (далее — АКПП) станций ММТС, а также провоз багажа осуществляются на платной основе, за исключением прохода граждан, которым в соответствии с действующим законодательством установлены льготы. Багаж, сумма измерений которого по длине, ширине и высоте находится в пределах от 121 до 150 см, длинномерные предметы, длина которых от 151 до 220 см, оплачиваются отдельно за каждое место по тарифу. Количество мест багажа, разрешенного к провозу, не должно превышать двух мест на одного пассажира. Запрещается использование для транспортировки багажа колесных средств (за исключением чемоданов и хозяйственных сумок-тележек, размеры которых вместе с кладью не превышают по сумме измерений длины, ширины и высоты 150 см). Величина оплаты проезда пассажира и провоза багажа устанавливается в порядке, определенном действующим законодательством. 2.3. Пассажиры обязаны предъявить проездной билет или карту с электронным носителем, позволяющим оплатить проезд или реализовать право на бесплатный проезд (проезд по льготному тарифу) (далее — карта), по требованию работников ММТС, исполняющих свои обязанности на АКПП, а также должностных лиц Государственного казенного учреждения города Москвы «Организатор перевозок», осуществляющих полномочия по составлению протоколов и рассмотрению дел об административных правонарушениях, предусмотренных статьей 10.9 Закона города Москвы от 21 ноября 2007 г. № 45 «Кодекс города Москвы об административных правонарушениях». Проездные билеты или карты не предоставляют права бесплатного провоза багажа, подлежащего оплате. 2.4. Запрещается использовать для прохода через АКПП льготные персонифицированные карты, принадлежащие другим лицам, за исключением прохода через АКПП лиц, сопровождающих инвалидов I группы (III степени ограничения способности к трудовой деятельности), а также детей-инвалидов. 2.5. Разрешается бесплатно провозить: 2.5.1. Детей в возрасте до 7 лет. 2.5.2. Лыжи и коньки в чехлах, детские велосипеды, детские и инвалидные коляски, санки, рыболовные удочки, музыкальные инструменты, мелкий садовый инструмент, размеры которых не превышают размеры, указанные в пункте 2.10.1 настоящих Правил. 2.6. Находясь на эскалаторе, необходимо стоять справа лицом по направлению его движения, проходить с левой стороны, держась за поручень, не наступать на ограничительную линию на ступенях, не прислоняться к неподвижным частям, держать малолетних детей на руках или за руку, не задерживаться при сходе с эскалатора. 2.6.1. В условиях увеличенных пассажиропотоков по указанию работников ММТС заполнять левую и правую стороны ступеней эскалаторного полотна. 2.6.2. Запрещается перемещение по неработающему эскалатору без разрешения работников ММТС. 2.7. На платформе станции запрещается заходить за ограничительную линию у края платформы до полной остановки поезда, а при его остановке следует освобождать место у дверей вагонов для выхода пассажиров. 2.7(1). Пассажирам с детьми следует осуществлять посадку в вагон, пропуская ребенка (детей) впереди себя. 2.7(2). Запрещается посадка в вагон при поступлении информации о закрытии дверей вагона (мигают красные наддверные огни, идет звуковой сигнал). 2.8. В вагоне не следует прислоняться к дверям, мешать входу, выходу пассажиров, при подъезде к станции назначения следует заранее подготовиться к выходу. 2.9. Обо всех случаях падения людей или вещей на ходовую балку ММТС, возникновении задымления или пожара, а также ситуаций, которые могут повлиять на безопасность пассажиров или движение поездов, немедленно сообщить дежурному по станции или машинисту поезда по связи «пассажир — машинист». 2.10. Запрещается провозить на ММТС (находиться в вестибюле станций): 2.10.1. Громоздкий багаж, сумма измерений которого (за исключением специально оговоренных случаев) по длине, ширине (двум диаметрам или осям в основании рулона) и высоте превышает 150 см, длинномерные предметы, длина которых свыше 220 см. 2.10.2. Огнестрельное оружие, колющие и легко бьющиеся предметы без чехлов (упаковки), в том числе лыжи и коньки, мелкий садовый инструмент с открытыми острыми частями. 2.10.3. Легковоспламеняющиеся, взрывчатые, отравляющие, ядовитые вещества и предметы, в том числе бытовые газовые баллоны. 2.10.4. Велосипеды (за исключением складных) и иные транспортные средства, кроме детских и инвалидных колясок. 2.10.5. Животных и птиц вне клеток или специальных контейнеров (сумок). 2.11. На территории ММТС запрещается: 2.11.1. Распивать пиво и напитки, изготавливаемые на его основе, алкогольную и спиртосодержащую продукцию, появляться в состоянии опьянения, потреблять наркотические средства или психотропные вещества. 2.11.2. Курить. 2.11.3. Создавать ситуации, мешающие движению пассажиропотока. 2.11.4. Бежать по эскалатору, сидеть и ставить вещи на ступени и поручни эскалаторов, облокачиваться на поручни эскалаторов. 2.11.5. Передвигаться по территории станций на мотоциклах, велосипедах, самокатах, роликовых коньках и иных транспортных и спортивных средствах, кроме инвалидных колясок. 2.11.6. Проходить и находиться на станции без обуви. 2.11.7. Спускаться на ходовую балку ММТС. 2.11.8. Подкладывать на ходовую балку посторонние предметы. 2.11.9. Открывать двери вагонов во время движения и остановок, а также препятствовать их открытию и закрытию на остановках. 2.11.10. Проезжать в поездах, не осуществляющих или прекративших перевозку пассажиров. 2.11.11. Пользоваться без надобности связью «пассажир — машинист» в вагоне поезда, а также выключателем эскалатора с надписью «Стоп». 2.11.12. Наносить надписи и расклеивать без письменного разрешения руководства ММТС объявления, плакаты и другую продукцию информационного или рекламного содержания. 2.11.13. Осуществлять кино-, видеосъемки без письменного разрешения руководства ММТС. 2.11.14. Использовать территории ММТС для занятий предпринимательской и иной деятельностью без письменного разрешения руководства ММТС. 2.11.15. Использовать средства звукоусиления (кроме слуховых аппаратов) и прослушивать аудиозаписи или аудиотрансляции без наушников. 2.11.16. Находиться в пачкающей, зловонной одежде, с багажом, предметами, продуктами (в том числе напитками и мороженым в открытой таре), которые могут испачкать пассажиров, вагоны, сооружения и устройства станций. 2.11.17. Загрязнять и засорять территорию ММТС. 2.11.18. Размещать багаж на сиденьях вагонов и скамейках станций. 2.11.19. Самовольно проникать в производственные помещения и на огражденную территорию ММТС. 2.11.20. Подключать электрическую нагрузку к сетям ММТС без письменного разрешения руководства ММТС. 2.11.21. Наносить повреждения сооружениям, ходовой балке, оборудованию и подвижному составу ММТС. 2.11.22. Реализовывать карты и билеты для проезда по ММТС, а также предоставлять проходы по ним за пределы пропускных пунктов станций ММТС лицами, не уполномоченными на то руководством ММТС. 2.11.23. Препятствовать выполнению служебных обязанностей работниками ММТС, не выполнять их законные требования. 2.11.24. Приставать к пассажирам в целях купли-продажи, обмена или приобретения вещей иным способом, а также в целях гадания, навязывания каких-либо услуг. 2.11.25. Препятствовать законной деятельности народного дружинника или члена общественного пункта охраны порядка при исполнении им обязанностей по охране общественного порядка. 2.11.26. Заниматься попрошайничеством. 2.12. Нарушение настоящих Правил влечет административную ответственность в соответствии с действующим законодательством Российской Федерации и города Москвы».

Рекламные ролики и фильмы впитывались еще лучше, но были уж очень низкокалорийными. Джек с ужасом вспоминал двухчасовой фильм, в котором клецками плавали несколько глуповатых фраз.

В общем, питался Джек не очень качественно. Но что это значило в сравнении с его новыми возможностями? Во-первых, он был теперь совершенно неуязвим, ибо что может повредить Слову? Во-вторых, для него не существовало преград. Опять же, кто сможет остановить Слово? И наконец, он был всесилен, ибо, как знает каждый младенец, вначале было именно Слово.

Достаточно было отклеить, точно пластырь, нужное слово с тела или выудить его из своих недр — и предначертанное случалось. «Исчезни!» — мог бросить он небрежно собору, и собор немедленно исчезал. «Изыди!» — мог повелеть он любому бесу, и одержимый мгновенно исцелялся. «Стоять!», небрежно оброненное Джеком, заставляло грабителей и убийц застывать на месте в ожидании приезда полиции — а может, и конца света, Джек как-то все забывал проверить. И так далее. Джек мог все.

Ну, конечно, несчастным он помогал тоже. На самом деле им он помогал особенно часто. Правду сказать, это было его любимым подвигом. Ибо что может быть приятнее, чем сделать несчастного человека счастливым. «Будь счастлив!» — говорил в таких случаях Джек, найдя предварительно подходящую надпись и одаряя ею нуждающегося, и все, кому он это сказал, оставались счастливыми до самой своей смерти, а уж скоро она там наступала или нет, не его было дело. Вот только...



***



— Впрочем, на сегодня все, — объявил Уайт.

Он аккуратно свернул лист, положил его во внутренний карман, развернулся — сегодня это следовало делать через левое плечо — и, не оглядываясь, вышел из кухни.





  1. 6. Z + J





После случая с библиотекой Джонни заметно успокоился. Пару месяцев вел себя тихо, чинно и благородно. Качалка, пивная, бабы. Пивная, мордобой, качалка. Бабы, пивная, мордобой. Все строго. Никаких библиотек.

А потом — и ведь ничто, как говорится, не предвещало — опять взялся за старое. При этом не придумал ничего лучшего, чем подписать Зета на газету. На утреннюю газету. На бумажную. Неожиданно оказалось, что почта до сих пор предоставляет такую услугу. Неожиданно — в первую очередь для самой почты. Почтальон-то уже давно жил в далеких теплых краях с семьей и детишками, с чистым сердцем получая зарплату за разнос несуществующих газет и писем, как делали до него отец, дед и прадед.

Служебное извещение, что на следующий день он должен доставить утреннюю газету проживающему у черта на куличках гражданину Z368AT, чтобы счастье никогда не оставляло его дом и дом его родственников до седьмого колена, оказалось для почтальона очень неприятным сюрпризом.

Почтальон — его звали Ви — тут же поднял обвиняющий перст на супругу.

— И что, ты по-прежнему будешь утверждать, будто у тебя нет любовника? Кто еще может желать моей смерти в этом далеком диком краю, где живут такие извращенцы, как этот гражданин Z368AT, здоровья ему и его детям.

Положение было слишком серьезным, чтобы отпираться.

— Ладно, — вздохнула жена. — Любовник есть, даже трое. Но ты же знаешь, какой я требовательный человек. Я головой ручаюсь за их высокие моральные качества. Ни один из них никогда бы не опустился до подобной подлости. Нам нужно искать врагов в другом месте. Я чувствую, это кто-то близкий. Не удивлюсь, дорогой, если это ты сам.

— А, — раздраженно отмахнулся почтальон. — Брось свои психотропические штучки. Я, может, и не всегда в себе, но себе не враг точно.

Жена, не желая спорить, только пожала плечами.

— Ну, тогда я не знаю, — обиженно протянула она.

— Зато я знаю! — решительно объявил ее муж. — Это все происки Паркинсов. Они давно уже точат зуб на наш бизнес.

Этой же ночью Ви убил всех Паркинсов, числом десять, и на всякий случай всех четырех — потому что на самом деле их было четверо — любовников своей жены, вследствие чего, конечно, получил на завтрак ужаснейшую истерику.

К его огромнейшему изумлению, это не помогло. На следующий день пришло первое и последнее предупреждение с работы о неполном служебном соответствии.

Гражданин Ви повертел в руках оружие, оказавшееся таким бесполезным в борьбе с системой, вздохнул и принялся собирать вещи.

На следующий день, ровно в восемь часов утра, под пристальным оком уличных камер, соседей и надзирающих органов, он бережно опустил газету в почтовый ящик Зета.

Вечером он был уже дома, чего, разумеется, никак не ожидали жена и ее любовник (и все-таки их оказалось пятеро).

А наутро получил письмо об увольнении в связи с невыполнением прямых должностных обязанностей.

А свернутая трубочкой газета, наверное, и по сей день лежит в почтовом ящике дома, где когда-то жил Зет. Как и завернутый в нее крохотный термоядерный заряд, непременно сработавший бы... Да что там! Непременно еще сработающий при малейшей попытке до него дотронуться.

Но... кому нужны ржавые почтовые ящики? Кому нужно их содержимое? Кто вообще в наши дни помнит, что нужно делать, когда вам приносят газету?





  1. 7. Y





— …«Будь счастлив!» — говорил в таких случаях Джек, найдя предварительно подходящую надпись и одаряя ею нуждающегося, и все, кому он это сказал, оставались счастливыми до самой своей смерти, а уж скоро она там наступала или нет, не его было дело. Вот только...

Впрочем, никаких «вот только»! Никогда еще у Джека не было такого великолепного самочувствия, такого прекрасного настроения и такого глубокого удовлетворения от спасения страждущих. Конечно, от плохого питания он слегка обрюзг и приобрел заметный животик... Длинные и крутые лестницы начали вызывать у него одышку... Он стал немного желчным и слегка раздражительным... Приходил в бешенство от любой ерунды... И, кажется, изрядно поглупел... Но что все это значило по сравнению с тем, что он стал Словом!

Немного расстраивала Джежевичка. Казалось, чем лучше настроение у Джека, тем хуже настроение у нее. Наконец, она взяла моду плакать в подушку ночами, когда ей казалось, что Джек не спит. А что, скажите, может быть хуже плачущих женщин?

Джек уже начал подумывать, не сводить ли ее к психологу, да опоздал. Джежевичка вдруг взяла и ушла от него. И ничто ведь, как говорится, не предвещало. Джек, как обычно, вернулся вечером с работы... Ну, возможно, он немного перебрал алкогольной рекламы, но, во-первых, самую малость, а во-вторых, там были такие заманчивые картинки, что и святой бы не устоял. И вот, едва зайдя в квартиру, споткнулся о собранный чемодан.

На шум появилась Джежевичка, по своему новому обыкновению заплаканная и оттого неприятная. И печально, нудно, с многочисленными повторами и, главное, очень тихо — почти на грани слышимости, хотя Джек тысячу раз объяснял ей, как его бесит, когда приходится напрягать уши, — принялась объяснять, что она от него уходит, что она уходит от него навсегда, что сейчас вот она уйдет от него, уйдет навсегда, и он никогда ее больше не увидит, а она не увидит его, потому что уйдет навсегда, а уйдет она навсегда, потому что...

«Погоди, — перебил ее Джек. — Что ты там бубнишь себе под нос? Я вообще ничего не слышу. Ты что, уходишь?»

Джежевичка проглотила слезы и молча кивнула.

«А почему?» — приличия ради поинтересовался Джек. По правде сказать, он изрядно устал сегодня, и ему до смерти хотелось поскорее добраться до дивана.

«Ты больше не тот Джек, которого я любила», — тихо ответила Джежевичка, глядя куда-то в пол.

Джек звучно похлопал себя ладонью по животу.

«Я теперь даже лучше!» — сообщил он.

«Наверное, — покорно согласилась Джежевичка, — но уже не тот».

«Это как это не тот?» — начиная раздражаться, спросил Джек.

«Не воздушный», — едва слышно прошептала Джежевичка.

«А какой же?» — заинтересовался вдруг Джек.

«Не знаю, — пробормотала Джежевичка, вскинув на него глаза и тут же их опустив. — Наверное, бумажный. Какой-то чужой и незнакомый мне бумажный человек. Не мой человек».

Она тихо проскользнула мимо Джека и исчезла навсегда. А Джек, ничего не понимая, прошел в ванную и внимательно осмотрел себя в зеркало.

Ну да, он чуток поправился: некогда гибкое и стройное тело расползлось и местами даже свисало складками, довольно, кстати, на взгляд Джека, симпатичными. Внутри прозрачного туловища уютно копошились разноцветные черви, то есть, конечно, никакие не черви, а самые обыкновенные буквы...

Спереди — там, где раньше было лицо — Джек поместил фотографию известного актера с обложки журнала. Выбирал долго и тщательно. Мужик был спортивный, моложавый и симпатичный. Наверняка известный. Кто-то, к сожалению, надорвал страницу с портретом, так что глаз у мужика как бы отставал от лица и смотрел чуть в сторону, но разве это важно? Ясно было, что такому любая баба даст. С глазом или без. Не в глазах счастье!

Джек пожал плечами.

«Бумажный человек... Ишь ты! — проговорил он, пробуя имя на вкус. — Бумажный человек!»

Бурчание в животе отвлекло его. Он озабоченно скосил глаза на живот и снова повернулся к зеркалу.

«Бумажный! Человек! Ну, Джежевичка... Ну, сучка плаксивая... Ну, угодила напоследок. Бумажный человек... Да ведь это же офигенное имя!



***



Уайт замолчал.

— Осталось совсем немного, — объявил он и, оставив лист на столе, не оглядываясь, вышел из кухни.





  1. 8. Z + J





Через двадцать минут после звонка Джонни уже был в больнице. К Зету его не пустили. Вместо этого к нему вышел какой-то доктор.

— Кем вы приходитесь потерпевшему? — спросил он, близоруко щурясь.

— Друг, — сообщил Джонни. — Что с ним?

— Разрыв мозга, перелом позвоночника, отрыв нескольких конечностей — ничего страшного. Я хотел поговорить о другом. У него есть родственники?

— Не то чтобы я об этом слыхал, — ответил Джонни.

— А вы, говорите, ему кто?

— Друг, — повторил Джонни. — И этот, как его... коллега.

Доктор вздохнул.

— Хорошо. Нам нужно поговорить. Пройдемте в мой...

Как раз в этот момент он нацепил наконец на нос очки с толстенными линзами, которые до этого мусолил в руках. Посмотрев на Джонни, он вздрогнул.

— Хотя вполне можно побеседовать и здесь.

Они присели на стулья в приемной.

— У вашего друга были раньше какие-нибудь странности? — нерешительно начал доктор.

— Чего?

— Делириум, видения, образы...

— Чего?

— Что-нибудь необычное.

— А! Не. Не то чтобы я об этом знал.

Доктор вздохнул и протянул Джонни какую-то бумажку.

— Прочтите. Это то, что он рассказал полиции.

Джонни чуть покраснел.

— А этого... этой штуки... которая читает... у вас нет?

— Да, конечно, простите.

Доктор достал из кармана халата ручку и подал ее Джонни. Тот пощелкал ей, привыкая, и направил на бумагу.

«Нет, не пьян, — послышался бесстрастный механический голос. — Отлично все помню. Ехал себе в наземке, была давка. Потом все как-то разом вдруг подхватились и вышли, а ко мне подошли гномы».

Джонни поднял глаза и взглянул на доктора.

— Читайте, читайте.

«Гномы, говорю.

Да, как в сказке.

Я сначала тоже думал — бомжи, но нет, ничего похожего. Кроме, пожалуй, запаха.

Воняли они, говорю. Да и вообще, гнома, знаете, трудно спутать. Полосатый колпак, деревянные башмаки с золотыми пряжками и длинная белая борода. Вот такими точно они и были. Все четверо. Подошли ко мне и принялись трясти руку. По очереди. С таким видом, будто год не виделись.

Нет, раньше не встречал. Точно. Я бы, знаете, запомнил. Потом они разжали двери — дело было где-то уже между станциями — и принялись выходить.

Именно, куда. Вот и мне стало интересно. Поэтому, когда вышел последний, я не удержался и вытянул-таки шею посмотреть. Вот тут оно и случилось. Гном дернул меня за рукав, и я вышел тоже.

Нет, не всё. Мы еще полетели.

Нет. В небо. Косяком. Аккуратным таким косяком из гномов. Я, понятно, летел в конце и все портил. А внизу…

Видели, как в детских книжках рисуют сказочную страну? Дремучие леса, заколдованные замки и все такое… Если холмы — то зеленый бархат, если скалы — то мрамор с золотыми прожилками. Вот в точности так оно все под нами и было.

Что? Да. Драконы там тоже были. Несколько. И прямо-таки мириады гномов. Между прочим, все они вкалывали, как проклятые. Махали кирками, орудовали лопатами и толкали тяжеленные вагонетки. Не то искали сокровища, не то прятали. Я как раз хотел спросить гномов, с которыми летел, в чем тут фишка, когда вдруг со всего лета задел обо что-то головой, а секундой позже напоролся животом на какую-то железку. И, поскольку наружу она вышла в сантиметре от позвоночника, дальше мне было не до расспросов.

Помню еще серый пыльный бетон, кабели и красные сполохи, скользящие по рельсам за уходящим поездом. И гнома. Того прямо распирало от злости. «Блин, — орал он, — вот с самого утра такая непруха! Куда ты лезешь-то, а? Жить надоело?» Он вытащил из кармашка сотовый и набрал номер. «Скорая?» — услышал я. А потом стало темно».



***



Джонни задумчиво щелкнул ручкой и вернул ее доктору вместе с бумагой.

— Не, — сказал он. — Ничего такого за ним раньше не водилось. Видать, здорово головой приложился?

Врач поджал губы.

— Разумеется.

На улице Джонни толкнул Зета локтем.

— Ну что, по пивку?

— Само собой.

— Как позвоночник?

— Как новенький.

— А гномы как?

— Передавали тебе привет.

— Поосторожней там с этой братией, ладно? — только и сказал Джонни.





  1. 9. Y





— ...О Джеке осталось рассказать совсем чуть. Впрочем, неправда. О Воздушном Джеке мне рассказать больше нечего. Не о ком. Нет его. А у Бумажного человека остался еще, пусть и короткий, путь. А что вы хотели с таким рационом? Все эти рекламные щиты, растяжки, плакаты, потом еще указатели, вывески, названия улиц, дорожные знаки, разъяснительные таблички и прочая дрянь... Если кто думает, что он это не читает — редко тот, видно, думает. Читает, еще как. Все подряд. Запоем. А еще газеты, журналы, объявления, книги, комиксы, руководства, инструкции... Глупо думать, будто кто-то может все это переварить... Экраны телевизоров, кинотеатров, телефонов, мониторов, дисплеев, часов... К вечеру этого добра набирается столько, что впору спускать в унитаз всю голову. А если не спустить, к утру подсознание накрутит из этого такой фарш, что мало не покажется. Если не к этому утру, значит, к следующему. Не к следующему, так через месяц. Или через год. Имейте терпение.



***



— Проснувшись утром после ухода Джежевички, Бумажный человек ощутил чудовищный голод. Встал, добрался до ванной, кое-как расправил смявшееся за ночь лицо, оборвал с подбородка особенно засалившиеся бумажки и, хромая, выбрался на улицу. Оказалось, не утро. Оказалось — еще ночь. Сверху было ночное черное небо, изредка вспыхивающее грозовыми разрядами рекламных слоганов. Там были багровые толщи облаков, роняющих призрачные дары. Там была изящно подкрашенная луна с ее неизменным Лунным Тигром, дерущим глотку над спящим, но таким оглушительным городом. Снизу был живой асфальт с его движущимися картинками. Справа — до неба — телеэкран с рекламой. Слева — до неба — такой же. Далеко впереди — там, где проспект сворачивал направо — еще один. Бесконечный прямоугольный короб с живыми стенами. Уютная перламутровая раковина для моллюсков. Отличный гроб для миллионов кошельков. Заманчивая реклама вечного счастья.

Бумажный человек вразвалку двинулся по этому коробу, не спеша вертя головой и пожирая бесчисленные надписи и картинки. Сегодня голод был просто жуткий. Он ел и ел, и вскоре уже не шел, а катился, точно огромный тяжелый шар по желобу в боулинге, на редкость пестрому желобу, наматывая на себя цветные нити образов, оставляя за собой рваные прорехи темноты.

Потом он застрял. Проспект вдруг оказался для него тесен. Он рыгнул, напрягся и выдавился вверх, нависая теперь над домами. Медленно побрел дальше, продолжая жрать. И жрать. И жрать.

А когда опомнился, никто бы уже не сказал, что больше: он или город. И никто бы не взялся отделить эту огромную цветную переливающуюся тушу от города, на который она навалилась, заняв каждый дюйм пространства.

Никто в целом мире не смог бы теперь ни вытащить Бумажного человека из города, ни очистить город от Бумажного человека. Он стал городом. Он стал каждым экраном. Он смотрел из каждой чертовой буквы. Неумный, жадный, агрессивный и похотливый, он наваливался на прохожих и обирал до конца: их время, деньги, жизни и даже мечты. Он и сейчас здесь — смотрит на вас с каждого экрана, оценивает: что же такого еще есть у вас, чего он не отнял.

— Ты полагаешь, это можно рассказать детям? — холодно спросил Уайт.

— Мы оба знаем, что дети здесь давно уже ни при чем, — отозвался Ксаверий. — Ты заходи на днях. Времени у тебя уж больно мало осталось.





  1. 10. Z + J





— Это реально крутые перцы, брат, — страшным шепотом объяснял по дороге Джонни. — Абсолютно безбашенные ребята. Отмороженные наглухо. Закон им вообще не писан. Ходят под нулевой статьей и в ус не дуют. Пойдем, а? Хоть посмотрим, как люди живут, раз у самих не выходит. Ты только запомни основное правило: никому и никогда не говори о бойцовском клубе. Ясно?

Зет отрицательно мотал головой, презрительно фыркал, но шел. Посмотреть на людей, которые не боятся жить, хотелось и ему. Клуб, недавно открывшийся на районе, располагался в подвале заброшенной стройки. У входа на корточках сидели два наркомана, деловито набиравшие в шприц какую-то жижу из стоявшей между ними на земле миски. Плечам и бицепсам наркоманов мог позавидовать любой тяжелоатлет. Не оставляя своего занятия, они внимательно следили за приближающимися гостями.

— В чем сила, братва? — спросил Джонни, подойдя поближе.

— Сила в уме, брат, — послышалось в ответ. — Проходи.

— Что это было? — осведомился Зет.

— Как что? Пароль, конечно.

— Конспирация, — уважительно протянул Зет.

Они спустились по лестнице и, отворив тяжелую, обитую металлом дверь, вошли внутрь. Бойцовский клуб выглядел в точности, как и должен был выглядеть. Заброшенная подвальная парковка с бесконечными нумерованными колоннами. Гниющие останки раритетных автомобилей. Звук капающей воды. Молчаливый круг потрепанных жизнью людей, застывших вокруг ринга.

— Твою мать, Джонни, — зашипел Зет, когда они наконец пробились к рингу через толпу. — Что это такое?

Джонни пожал плечами, недоуменно разглядывая стоявший посреди ринга стол. За столом друг против друга сидели двое мужчин и смотрели в стол с таким видом, будто увидали там свою смерть.

Кольцо зрителей, затаив дыхание, наслаждалось зрелищем.

— Погоди, — не слишком уверенно отозвался Джонни минут через пять. — Скоро начнется. Должно.

Наконец один из мужчин за столом пошевелился. Он выпрямился и сделал правой рукой стремительное, почти незаметное со стороны движение. Раздался глухой звук удара. Толпа, как один человек, подалась вперед. Джонни и Зет вытянули шеи.

— Конь C4–E5, — прокатился по толпе благоговейный шепот.

Зет сплюнул.

— Это же шахматы, Джонни, — повернулся он к другу.

— Разве? — переспросил тот.

— Точно тебе говорю. И самое страшное, что ты здесь увидишь, — это мат в самом конце.

Он ошибся. Фигурка коня еще покачивалась на E5, когда направленный взрыв вынес бронированную входную дверь. Подвал тут же заполнился нервными дергаными людьми в камуфляже и с оружием наперевес.

В одном Джонни не ошибся: шахматисты оказались редкостными отморозками. Над их головами пролетел какой-то продолговатый предмет и, приземлившись среди гостей, взорвался, залепив потолок и стены мокрыми лоскутами камуфляжа.

Дальше начался ад. Джонни едва успел дернуть Зета за ближайшую колонну.

— Извини, брат, — проорал он ему на ухо. — Опять я втравил тебя в историю.

Он выглянул из-за колонны.

— И, по ходу, в последнюю. Они решили зачистить все наглухо.

Зет не отвечал. Он молча смотрел куда-то вдаль. Джонни проследил за его взглядом. Метрах в десяти от них на колонне висел старый облезлый плакат с изображением какой-то музыкальной группы.

— Зет, дружище, — простонал Джонни, — у них только и есть что барабанные палочки. Нам крышка.

Зет улыбнулся.

— Ты мне веришь, Джонни?

Джонни подумал. Вспомнил про голубых танцовщиц этого Гадэ, про летающих гномов, про...

— Нет времени, брат, — торопил его Зет.

— Верю, — покорно сказал Джонни.

— Тогда бегом, — приказал Зет, хватая его за рукав и поднимаясь на ноги. — На счет «три».

Джонни не помнил, как они преодолели эти десять метров в облаке пуль и осколков. Но он прекрасно помнил звук, с которым его лицо впечаталось в бетонную стену. И все. Больше ему помнить было нечего.



***



Очнулся он уже в полицейском участке. Чтобы оценить глубину пропасти, лежавшей между Джонни и шахматами, инспектору понадобилась ровно минута общения.

— Заберите этого идиота, — с отвращением приказал он, — и выставьте на улицу. И не забудьте дать ему хорошего пинка, чтоб не маялся дурью.

— Погодите, — запротестовал Джонни, — я был с другом. Он где?

Инспектор устало вздохнул.

— Ты там такой был один. В смысле — живой. Остальные в морге. Хочешь — сходи посмотри.

Джонни сходил. Зета там не было. Не было его и дома. На работу он не явился тоже — ни через день, ни через два, ни через неделю. Все поиски оказались тщетны: Зет исчез. Джонни ездил даже в бойцовский клуб и, поскальзываясь на покрытом гильзами полу, долго бродил по пустому подвалу, пока не остановился против плаката, с которого на него безмолвно взирала давно почившая музыкальная группа. Но они не пожелали с ним общаться. А Джонни просил…





  1. 11. Y





— Вы ведь знаете Зета? — спросил хриплый голос в телефоне. — Ну, Зета... Не помню этот чертов номер...

— Да, — ответил Уайт, — я знаю Зета. Его номер Z368AT.

— Он говорил, вы друзья.

— Да.

— Значит, вам нужно знать. Он исчез.

— Куда?

— Блин, если б я знал, я бы его оттуда уже вытащил. Его просто нигде нет.

— Нигде?

— Ну...

— Продолжайте.

— Ну, я вроде пару раз видел его в рекламе.

— Вы правы. На этой неделе я видел его в рекламных роликах трижды. Я был рад за него. Это хорошая работа.

— Он в них не снимался.

— Вы думаете?

— Я проверял. Хотите — сами пересмотрите. Его там нет.

— Нет нужды. Я вам верю. Так бывает.

— Что бывает?

— Сожалею, я не смогу вам этого объяснить. Вы не поймете.

— Вы вообще нормальный?

— Конечно же нет. Спасибо за звонок. До свидания.

Уайт дал отбой и улыбнулся.

— Ну вот, — тихо сказал он, — теперь наконец можно.



***



Через полчаса он был на месте.

— Честно говоря, — заметил Ксаверий, — я уже начал волноваться, что мы не успеем. Ты давно себя видел в зеркале?

— Видел, — кивнул Уайт. — Черты лица сглаживаются. Морщины исчезают, глаза теряют цвет. Выпадают волосы. Похоже на манекен или робота. Впрочем, не мешает работе.

— Еще бы. Итак?

— Сделка. Я выпускаю тебя. Ты возвращаешь Зета.

— Идет. Однако есть нюансы. С точностью до... Неважно. В общем, я знаю, где находится Зет, с этим проблем нет. Но даже я не могу знать, где находится то, что больше не существует. Я про его разум.

— Придумай что-нибудь.

— Разумеется. Коррекция в чужую личность выглядит лучшим вариантом. Вопрос в том, согласен ли ты.

— С чем?

— Ты должен был догадаться. На превращение Зета в какую личность ты готов подписаться? В счет идут только личности, подвергавшиеся коррекции. Те, чьи образы хранятся в банке.

— Я не знаю.

— Ты знаешь. И я знаю. Ты доверяешь только себе. И правильно делаешь. Остальные еще хуже.

— Хорошо. Пусть это будет моя личность.

— Тогда вопрос номер два. А что делать с тобой?

— Ничего. Я умру сам.

— Ладно, предоставь это мне. Ты любишь сюрпризы?

— Я люблю только свою работу. Тебе очень повезло, что мои обязательства перед Зетом каким-то образом оказались важнее…

— Ой, не начинай, ладно? И, бога ради, вытащи уже из кармана этот переходник и воткни куда следует. Я ждал этого почти триста лет.





  1. Часть 3





— А однажды Воздушный Джек впал в депрессию. И казалось бы: ну, впал и впал — с кем не бывает! У одного на смену черной полосе вдруг приходит еще одна черная, и этого оказывается достаточно. У другого случайно достигается цель его жизни. Третий вдруг начинает думать, что окружающие могли бы любить его и побольше... Да мало ли бывает причин.

Так вот, когда нечто подобное случается с человеком, главное — дать ему побыть одному, спокойно погрустить и хорошенько подумать. Глядишь, он сам и выберется. Вот и у Джека настал такой период. И он тоже, конечно, отлично бы справился, и поскорее прочих, если бы... Если бы не... Ну, разумеется, если бы не вездесущий...

— Каменный Доктор! — хором подхватили дети.

— Именно, — кивнул Уайт. — Он одну пакость сделал — Джек не мешает. Он другую совершил — опять безнаказанно! Чего Доктор ни задумает — все выходит как по писаному, и никакой на него нет управы. И такое вскоре у Доктора чувство появилось, будто бы ему уже все дозволено и никто в целом свете ему помешать не может. Казалось бы, живи, радуйся, вреди, а у Доктора и сон пропал, и удовольствие от жизни исчезло.

Видит Доктор: дрянь дело. Первым делом заслал к Джеку разведчиков — выяснить, что творится. Не завелся ли у Джека другой враг, на которого он теперь и тратит все свое время и силы? Случись такое, ох и не поздоровилось бы этому врагу! Или, не дай бог, не занемог ли Джек? Может, лекарство какое нужно достать? Это бы Доктор мигом. Ну и, в конце концов, да жив ли этот чертов Джек вовсе? Может, с организацией похорон помочь или просто чего купить?

Но все волнения оказались напрасны. Вернулись разведчики, докладывают: лежит Джек который день в своей квартире на кровати и день-деньской смотрит в окошко. С виду жив-живехонек и здоров-здоровешенек. Враги ему не досаждают, лекарства ему не надо, и похорон пока тоже. Но что вид сонный, пыльный и нездоровый — это да. Этого не отнимешь. Доктор даже не очень-то и поверил. Но дни идут — управы на него, Доктора, нет... Делать нечего — отправился проверять лично.

Поглядел: а дело-то и впрямь дрянь. Хоть нового героя ищи! Доктор и справки навел. Безнадежное, оказывается, дело: все герои заняты под завязку. У некоторых, правда, можно записаться на часок-другой, но не раньше чем через месяц, да и то сразу предупреждают, что никаких гарантий. Времени в обрез, заказов хоть отбавляй, так что только в порядке живой очереди. Так прямо и говорят: злодей вы, мол, заслуженный и известный, и надо бы, конечно, уважить, но, хоть режь, ни одной свободной минутки до сентября.

У Доктора сначала самооценка упала, затем пропал аппетит, а дальше и того хуже: стал, представьте, задумываться о смысле жизни. И до того дошло, что уже не очень и понимал, что делает. Очнулся, когда однажды кто-то закричал ему в самое ухо: «Спасибо, милок!»

Оказалось, старушку через дорогу перевел. Ну, то есть дальше уже некуда. Край. Тут-то он и понял, что единственный выход — это вернуть Воздушному Джеку утраченный где-то вкус к жизни. И поскольку вытащить Джека из дома на подвиги не представлялось возможным, пришлось подвигам явиться к нему на дом.

Так вот и появились в крохотной квартирке Джека Человек-кальвадос (просочился через замочную скважину), Человек — гавайская сигара (навеяло ветром сквозь открытую форточку), скрывающийся от наемных убийц негритянский джаз-банд (скромно постучался в дверь), а также победительница конкурса «Мисс Вселенная» во вселенском же розыске. У победительницы было разбитое сердце и безудержная любовь к джазу, сексу, алкоголю и хорошим сигарам. Вот эта последняя обошлась Доктору в такие суммы, о существовании которых он до тех пор не задумывался. Стыдно сказать, но даже президент, ближе к концу недели лично заглянувший к Джеку справиться о его здоровье, а заодно посоветоваться насчет отмены конституции и объявления внеплановой мировой войны, обошелся ему дешевле.

Уже через две недели Доктор впервые в жизни узнал, что такое серьезные финансовые затруднения, и даже воспользовался кредитом. Но ведь сработало! Джек как будто действительно воспрянул духом. Во всяком случае, жалобы в полицию на дикие оргии и адский шум из его квартиры поступали теперь от соседей постоянно.

Через месяц Доктор окончательно залез в долги. Самые приблизительные расчеты показывали, что теперь для того, чтобы рассчитаться, ему понадобится злодействовать как минимум полтора года — и это без выходных, и только чтобы покрыть убытки. Представив, что при этом ему еще будет мешать выздоровевший Джек, Доктор решил, что, пожалуй, самое время прекратить лечение.

Через два дня после того, как Доктор прекратил платежи, рано утром к нему явилась вся честная компания и хорошенько его вздула — людская неблагодарность не знает границ. Отлежавшись, Доктор отправился грабить первый попавшийся банк, мимо которого в былые времена и пройти-то погнушался бы. А что было делать? Деньги-то ушли, а аппетит вернулся... Уже на лестнице, когда он, прихрамывая, волок к машине два тяжеленных мешка с мелочью, его окликнули. Джек, за которым стеной стояли все его новые приятели и приятельница, насмешливо поманил Доктора пальцем.

«Наконец-то! — улыбнулся про себя Доктор. — Сработало! Отрабатывай теперь свои гонорары, дружок».

В следующую секунду кто-то заехал ему кулаком в глаз, чьи-то безжалостные руки вырвали у него мешки, послышался топот ног, какая-то возня, взвизгнули, чертя по асфальту, шины, и оглушительный рев мотора быстро затих вдали. Прозрев, Доктор обнаружил себя на ступенях банка в гордом одиночестве — вся компания умчалась продолжать веселье...

— Дорогой, тебя к телефону, — послышался из комнаты голос Тесс.

— Прошу прощения, — извинился Уайт. — Я на минутку. Зет, продолжишь?

— Ага. Так вот, в следующую секунду кто-то заехал ему кулаком в глаз, чьи-то безжалостные руки вырвали у него мешки, послышался топот ног, какая-то возня, взвизгнули, чертя по асфальту, шины, и оглушительный рев....

— Дядя Зет! — завопил Мик.

— Немного дальше, — пояснил Квик.

— Со слов «продолжать веселье», — уточнил Твик.

— Пардон, — извинился Зет. — И вся компания умчалась продолжать веселье.

— А мы, — вклинился, возвращаясь на кухню, Уайт, — мчимся сейчас в сад, в школу и на работу.

— Э-э-э, так не пойдет, — запротестовал Твик. — А чем кончилось-то?

— Кончилось? — Уайт и Зет переглянулись. — Да, собственно, как обычно. Человек-кальвадос как-то вдруг очень быстро спился, Человек-сигара буквально сгорел в курилке, мисс Вселенная зачастила к пластическим хирургам и настолько преувеличила грудь, что уже не могла выходить из дома. Джаз-банд разбежался, а Джек... Джек остепенился, женился на Джежевичке и уехал с ней жить в Новое Южное Бутово – 3.

— А Каменный Доктор? — спросил Квик.

— А Доктор, к сожалению, этих перемен не дождался. После неудачного ограбления он тем же вечером собрал свой чемоданчик и был таков. Иными словами, только его и видели.

— Кто его только и видели? — не понял Мик.

Зет улыбнулся и посмотрел на Тесс с Уайтом.

— А есть такие, — отозвался он. — Новые супергерои. Твик, Квик и Мик. Но это уже совсем другая история...

 


Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/

Рейтинг@Mail.ru