Саша Селяков

* Цена прошлого #

УДК 821.161.1‑3

ББК 84(2 = Рус)6‑444.3

С299

 

Селяков, С.

Цена прошлого : роман / Саша Селяков. – Новосибирск, 2016.

Знак информационной продукции 18+

 

Опасный преступник и звездный студент – две жизни, два мира. Один попал в тюрьму за особо тяжкое преступление и ищет покой, думая, что возмездие свершилось. Но платить придется за всё… Другой ослеплен порочным блеском признания и уверен, что почивать на лаврах можно безнаказанно. Но расплата близка…

Что связывает их? Узник совести и узник славы. Прошлое терпеливо. Но когда‑нибудь оно заявит свою цену… Люди прощают, жизнь не прощает.

 

УДК 821.161.1‑3

ББК 84(2 = Рус)6‑444.3

 

© Селяков Саша, 2016

 

Все события и персонажи являются вымыслом.

Если вымысел не сбывается.

Любые совпадения случайны.

Если случайности существуют.

 

1.

 

######

 

– Ну что, Игнат, чай будешь?

Я молча кивнул и взял в руки протянутую мне пластмассовую кружку оранжевого цвета, стенки которой изнутри покрывал черно‑коричневый налет. Это от чая. Его здесь пили так много и так часто, что он впитался в пластмассу. И они, то есть уже мы, соревновались в остроумии, выкидывая шутки типа: «Зато, когда все запасы кончатся, одним кипятком можно будет залить и чифирить». Пары глотков чая такой крепости, что меня передернуло и даже начало подташнивать, вполне хватило, и я передал кружку дальше. После того как она прошла пару кругов, и от выпитого напитка бледные лица покрылись ярко красным румянцем, все закурили.

– Ну че, как? Да ты не морщись, это первую неделю так, а потом будет бодрить круче любого энергетика! Это я тебе как доктор говорю! – веселым голосом сказал молодой парень, сидевший по‑турецки рядом со мной.

В голове гудело, и я чувствовал такую слабость, что мне хотелось только прилечь. В общем, бодростью это никак не назовешь.

Тюремная камера следственного изолятора представляла собой помещение примерно пять метров в длину и три в ширину, по краям вдоль обшарпанных стен были приварены четыре двухъярусные кровати, по две с каждой стороны, а между ними находился железный стол, сваренный из старых кусков металла, что образовывало узкий проход, где вдвоем было не разойтись. На входе в камеру, в прихожей, если можно так выразиться, стояла наша обувь, а весь остальной пол застилали матрацы и одеяла. Все ходили босиком. Чаепитие происходило на полу в дальнем конце камеры, где было небольшое свободное пространство – «пятак». Стол туда не доходил, и там могло уместиться несколько человек, на полу были разбросаны грязные подушки, а одеяла лежали, наверное, слоев в пять. Вот бы сейчас прилечь.

– По какой статье‑то залетел? – спросил тот же веселый парень моих лет. Он был небольшого роста и, судя по лицу, имел среднеазиатские корни.

– Сто шестьдесят вторая, – сухо ответил я.

– А‑а… гоп‑стоп мы подошли из‑за угла, – протянул он, нисколько не удивившись. – А часть какая?

– Четвертая.

– Четвертая?! – вместе с вопросом изо рта вылетели клубы дыма, которыми он не успел затянуться. Его черные глаза расширились, а я заметил на себе взгляды тех людей, кто не принимал участия в чаепитии и занимался своими делами.

– Ну ты, пацан, попал! Кого хлопнули‑то? – спросил мужчина лет пятидесяти с седыми волосами и, как мне почему‑то показалось, с детскими голубыми глазами. – Ну, ты готовься, пацан! На условку не соскочишь, лет восемь‑девять строго минимум выхватишь. Сколько годков‑то, двадцать, двадцать два?

– Девятнадцать… – пробормотал я. Его слова меня нисколько не расстроили и не испугали.

Непонятное состояние. Сознание и воля находились в какой‑то прострации, а я, не испытывая никаких эмоций, соглашался со всем и делал все, что мне говорили. Странное чувство. Как будто мне показывают фильм с моим участием. Просто я еще не верил в то, что происходило со мной. Повисшую тишину нарушил звук открывающегося «робота», железной двери в камеру.

– Вновь прибывший, к адвокату собирайся! – сказал появившийся в проеме охранник с лицом, не выражающим никаких эмоций, а тем более ума. Я молча встал и начал обуваться.

 

######

Меня вели по длинным, холодным коридорам, напоминающим лабиринт: десятки поворотов, спусков, подъемов, этажи, лестницы… Металлические решетки, расставленные, наверное, через каждые десять метров, были заперты, и мы останавливались возле каждой, ожидая пока она не откроется, издав характерный лязгающий щелчок. Туда‑сюда, переговариваясь по рации, шныряли охранники, кого‑то вели навстречу, кого‑то проводили вперед. В общем, от мелькающих лиц, пятнистой формы, решеток и бетонных стен я потерял всякий ориентир и, оставь меня там одного, я бы никогда не нашел выхода из этих катакомб.

Но одного меня никто, конечно, оставлять не собирался, и спустя неопределенное время, в котором я тоже потерялся, меня посадили на неудобный стул перед сидящим за столом полным человеком в тонких очках, крутившим в руках дорогую эксклюзивную ручку.

– Добрый день! Меня зовут Алексей Александрович. Я буду представлять ваши интересы во время следствия и в ходе судебного разбирательства. Меня наняли ваши родители, – голос звучал четко и уверенно, а ручка, крутившаяся в его пальцах, не останавливалась ни на секунду. – Адвокат должен знать правду, поэтому соберитесь и расскажите, что у вас там на самом деле произошло.

Облик и поведение, как и его речь, внушали доверие и, глубоко вздохнув, я начал говорить. Я рассказал все с самого начала, стараясь вспомнить каждую мелочь и не упустить ни одной детали. Я пытался говорить бесстрастно и уверенно, но иногда голос меня подводил и предательски подрагивал. За время моего рассказа адвокат не произнес ни одного слова, он смотрел мне прямо в глаза, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Только ручка, лихо перекатываясь в его ухоженных пальцах, остановилась на середине рассказа и замерла, неуклюже повиснув.

Когда я закончил, он, неопределенно кивнув, начал собирать разложенные на столе бумаги и документы.

– Я посмотрю, что у них на вас есть. Ознакомлюсь со всеми материалами дела и выберу тактику защиты, – он встал.

– И… Что… Что вы думаете?

– Как говорится, ждать худшего, надеяться на лучшее. Будем работать.

Он ушел также быстро и незаметно как появился, мелькнули лица, и вот опять я оказался в уже знакомых катакомбах и, преодолев их, зашел в любезно открытую охранником камеру.

– О, Игнат вернулся! Давай проходи, мы как раз чифирок подварили, – встретили меня приветливые голоса сокамерников.

 

######

Начались мои первые дни в тюрьме. Мы смотрели телевизор, читали книги, разговаривали, пили чай, курили и много ели. Не самый плохой график. Причем количество выпитого и съеденного зависело не от жажды и голода, а от того, что нам просто нечего было делать. Организм требовал действия. Надо было чем‑то себя занять. Постепенно я начал привыкать к окружающей обстановке и людям, так что со временем позволил себе немного расслабиться.

Камера, оказывается, была не такой уж и страшной. Кровати, как и пол, были застелены разноцветными одеялами, раковина была всегда чистой. Кстати, как и подушки, которые просто доживали свой век. Туалет задергивался аккуратной шторкой, ржавый железный стол был накрыт вполне домашней скатертью. На нем стоял телевизор, а в угол втиснулся битком набитый холодильник. В общем, уютненько. Даже то, что в камере, предназначенной на восемь человек, нас было двенадцать, и кому‑то приходилось спать по очереди, а то и вообще на полу, нисколько не портило картины.

Но полностью расслабляться было нельзя – в тюрьму я попал впервые и ясно отдавал себе отчет, что все, что я знал и слышал о здешних порядках, было лишь поверхностным знанием, «верхушками», как здесь это называли. Поэтому я смотрел. Смотрел и слушал. Я наблюдал за каждым – кто, что и как делает, как ест, как пьет, как ложится спать. Я слушал все, что говорят – любой разговор, разногласия, ссоры, приколы – ничего не проходило мимо моих ушей. Конечно, нельзя сказать, что я все понимал, но запоминал каждую мелочь и делал из нее вывод. Я выбрал несколько человек постарше, которых уважали, к чьему мнению прислушивались, и сосредоточил свое внимание на них. Я старался как можно меньше о чем‑то спрашивать, да и вообще говорить, вдруг это будет неуместно. Я замечал, сопоставлял и анализировал. Мой мозг работал на полную катушку.

Каждый день нас выводили на часовую прогулку в маленький дворик с высокими стенами и решеткой вместо крыши. Небо в клеточку. Во время одной из таких прогулок ко мне подошел один из уважаемых в камере людей – Вова Домик, тот самый, седой, с детскими голубыми глазами. Так часто бывает: с виду божий одуванчик, прозвище нелепое, даже смешное, а пользуется авторитетом и занимает в этом обществе высокое положение.

– Дай прикурить, малой, – сказал он, и я протянул ему смятый коробок спичек. Прикурив, он махнул головой в сторону. – Пойдем потусуемся.

Я не совсем понимал, зачем это было нужно, но мы начали ходить с ним взад‑вперед от стенки до стенки, то есть тусоваться. Прогулкой это было назвать, конечно, сложно: пять‑семь шагов, разворот на сто восемьдесят градусов, пять‑семь шагов. Некоторые ходили по двое и что‑то обсуждали, кто‑то просто стоял и дышал свежим зимним воздухом, которого так не доставало в камере.

– Это сейчас всего вдоволь: сигареты на выбор, чая море, хавка любая. Раньше с этим хуже было, спичку бритвочкой на четыре части делили. Рука бы не поднялась спичку зажечь, если рядом кто‑то дымит. От сигареты прикуривали. Если вообще было что прикуривать.

– Какой раз сидишь? – спросил я, затянувшись.

– Четвертый, пацан, четвертый. Сначала малолетка, потом усиленный, это при союзе еще, а последний раз с общего освобождался не так давно. И вот опять заехал. Ну, это походу уже последний – здоровьишко не то, да и сроку впереди много маячит.

Снег хрустел под ногами, небо было чистым и радовало нас скупым ноябрьским солнцем.

– Тебе самому‑то немало светит…

– Да там ничего серьезного, если разобраться, стечение обстоятельств.

– Ничего серьезного? Это особо тяжкая статья, вот и все обстоятельства.

– Но я несудимый, характеристику на суд положительную предоставят.

– Да положить им на твою характеристику! А то, что ты несудимый, это они исправят. Один по делу?

– Двое.

– Двое! – усмехнулся Домик. – Двое – это группа лиц, а у вас еще и часть четвертая. Предварительный сговор сделают, даже если его и не было, что вряд ли, а могут и организованную группу нарисовать, доказывай потом, что ты не Аль Капоне!

– Да почему… Эх, – разговор начинал меня нервировать, – мне наняли хорошего адвоката, он во всем разберется.

– Ну да, ну да, – иронично ответил он, – ты главное не гони, это со всеми бывает. Все поначалу верят, что их скоро освободят.

Я ничего не ответил, со злостью швырнув бычок в угол. Что толку ему объяснять – голове седой? Всю жизнь на зоне, откуда он что знает? По таким же как он судит. Меня‑то не посадят. Меня‑то должны оправдать.

Засунув начинающие мерзнуть руки в карманы, я погрузился в свои мысли. Мыслей было много, но они были какие‑то нечеткие, мутные. Одна, только возникнув, уже сменялась другой. В голове была каша. Я не успевал за своими мыслями.

– Шкаблили? – нарушил тишину Домик.

– А?

– Деньги на общак уделяли?

Вопрос застал меня врасплох. Сначала я хотел сказать «нет», но потом решил, что лучше молча помотать головой, вдруг я скажу что‑то не то. Все это пронеслось у меня в голове за одну секунду, и в результате я ответил подергиванием головы и каким‑то невнятным «ме».

– Ясно короче, – он слегка улыбнулся, – как бы там ни было, сидеть ты будешь в любом случае. Освободят тебя или нет, но до суда как‑никак сидеть придется.

Я промолчал. Весь этот разговор, как и наша прогулка, меня уже достали. Ну что ему доказывать, упертый какой, думает, больше всех знает… Да и смысл… Еще и тусовка эта, ноги уже болят, уж точно бессмысленное занятие. Для чего ходить туда‑обратно, когда можно просто постоять…

– Сейчас домой придем, я Руслану скажу, он тебе расскажет, где черное, где красное. Руся!

– Да, дядя Вова, – отозвался тот самый невысокий парень, который учил меня чифирить.

– Натаскаешь пацана.

Кивнув, Руслан поднялся с корточек, бросил под ноги бычок и расправил плечи.

Где‑то за дверью зазвенели ключи.

– Прогулка окончена! На выход готовимся!

 

######

– Мать у меня русская, отец узбек, – рассказывал о себе Руслан.

Мы сидели на «пятаке», облокотившись на подушки. Обед прошел и многие, разморенные свежим воздухом и плотной едой, легли спать, а остальные смотрели телевизор, по которому тихонько пели музыкальные клипы.

– Я вообще сам из Новокузнецка, в Новосибе так, по случаю. В Кузне «морковник» угнали и катались по районам. Кого‑нибудь отработаем, на эти бабки заправимся, похаваем и дальше едем.

– А спали где?

– В машине и спали. Спали, ели, телок в гости водили. Ха! Так и тарахтели, пока к вам в город не заехали – приняли после первой же делюги. Короче, у нас тринадцать грабежей, это только доказанных, один угон! – с гордостью декламировал мне Руслан.

– Охренеть. Сколько же вам сроку светит?

– Много не дадут. Мы же без оружия, насилия не применяли. Так, если только маленько, – усмехнулся он, – лет пять‑шесть, не больше.

Его голос был звонким, в глазах горели веселые искры, которые в самые захватывающие, на его взгляд, моменты разгорались ярким огнем. Худой, сутулый, невысокого роста, волосы коротко стрижены. Смуглая кожа в сочетании с пестрым спортивным костюмом и грязными белыми носками дополняли картину. На вид ему можно было дать лет пятнадцать.

– Ты про жизнь воровскую че‑нить знаешь? С братвой общался?

– Основное‑то, конечно, знаю, слышал. Много рассказывали, – уверенно ответил я.

– Рассказать могут всякое. Ты черный? – увидев мой растерянный взгляд, он продолжил, – вот видишь. А это основное и есть. Черные – это порядочные арестанты, которые придерживаются воровских понятий, традиций и живут по‑людски. Людское – это воровское. У черных три масти: мужик, бродяга, вор. Кстати, это черная хата, если че, здесь одни мужики. А красные – это козлы, суки, те, кто работает на мусоров, короче вся чесотка. Мужик тоже может там оказаться, если начудит то, что неприемлемо порядочному: в карты, например, не рассчитается или обманет ближнего, да много за че можно перекраситься. – Руслан начал тихо, но чем больше он говорил, тем ярче загорались его глаза, а голос становился более громким и решительным. – Еще есть обиженные, петухи по‑другому, опущенные, пидорасы…

– Ты че разорался!? Тише будь! И не дыми в мою сторону! Бля, только задремал, – прервал речь Руслана грубый басистый голос.

Тот сразу же осекся и, скорчив недовольную мину, затушил сигарету. Голос принадлежал лежащему на нижней угловой шконке. Это был абсолютно лысый, по‑спортивному крупный человек лет тридцати, один из тех, кого я причислял к уважаемым и авторитетным. Он несколько секунд смотрел мне в глаза, а потом, накрывшись верблюжьим одеялом, молча повернулся лицом к стене.

– Витя Большой, – голосом близким к шепоту произнес Руслан, – смотрящий за хатой. Есть еще смотрящий за этажом, за корпусом, за игрой и смотрящий за тюрьмой, положенец. Каждый порядочный должен знать их по именам.

Руся продолжил, а я откинулся на подушку, поправив под собой скомканное одеяло. Не знаю, какие процессы активизировались в моей голове, видимо те, которые не задействованы в обычном состоянии, а включаются только в экстремальных ситуациях. Голова была ясная, и я запоминал все, каждое слово. Слова выстраивались в логические цепочки, которые, сковываясь друг с другом, образовывали передо мной четкую картину. Однако некоторых звеньев не доставало.

– А кто такие бродяги? Как понять, смотрящий за игрой? Красные что, отдельно сидят?

– Есть красные хаты, они там и сидят. О, смотри Виа Гра! Новый клип!

Я посмотрел на экран. Темное небо, острые скалы, красивые женские тела в облегающих прозрачных платьях. Опять новая солистка. Светленькую заменили. Старая и двух месяцев не продержалась, в одном клипе всего снялась… Блин, откуда я это знаю.

– Руся, а ты чем до всего этого на свободе занимался? Учился, работал?

– Мать запила, как отца посадили, – не отрываясь от экрана, сказал он, – в школу ходить я перестал, так… подрабатывал, где придется.

– Что делал‑то?

– Дьячком в церкви служил.

 

######

 

Как быстро человек привыкает к новой обстановке и незнакомым ему обстоятельствам? Наверное, все зависит от личностных качеств человека и от того, насколько незнакомы ему эти обстоятельства, насколько нова эта самая обстановка.

Две недели пролетели как один день. Я уже понимал, о чем говорят друг с другом мои сокамерники, начал понимать местный специфический юмор и после очередной пошло‑черной шутки делал вид, что мне тоже смешно. От чая меня больше не тошнило, выручали конфеты, которых здесь было вдоволь – сахар перебивал вкус горечи. Начал курить крепкие сигареты. Легкие здесь никто не курил, и когда мои заканчивались, приходилось угощаться такими. Горло давило, я кашлял, но отказаться от этой привычки не мог. Да и не хотел.

За эти дни успел более‑менее приспособиться к окружающим, запомнил все имена, прозвища и погоняла, кто за что сидит, и кто чем занимался там, на свободе. Контингент здесь был разный: таджики‑наркоторговцы, которые в один голос кричали: «Мы не барыги, нам подкинули!», простые мужики, по пьяни, случайно или нет, убившие кого‑то, ребята немного моложе меня, грабившие ради дозы героина или куража, как Руся. Был и настоящий криминальный элемент, закоренелые преступники: бандиты, крадуны – точно определить их расположение в воровской иерархии я еще не мог. Таких, по моим наблюдениям, в камере было двое: Вова Домик и Витя Большой. Если с первым мы быстро нашли общий язык, и я даже пробовал шутить, то с Большим мне познакомиться не удавалось. Не сказать, что он избегал моего общения, или я боялся подойти к нему, но вот как‑то не складывалось – то ситуация не позволяла, то настроение не располагало.

Родители привезли мне передачу, большой тридцатикилограммовый мешок. В нем было все: новое постельное белье, мягкие полотенца, необходимая одежда, зубная щетка, паста, кружка, чашка, ложка, разные консервы, колбасы, сыры, сладости и самое главное – сигареты и чай. Мы сразу накрыли на стол. Заварили литровую кружку чая, в глубокую тарелку насыпали слоеное печенье, конфеты и мягкие земляничные пряники. Когда чай заварился, мы встали вокруг стола и начали разливать его по кружкам.

– Дай Бог здоровья родным и близким, спасибо, что нас не забывают! – сказал Домик и, сделав глоток чая, потянулся за пряником. Лишь после этого все накинулись на сладости: не успевая прожевывать, набивали рот печеньем, другой рукой пытаясь развернуть конфету. Я старался не отставать, а когда тарелка опустела, и весь чай был выпит, мы закурили.

– Легкие что ли? – воскликнул Руся и оторвал половину фильтра.

Я чиркнул спичкой и прикурил. Как будто затянулся воздухом, дыма я не ощутил. Уже привык, так быстро. Я мысленно усмехнулся и начал отрывать фильтр.

 

######

 

Можно ли убежать от прошлого? Забыть все и начать жизнь с чистого листа? Очень сомневаюсь. Прошлое терпеливо. В самые неожиданные моменты оно будет пронзать твою память острыми воспоминаниями, а на чистом листе твоей, как ты думаешь, новой жизни будут появляться грязные кляксы, которые ты ничем не сможешь смыть.

Дни пролетали незаметно. Кого‑то возили на следственные действия, кто‑то уже начал судиться и после недолгого отсутствия привозил с собой либо кучу радостных эмоций и большие надежды, либо сдержанное отчаяние и смиренный потухший взгляд. Девять с половиной лет строгого режима получил Алиджон – таджик с кривым подбородком, впалыми щеками и всегда немытыми волосами. Он громко ругался на смеси таджикского и русского со своим земляком, а то и с самим собой. Судя по обрывкам фраз, которые я смог понять, он винил во всем своего подельника, который наговорил на суде много лишнего. В тот день, когда его заказали на лагерь, и он в ожидании сидел на клетчатой китайской сумке, куря одну за одной, «робот» разморозился и в камеру завели новенького. Это был среднего роста темноволосый человек неопределенного возраста с глубоким взглядом. На вид ему можно было дать как тридцать, так и сорок с небольшим.

– Здорово были.

– Здорово, здорово, – отвечала на приветствие камера.

– Хата черная?

– Черная. А ты…

– Славка Рубль, мужик по жизни, – представился он и присел на предложенную ему шконку. – Кто за общим ходом в ответе?

– Я, – ответил смотрящий, и они пожали друг другу руки, – Витя Большой.

Знакомство продолжилось в легкой беседе. Рублю оказывается было уже сорок девять, он не первый раз попал за решетку и со многими у него нашлось немало общих знакомых по предыдущим срокам, лагерям и пересылкам. Руся в это время писал «курсовку» – бумагу, содержащую все данные арестанта: фамилию, имя, погоняло, дату рождения, откуда родом, предыдущие ходки… По тюремной традиции ее потом будут передавать из камеры в камеру.

– Хорошо у вас, – сказал Рубль, оглядывая камеру. – Прошлый раз я заехал, там на шесть шконок тридцать человек было, пернуть некуда, а сейчас нормально, всего тут… О! Костыль! Васек, и ты здесь?…

Проследив за его взглядом, я увидел, что он обращается к Васе Белому, который жил на нижней угловой шконке напротив смотрящего. Только вот почему Костыль? Все звали его Белым. Хоть он и был тихим и неразговорчивым, Руся рассказывал, что это его третья или четвертая ходка, и уважением он пользовался немалым.

На наших лицах застыло удивленное выражение, мы переводили взгляд с одного на другого, ожидая, что будет дальше. Вася молчал, опустив глаза, а сигарета в его руке тихонько подрагивала. Он сразу стал каким‑то потерянным.

– Ты чего, не узнал меня? – продолжил Рубль. – Две тысячи третий год, мы с тобой в одном отряде были на четверке…

– Погоди, Славян, тут разобраться надо, – вмешался Большой. – Почему ты называешь его Костыль? У него Белый погоняло, да ведь Вася?

Но он ничего не ответил. Зажатая в руке сигарета медленно тлела, и пепел падал на одеяло.

– Та‑ак… Кажется, я начинаю понимать, в чем тут дело. На четверке в одном отряде, говоришь, были, Костыль его погоняло?

– Да, – коротко ответил Рубль.

– А нам почему сказал, что Белый? – Большой перевел взгляд на Васю. – Давай, короче, не темни. Говори, как есть. Тебе же лучше будет. Ты ведь знаешь, правду узнать не проблема, стоит только по тюрьме шумануть. Ну?

Вася вздрогнул и резко отдернул руку – это сигарета, истлев до фильтра, начала обжигать ему пальцы. Бросив ее в пепельницу, он глубоко вздохнул и начал ровным спокойным голосом, так и не подняв глаз:

– Прошлым сроком я был на четверке, сидел всю дорогу ровно, без косяков. И тут… Ты Славян не знаешь, ты на тот момент уже освободился, остается мне неделя до звонка, и че на меня вдруг нашло, сам не знаю, весь срок не играл, а тут смотрю – катран сидит играет на конец месяца… Ну, я и присел. Пять тыщ проиграл, взял у них адрес, говорю, как выйду, сразу бабки завезу. Освободился, домой приехал, тут мать старая… Ну, где мне деньги взять? У нее с пенсии что ли?…

– Играть тебя никто не заставлял.

В камере повисла гробовая тишина, все смотрели на Васю, который дрожащими руками пытался вытащить из пачки очередную сигарету.

– Неужели ты думал, что никогда больше не сядешь? Да была бы сумма побольше, тебя бы и на свободе нашли, – железным голосом нарушил молчание Домик, в голубых глазах которого от прежней наивности не осталось и следа. – А сейчас ты себе новое погоняло придумал и решил весь срок просухариться?

– Не стал бы врать, сказал бы правду изначально – жил бы в общей массе. Пусть проигранным, на равных с мужиками не базарил бы, но зато не в чесотке, – сказал Большой и поднялся со шконки. – Встань. С тебя будет получено.

Костыль побледнел и, выронив пачку, медленно встал напротив смотрящего.

– О, смотри, в натуре белым стал. С тебя будет получено за обман людей. Ты фуфломет, – Большой ударил его сбоку по щеке несильно, так, что раздался легкий шлепок, но этого хватило, чтобы ноги у Костыля подкосились, и он завалился набок. – А теперь ломись.

Дважды повторять не пришлось. Костыль подскочил и бегом рванул к выходу, на ходу сбив сидящего на сумке Алиджона. Тот хлопал вытаращенными глазами и, казалось, вообще не понимал, что происходит. Костыль тем временем уже колотил в «робот», крича:

– Командир, выводи!

Через минуту дверь открылась и охранник, пропустив выбегающего Костыля, с суровым лицом оглядел камеру. Мы сидели молча и спокойно смотрели на него. Надменно хмыкнув, он защелкнул замок.

Славка Рубль лег на освободившееся место, а Руся, по просьбе Большого, стал писать «курсовку», в которой была вся всплывшая сегодня правда. Эмоции улеглись, чай потек рекой, дым вновь стоял столбом – в общем, все пошло своим чередом. Старые арестанты обсуждали былое, оставшийся без земляка таджик скучал, ковыряясь ложкой в тарелке, а Руслан показывал мне, как правильно составлять воровские бумаги, и продолжал посвящать меня в воровскую жизнь.

Вечером я уставший, с квадратной от информации головой, лежал на «пятаке», откинувшись на подушку, и смотрел телевизор, по которому показывали музыкальные клипы. И тут меня как будто оглушило. Я услышал знакомые до боли аккорды и голос, поднимающий с глубин души закрытые на замок чувства. По телевизору звучала та песня: «Я помню белые обои, черную посуду…». От нахлынувших воспоминаний закружилась голова, и внутри все сжалось.

 

######

 

Когда с утра, открыв глаза, ты не можешь проснуться, вялость связывает все тело, то понимаешь – ты не захочешь, да и не сможешь сделать ничего, абсолютно ни‑че‑го, пока не чифирнешь. Пока горячий, вязкий чай такой крепости, что сводит зубы, не дойдет до твоего желудка и не разольется энергией по всему телу. После этого можно спокойно выкурить сигарету и пойти умываться. Как хорошо, оказывается, может быть после двух‑трех глотков горячего крепкого чая!

С живым азартом я познавал тюремные традиции. Все было ново, необычно, как будто я попал в другой мир: незнакомые люди, незнакомые ситуации, порядки, правила. Я вполне осознавал всю серьезность происходящего, но относился к этому, скорее, как к интересному приключению, ведь знал, что меня скоро освободят.

Рубль оказался очень веселым и душевным человеком. Он не мог усидеть на одном месте – то рассказывал кому‑то старые тюремные байки и громко хохотал, то искал партнера для игры в нарды, сетуя, что хата неигровая и покатать ему не с кем. В общем, в нашей маленькой камере его было чересчур много. И это в сорок девять лет.

– Игнат, давай с тобой в нардишки сыграем, умеешь?

– Нет. Ну так, играл пару раз на свободе, правда, не помню ничего.

– Там все просто, садись научу! – Рубль хлопнул в ладоши и в предвкушении потер руки.

Игра действительно оказалась несложной, и уже после трех партий я запомнил все правила. Конечно, с Рублем мне тягаться было рано, но кое‑что я уже соображал и мог ориентироваться на доске. Игра дарила азарт, новые эмоции, но что самое главное – помогала убить время. Я мог часами кидать кубики и забывал о насущных проблемах. Рубль был из той породы людей, которые располагают к себе. С ним хотелось общаться, а любая, даже несмешная, произнесенная им шутка, заставляла хохотать даже самого серьезного собеседника. Позитивная энергия била ключом как у молодого.

– Неплохо, неплохо, – почесав голову, сказал он, – твоя партия, мне здесь уже не успеть. Быстро учишься.

– А то, – сказал я и лихо кинул закрученные кубики, которые, прокатившись по доске, остановились на цифре пять. – Пятый куш. Победа.

– Молодец. Сможешь, если захочешь. Но я бы на твоем месте не хотел. Игра до добра не доведет.

– Да ладно. А что такого? Сидим, играем, время летит, – я уже расставлял фишки для новой партии.

– Это сейчас мы сидим с тобой и играем без интереса, а пройдет время и тебе начнет казаться, что ты уже научился. Что ты на что‑то способен. И вот тогда кто‑нибудь, увидев твой тупой гордый взгляд и эти дешевые понты с крученными зарами, предложит тебе сыграть с ним на сигаретку. Всего‑навсего на одну сигаретку. Отказать этому, как тебе покажется, лоху ты не сможешь – гордость не позволит, да и как – пацаны ведь не поймут. Ты согласишься и когда, выиграв пару сигарет, будешь чувствовать себя каталой всесоюзного масштаба, этот лох вдруг начнет побеждать и обыграет тебя за все сырое и вареное. А может он и сразу начнет тебя глушить – по ситуации. Вот и все. Да есть сотни вариантов и схем развода, это самый простой. Психологи тут поматерей университетских. Игнат, держись от всего этого подальше, пока не подрастешь и не поумнеешь. А на меня не смотри, я здесь вырос, это мой хлеб. Подай спички.

Рубль прикурил и долго смотрел мне в глаза. Отвести взгляд почему‑то было сложно, и я смотрел как медленно тает сигарета, заволакивая дымом его и без того глубокий туманный взор. Наконец он сказал:

– Но запомни одно, что‑то мне подсказывает, что ты все равно запилишь туда свой пятак, карточный долг – дело чести для порядочного арестанта. Это то же самое, что дать слово. Порядочный делает то, что он обещал или говорил, неважно. Для мужика говорить и обещать – это одно и то же. Пацан сказал – пацан сделал. Иначе в чем его порядочность? Тогда он уже балабол, а в случае с картами – фуфломет. Поэтому, если ты проиграл – будь добр рассчитаться. И рассчитаться вовремя, не позднее того числа, какое вы оговорили, ни минутой позже. И лишь после того, как тебе пожмут руку и скажут «в расчете», можешь спать спокойно.

В висках пульсировали вены. Я был внимателен и напряжен, запоминал каждое слово, вникал в каждую букву. Я делал это с полной самоотдачей, так что забыть, перепутать и усомниться в этом было уже невозможно.

– Да ты не грузись. Главное – делай все с умом, не теряй голову. Пацан ты неглупый, все у тебя будет ровно, – Рубль улыбнулся и пододвинул мне кубики, – ходи. Предыдущую партию выиграл ты, тебе и начинать. А знаешь на что мы на малолетке играли?

– Даже не представляю.

– Нос – кольцо – поджог. Знаешь, как это? Проигравший отрывает длинный, узкий кусочек бумажки, потом один конец загибает буквой «Г», другой слюнявит и приклеивает себе на нос. Играем дальше. Когда он проигрывает во второй раз, он отрывает еще один кусок бумаги, слюнявит оба конца, склеивает их так, чтобы получилось кольцо и одевает его на свой приклеенный нос. И вот финал – он проигрывает в третий раз, берет спички и поджигает всю эту херню! Прикинь! – он громко рассмеялся. – Сколько ресниц и бровей я себе спалил! Ох… ты бы это видел…

В тот вечер он рассказал еще не одну историю, закрепляя каждую заразительным хохотом. Я смеялся до слез и так, за игрой и общением, не заметил, как наступила ночь. В камере все было также, каждый занимался своими делами, то есть не занимались ничем, только Руся как‑то странно на нас поглядывал. Или мне показалось?

 

######

 

Да что там ночь, я не заметил, как прошел месяц. Я бы и не обратил на это внимание, если бы не мой день рождения. В этот день я получил очередную передачу, в которой было много всего вкусного, неизменные сигареты и чай, теплые вещи и небольшая поздравительная открытка. Мама и папа желали мне здоровья, терпения. Писали, что они всегда со мной и верят, что я справлюсь.

Аккуратно нарезав бисквитный рулет, я разложил по тарелкам вафли, печенье, шоколадные конфеты и заварил литряк чая. Вообще, для меня были в новинку подобные церемонии, но душа хотела праздника, поэтому я смел все крошки со стола и насколько это было возможно оттер желтую скатерть. Сладости лежали друг от друга отдельно – каждые по своим тарелкам, которые я красиво расставил по углам стола.

– Мужики, у меня сегодня день рождения, давайте чаю попьем.

– О‑о‑о! Поздравляю! Че правда седня?… Игнат, с днем рождения! – все начали подтягиваться к столу, каждый пожимал мне руку или хлопал по плечу.

Я благодарил всех за поздравления, и после пожелания здоровья, фарта, скорейшего освобождения, жены с золотыми зубами и прочих арестантских радостей мы приступили к чаепитию.

– Бе… А че крепкий‑то такой? – скривившись, спросил Большой.

– Да нормальный, – отхлебнув, ответил я.

– Ха, да ты походу подсел уже на него, – жуя кусок рулета, покачал головой Домик.

– Все нормально, чего пристали к пацану? Вот сейчас зубы почернеют, кожа пожелтеет и станет настоящим чиферастом! – подхватил Рубль, и вся хата дружно расхохоталась.

Увидев мое замешательство, он сказал:

– Да не гони ты, прикалываемся же. Я вот еще с малолетки чифераст!

Новый взрыв смеха, еще громче предыдущего, раскатился по камере, и я уже смеялся вместе с ними.

– Сколько исполнилось?

– Двадцать.

– Серьезный возраст, третий десяток пошел. Самая жизнь начинается, золотые годы, – Домик уже сидел у себя на шконке, которая находилась прямо возле стола, и держался за правый бок.

Я хотел что‑то сказать, но меня оборвал громкий железный стук. Это охранник долбил по ней ключом и после понятного ему одному ритма, прокричал сквозь дверь:

– На прогулку идем?!

– Да, да, старшой! Идем, идем, – все начали быстро одеваться и шнуровать ботинки.

– Идите, я не пойду, – сказал Домик и лег под одеяло, повернувшись лицом к стене.

Путь до прогулочного дворика пролегал через уже знакомые мне коридоры‑катакомбы. Охранники или дубаки, как их здесь называли, стояли на каждом повороте и каждой лестнице. Попадались среди них и женщины – дубачки, соответственно, каждую из которых я провожал долгим, пристальным взглядом. Еще бы! Целый месяц с одними мужиками! В страшном сне не представишь.

Стоявшая на углу дубачка ничем особо не отличалась от предыдущих: военный защитный камуфляж, бесстрастный взгляд, длинные, собранные на затылке светлые волосы, походу обесцвеченные, блестящая заколка в форме ящерки… Что?… Не может… Так, стоп! Не может быть! Глазам не верю… Это же Юля! Что она тут делает? Как это вообще… Мы на секунду встретились с ней взглядом, но нас быстро провели вперед. Может, я просто ошибся, может, это не она. Да нет, я еще не настолько отстал от жизни, чтобы забывать знакомые лица! Интересно, а узнала ли она меня…

Нас уже завели в прогулочный бокс, а я все не мог справиться со своими мыслями. Я тусовался вдоль стенки, игнорируя все попытки со мной заговорить.

– Погнал, наверное… День рождения в тюрьме не праздник… Да еще и первый… Двадцатилетие в тюрьме, да… – доносилось откуда‑то. Все было как в тумане и голоса звучали эхом где‑то вдалеке.

Звук открывающегося замка вернул меня к реальности. Дверь открыл дубак, и из глубины коридора я услышал ее голос. Она звала меня. Я шагнул за дверь. Она стояла там и смотрела на меня. Охранник тем временем закрыл дверь, отдал ключи Юле и ушел, оставив нас одних. Ее лицо было серьезным и сдержанным.

– Давно ты здесь?

– Уже месяц.

Снег валил крупными хлопьями, он падал ровно и медленно. Казалось, стояла абсолютная тишина.

– И за что?

– Да там… Степу помнишь? Он тоже здесь… А ты‑то как сюда попала? Давно работаешь?

– Уже год почти.

– Ого. Я и не знал.

Она вздохнула и отвела глаза. Мне вдруг захотелось ее обнять, прижать к себе. Но я не знал, можно ли? Вдруг это как‑то ей навредит, вдруг ее за это уволят. Да и вообще… Я не могу. Мы сейчас не в том положении. Я сижу, она меня охраняет. Как быстро меняется восприятие. Она как будто из другого мира. Нас уже разделяла невидимая стена.

– Мне пора. Долго нельзя.

Я кивнул и отошел в сторону, чтобы она смогла открыть дверь. Зайдя в бокс, я оглянулся:

– У меня сегодня день рождения.

Она молчала очень долгую секунду.

– Поздравляю.

Дверь захлопнулась. Меня встретили восторженные взгляды и возгласы сокамерников:

– Подруга твоя? Повезло! Красивая! Вот тебе и подарочек сразу! Целовались? А че?… Ты ее хоть потрогал?… Пф, надо было ее в пустой боксик завести… Эх, молодежь, всему учить надо…

Я невольно улыбнулся, прикурил сигарету и посмотрел на небо. Снег падал на мое лицо. Легкая грусть быстро сменилась знакомым чувством приятного тщеславия.

 

######

 

Двадцать лет – круглая дата. По всем общественным параметрам я стал уже взрослым человеком. Но все было точно так же, как и вчера. Я не ощущал этого, я не чувствовал ничего подобного. Какая разница сколько человеку лет? Возраст – это стереотип современного общества. Даже разница в несколько лет, не говоря уже о десяти‑двадцатилетнем различие, заставляет нас менять свое отношение, корректировать сделанные выводы и автоматически ставить себя ниже или же выше этого человека. Это далеко не всегда оправдано.

Рубль и Домик играли в нарды, сидя на одной шконке напротив друг друга. Я же, пождав ноги, сидел на пятаке так, чтобы игровая доска была прямо перед моими глазами.

– Ну, Костыль! Ну, дает! Надо же было так! – переставляя фишки, восклицал Рубль. – Ведь был же нормальный мужик, сколько играл, всегда рассчитывался, а тут – на тебе! Такое выкинуть! Как так – не понимаю!

– Гондон он, а не Костыль. Думал, освободился – все можно. Пацанов кинуть захотел. Думал, не попадет сюда больше. Нет, жизнь таких не прощает. Нас здесь он сколько времени обманывал. Белый. Надо же было придумать. Еще и мамой прикрывался – больная, старая, где я деньги возьму… Тьфу ты, нахер! – выругался Домик.

– И что с ним дальше будет? – спросил я.

– К своим поедет счастья искать. В красную хату, где такая же чесотка, как и он. В лагерь приедет, там тоже с ними жить будет. Все, он теперь красный, то есть непорядочный. Да он и был им всегда, просто обстоятельства так складывались, что ему удавалось жить под маской порядочного. Он может и сам считал себя таким. Но суть свою не скроешь. Рано или поздно маска слетит и покажется истинное лицо. Гондон он, короче.

Когда Домик договорил, Рубль расхохотался, оценив его красноречие:

– Что правда, то правда, ха! Лучше и не скажешь.

– Мужики, чай будете? Заварился уже, – предложил я.

Рубль опять закатился в новом приступе хохота:

– А‑ха‑ха! Не, ну ты посмотри на него – в натуре чифераст!

Увидев мой серьезный взгляд, он рассмеялся еще больше, одной рукой похлопав меня по плечу.

– Больше не называй меня так, – дернув плечом, я скинул его руку.

– Да ладно, пацан, мы же прикалываемся. Ничего обидного я тебе не сказал. На серьезе будем – вообще от скуки помрем! – продолжал улыбаться Рубль.

– Со мной…

– Нет, Славян, правда, – перебил меня Домик, – приколы разными могут быть. Это твое «чифераст» в натуре слух режет. Одно дело, мы с тобой два пердуна прикалываемся друг с другом – нас хоть как назови, все равно ничего не приклеится. А ты себя молодым вспомни! Мне бы тогда такое сказали, я бы уже по пояс в крови стоял.

– Базара нет. Прав ты, согласен, – улыбка с его лица исчезла, – забыли. Игнат, ты главное не огорчайся, зла не держи, ничего личного. Ну давай, неси чего ты там наварил, хапанем твоего яду!

Мы еще долго сидели так: пили чай, играли в нарды, только уже «на победителя», то есть проигравший встает и уступает место следующему. Рубль веселил нас своими историями, я от души смеялся, а Домик вздыхал и качал головой.

– Ха! Что я тут вспомнил! Наш белый Костыль ему в подметки не годится. Сейчас расскажу, – сев поудобнее, он зачем‑то закатал рукава и потер свои узкие ладони. – Я тогда был на больничке в тубе, с чахоткой лежал. Она областная, туда привозят больных со всех лагерей нашей области. Встречи со старыми приятелями, подельниками, которые сидят на разных зонах, знакомство с новыми людьми, общение день и ночь. Хорошо там, хоть и больничка. В общем, сидим мы в палате, народу собралось много: в углу катран играет, кто разговаривает, кто кушает. Мы со старичками с краю чифирим в уголочке – одну кружку на пятерых по кругу гоняем. Все курят, дым столбом, хоть и дверь нараспашку. Тут смотрю – по коридору какой‑то дядька тусуется и каждый раз, проходя мимо, как‑то странно на нас поглядывает и брови хмурит. Ну, я особо внимания не обращаю – мало ли что, думаю, тубазита обожрался, ходит гусей гоняет. Мы уже заварили второй литряк, обстановка располагает, компания душевная, хорошо сидим. Тут вдруг этот дядька останавливается, пучит глаза, вскидывает брови и быстрым шагом идет к нам, – своими музыкальными пальцами Рубль ловко достал сигарету из пачки и продолжил:

 

– Кружку поставь.

– Не понял.

– Сейчас поймешь. Кружку поставь.

Что‑то в его взгляде подсказывало мне, что он не шутит. Кружку поставили на стол, и мы молча уставились на него.

– Ты чего тут делаешь? Он давно здесь? – наш гость кивнул на худого долговязого мужика лет так пятидесяти, который сидел с нами за столом. Ему ответили, что месяц, может и больше, точно никто не помнит.

– В чем дело‑то?

– Да это же пидор! Полгода назад с моего лагеря освободился! Этот петух полы у нас в бараке мыл. Недолго же ты на свободе пробыл. Чего вы на меня так смотрите? Да он это, я ему еще перед освобождением за щеку дал, не спутаешь!

Повисла гробовая тишина. Мы сидели, не двигались, и никто даже не дышал. И вдруг этот пидор вскакивает, сшибает стул и подрывается в сторону выхода. Я не заметил, с какой стороны в него прилетела табуретка, он запнулся и получил железным литряком по голове. Раздался звон, нифиля до потолка, он уже по полу ползет в сторону выхода, все подскочили – начали пинать… Короче, как он до выхода добрался, я не знаю, живучий, падла. Вслед полетели его вещи, матрац, одежда и запомоенная кружка.

 

– Я одного не могу понять, – сказал Домик, когда история закончилась, – на что они надеются? Что их никто не узнает? Ну, это же бред! Узнают, вопрос времени.

– Ты, Игнат, не думай, что такое здесь сплошь и рядом. Да, бывает, попадаются кадры, но это редкость. А то смотрю, ты на меня уже косо поглядывать стал! – улыбнулся Рубль.

– Ничего я не стал, – улыбнулся я в ответ. – А как понять, запомоенный литряк?

– У обиженных своя посуда. Порядочный с их кружки или чашки есть, пить не может. Вернее, может, но тогда он сам уже станет обиженным.

– И что, все, кто с ним тогда чифирил из одной кружки стали петухами?

– Нет. Мы же не знали, кто он на самом деле. Вот если б знали, но все равно чифирили, то тогда да. А так – по незнанке не канает.

Логическая цепочка правил и устоев этого мира продолжала выстраиваться, и я, откинувшись на подушку, прилег на пятак, собираясь закрепить и осмыслить услышанное. Во рту стояла горечь, и я полез в карман за конфетой.

 

######

 

Раньше я не обращал на это внимания. Из‑за того, что я его просто мало смотрел, или мой разум считал это нормальным, или так и должно быть в жизни – не знаю, в чем была причина. Большая часть, даже подавляющая часть программ российского телевидения посвящена работникам наших силовых структур. Милиция, прокуратура, расследования, происшествия, суды, опера, следаки. В любой удобной для вас форме – передачи, сериалы, фильмы, ток‑шоу, новости. И безусловно, это герои положительные. Даже если в этих честных и отважных рядах появляется какой‑то продажный мент, то непременно грядет разоблачение и воздаяние по его заслугам. И кто же это сделает? Правильно – честный и отважный мент. Такое ощущение, что живешь в полицейском государстве. А может так оно и есть?

– Руся, мы это кино на той неделе смотрели, ты что не помнишь? – раздраженно проговорил я.

Мы только что вернулись с прогулки, и вся хата завалилась спать, только мы с Русланом сидели на пятаке и смотрели телевизор.

– Да там другого нет ниче! Или ты хочешь менты‑семь смотреть? Че мало ментов тебе? Менты посадили, менты охраняют, давай еще сериалы про них смотреть начнем! Не чуди, – недовольно ответил он.

Последнее время Руслан был недоволен всем. Со мной так вообще перестал разговаривать.

– Давай музыкальный канал тогда включим – клипы посмотрим.

– Там гомики одни. Был бы шансон – другое дело. Миша Круг, Андрюха Наговицын…

– Какой еще Андрюха Наговицын? Его Сергей звали.

– Почему звали? Ты че живого человека поминаешь?

– Сергей Наговицын умер. Кровоизлияние в мозг. Давно уже.

– Да знаю я! Че ты мне рассказываешь?

– Я все его песни знаю. С пацанами постоянно слушали.

– Ну, капец, ты все знаешь! – язвительно ответил он.

– Так что, переключаем, нет? Фильм беспонтовый, в тот раз, когда смотрели, ты сам это говорил. Тип этот весь фильм бродить будет, пока не замочат…

– Бродить? Он че, бродяга что ли? Ты че, вообще, собираешь? Ты хоть знаешь, кто такой бродяга?

– Нет, не знаю.

– Во! Во! Не знаешь! Порядочный должен знать, кто такой бродяга! Ты скока уже сидишь?

– Мне никто не объяснял.

– Сам должен интересоваться.

– Ну, давай, расскажи. Я интересуюсь.

– Вы только так и можете! Пока не скажут – сами ниче делать не будете! Кто у нас за транзитным корпусом смотрит?

– Этот… как его…

– Во! Даже имена людей не знаешь!

– Забыл я. И что теперь? Их столько много, я всех поименно помнить должен? Надо будет – узнаю, не проблема.

– …

– Так кто такой бродяга?

– Рано тебе еще. Не поймешь. И вообще…

– Ой‑бой, мир блатной! – раздался голос у нас за спиной.

Это был Домик, он лежал на шконке и, приподняв голову, смотрел на нас уставшими глазами.

– Ты, Русик, заблатовал что ли? Тебя куда волокет? Пацан сидит два понедельника, поумнее тебя будет. Ты сам‑то давно все это выучил, а, вор‑егор? Понахватают верхушек и ходят рисуются… – он говорил что‑то еще, но последние слова было не разобрать, голова его уже снова лежала на подушке.

Я повернулся, молча взял пульт и переключил канал. Руслан сидел, нахмурив брови, и молча смотрел в экран. Тут я почувствовал на себе чей‑то взгляд. Медленно повернув голову, я увидел, что Витя Большой не спит и смотрит на меня. Его лицо не выражало никаких эмоций, но в глазах было что‑то, чего я не смог понять. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Не выдержав его тяжелый взгляд, я отвел свой, а когда посмотрел вновь, его глаза уже были закрыты.

 

######

 

Все вновь прибывшие заключенные проходили медицинский осмотр: беседа с терапевтом, кровь из пальца и вены, флюорография легких. Здоровье у меня было отменное и терапевт – молодая симпатичная женщина – посмотрев на меня поверх очков, спросила: «Все нормально?» На что я молча кивнул, и на этом мой осмотр подошел к концу. Кровь из пальца брали на общий анализ, из вены – на ВИЧ, снимок легких делали для выявления туберкулеза. В общем, повода волноваться у меня не было, и я покинул медицинский кабинет в хорошем расположении духа. Хотел даже неформально пообщаться с медсестрой, уж больно она мне приглянулась, но меня опередил Рубль. Он начал осыпать ее многострочными комплиментами, на что она едва заметно улыбалась, не поднимая глаз от учетного журнала.

Когда все процедуры были пройдены, нас вывели на тюремный продол – длинный коридор корпуса, по стенам которого с обеих сторон располагались наши камеры. Десятки железных дверей и уходящий вдаль коридор придавали этому и без того мрачному месту какую‑то ледяную безысходность. Мы стояли и ждали дубака, который разведет всех по камерам. Среди нас были и люди с других хат. Я с интересом смотрел на них – у каждого своя история, своя судьба и своя камера, в которой сидит еще десяток людей со своей судьбой, своей бедой. Только тогда я начал понимать, какое это страшное место. Страшное не тем, чем нас пугают по телевизору, в газетах и даже в книгах, создавая всевозможные стереотипы – нет. Страх был в этих стенах. Страх, отчаяние, боль, разлука, чувство безысходности и бессилия витали в воздухе, заполняя собой каждый уголок и проникая в каждую щель этих стен. Стены впитали в себя страдания тысяч, а может миллионов людей, и ты физически чувствуешь, как они давят. Давят твой дух.

– Сколько здесь всего камер? – спросил я.

– Почти четыреста. Точно не знаю.

– И в каждой сидит по десять‑пятнадцать человек, как у нас?

– Нет, у нас маленькая хата. Есть большие, там по двадцать‑тридцать человек.

– Много выходит.

– Нас тысячи. А по стране – миллионы.

Появился дубак и, называя фамилии, принялся разводить всех по камерам.

 

######

 

Прошел день. А может и два. Я путал дни, время текло здесь как‑то странно. Или просто я его так воспринимал? Тем временем Рубля вызвали в санчасть.

– Не выдержала девчонка, не смогла передо мной устоять. На свиданку уже тянет. Видели бы вы, как она на меня смотрела, скажи, Игнат!

С широкой улыбкой он обувал свои поношенные классические туфли, рукой пытаясь разгладить смятый свитер. Он говорил что‑то еще о том, как она хороша и одинока, говорил легко и беззаботно, но в глазах мелькала скрытая тревога.

Его не было долго – не меньше часа, так что каждому из нас удалось показать уровень своего остроумия, описывая что, как и каким образом они будут делать в закрытом кабинете. Лицо, с которым он вернулся в камеру, начисто отбило у нас все желание продолжать. От прежнего веселья и озорства не осталось и следа, Рубль был серьезен.

– Она увидела какое‑то пятно на легком, сделала повторный снимок, и все подтвердилось – туберкулез. Опять он. Больше двадцати лет с ним мучаюсь.

Он замолчал и посмотрел прямо перед собой абсолютно пустыми глазами, как будто смотрел в никуда. Через несколько секунд в них вспыхнул знакомый огонек, и он отбил на коленях ладошками веселую дробь.

– Херня, прорвемся. Едем дальше.

Обнаружение туберкулеза у заключенного означало, что он, во избежание заражения соседей, будет этапирован в местное лечебно‑исправительное учреждение. И неважно был ты подследственный или уже осужденный, дорога одна – в больницу за колючей проволокой. Увезти его должны были ближайшим этапом, то есть уже завтра, поэтому Рубль хоть и не суетился, но делал все быстро: вручную перестирал всю одежду, аккуратно сложил в сумку необходимые вещи. Движения были отточены, все легко и размеренно. Было видно, что это далеко не первый его этап. Каждый из нас дал ему несколько пачек сигарет, горсть конфет, немного чаю – снабдили его так называемым арестантским «необходом». В результате получился весьма внушительный пакет. Яркий пример взаимовыручки.

Сказав, что ему надо хорошо выспаться перед этапом, Рубль лег на шконарь и накрылся одеялом с головой. Я смотрел на него и думал, какое же все‑таки удивительное существо человек: помимо неведомых способностей и возможностей, в экстремальной ситуации он обнаруживает в себе скрытые до сего момента качества. Мы знали, что у Рубля за душой ничего нет, что никто не привезет ему передачку, и старались обеспечить его всем необходимым. Спрашивали, есть ли у него запасные носки, лишний кусок мыла, новая зубная щетка, а если чего‑то не доставало, каждый из нас был готов отдать последнее. И каждый знал – окажись он на его месте, все поступили бы точно так же.

Способен ли обеспеченный, довольный жизнью человек к состраданию? Не к напыщенным возгласам, тем, что на публику, а к реальному живому состраданию? Нет, если он сам не страдал. Если не знает цену жизни.

Я смотрел на этого худого, одетого в старую, заношенную одежду, больного человека и понимал, насколько крепок дух. Я видел, как человек принял очередной удар судьбы, оправился от него и, сжав в кулак свою закаленную волю, продолжил жить.

На следующий день перед отъездом мы устроили проводы: накрыли на стол, заварили крепкого чая и дружно желали Рублю удачной дороги и крепкого здоровья.

– А жены с золотыми зубами, что трудно пожелать? Я о такой всю жизнь мечтал, что мне ваше здоровье? – Рубль был неизменен, и когда все посмеялись, он продолжил: – Ладно, давайте, мужики! Покатил я, сами не хворайте. Хорошая у вас хата, люди хорошие.

В замке зазвенели ключи.

– Это за мной. Ну, мужики, с Богом! Спасибо вашему дому, пойдем к другому, – он пожал всем руки и, взяв собранный пакет, вышел из камеры.

Допив оставшийся чай, мы убрали со стола, и камера зажила прежней жизнью. Только шконка в углу напротив смотрящего опустела. На ней лежал лишь один тонкий матрац. Сидя у себя, Большой смотрел на нее несколько секунд.

– Игнат, ты где сейчас спишь? Наверху?

– Да, мы с Русей по очереди.

– Сюда перебирайся. Здесь теперь будешь.

 

######

 

Ту ночь я спал хорошо. Еще бы! Я теперь жил один на нижней шконке, что было гораздо удобнее – не надо было каждый раз карабкаться наверх, а прилечь отдохнуть я мог в любое время. Спал я на ней один, так что ни с кем время не делил. Более того, спать на нижнем ярусе было престижнее.

Утро было морозным и солнечным, на стеклах и решетке застыл иней. Первые лучи дарили мне хорошее настроение. Я еще немного повалялся в постели, наслаждаясь приятной негой, а затем резко встал, опустив ноги на пол. Многие уже проснулись и пили чай. Когда я поднялся, мне была предложена горячая кружка чифира. Поблагодарив их кивком головы, я осушил ее за пару глотков. Голова стала такой ясной, что, казалось, даже зрение и слух стали четче. Я прикурил крепкую сигарету, глубоко затянулся и ощутил, как пьянящий дым туманит мою светлую голову. Маленькие арестантские радости. Докурив до самого фильтра, я затушил бычок, наскоро накинул на кровать одеяло и пошел умываться.

Вернувшись домой, я увидел, что Большой сидит на своей шконке и вопросительно смотрит на меня.

– Игнат, если ты будешь так чертовать – назад на пальму поедешь.

Я окинул взглядом шконки моих сокамерников. У них все было аккуратно, у кого покрывало подвернуто, у кого лежало ровно, но это было красиво и создавало определенный уют. У меня же скомканное одеяло было криво накрыто покрывалом так, что выделялись крупные бугры. Оценить ситуацию мне хватило секунды, и еще секунду я потратил на то, чтобы воспроизвести в памяти все увиденные техники заправки. В голове ясно возникли даже боковым зрением увиденные мелочи.

– Базара нет, – сказал я Большому и быстро навел у себя порядок.

– Другое дело. И самому приятно, согласись. Ты же дома постель аккуратно заправлял? Теперь это твой дом.

Ну да, ну да. Я согласно кивнул, хотя внутри был против. Не против того, что должен быть порядок, а что он назвал это место моим домом. Жить я тут не планировал.

Начался очередной день. Баланда, шконка, чифир, сигареты, телевизор, разговоры – этот день ничем не отличался от предыдущих, но что‑то было не так, чего‑то не хватало. Как обычно, мы пошли на прогулку. Хоть мы и старались периодически открывать форточку, свежего воздуха поступало мало. Недостаточно, чтобы вытеснить весь этот смрад и никотин, который витал в камере, пропитывая собой одежду и, казалось, нас самих. Я ходил гулять каждый день – свежий воздух был необходим. И я уже непросто стоял, переминаясь с ноги на ногу, как делал это в первые дни – я ходил, гулял, тусовался. Я хотел двигаться. Постоянное сидение или лежание было невыносимо, и тело просило, требовало движения.

Была середина декабря, и зима уже основательно вступила в свои права. Дул холодный ветер, я повыше поднял шарф и накинул на голову капюшон. Что‑то давно Юлю не видел, может уволилась или просто перевели куда…

– Ты вообще чем на воле жил? – голос Большого отвлек меня от размышлений.

– Я?… Да так… то телефончик отожмем, то еще что‑нибудь…

– Ага. Спортом занимался?

– Да, на бокс ходил.

– Хм, боксер значит, да? И долго занимался?

– Примерно полтора года. Непрофессионально, в обычном спортзале без ринга. Общая физподготовка, удар ставили, мешок колотили, легкие спарринги…

– Понятно, любитель, короче. Или из вас там убийц готовили?

– Каких убийц? Нет, ты че…

– Да ясно дело, расслабься.

– А ты чем занимался? Тоже поди боксом?

– Боксом. Как догадался?

– Заметно по фигуре, по походке, по козанкам сбитым. Что именно боксом, конечно, не скажешь, это я угадал, но видно, что серьезно занимался спортивным единоборством. И не борьбой или дзюдо, а чем‑то ударным.

– Все верно. Профессионального спортсмена сразу видать, я до двадцати лет, можно сказать, жил на ринге.

– До двадцати? А потом что, бросил?

– Бросил. Работать надо было, деньги зарабатывать.

– Куда пошел работать?

– На завод гайки крутить! – рассмеялся Большой. – Ну, ты на меня глянь, куда я мог пойти работать, когда на дворе девяностые?… Вот‑вот.

– А ты какой раз сидишь?

– Первый.

– Первый?!

– А что тебя так удивляет? То, что я бандит, еще не значит, что я с зоны не должен вылазить. Все же от этого зависит, – он постучал указательным пальцем по виску, – да и пацаны сколько выручали. Раньше проще было отмазаться, со следаком договориться или с судьей. Сейчас тяжело. У них контроль жестче стал: ОБ, ОСБ… Понаделали контор, понаплодили мусоров. А зарплаты у них теперь какие… На хромой кобыле не подъедешь. Можно, конечно, порешать, но… время не то.

– Я думал, смотрящим может быть только зэк с несколькими ходками.

– Необязательно. Я эту жизнь знаю, я ей на свободе жил. На общее уделял, с людьми знаком, голова на плечах есть – за общий ход в хате отвечать в состоянии.

Снег кружил по боксику морозным вихрем, но мы двигались быстро, так что холода я не чувствовал.

– Кто такой бродяга?

– Ты все ходишь, голову греешь? – весело хмыкнул Большой. – Нормально ты тогда Русю на жопу усадил, молодчага! Знаешь, я тоже не люблю эту «мурку» дешевую. Верхов хватанут и думают, что они эту жизнь знают! Понтуются так, будто не одну режимную зону разморозили!

Я заметил, что настроение Большого могло измениться в одну минуту – начать предложение он мог весело, чуть ли не смеясь, а закончить зло ругаясь, почти крича.

– Ты правильно тогда себя повел – спокойно, грамотно на все отвечал, говорил прямо, как думаешь. Знаний и опыта еще не хватает, но тут тебя Домик выручил. Бродяга, кстати.

– Домик – бродяга? – я несколько опешил. – Руслан объяснил, что существует три масти порядочного: мужик, бродяга, вор. А что каждая масть означает?

– Вор – это идеал преступного мира, кладезь наших понятий и уклада. Он же урка, жулик и батя. Наш батя. А мы ему сыновья. За ним последнее слово. Они же за нас и страдают, если того требует жизнь. Вор – икона этого мира.

– Это и есть воры в законе?

– В каком законе? По телевизору мусора говорят, а вы повторяете! Вор он и есть вор.

– Понятно. А бродяга?

– Че тебе понятно? Уже все понял? Как Руслан что ли? Люди живут этим, умирают за идею, а тебе все понятно!

Звук щелкающего замка прервал начинающего раскаляться Большого, прогулка была закончена.

– Ладно, не парься, всему свое время, – сказал он уже спокойным голосом.

Мы вернулись в камеру. Чай, курево, телевизор… Жизнь потекла по уже знакомому руслу с однообразным течением. И только тогда я понял, чем этот день отличался от предыдущих, чего в нем не хватало. Славка Рубль.

 

######

 

Я лежал на шконке и щелкал пультом. Ничего интересного там как обычно не было и, смачно отругав российское телевидение, я переключил на музыкальный канал. Пела Максим. У меня перехватило дыхание. Ангельский голос. Я стал вслушиваться в текст, и почувствовал все скрытые образы ее лирики, невидимые для меня ранее… Мурашки по коже…

– Игнат, ну ты че батонишься? Айда сюда! – Большой сидел с ногами у себя на шконке и взмахом головы показывал рядом с собой.

Я с неохотой оторвал взгляд от экрана, встал, взяв с собой пачку сигарет – разговор, я чувствовал, предстоял долгий, и присел к нему.

– Чем в лагере будешь заниматься? Надо уже сейчас определяться.

– В лагере? – переспросил я, хотя прекрасно все слышал.

– Думаешь сорваться? Нихера у тебя не получится. У тебя судья знакомый? Или прокурор? Нет? Ну тогда сидеть будешь, я тебе говорю. Так чем заниматься будешь?

– Осудят – сидеть буду, чем заниматься…

– На шконке сидеть и в телик пялиться? Нет, так не выйдет. Если ты порядочным себя называешь, то должен соответствовать. Должен приносить пользу общему: в карты играть, нести воровское в массы, ход наш поддерживать. Понимаешь, о чем я?

– А работать? Что, порядочный работать не может? Я думал, если осудят, на работу пойти.

– Зачем?

– Ну, как зачем? Чем‑то же нужно заниматься, заодно и профессию какую‑нибудь освою.

– Пахать на мусоров за двести рублей в месяц?! Че ты так смотришь? Думаешь, больше будут платить? Нет, ну платить‑то будут тыщи две, просто из них с тебя вычтут за питание, робу, свет, тепло, плюс хозяину на чай, итого пара сотен тебе, может, достанется. Ну как, нормально?

– Что получается работать западло?

– Так‑то нет, работают мужички… Но тебе зачем это надо? Ты молодой, неглупый. Есть кому за тебя мазут месить!

– Должна же быть нормальная работа…

– Говно за свиньями убирать! Нормальная?! Как тебе?!

Большой уже перешел на крик, и мне стало не по себе. Я не знал, как себя вести, и в поисках поддержки посмотрел на Домика, но тот был занят книгой, поправляя постоянно съезжающие на нос большие очки.

– Конечно, нет. Кто такой бродяга? – решил сменить тему я.

Проследив за моим взглядом, Большой усмехнулся.

– Бродяга – это образ жизни. Он живет воровским, неважно, где при этом находится – в тюрьме или на воле. По сути, это вор без имени. Может, ему еще предстоит им стать или по какой‑то причине он стать им не может.

– По какой, например?

– Да причин может быть много: сделал что‑то, что приемлемо мужику, но неприемлемо вору и все – вором ему уже не быть. Тут очень много тонкостей, как и вообще в нашем мире… – чем больше Большой говорил, тем больше он успокаивался, и голос его становился тише.

– А Домик почему не стал вором?

– Спроси его, он тебе расскажет. Только сильно его не доставай – болеет он.

– Чем?

– И это заодно спросишь. Ладно че, поговорили и хватит. На сегодня хорош, времени у нас много, еще успеем наговориться.

Я не стал заставлять его просить себя дважды, сразу встал и пошел варить чай. Не нравилась мне его компания, не располагал он к себе. Домик тоже весьма своеобразен, я не знал, как себя с ним вести, тем более после открывшейся мне информации, а остальные мне были мало интересны. Эх, жаль Рубль уехал, душевный человек. Все‑таки как быстро тут привыкаешь к людям. Находишься с ними двадцать четыре часа в сутки, нравится тебе это или нет, и они уже становятся неотъемлемой частью твоей жизни. И так же быстро ты можешь с ними расстаться, хочешь ты этого или нет. Интересно, к этому так же быстро привыкаешь?

 

######

 

Время шло, кого возили на следствие, а кого – на суды. Некоторые уже услышали приговор, и ждали этапа в лагерь. Странно, но за это время пока еще никого не оправдали. Одного мужика осудили за то, что он защищал свою семью от трех пьяных отморозков. Те втроем накинулись на мирно прогуливающуюся пару с ребенком и, увидев отпор, который им оказал глава семьи, отступили. Но спустя несколько минут вернулись с длинными палками, а один вытащил нож. Завязалась драка, в которой мужик, изрядно получив по голове, сумел выбить у того нож. Этим ножом он, весь в крови, еле держась на ногах, пырнул замахивающегося на него палкой подростка. Те двое убежали. Он вызвал скорую. Парень умер в больнице. Следствие длилось полгода и еще столько же суд, на котором мужик упорно доказывал, что это была необходимая самооборона, он защищал свою семью. Тех двоих нападавших не нашли, а свидетельские показания жены и ребенка сочли сомнительными, потому что свидетели приходились ему близкими родственниками, то есть лицами, заинтересованными в его невиновности, а один из них, вообще, был малолетним. Суд обвинил его в причинении тяжких телесных повреждений, приведших к смерти и приговорил его к семи годам строгого режима.

– Он что, сынок какой‑то шишки? Почему тебе не поверили? – я не мог смириться с услышанным.

– Нет… из обычной семьи, родители на заводе работают. Они приезжали к моей жене… извинялись за сына, – он говорил отрывисто и безучастно, – суд решил, что драка завязалась и по моей вине тоже… что я их спровоцировал…

– Ты шел с женой и маленьким ребенком и спровоцировал троих пьяных? … Бред.

– Получается так. Конечно, бред. Да и судья не дура… все понимала.

– Но тогда почему?

– Не знаю… Может, по статистике ей в годовом отсчете тяжкого преступления не доставало, дыры в работе латала. Может, следователя прикрывала, который все это насочинял, у них же там круговая порука…

– Ну, как так‑то… – не соглашался я.

Не мог я принять это. Внутри бушевала злость вперемежку с жалостью. Злость на судью, прокурора, следователя, на всю эту систему, которая заживо проглотила человека и даже не поперхнулась. И жалость. Мне было искренне жаль этого мужика, который не испугался и поступил так, как должен был поступить каждый. А теперь его ждет семь лет лагерей. Целых семь лет!

– Что тебе надо? Вещи теплые есть? Сменка? На лагерь же скоро. Шампунь хороший есть, хочешь подгоню?

– Не надо… У меня все есть. Жена не забывает, каждую неделю приезжает. В лагере сейчас должны личное свидание предоставить… Хоть сына увижу… Он у меня в следующем году в школу пойдет… а я тут…

Повисла неприятная пауза.

– Чай, сигареты собрал?

– Сигареты есть, хватает…

– А чай?

– …

– Мужики, давайте чай насыплем человеку, он в лагерь едет.

Собрали почти полный целлофановый пакет чая и, перевязав его узлом, положили на стол.

– Спасибо, Игнат.

На следующий день он уехал. Уехал и увез с собой еще одну частичку надежды. Я понимал, что все самое неприятное у меня впереди. А пока я встречал и провожал старых и новых арестантов. Этих потерянных душ. И как бы кто не скрывал это за чрезмерной веселостью, напущенной серьезностью или лихим блатным куражом, в глазах читалась обреченность.

Я научился составлять курсовки и писал их, когда требовалось. Руслан после этого еще больше расстроился и слонялся без дела в молчаливой задумчивости.

– Руся, ты че обиделся? Ой, то есть огорчился? – вовремя поправил я.

– Нет, с чего ты взял? Все путем.

– Мы с тобой день и ночь рядом находимся, с утра до вечера друг друга видим. Что думаешь, незаметно, что морду воротишь?

Руслан глубоко вдохнул и медленно выдохнул, нахмурив брови.

– Есть курить?

– Держи, – я протянул ему раскрытую пачку. – Кончились? А чего молчишь?

Мы закурили.

– Руся, а че такое «светланка»? Я слышу, все говорят, а как понять не знаю.

– Это раковина, – улыбнулся он.

– А почему светланка?

– Потому что она чистая постоянно. Белизной светится.

– А «ураган» это че?

– Стол наш, – уже во все зубы улыбался Руслан. – Ураган, потому что, когда на нем еда появляется, вся хата слетается, вокруг кружит, как будто неделю не ели. В натуре ураган!

Мы хохотали от души. Он еще долго веселил меня всякими тюремными байками, а я сидел и улыбался, довольный собой. Довольный тем, что сумел расположить к себе отвернувшегося человека.

 

######

 

И вот наступил этот день. На утренней проверке мне объявили, что я буду этапирован в изолятор временного содержания деревни Ордынка для проведения следственных мероприятий, я воспринял эту новость без особой радости.

– О, ну вот и Игнат поехал, – донеслось откуда‑то из глубины камеры.

– И когда меня повезут, вечером? – спросил я, засыпая чай в литряк.

– Вечером тебя только из камеры выведут, а увезут утром. На меня вари, я тоже буду, – ответил Руслан.

– Почему вечером? И где меня до утра держать будут? – прикинув, что на двоих заварки достаточно, я перестал сыпать и посмотрел на Домика. – Дядя Вова, на тебя варить? Чифирить будешь?

Он поднял перед собой ладони и отрицательно помотал головой.

– Выведут тебя примерно в девять вечера и закроют в этапный боксик, где будут сидеть такие же этапники со всей тюрьмы. В этом боксе вас и продержат до утра, может и до обеда, а потом посадят в автозэк и увезут, – объяснял мне Руслан.

– Этапный боксик – это что?

– Та же камера, только без шконарей. Вдоль стен приварены узкие лавочки, а в углу параша.

– Почему нельзя с утра спокойно всех вывести и сразу в автозэк посадить? Смысл какой нас там держать?

Руслан, пожав плечами, открыл было рот, но его опередил Домик:

– Они говорят, что из‑за нехватки персонала, загруженности и не квалифицированности сотрудников, чрезмерно большого количества заключенных, плохого состояния и малого количества автозэков… Брехня. Не в этом дело.

– А в чем тогда?

– Тюрьма, суды, следственные органы – это все одна система. Судье или следаку не нужно, чтобы ты стоял перед ним гладко выбритым, чисто одетым, сытым, полным уверенности и сил. Понимаешь? Им выгодно, чтобы ты был уставший, голодный, насквозь пропитанный потом и никотином, и думал только об одном – скорее бы все это закончилось, скорей бы назад в камеру. Так тобой проще манипулировать. Они ломают твою волю. Так им легче вытянуть из тебя нужные показания, уговорить подписать какие‑то «формальные» бумажки, не дать возможности здраво, грамотно себя защищать. Им всем нужно, чтобы ты сидел.

Домик закончил говорить, и мое настроение упало окончательно.

– Че застыл‑то? Давай чай пить! – вернул меня к жизни Руся.

Я с неохотой принялся келешевать чай, переливая его из кружки в кружку. Я делал это скорее на автомате, потому что чифирить мне уже не хотелось.

– Ну, меня‑то еще не судить везут. Так, наверное, моменты какие‑то уточнить.

– Арест продлить, допросить еще раз могут, очная ставка, если подельники есть.

– Есть. Нас двое.

– Вот с корешом и потолкуете. Съездишь – вернешься, ничего страшного. Хоть разнообразие какое‑то, – Домик повернулся и открыл книжку.

Действительно, мне уже начала надоедать эта камера, эти стены. Скатаюсь, развеюсь маленько, Степу увижу – нам есть что обсудить. Да и вообще, хотелось бы просто поговорить. А то общаюсь по сути только с незнакомыми для меня людьми. Он как‑никак друг все‑таки.

Из камеры я вышел в хорошем расположении духа – специально поспал пару часов, чтобы выдержать ночь. Руся сварил мне крепкого чаю и перелил его в полторашку. «Херово будет – пей», – сказал он, улыбаясь гнилыми зубами. Я не заметил, как меня провели через десяток коридоров и поворотов, как дубак уже открыл передо мной ржавую железную дверь. Этапный боксик. Зайдя внутрь, я был сразу оглушен звоном доносившихся голосов и запахом дешевых сигарет. Дым стоял до потолка, и я не сразу разглядел все происходящее внутри. Боксик был размером с нашу камеру, вот только человек в нем находилось в два, а то и в три раза больше. Кому не хватало места на лавочках, сидели на брошенных на полу сумках. Разговаривали, наверное, все, не молчал никто, поэтому я не сразу услышал голос Степы.

Он сидел на сумке ближе к левому краю и звал меня, показывая на свободное место рядом с собой. Что‑то было не так. Или просто мне показалось – дым столбом, что тут разглядишь. Я в радостном нетерпении протиснулся к нему и, кинув сумку, уселся сверху.

– Ты уже знаешь? – он посмотрел на меня такими глазами, что я ощутил гробовой холод.

По моему позвоночнику сверху вниз прошла какая‑то неживая волна и застыла в районе пяток. И прежде чем Степа открыл рот, я уже все понял.

– Он умер.

 

2.

 

******

 

– Верь в себя, Сережа, у тебя все обязательно получится! Ведь если не у тебя, то тогда у кого?

Я стоял и смотрел в окно. Холодный ветер завывал, кружа снежную вьюгу, которая красиво мерцала, освещенная светом фар проезжающих автомобилей. Уже давно стемнело, хотя было еще только шесть вечера. Уже через считанные дни наступит самая длинная ночь в году.

– Есть сейчас будешь, тебе накладывать?

– Да, давай сейчас.

Мама поставила передо мной полную тарелку плова. Он был не слишком жирным и не слишком сухим, рисинка к рисинке, и я, бросив сверху добрую порцию майонеза, с аппетитом заработал ложкой.

– Правда, Сереж, решайся. Ты справишься, у тебя всегда все получалось.

– Ага, все – да не все.

У нас в школе существовал Клуб – некое подобие театрального юмористического кружка. Уровень был достаточно высокий, руководили им бывшие работники сферы искусств, и наша школа из года в год становилась победителем городской лиги. Команда состояла из одних парней, и их популярность и значимость в школе можно было приравнять к славе команды американского футбола в американской школе. Их знали все. Быть с ними знакомыми считалось престижным, а сохли по ним девчонки всех возрастов. Каждая мечтала замутить с любым из них.

Наш классный руководитель предложила мне пойти на кастинг в Клуб, заверив, что я именно тот, кто им нужен. А когда ей в ответ прозвучало мое «я подумаю», она озвучила свое предложение на родительском собрании.

И вот уже два дня как мама пытается вдохновить меня на этот самый кастинг. На самом деле, я для себя давно все решил. Еще как только наша классуха раскрыла рот, я уже был согласен. Да от этого не отказался бы любой здравый пацан нашей школы. Конечно, я был согласен.

Еще немного поковыряв плов, я бросил ложку, недоев, наверное, половину, встал, вытер рот рукой и пошел к себе в комнату. Сев за стол, я взял телефон и, найдя в справочнике нужный номер, сделал вызов.

– Алло.

– Здорово, Леха! Че делаешь?

– В футбол хотел пойти поиграть, там вроде уже собираются. Пошли тоже.

– Да какой футбол, ты че! Ветрище на улице знаешь какой! Холодно, темно – мячик не увидишь.

– А че делать? Делать нечего.

– Пойдем пива попьем.

– Так ветрище же…

– Да хер с ним!

На том и порешали. Взяв с собой деньги, которые остались со школьного обеда – немного, но на бутылку хватит, я надел двое штанов, свитер, теплый спортивный пуховик и уже зашнуровывал ботинки, как услышал голос мамы:

– Куда ты на ночь глядя?

– Пойду в футбик поиграю.

– Холодно, Сереж, да и темно уже.

– Там площадка освещается, возле Лехи. Ты че не помнишь?

– Варежки возьми. Жарко будет – не расстегивайся.

– Пока, мам!

– Аккуратнее.

Я выбежал из подъезда и быстро зашагал в сторону Лехиного двора. Это было нашим местом встречи, там находилось все, что нужно: футбольная площадка, много лавочек, прикрытых от солнца и снега кронами деревьев, ну и, конечно, магазин. Все на любой вкус и настроение.

Леха стоял возле входа в надвинутой на глаза шапке, засунув руки в карманы. Мы поздоровались и зашли внутрь. Прилавки с хлебом, кондитерскими изделиями и прочей едой нас мало интересовали, и мы, пройдя знакомой тропой, остановились возле нужной витрины.

– Какое будешь?

– Давай тройку. Че‑то давно не пил.

– Две балтики тройки! – сказал я продавщице, протягивая наши деньги.

Выйдя из магазина, мы пошли к пустующим лавочкам и, сметя перчатками снег, уселись на их спинки. Леха открыл обе бутылки зажигалкой так, что пробки улетели далеко вверх.

– Фу, теплое.

– Подожди, щас остынет.

Леха громко загоготал и сделал пару глотков.

– Может за Вовкой зайдем?

– Нафиг надо – у него денег нет. Угощать придется.

– Верно, он все на обед тратит. Покушать любит.

– Вот пусть и жрет, а мы пивас попьем, ага? – я пихнул Леху бутылкой в бок.

Сильный порыв ветра качнул ветки деревьев, и нас осыпало шапкой мокрого снега.

– Тьфу… блин… Серый, пойдем в подъезд, тут вообще не климат.

Мы всегда выбирали те подъезды, в которых не жили наши знакомые, или хотя бы те, в которых родители знакомых не знали нас. Имелся опыт пары неприятных встреч и последующих объяснений. Положив мокрые шапки и перчатки на батарею, мы стали растирать озябшие руки, не забывая при этом о пиве. Леха достал пачку синего винстона и сунул в рот сигарету. Щелкнув прозрачной трехрублевой зажигалкой, Леха прикурил и хитро улыбнулся. Пачку он так и держал в руках.

– На, закури! Че ты, бздишь?

– Дурак что ли? Нафиг они мне нужны, сколько тебе говорить можно…

Леха с наслаждением затянулся и хотел уже что‑то сказать, как на весь подъезд запела мелодия его мобильника: «change my pitch up, smack my bitch up!»

– Да, мам… в футбол играем… в подъезд зашли погреться… холодно… через пять минут буду, – Леха нажал на сброс и посмотрел на меня, – ладно, Серый, мамка волнуется, я домой!

В два глотка осушив бутылку, он поставил ее на подоконник и бегом помчался вниз по лестнице.

– Перчатки забыл!

 

******

 

Пройти кастинг в Клуб мне не составило большого труда. Да, я волновался, скрывать не буду, но только сначала. Когда я вошел в актовый зал, где проходили репетиции и ежегодные кастинги, мое волнение сразу испарилось, и я уверенной походкой пошел к двум женщинам примерно пятидесяти лет – руководителям Клуба. Они сидели на первом ряду и давали указания стоящим на сцене ребятам. Шла репетиция. Я уже хотел было уйти, думая, что перепутал день или время, как меня окликнула одна из женщин и пригласила на сцену. Я сразу включился в процесс.

Команда состояла из десяти человек, двое из которых были мои ровесники, а остальные учились в старших классах. После короткого знакомства репетиция продолжилась, и меня начали пробовать ставить в разные миниатюры и сценки, объясняя, что и как я должен делать. Внимательно слушая и следуя указаниям руководителей, я легко вживался в любой образ, видимо, какой‑то природный талант у меня был. Я выкладывался по максимуму и получал от этого удовольствие.

Когда все закончилось, и была озвучена дата следующей репетиции, ко мне подошли Саня с Олегом – двое из старших.

– Молодец! Красава! Нам достойная смена.

Мы обсудили много разных вещей, они объяснили мне некоторые тонкости и устои Клуба, а перед самым прощанием сказали:

– Каждые выходные мы собираемся всей командой в кафе, баре или у кого‑то на квартире.

– И что делаете?

– Прокачиваем нашу сплоченность! – рассмеялся Саня. – Приходи, сам прокачаешься!

До выходных еще оставалось полнедели, днем я ходил на уроки, вечером – на репетиции. Учился исправно – был хорошистом, мои прогулы можно было пересчитать по пальцам. Большие успехи я делал по физкультуре и… литературе. Любовь к спорту тепло соседствовала с любовью к искусству. К точным наукам у меня тяги не было.

Одноклассники узнали, что меня приняли в Клуб уже после первой репетиции. Было видно, как изменилось их отношение: девчонки, которые раньше не смотрели на меня совсем, стали поглядывать с видимым интересом, а те, которые раньше проявляли ко мне знаки внимания, своими невинными глазками прожигали меня насквозь. Пацаны тоже делились на две категории: одни были рады за меня и напрямую говорили об этом, а другие просто кипели от зависти. Только Леха не относился ни к одной из этих категорий – ему было похер.

– Че, Серый, вечерком в футбол пойдешь играть?

– Не‑а.

– А че тогда, пиво пить? Блин, у меня денег нет.

Узнав, что у меня будет репетиция, Леха равнодушно промычал что‑то и сказал, что он и один поиграет, не впервой.

На том и закончилась рабочая неделя. Наступила суббота, и я, проснувшись, сладко потянулся, а первая посетившая меня мысль была о предстоящей встрече Клуба. Она должна была состояться сегодня вечером на квартире у Олега.

– Ма‑ам! – протянул я, не вставая с постели.

– Да, сынок! Проснулся?

– Я сегодня вечером на встречу Клуба пойду. Не знаю, когда вернусь.

– О, как здорово, вы и встречи устраиваете! Иди, конечно, только позвони обязательно, если задержишься. Завтракать будешь?

– Давай.

 

******

 

Олег жил в десяти минутах ходьбы, и я, надев свой черный адидас, мельком глянул на себя в зеркало – прическа вроде нормальная, ничего не торчит, костюмчик мятый только, но это нестрашно, он же спортивный. Накинув пуховик, я попрощался с мамой, пообещав «если что» позвонить, и второпях покинул квартиру.

Я шел быстрым шагом, хотя до назначенного времени оставалось еще минут двадцать. Не то чтобы я боялся опоздать, но всегда чувствовал себя неуверенно, если шел минута в минуту без запаса. Меня не покидало чувство тревоги – вдруг я кого‑то встречу, с кем‑то заговорю, подверну ногу – да мало ли что может случиться, и я опоздаю. Я всегда выходил раньше, чем позволяло время.

– Привет! – мне открыл Олег, и я зашел в прихожую.

На вешалке было столько много одежды, что я с трудом нашел свободный крючок. Начав разуваться, я заметил среди десятка ботинок и туфель несколько пар женских сапожек. Это становилось все интереснее. Я мысленно улыбнулся и зашел в комнату.

Из колонок, висящих под потолком, доносилось «возьмем конфет и ананас, и две бутылочки для нас». Да уж, ну и репертуарчик. Кто же это поет? Голос знакомый, где‑то слышал. Вспомнить я не успел, потому что мое внимание переключилось на стоящий посреди комнаты, длинный, деревянный стол. На нем были чашки с какими‑то салатами и порубленной колбасой, рядом с которыми валялся хлеб. Колбасу и хлеб видимо рубили прямо на столе – он был в глубоких царапинах, всюду валялись крошки и колбасные шкурки. В центре стояла большая пепельница.

– О‑о‑о! А вот и новенький! Давай к нам, присаживайся!

Вся команда была в сборе. Кому не хватило места за столом, сидели на диване, стоящем вдоль стены. Лица у всех были веселые и радостные, царила атмосфера праздника. Но эти лица я изучал недолго и, присев к столу, уже пялился на трех присутствующих девчонок.

Машка – невысокая брюнетка с ослепительной улыбкой. Ирка – худенькая блондинка, голубые глаза которой сверкали игривым блеском. Рита – русоволосая, высокая, с гордым и правильным лицом. Все были ярко накрашены и дорого одеты, красавицы, а главное – старшеклассницы.

– Хватай вилку, бери, что хочешь! Чувствуй себя как дома, – сказал Олег и пододвинул ко мне чашку оливье. Жутко пересоленого, как оказалось.

– У нас через две недели игра, материал подготовили – высший класс! Всех порвем, путевка в финал нам обеспечена, – Саня сидел рядом с Иркой и хвалился своими успехами и достижениями. – У нас в визитке такой номер есть – закачаешься! Это просто бомба, зал будет порван! Я там в главной роли.

– Ой, а что там будет? Расскажи, а… – тонким голоском пролепетала Ирка.

– Нет, это невозможно, не могу. На игре все увидишь.

– Ну, пожалуйста, Сашенька… Мне так интересно… У тебя же главная роль… – Ирка сделала невинные глазки и быстро захлопала ресничками.

– Только никому не рассказывай, – сдался он.

– Никому! – победно улыбнулась Ирка и, повернув голову, подставила Саше свое красивое ушко, а когда тот склонился к ней и зашептал нашу будущую программу, прикрыла ротик ладошкой и тихонько захихикала, стреляя по нам своими голубыми глазками.

Я опустил взгляд и, ковыряясь вилкой, стал делать вид, что пытаюсь зачерпнуть порцию побольше.

– А как вашего новенького зовут? – накручивая на палец чернявый локон, спросила Машка.

– Сергей. Мы разве не говорили?

– Он немой, что ли? Чего молчишь‑то? Представься девушкам, – высоко подняв подбородок, поддержала Рита.

– Серега, – буркнул я себе под нос и от волнения громко брякнул вилкой.

Все дружно захохотали, а я в довершении всего опустил глаза и покраснел, уставившись в тарелку с салатом.

– Ну, что‑то мы заскучали, Олежа, погнали! – сказал Саня и расстегнул ворот черной рубашки.

Тот сразу подскочил и, раскрыв дверцы подвесного шкафа, достал из него маленькие стеклянные рюмочки. Выстроив их в ряд, он раскупорил бутылку водки и, прищурив один глаз, стал разливать ее равными порциями.

– А че, пива нет? – спросил я.

– Пива? Пиво можно каждый день попить, а сегодня день особенный, – Саня протянул мне рюмку с прозрачным напитком, а Олег поставил передо мной откуда‑то появившуюся кружку, полную томатного сока. – Что смотришь так? Ни разу водку не пил?

– Пил, – соврал я.

– Ну и все тогда.

Все подняли рюмки, придерживая другой рукой кружку с соком. И мне ничего не оставалось делать, как поднять свою. Я не помню, какой тост произнес Саня – я был занят борьбой с рвотным рефлексом. Во рту стояла такая мерзкая горечь, что я и не сразу вспомнил про сок, он хоть немного спас ситуацию. Вроде никто не заметил моей неопытности, и Олег, подмигнув, протянул мне кусок сервелата.

Дальше было проще. Я стал чувствовать себя свободно и раскованно – уже не прятал глаза, поддерживал беседу на любую тему и остро парировал шутки. Вторая рюмка уже не вызвала приступа рвоты, меня просто передернуло.

– Вкусный салат. Кто готовил? – с набитым ртом спросил я.

– Ма‑аша… – пропела Машка и склонила голову набок так, что черные волосы упали с плеча красивым переливом.

– У нее хорошо получается. Да она и сама ничего…

– Спасибо, – она прищурила свои глазки и слегка улыбнулась уголком губ.

– А вот этот с крабовыми палочками я делала. Ты уже пробовал? – пододвинув ко мне тарелку, спросила Рита.

– Да! Это же мой любимый!

– Говорят, тебя в Клуб без кастинга взяли. Чем же ты так смог их удивить? Ты такой талантливый? – играючи спросила Машка.

– Еще какой! – ответил я ей в тон.

Девчонки рассмеялись, а парни начали иронизировать по поводу размера моего таланта. Было весело, мы отдыхали. В ход пошла вторая бутылка, или это была еще первая, когда я, сидя уже рядом с Машкой, сказал:

– А я еще на гитаре играю! Олегыч, у тебя есть гитара?

Олег попытался изобразить серьезное лицо, отчего получилось только смешнее и, пародируя чей‑то голос, произнес:

– One moment!

После недолгого отсутствия он вернулся со старой шестиструнной гитарой золотистого цвета. Настроенной. Я определил это, проведя пальцем по струнам. Все смотрели на меня в ожидании. Особенно Машка. Она, подперев кулачком подбородок, не сводила с меня глаз.

Сев поудобнее, я положил гитару на левую ногу и заиграл лучшее, что умел – сложный в исполнении, но красивый на слух этюд. Я не сыграл даже половины, как услышал громкие возгласы:

– Где слова‑то? Че, петь не будешь что ли?

– Нет, это же не песня, – я закончил играть, прижав ладонь к струнам.

– Щас Мишка покажет, как играть надо. Делай красиво!

Взяв гитару, Миша, игрок нашей команды, закинул ногу на ногу и лихим боем прошелся по трем простым аккордам. Он пел что‑то про толстого фраера, про какой‑то рояль, я мало понимал слова, а тем более смысл. Кто‑то подпевал, кто‑то просто качал головой – нравилось всем, и я начал стучать ладонью по столу в такт музыке. Машка повернула ко мне голову, с жалостным видом подняла брови и улыбнулась. Я не понял, что означает этот взгляд и выпил, стоящую под рукой, рюмку водки.

Дальше началось то, что называется «пьяный угар». Песни, крики, танцы, смех, «еще по одной» – как будто из кинопленки вырезали целые кадры, я не успевал понять, как одна картинка сменяет другую. Из этого состояния меня вырвал звонок моего мобильника. Сначала я не мог сообразить, откуда эта трель? И лишь когда Саня начал кричать что‑то о трубке и моей глухоте, я наконец‑то полез в карман и, достав телефон, увидел два пропущенных вызова от мамы.

Оставшегося трезвого рассудка хватило понять, что в таком состоянии лучше не перезванивать. Я начал со всеми прощаться, говоря, что мне пора, что меня ждут срочные дела и еще какой‑то бред про важную встречу в три часа ночи. Ребята понимающе закивали головами, желая мне удачи в делах и счастливой дороги, а девчонки вроде бы возмущались и обиженно дули губы.

Расстояние, на которое трезвому мне требовалось десять минут, я преодолевал заметно дольше. Странно, машин совсем нет. Неужели уже так поздно? А где мой шарф? Забыл походу, да и хер с ним, до дома бы дойти. Вот он, мой подъезд, ключи на месте – вперед! Как бы зайти в квартиру так, чтобы мама не услышала… У меня есть время подумать. Четвертый этаж – это так высоко… Вот уже и мой этаж, моя дверь. Планов – ноль. Ну что, буду тихонько, на цыпочках, ключами не звенеть…

И когда я, максимально бесшумно закрыв дверь, уже расшнуровывал кроссовки, снова запела эта противная трель. Я второпях полез в карман, пытаясь отключить этот проклятый телефон, как вдруг увидел, что передо мной стоит мама, держа в руках свой мобильный. Она нажала красную кнопку, и мелодия прекратилась.

 

******

 

Проснулся я от головной боли и увидел, что лежу одетый на нерасправленной кровати. Глаза я сразу же закрыл, потому что смотреть мне ни на что не хотелось. Блин, меня же видела мама. Что же она теперь скажет? Я лежал и пытался вслушаться, что происходит в квартире – встречаться и разговаривать с мамой мне совсем не хотелось. Но я не слышал ничего. Абсолютно ничего. В квартире стояла тишина. Сил на то, чтобы думать, куда ушла мама в воскресенье утром, у меня не было, и я открыл глаза.

Сушняк. Надо срочно выпить воды, но для этого надо было пройти на кухню, что, во‑первых, было тяжело, а во‑вторых, страшно. Вдруг мама все‑таки дома, просто я ее не слышу. Собравшись с силами, я поднялся с постели и пошел на кухню. Никого. Уже хорошо. По привычке или по внутреннему предчувствию я открыл холодильник и увидел, что в дверце стоит бутылка минералки. Мое спасение. Мысленно поблагодарив того, кто поставил ее туда, я открыл крышку и присосался к горлышку. Приятная прохлада начала разливаться по телу, даря мне свежесть и, пусть легкую, но бодрость.

– Умывайся и садись завтракать, – услышал я за спиной мамин голос и чуть не поперхнулся.

Значит все‑таки дома. Я опустил голову и проскользнул мимо нее в ванную. Почистив зубы, я наскоро привел себя в порядок и сел за стол. Мама поставила передо мной тарелку с пышным горячим омлетом. Завтракать я не хотел, но отказывать маме сейчас тоже как‑то не хотелось и, схватив вилку, стал есть. Машинально жуя безвкусную пищу, я щурился, когда она обжигала губы. Я боялся смотреть маме в глаза.

– Почему трубку не брал?

– …

– Понятно. Не мог. Так вот значит какие встречи в вашем Клубе, – мама сделала маленький глоток из кофейной кружки. – Я волнуюсь, ты понимаешь? Звоню, а ты не отвечаешь. Что мне думать? Ты ведь меня знаешь, я такое себе могу надумать, только повод дай. Вон в соседнем дворе мальчика ограбили и убили, слышал? А ты что всухомятку ешь, погоди, я тебе чайку с лимоном налью.

Это было очень кстати и, когда мама подала мне кружку, я с жадностью стал поглощать горячий сладкий напиток.

– Сегодня из дому ни ногой. Уроки сделай, еще не хватало, чтобы из‑за твоих репетиций учеба захромала.

– Угу, – я продолжал молча жевать, не поднимая глаз с тарелки.

Мама сидела и смотрела на меня, держа в руках уже допитую кружку. Глубоко вздохнув, она встала и пошла к умывальнику, громко заурчала вода.

– Когда будет выступление?

– В следующую среду! Это будет полуфинальная игра. Приходи, я для тебе билет достану.

– Приду, Сережа, конечно, приду. Ты вот что, – сказала она, когда я доел и уже собирался уходить, – сегодня, правда, никуда не ходи, дедушка обещал в гости прийти.

Быстро закивав, я встал и ушел к себе в комнату. Идти куда‑то сегодня не было ни сил, ни желания. Я завалился на кровать и закрыл глаза. Да, вот это мы вчера погуляли, водку я теперь точно больше пить не буду. По‑любому олимпийку в чем‑то уделал, салатом или соком заляпал. Че завтра в кофте в школу идти? Я открыл глаза и, лежа, стал осматривать костюм на предмет пятен. Кстати, я вчера один был на спорте, все остальные были в классике: темные наглаженные рубашки или строгие пуловеры, черные брюки или джинсы. Неплохо смотрится. Тут я нащупал что‑то у себя в кармане – на небольшом кусочке тетрадного листа был написан номер телефона, рядом с которым стояла большая буква «М».

Вот тебе раз. Что вчера было‑то? Ничего такого я не помню. «М» – это, наверное, Машка. Ну, уж явно не Мишка. А она ничего, красивая. Но что мне делать? Звонить ей? И что сказать? Можно, конечно, в кино пригласить, или просто погулять, или… Блин, почему она мой номер не взяла – сама бы позвонила. А так теперь сиди – голову грей. Я свернул листок и бросил на стол.

Весь день я смотрел телевизор, на уроки мне хватило тридцать минут – ничего нового, ничего сложного. Время пролетело быстро, и я не заметил, как наступил вечер. Раздался звонок в дверь, и мама пошла открывать. Пришел дедушка. Поздоровавшись с мамой, он прошел в зал и позвал меня. Ему восемьдесят два года, и он ветеран войны.

– Здравствуй, внучок! – громко сказал он, когда я вошел в зал. Он был немного глуховат.

– Привет, – сухо ответил я и с неохотой плюхнулся на диван.

– А ты подрос, большой какой стал! Эх, давно у вас не был…

– На той неделе был.

Минут тридцать я сидел и отвечал на вопросы о школе, друзьях, подругах, опять о школе… Когда кончилось терпение и силы, я сказал:

– Ладно, мне пора уроки делать.

– Конечно, конечно! Иди учись! Вот молодец какой, учиться надо обязательно! Не будешь учиться – жалеть потом будешь…

 

******

 

– Так собрались, собрались! – захлопал в ладоши Саня.

Мы стояли плотным кругом плечом к плечу и, когда он вытянул вперед правую руку, каждый из нас положил на нее свою.

– …о‑о‑О‑О, – наш командный клич становился все громче, а когда достиг своего апогея, мы разорвали круг.

До начала выступления оставались считанные минуты. Это была моя первая игра, мой первый выход, но я не чувствовал никакого волнения. Свою роль я знал на зубок, а предвкушение выхода на сцену дарило мне новые, незнакомые ощущения.

И вот началось. Мы выбежали из‑за кулис, и нас встретили крики и аплодисменты толпы. Свет софитов ослеплял, но я увидел, что зал забит под завязку, свободных мест почти нет. Мы отыграли хорошо, без сбоев, все как репетировали. Зал смеялся над нашими шутками и громко хлопал. В конце выступления у нас была финальная песня, во время которой был подготовлен сюрприз. На начале сильной доли припева, по краям сцены, из пола, как большие бенгальские огни, начали сыпать искры, подлетая не меньше метра в высоту. Заработала пиротехника – «фонтанчики».

Зал взревел. Восторг, удивление, счастье, признание, любовь, восхищение и еще миллион эмоций вырвались из горячих сердец зрителей и наполнили собой души стоящих на сцене. Наши души. Это было незабываемо. Я в буквальном смысле ощутил эту энергию. Энергию зала.

Наша победа ни у кого не вызывала сомнений. Жюри поставило высший балл и торжественно вручило нам путевку в финал. Когда награждение закончилось, в зале включили свет, и публика начала медленно стекаться к выходу, а самые преданные болельщики ринулись к нам на сцену. Девчонки обнимали нас, парни жали руки. Меня поздравляли все: одноклассники, ребята с параллельных и старших классов и даже незнакомые мне люди. Рита, слегка обняв, наскоро поздравила меня и побежала дальше, одна девчонка, имени которой я не знал, все крутилась под ногами. Она была на год младше и давно по мне сохла. Интересно, а где Машка? Что‑то ее не видно. Вот Ирка прижалась к Сане, вынырнув у него из‑за спины, обвила за шею и, глядя прямо в глаза, что‑то щебетала, обольстительно улыбаясь.

– Где наш капитан? Давайте, ребята! – прокричал Олег, и, выхватив Саню из крепких Иркиных объятий, мы вытащили его на середину сцены, где, цепко взявшись за руки и за ноги, стали подбрасывать его в воздух.

Глаза светились искренней радостью, мы праздновали победу. И тут я увидел Машку – она стояла в стороне, держа в руках мобильный телефон, и смотрела на нас. Что же она не подходит? В тот вечер она не выглядела такой скромной.

– Пойдемте в парк гулять! – прокричал Мишка. Его предложение было принято единодушным восторгом.

– Мальчики, ну холодно же… – жалобным голосом протянула Ира.

– Не бойся. Я не дам тебе замерзнуть, – Саня обнял ее за талию и прижал к себе.

Мы долго гуляли по парку. Сидели на скамейках, ели хот‑доги, пили кофе, играли в снежки. Погода была хорошая, безветренная, и возле очередного ларька я спросил:

– Может, по пивасику?

Все удивленно посмотрели на меня.

– Ты что! Завтра же рабочий день, всем в школу. Мы в такие дни не пьем, – сказал Саня. Он стоял у киоска, склонившись к окошку, и держал Ирку за руку. – Тебе какие взять?

– Вирджинию тоненькую.

– Пачку вирджиния слимс и парламент лайт! – Саня протянул продавщице сторублевую купюру.

Они закурили. Последовав их примеру, это сделали и остальные – со всех сторон защелкали зажигалки. В свете фонарей кожаные куртки и дубленки смотрелись красиво, а выпускаемый вверх серебристый дымок вносил в картину финальный штрих.

Что‑то Машки не видать нигде, почему она не пошла? Интересно, а она курит?

 

******

 

Мы принимали поздравления несколько дней. Не было такого учителя, который не поздравил бы нас с победой. Мои одноклассники устроили мне приятную встречу: написав на доске приветствия и поздравления, они хором прокричали «Сережа молодец», когда я вошел в класс, и десяток рук сжали меня в объятиях. Нельзя было пройти по коридору, не встретив приветливой восхищенной улыбки. Это было приятно. Я наслаждался славой.

На большой перемене я стоял в окружении знакомых и рассказывал какой‑то смешной случай с нашей репетиции, как услышал голос:

– Сережа…

Я обернулся и увидел ту самую девчонку, которая крутилась возле меня все последние дни. Она неуверенно смотрела на меня, сжимая в руках мягкую игрушку – большое сердце с глазами и широкой улыбкой.

– …это тебе, – тихо сказала она и протянула мне сердце.

Блин, она же некрасивая. Да еще и толстая. Младшеклашка. Я покраснел. Как же стыдно. Она при всех хочет мне что‑то подарить. Какую‑то стремную игрушку. Какое‑то сердце. Я был готов провалиться сквозь землю.

– Не надо… – брезгливо вырвалось из меня и, развернувшись, я быстрым шагом поспешил прочь, только бы не видеть глаза ребят. Фу, как стремно. Настроение только испортила.

После уроков я пошел в противоположную от дома сторону и, пройдя три квартала, зашел в музыкальный магазин «Аккорд». Магазин был мне знаком – я покупал там гитарные струны взамен лопнувшим. На этот раз струны мне были не нужны, и я подошел к витрине с печатной литературой. Быстро пробежал глазами все названия и выбрал две тоненькие книжки в мягкой обложке «Самоучитель по игре боем/аккордами» и «Сто лучших песен. Тексты, аккорды».

Довольный покупкой я пошел домой, по дороге решив зайти во двор к Лехе, это было по пути. Я нашел его на футбольной площадке. Вместе с двумя ребятами, имен которых я не помнил, он искусно жонглировал мячом, считая вслух количество касаний:

– … тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь…

– Здорово, пацаны.

– Серый, привет! Погоди, не мешай… тридцать скока? Блин, сбился! – он сильно пнул мяч, и тот, описав большую дугу, залетел в ворота. – Че пришел‑то? А как же репетиция, че с Клуба выгнали?

– Ниче не выгнали. Я вообще мимо шел.

– А, понятно. Может, сыграем? Давай в «квадрат», нас как раз четверо.

– Не, неохота.

– Предлагаешь пива попить? А бабки есть? У меня нету, – он достал из кармана пачку сигарет и закурил. – Будешь?

– Нет. А ты че такие стремные куришь? Парламент – другое дело.

– Парла‑амент, – передразнил Леха. – С каких пор ты в сигаретах разбираться стал?

– С тех самых. Говорят, у нас на массиве кого‑то завалили. Не слышал?

– Петьку. Он в другой школе учился. У него смартфон был, кто‑то навел. Хотели отобрать, он не дал – вот ему голову и пробили. Не местные вроде. Поймали их, говорят.

– Да уж… Ладно, я пошел.

– Давай, пока!

Придя домой, я сел за стол и решил посмотреть какие уроки нужно сделать на завтра. Бегло пролистав все конспекты, я оценил ситуацию – заданий много, но они легкие, даже если спросят, как‑нибудь выкручусь, решу все экспромтом. Я уже собрался включить телевизор, как услышал звук принятого сообщения. Пришло смс с незнакомого номера:

«Привет)»

«Привет» – набрал я. Интересно, кто это.

«Что делаешь?)»

«С тобой переписываюсь. Кто это?»

«Твоя тайная поклонница)))»

Машка. Ну наконец‑то решилась девочка. Я уж думал, не напишет. Сейчас мы с ней замутим.

«Я и не знал, что у меня есть поклонница, да еще и тайная. Может сходим куда‑нибудь?)»

«О… Ты меня приглашаешь? Я подумаю)»

Пококетничать решила, ну это в ее стиле. Пусть, пусть, все равно согласится.

«В кино можно. Новый фильм с Анджелиной Джоли вышел. Ты, кстати, на нее похожа)»

«?:)»

«Ну, волосами точно) А в остальном ты даже лучше))»

«Спасибо) Только ты не угадал, я не брюнетка)»

Стоп. Не угадал? Не брюнетка? Машка брюнетка. Натуральная, не крашеная. Так кто же это тогда? Неужели та толстая младшеклашка?! Она и не брюнетка, русая, точно она! Блин, а я уже размечтался…

Расстроенный я лег на диван и включил телик. Приходил еще десяток смс, но я их не читал. Сразу удалял.

 

******

 

Хоть с окончания последней игры и прошло всего ничего, мы уже вовсю готовились к следующей. Еще бы! Ведь это будет финал. И пусть для многих он был уже не первый, легкое волнение присутствовало у каждого, не говоря уже обо мне.

Руководители составили нам отличную программу со смешными шутками, номерами и красивыми песнями. Мне предстояло сыграть много ролей, на меня возлагались большие надежды, и я их полностью оправдывал. Стоило мне прочитать текст, прочувствовать настроение, оценить контекст ситуации, как я сразу вживался в образ и блестяще отыгрывал роль. Руководители не могли на меня нарадоваться.

Был объявлен десятиминутный перерыв. Мишка и другие мои ровесники побежали в стоящий рядом со школой киоск быстрого питания за горячими бутербродами, а старшие пошли курить в школьный туалет.

– А ты чего, Серега, тоже курить начал? – Саня стоял, облокотившись плечом о стену, скрестив ноги, и пускал большие кольца дыма.

– Нет, я так, с вами постоять. Тем более есть я не хочу.

– Понятно. А мы с Ирой вчера в кино ходили, гуляли потом долго. Она в меня влюбилась походу. Короче, мы с ней типа мутим.

– Ирка классная телка! – сказал Олег.

– Нельзя так говорить, она же его девушка! Для пацана девушка друга священна и неприкосновенна. Какая она тебе телка! – в сердцах вырвалось у меня.

– Да, да, прав ты, согласен. Но мы с Саньком старые приятели, он не обидится! – поднял руки Олег.

Саня довольно улыбнулся и многозначительно посмотрел на меня. Дальше по плану мы должны были репетировать финальную песню. Чтобы как‑то отличиться, мы решили подготовить нечто особенное – спеть ее под живую музыку. В нашем распоряжении было три инструмента: барабаны, синтезатор и гитара. Если с первыми двумя никаких вопросов не возникало – на ударных и клавишных нашлось только по одному способному играть, то с гитарой вышла небольшая заминка. Нас было двое, то есть я и Мишка, Олег, хоть дома у него гитара и была, играть на ней не умел.

– Да че тут думать? Конечно, я! Ведь там надо будет боем играть, а Серый только перебором может. Молодец, конечно, хорошо играет, я так не смогу, но…

– Уже не только.

Все удивленно посмотрели на меня, а Мишкина уверенность и наглость куда‑то сразу пропала, наткнувшись на мой уверенный взгляд. Во избежание ненужных споров было решено все проверить на деле: каждому предлагалось исполнить гитарную партию финальной песни. Логично и просто.

Коротко глянув на Мишу, я взял в руки гитару и четко отыграл положенный отрывок, закончив красивым гитарным соло. Моя импровизация пришлась всем по вкусу, а Саня даже зааплодировал. Вконец раздавленный Миша делал много ошибок, сбивался с ритма, а когда закончил играть, поднял на нас потухший взгляд. Он смирился с поражением, победа была моя.

Я вышел из школы в хорошем расположении духа, попрощался с ребятами и, вдохнув полной грудью холодный зимний воздух, подставил лицо снегу. Крупные снежинки медленно падали и, собираясь хлопьями, ложились на меня. Какой же я молодец! Могу ведь, когда захочу. Я буду лучшим. Меня ждет большое будущее. Я стоял, наслаждаясь погодой и собой, настроение было супер, домой не хотелось. На землю меня вернула вибрация в правом кармане джинсов. Я достал телефон и увидел сообщение от Лехи: «Через десять минут у магаза. Есть бабки».

Это он вовремя. Сегодня отличный день! Через пять минут я был уже у него во дворе. Леха выходил из магазина с черным пакетом и широкой улыбкой.

– Пойдем! – махнул он головой, и мы пошли в сторону наших лавочек.

В пакете оказались двух с половиной литровая бутылка пива, два пластиковых стаканчика и пакет сухариков.

– Нихера себе. А откуда праздник‑то?

– В подъезде лоха одного встретил, вот он мне бабки и отдал, – сказал Леха, разливая пиво по стаканчикам.

– Че это вдруг он тебе их отдал? Отобрал, так и скажи.

– Сам отдал, отвечаю! Он мне должен был.

– И давно должен?

– Не очень. Как со мной заговорил, так и стал!

Мы громко рассмеялись и осушили стаканы.

– Бе, – поморщился я, – пиво‑то говно. Че, лучше взять не мог?

– Зато много! Какой понт с пол‑литра?

Мы пили пиво, обсуждали последние матчи Лиги Чемпионов, ругали российский футбол и жевали сухарики. Когда в бутылке оставалось уже меньше половины, я встал и почувствовал, как кровь приливает к голове. Я понял, что пьян. Леха тоже уже порядком захмелел.

– …так что Тотти твой вообще левый, Реал порвет Рому как два пальца, – заключил он и достал сигарету. – Ну че, может курнешь?

– …

– Кент восьмерочка, видал? Покруче винстона!

– Давай, попробую, – я взял зажженную сигарету и стал неуклюже пыхтеть дымом.

– Во, давай… тяни, тяни… да не носом, а ртом!

Дым обжег мои легкие, и я закашлял.

– Фу, блин! Херня какая! Как ты их куришь? – выдавил я из себя и бросил сигарету в снег.

 

******

 

Мы стали чемпионами города. Наши соперники были хороши, они очень старались и хотели выиграть, но все же мы были лучшими. Нам вручили подписанные мэром почетные грамоты и небольшой золотистый кубок с красивой гравировкой. Мы еще долго стояли на сцене. Принимали поздравления, делились радостью, звонили родным, а в финале сделали большое фото на память. Я увидел маму. Она стояла в партере возле самой сцены, смотрела на меня и по‑доброму улыбалась. Я подошел, и мы обнялись.

– Поздравляю, Сереженька! Вы отлично выступили! Я в тебе ни капельки не сомневалась, ты талант! – она отстранилась и посмотрела мне прямо в глаза. – Я тобой горжусь!

– Спасибо, мам.

– Не за что, сынок. Отмечать собираетесь?

– Не знаю… – замялся я.

– Сегодня можно. Такое событие – финал выиграли. Вы все‑таки теперь чемпионы города!

– Ну, вообще‑то да. Ты права.

– Только обязательно позвони. Скажи, где ты и во сколько придешь.

– Хорошо, мам.

– Смотри аккуратнее.

Довольный я побежал к ребятам, которые уже собирали вещи и упаковывали инструменты. Надо было отвезти реквизит в школу, и мы стали переносить вещи в машину. Почти все зрители уже покинули зал, и я увидел, что возле выхода стояли три знакомые девушки: Ира, Рита и Маша. Не просто так они здесь стоят, намечается что‑то интересное. Долго гадать мне не пришлось. Олег сказал, что его родители уехали на все выходные в Шерегеш кататься на лыжах, так что сегодня мы остаемся у него с ночевкой. Лучшего продолжения вечера я и придумать не мог.

Шумной компанией мы залетели в местный супермаркет, где, наскоро посчитав имеющиеся у нас деньги, разбрелись по отделам. Девчонкам мы доверили купить еду, «точнее не еду, а закуску», как тонко заметил Саня. Пусть купят всяких салатиков, мясных нарезок, овощей… что‑нибудь нафантазируют. Пусть почувствуют себя хозяйками – они это любят, а мы возьмемся за основное.

Вино‑водочный отдел занимал огромную площадь, была куча стеллажей и холодильников, заставленных бутылками. Их было так много, а объем и цветовая гамма была настолько различной, что разбегались глаза.

– Ты туда не смотри, – сказал Олег, увидев, что я остановился возле прилавка с коньяком. – Все в наших старых добрых традициях, ты же русский мужик, а не французская баба! – и, схватив меня за руку, повел дальше, где уже стояли все наши.

– … немироф, путинка, премьер. Ну что решим?

– Если взять количество наших денег и ртов, сопоставить это с силой нашего желания, учитывая наше и без того веселое настроение… – Саня скорчил умную физиономию, – полтины на все!

Мы вышли из магазина с полными пакетами, шутя и смеясь, и пошли в сторону олеговского дома. Путь пролегал через мой двор, и я вспомнил, что обещал позвонить маме.

– Алло.

– Алло, мам, привет. Мы тут это, в общем, у Олега будем… то есть я это… с ночевкой останусь. Завтра с утра приду.

– Хорошо, оставайся. Спасибо, что позвонил, завтра жду.

– Пока, мам.

Весь вечер Машка как специально на меня не смотрела, а если все‑таки мы встречались взглядом, делала безразличное лицо. Играется, но это ничего – сегодня я с ней по‑любому заговорю, может даже что и замутим. А пока она с подружками ушла на кухню, я сел за уже поставленный в середине комнаты стол, на котором ребята расставляли рюмки.

– Давайте выпьем за нашу победу! Первая без закуски! – Саня поднял наполненную рюмку.

– И без запивки! – подхватил кто‑то.

Мы дружно рассмеялись и выпили. Гадость какая. Я еще не мог к ней привыкнуть. Тем более, не закусывая и не запивая, вкус был ужасный.

– Я на ночь не смогу остаться, – продолжил Саня. – У меня завтра с утра подготовительное собеседование в институте. Надо готовиться, летом уже поступать.

В ответ зазвучал недовольный гул, который он прервал жестом.

– Отдыхайте, веселитесь! Это ваш праздник! Это ваша победа! – он оглядел всех. – Ну ладно, уговорили – еще по одной.

Гул тут же стал одобрительным, и мы выпили еще. Быстро уйти не получилось – прощались долго. Под пьяным делом у многих развязался язык, и они провожали капитана длинными литературными бравадами, а Олег, упав на колени, под общий хохот принялся изображать какого‑то безумного поклонника. После всех этих сцен прощания Саня, стоя уже одетым, подозвал меня к себе и сказал:

– За Иркой смотри.

Мы пожали друг другу руки, и я закрыл за ним дверь. Праздник продолжился. Из колонок доносилось: «… а ты в ответ – я все отдам! Мадам, мадам. Падабадабападабам, мадам!». Девчонки вернулись из кухни и накрыли на стол. Чего там только не было: салат овощной, салат зимний, салат с кукурузой и чем‑то еще, что трудно было определить, бутерброды с рыбой и огурцом, натертые снизу чесноком и просто нарезанный сыр с колбасой. Девчонки постарались на славу.

– М‑м‑м… Вкуснятина! Пальчики оближешь! На вас хоть женись! – воскликнул я.

Вдохновленные моим комментарием девушки рассмеялись и расцвели, а Маша скромно улыбнулась и потупила глазки. Начало положено. Довольный своей маленькой победой или вернее первым шагом к маленькой победе я, наложив себе полную тарелку салата, сказал:

– Олежа, ну что мы сидим? Я тебя не узнаю. Наливай!

Мы гуляли от души. Мы стали чемпионами, и осознание этого кружило нам голову. Приятно чувствовать себя лучшим, а еще приятнее, когда кто‑то считает лучшим тебя. Особенно, если этот кто‑то тебе нравится. Этакая тщеславная идиллия.

Был уже поздний вечер, и многие, подобно Сане, сославшись на важные дела, уходили домой. Но никому не удавалось уйти от нетерпящего отказа предложения Олега выпить «на посошок». И мы как провожающие и продолжающие были уже изрядно пьяны. Миша с Олегом выбирали музыкальные диски и спорили о том, что поставить сейчас. Один говорил, что Круг уже надоел и пора включать Розенбаума, а другой бил себя в грудь со словами, что Круг – это Круг, и надоесть он не может. Я же сидел в приятной компании из трех девушек и болтал без умолку:

– …был ансамбль из трех человек. Три гитары. Один играл аккомпанемент, другой – вторую партию, а третий – соло. Как вы думаете, кто постоянно солировал?… Правильно, конечно, я. Мы выступали на различных конкурсах и концертах в музыкальной школе.

– О, так у тебя есть музыкальное образование? – спросила Рита.

– Нет, музыкалку я не закончил – бросил. Год недоучился.

– Почему бросил? Всего год же оставался.

– Я и так всему научился, уже был лучшим. Меня даже учителя в пример другим ставили. Смысл целый год ходить, время тратить.

– Ой, какие мы скро‑о‑омные! – тонким голосом протянула Ира. – Прямо так всему и научился!

– Всему!

– А ты докажи.

– Легко! Могу сыграть сложный гитарный романс. Очень красивый! Не все профи за него берутся.

– Пойдем только в другую комнату, а то от этих меломанов уже уши вянут, – Ира показала глазами в сторону Миши с Олегом, – кричат громче мафона!

Взяв гитару, мы всей компанией пошли в соседнюю комнату, которая, видимо, являлась комнатой Олега. Я уселся на кровать и стал настраивать гитару – пара струн фальшивили. Ира присела рядом, а Машка с Риткой расположились на стульях напротив. Повисло какое‑то странное молчание, которое прервала Ира:

– Ну, и где твой романс? «Могу, могу», а сам как до дела дошло, сидит и пальцами че‑то ковыряет. Обманул приличных девушек?

– Готово! – я по‑театральному вскинул руку и прошептал: – Начали.

Не сказать, конечно, что этот романс был уж настолько сложный, но зато очень красивый. Я вкладывал душу в каждую ноту, исполнял тревожные вибрато, мелодия лилась плавно, постепенно принимая твердый, напористый характер. Очень душещипательно. Левым боком я ощутил тепло – это Ирка прижалась ко мне, положив голову на плечо. Запах духов и жар ее тела вскружили мне голову, и я продолжил играть еще более вдохновенно.

Боковым зрением я заметил, что Рита встала и как‑то резко вышла из комнаты, оставив дверь открытой, а Машка, еще немного посидев, ушла следом, плотно закрыв дверь. Ира тем временем еще ближе прижалась ко мне, а когда я закончил играть, исполнив красивый флажолет, ощутил на щеке ее дыхание. Я повернул голову, и наши губы слились в горячем поцелуе.

 

******

 

Проснулся я один, Иры рядом не было. Остался только запах ее духов и сладостные воспоминания чудесной ночи. Но они быстро развеялись, разбившись о суровую реальность. Что же я наделал? Ведь Саня просил меня… Ни кого‑то, а именно меня! Что я теперь ему скажу? Как в глаза‑то смотреть?

Я резко поднялся с кровати, но тут же упал обратно. Как башка‑то болит. Сколько же мы вчера выпили? Полежав еще немного, я все‑таки сделал над собой усилие и встал. Хм, мы вчера даже кровать не расправили. Да уж… Тишина такая. Все еще спят или все уже ушли?

Посмотрев на часы, я понял, что ушли – был уже полдень. Быстро одевшись, я вышел в коридор и услышал звук работающего пылесоса. Он доносился из зала, в котором я увидел Олега. Заметив меня, он выключил пылесос. Даже сквозь похмельный купол я ощутил насколько тяжел его взгляд. Он молча сверлил меня глазами.

– Ну… я пошел… – сумел я выдавить из себя.

– Иди.

Одевшись, я вышел в подъезд и даже не стал дожидаться лифта – побежал вниз по ступенькам, только бы подальше от этой квартиры.

Весь день я провел в мрачных раздумьях. Давило похмелье, и я отпивался горячим чаем с лимоном. Но основной проблемой, конечно, был мой завтрашний поход в школу. Как мне вести себя с Саней? Извиниться, просить прощения? Но за это разве прощают. Делать вид, что ничего не было и надеяться, что он не узнает? Глупо. Олег всяко расскажет, они же друзья. Друзья. Он и меня считал своим другом. Просил приглядеть за его девушкой.

Ирка. А что хотела она? Ну, что хотела‑то понятно – она это получила. А дальше что? Встречаться с ней я не смогу – это получится, что я отбил ее у Сани. А если не встречаться? Тогда выйдет, что я попользовался девушкой друга! Вариантов нет. А еще Маша. Она же все видела. Теперь про нее точно можно забыть. А должно быть хорошая девушка, не то что Ирка. Голова кипела от наполняющих ее мыслей и вопросов, ответы на которые я не знал.

Но как бы я ни боялся, эта встреча состоялась. Ира и Маша были одноклассницы, и так получилось, что, когда их класс стоял возле кабинета в ожидании учителя, я как раз проходил мимо. Сначала я застыл на месте, но потом понял, что так буду выглядеть еще глупее, и пошел к ним. Ирка болтала с незнакомой мне подружкой, а увидев меня, взяла ее под руку и, продолжая болтать, ушла куда‑то в другое крыло.

Ладно, фиг с ней, пусть делает что хочет, это не основная проблема. Подойдя ближе, я увидел Машу – она стояла и с любопытством смотрела на меня.

– Ну что, ты, герой‑любовник, к Ирке пришел?

– Нет, Маш, послушай, все так странно получилось… Я не хотел… Она первая…

– Ой, да ладно ты! Чего ты передо мной оправдываешься? Получилось и получилось, мне‑то что.

– Но как, ты же со мной встречаться хотела… Я ведь тебе нравлюсь…

– Ты мне? – рассмеялась она. – Нет, ну ты, конечно, хороший, но встречаться? С чего ты взял?

– Записка с номером телефона и большой буквой «М». Это ведь ты мне ее написала?

– Что? Записка?! – Маша рассмеялась еще сильнее. – Я что тебе маленькая девочка, любовные записки писать? Ты звонить‑то пробовал?

Прозвенел звонок и она, подмигнув мне, зашла в класс. Вконец сбитый с толку, я вышел из школы купить минеральной воды и увидел его. Он стоял за углом. Воротник кожаной куртки был поднят, во рту дымилась сигарета.

– Привет.

– Привет… – повисла долгая пауза, – Саня, я…

– Я все знаю.

– …

– Ирка сказала.

– Ирка? Я думал – Олег. Не думал, что она…

– Она сука. Я тоже не думал. Но на нее мне похер, а вот ты… – он глубоко затянулся и, выпустив дым, щелчком отшвырнул сигарету.

Саня с секунду смотрел мне в глаза, а потом развернулся и зашагал прочь. Я еще долго стоял там, не зная, как быть. Я забыл об уроках, о минералке, в голове было пусто, на душе паршиво. Во всем виновата водка, зачем я ее пил.

Придя домой, я начал раскладывать тетради по ящикам стола и увидел ту самую записку. Смятую и забытую. Наверное, минуту я смотрел на нее, а потом решился. В трубке раздался знакомый голос. «М» – это Маргарита.

– Алло, я слушаю.

– Алло, Рита, привет, это Сережа, я…

– Пошел ты.

И раздались короткие гудки.

 

3.

 

######

 

Я не думал, что можно хотеть в тюрьму в принципе. Но сейчас, сидя в стакане автозэка, вымотанный переездами и долгими допросами, я хотел вернуться туда как можно скорее. Звучит немного странно, но я даже соскучился по своим сокамерникам. И когда только успели породниться?

В сопровождении дубака я шел по темным коридорам, которые сперва показались мне непроходимыми катакомбами, но сейчас я знал, куда идти, и что скрывается за очередным поворотом. Так что эти старые кирпичные стены уже не казались такими страшными. Вот мой этаж, мой продол, моя камера… Наконец‑то.

– Здорово, братцы! – сказал я, когда, издав металлический лязг, за мной закрылся «робот».

– Игнат, братишка! Вернулся! – ответила мне камера.

Крепкие рукопожатия, теплые взгляды… домашняя атмосфера.

– Ща чай поставим, – сказал Руся. – Будешь?

– Конечно, будет!

Я стал оглядывать камеру: те же цветные одеяла на полу, тот же дым столбом. Те же громкие разговоры, и те же веселые лица. Вот Руся суетится возле урагана в поисках чая. Рядом на шконке, укрытый пледом, спит Домик. Наверху сидит и ковыряется в зубах таджик со сложно выговариваемым именем. Вот дед, которого все так и звали «дед», спит с раскрытой в руках газетой и еще… и еще… Все те же одиннадцать человек. Ничего здесь не изменилось, как будто и не уезжал.

Я разулся и прошел на пятак.

– Здорово, Большой.

– Здорово! – он пожал мне руку. – Чего веселый такой, освобождают?

– Нет, рад, что приехал, – я больше не воспринимал подобную иронию близко к сердцу.

– Как съездил? Новости хорошие?

– На самом деле нет. Новости далеко не хорошие.

– Вот как. Ну, говори.

– Потерпевший умер.

В камере реально повисло гробовое молчание. Все смотрели на меня.

– Он пролежал полтора месяца в больнице. В коме, – я сглотнул слюну, – он умер, не выходя из комы.

Раздался ропот, кто‑то закашлял, но я не обращал на это внимания, я был серьезен, мое веселое настроение сразу куда‑то пропало. Наверное, я только сейчас начал все осознавать.

– Выходит, тебе еще одну статью добавят. Убийство, – сухо констатировал Большой.

– Уже добавили. Но только не убийство, тяжкие телесные повреждения, приведшие к смерти.

– Тот же хер. От пяти до пятнадцати. Еще один особотяж.

В моей голове побежали цифры. Страшные цифры. Бегущая строка моей жизни. Я не мог их сосчитать – мой мозг отказывался решать это уравнение и сбрасывал ответ.

– Одна от восьми… другая от пяти… – Большой говорил медленно, и каждая цифра, словно раскаленным клинком, пронзала меня насквозь, – тринадцать строгого режима. И это минимум. Максимум, я думаю, ты сам сосчитаешь.

– Тринадцать лет… – я не знал, что сказать, подобная арифметика не укладывалась в моей голове.

– Держи, братан! – Руслан протянул мне кружку чифира.

 

######

 

А ведь действительно, как будто бы и не уезжал. Границу между днями сглаживала однообразная повседневность, и не будь у нас телевизора или хотя бы календаря, мы бы точно потеряли счет времени. Теперь я понял, зачем узники оставляли зарубки на стенах, обозначая проведенные в неволи дни.

– Руся, а ты сколько уже здесь?

– Я? Щас скажу… Так, а сегодня какое число?

– Двадцать пятое.

– Двадцать пятое… – он наморщил лоб и посмотрел на потолок, – год и месяц выходит.

– Так долго? Но почему?

– Это у ментов спросить надо. Сейчас вообще долго судят. Большой вон уже полторашку сидит, Домик трешку…

Мы стояли возле урагана и ели лапшу быстрого приготовления. Дрянь, конечно, но если добавить туда приправы, лучка, нарезанной мелкими кубиками колбаски, то получится очень недурно. А если еще и майонеза сверху, так вообще сказка. Доев, мы помыли тарелки и закурили.

– Ява золотая! Мои любимые!

– Да, ничего такие, – согласился я, – крепкие.

– И по цене нормальные, не то что эти кенты – тридцать с лишним рублей пачка! Ну, куда это?

– А помнишь, вы просили у меня пару пачек на общее, это как понять?

– Тюремный общак. Он собирается в каждой порядочной хате. Вот получает кто‑нибудь из нас передачу и туда, – Руся показал на картонную коробку под шконкой Большого. – Кладет все, что считает нужным. Основное, конечно, сигареты и чай.

– И? Куда это потом девают?

– В конце каждого месяца отправляем все в тюремный «котел» – хату, где сидит положенец. Там это все подсчитывают и используют на людские нужды.

– Как это? Например.

– Здесь есть транзитный корпус – пересылка. Люди едут из других управ и ждут там этапа на следующую пересылку. Вот, например, везут его из Владика в Москву, так он десяток таких пересылок проедет, на каждой из которых будет не меньше месяца сидеть. Естественно, у него уже нихера не будет – ни курить, ни заварить. Вот мы нашему брату и помогаем, с общака транзит всегда греют. Транзит – лицо централа.

Руслан выпустил длинную струйку дыма и продолжил:

– Есть еще больничный корпус, там сидят те, кто ждет этапа на областную больницу или те, кого могут вылечить здесь. Туда тоже идет грев. Хоть в чем‑то, но мы им помогаем. Транзит и больничка – святые места.

– Благородно.

– Также с общака греют катраны. Пацаны поддерживают воровское, и у них должно быть все, что нужно. Да и вообще, если в любой хате кончатся сигареты или чай, стоит только сказать – и туда пригонят все необходимое.

Я добавил еще одно звено в цепочку познания законов этого мира. При ближайшем рассмотрении этот мир не такой уж и страшный. Скорее наоборот. А может это делается специально – человеку с малых лет путем средств массовой информации, образования, сложившейся формы гражданского воспитания дают понять, что это место ужасное, и все человеческое здесь чуждо. Конечно, это в некоторой степени оправдано – человек должен понимать, что совершать преступления плохо, и всех преступников наказывают, отправляя в это страшное место. Но они освещают лишь одну сторону этого вопроса.

 

######

 

– С Новым годом, братцы! – сказал Большой, и мы стали чокаться пластмассовыми и железными кружками, в которых было налито по три глотка чифира.

Каждый из нас сделал по маленькому глоточку и закусил этот крепкий напиток вяленой рыбой. Мне объяснили, что со сладким чифирить нельзя – давление сильно скачет, и на сердце большая нагрузка. А с рыбкой солененькой – самое то! Да, интересно вкусы сочетаются – вязкая горечь крепкого чая и соленый привкус вяленой или копченой рыбы. Я так скоро чайным гурманом стану.

Наши родные и близкие, дай им Бог здоровья, привезли нам много вкусного, Новый год все‑таки. Стол ломился от угощений, для его подготовки каждый из нас подключил весь свой кулинарный опыт. Конечно, для классических салатов некоторых продуктов не доставало, но тут на помощь пришла смекалка, которая, как я заметил, в тюрьме работает лучше, чем на воле. Что‑то заменили консервами, что‑то убрали вовсе. Добавили то, что на первый взгляд вообще не подходит к этим продуктам, поэкспериментировал с приправами и пожалуйста – салат с неизвестным названием, но зато очень приятным вкусом готов. Нарезали сырокопченую колбасу, домашнее сало, сыр, фрукты, а таджик даже умудрился на самодельной конфорке сварганить некое подобие плова из «быстрого» риса, овощей и говяжьей тушенки.

Покончив с чаем, мы схватили ложки и принялись с аппетитом поглощать приготовленные блюда.

– Ай, да Федя! Молодец! Плов отменный, как настоящий.

– Я не Федя, я Файзуллох!

– Пока выговоришь, язык сломаешь!

– Точно, точно! Федей будешь! – подхватила камера.

На том и порешали. Федя сначала противился – дул губы и громко возмущался, но потом ничего, даже заулыбался, видимо понял, что ничего обидного в «Феде» нет.

Домик, который не пил крепкий чай вообще, сделал один символический глоток и в основном налегал на рыбу.

– Помню, встречал я один Новый год в БУРе, – начал он, – холод собачий, аж пар изо рта идет. Мы там с одним пареньком сидели. Хороший паренек, сейчас уже ворует. Так вот, у нас не было ничего: ни чая, ни курить, ни тем более ничего съестного. Хлеба полпайки оставалось с ужина и все. Настроение, как сами понимаете, непраздничное. Разговаривать даже неохота – сидим молчим. Я от скуки встаю и начинаю тусоваться. Тут слышу, что пол в одном месте как‑то странно скрипит. Подхожу туда, ногой проверяю – точно, одна доска забита неплотно. А как присмотрелся, вижу – около забитых гвоздей, вокруг самых шляпок, доска покарябана, вся в царапинах. Ну, ясно, что гвозди выдирали. Мы с корешом немного попотели, пол вскрыли, а когда подняли доску, нашли под ней три «шпули» – одна с табаком, две с чаем. Вот тут праздник и начался! Сразу настроение появилось, и поговорить захотелось, короче, славно тот Новый год отметили. Даже то, что ради чая сожгли мою последнюю рубаху, меня нисколько не расстроило.

– А рубаху‑то зачем было жечь? – не понял я.

– Как зачем? Там нет ни чайника, ни кипятильника, даже розетки нет. Воду кипятили на огне, моя рубаха вместо дров пошла.

– Да ладно, и че нормальный чай получился?

– А почему нет‑то? Костром пахнет!

– Ну да, скажешь тоже, – усмехнулся я. – Я одного не могу понять, как он там оказался, чай с табаком?

– Привет из прошлого. Тот, кто сидел до нас в этой камере оставил.

– Зачем под пол‑то прятать?

– Чай, сигареты там под запретом были, если мент найдет – отберет, да еще и отдубасит. Вот он и зарыл. А воспользоваться почему‑то не успел.

Я посмотрел на тлеющую сигарету, медленно затянулся и долго не выпускал дым из легких. Как же мы все‑таки никчемны – начинаем ценить что‑то лишь тогда, когда нас этого лишают. Мое праздничное настроение сразу куда‑то подевалось, и я, отмахиваясь от предложений «съешь еще вот это», вышел из‑за стола и лег на шконку, аппетит пропал тоже.

По телевизору шел какой‑то новогодний концерт, очередная вариация «Голубого огонька» – звезды отечественной эстрады исполняли свои новые и старые популярные песни, в перерывах поздравляя страну и друг друга с Новым годом: широкие объятия, поцелуи в обе щеки, поклоны до земли. Лицемеры. Такая наигранная любезность и благодушие! Это же все читается на лицах, как они этого не видят? Сидят в зале и аплодируют. Ну, ладно, это на камеру, это статисты, могу понять. Но люди перед экраном телевизора, добрая половина этой страны, куда они смотрят? Голубой огонек. Лучше бы просто пели, так хотя бы не врут.

Из этих размышлений меня вывел Большой:

– Игнат, айда сюда!

Сев рядом, я увидел, что он держит в руках зажженную сигарету и пластиковую бутылку.

– План куришь?

– Да, – сказал я после секундной паузы.

– Братва угостила. Хороший говорят, на, держи.

Я взял бутылку, наполненную дымом, с боку которой было небольшое прожженное отверстие.

– Тяни… Да че ты делаешь?! Пробку открути!…

Я закашлялся, из глаз брызнули слезы. Дым был таким крепким и таким тяжелым, что я не мог держать его в легких.

– О‑о‑о, а говоришь, что куришь. Че первый раз?

– Да не… – выдавил я, вытирая слезы, – план просто хороший.

– Ну да, тувинский! – Большой открутил пробку и быстро вдохнул.

Он не выпускал дым долго, а потом широко открыл рот и медленно выдохнул его большим серым облаком. Как Змей Горыныч. Только голова одна. Я попытался сдержать улыбку, но у меня это получилось плохо, и я прикрыл рот рукой, а изо рта стали вырываться короткие сдавленные смешки. Большой смотрел на меня и улыбался во весь свой широкий рот. Или пасть.

– Во, другое дело! А то ходишь смурной, голову повесил. Отдохнуть хоть маленько надо.

В голове зазвучало что‑то похожее на гул. Или не на гул. Слова Большого отдавали эхом. Сидеть стало тяжело.

– Расслабься, иди полежи. Ну, в смысле не полижи, а полежи! – сказал Большой и дико расхохотался.

Я, не очень поняв юмора, на ватных ногах встал и поплелся к себе. Упав на шконку, я поправил под головой мягкую подушку. Как хорошо. Каждая моя мышца, каждый мой мускул расслабился, легкость в теле была такой, что я был готов взлететь. Улыбка отказывалась покидать губы, а под закрытыми веками расцвела красочная палитра. Не знаю, сколько времени я пролежал, наслаждаясь этим волшебным моментом, как вдруг услышал до боли знакомую мелодию. Пульс начал биться быстрее и отчетливей, жар вспыхивал пламенем где‑то между животом и сердцем. Каждая строчка, каждое слово песни пробуждали во мне все новые и новые воспоминания. Память рисовала яркие, отрывочные картины и кружила меня в своем водовороте.

«…давай вот так посидим до утра! Не уходи – погоди, мне пора, и если выход один впереди, то почему мы то холод, то жара…»

 

######

 

Время. С начала сотворения этого мира, с момента как мировые часы начали свой ход, оно движется с одинаковой скоростью. Человек не в силах его ускорить, замедлить или остановить. Но человек существо поистине хитроумное, он найдет выход из любой ситуации. У нас есть одно замечательное свойство – восприятие. Оно способно творить чудеса. Оно может день превратить в месяц, а месяц – в годы или наоборот – год покажется нам одним днем.

Праздники, что интересно, тянутся очень медленно. Не единичные дни рождения, а длинные майские или новогодние недели. После двух‑трех дней веселья время как будто останавливается – сбивается привычный ритм жизни. Мы, сидя в камере, хоть и не ходили на работу, и праздники мало чем отличались от наших будней, все равно чувствовали, что что‑то идет не так. Изменилась однообразная телепрограмма, изменился ставший уже привычным график дежурств надзирателей – здесь обращаешь внимание на все.

Я сидел и щелкал пультом от телевизора, не зная, чем себя занять, и, судя по скучным лицам сокамерников, их настроение мало чем отличалось от моего. Когда я понял, что пошел уже по третьему кругу, то бросил эту пустую затею и отдал пульт Руслану. После недолгих раздумий я решил почистить и без того чистую раковину.

– Пойду пошоркаю светланку! – сказал я, чтобы хоть как‑то разрядить обстановку.

– Сильно не зашаркивай, девка общая, – кисло улыбнувшись, поддержал Домик.

Когда раковина сияла белизной настолько, что на ней уже не было ни единого пятнышка, развода или чего‑то еще, что можно было оттереть, я вытер руки и присел на шконку к деду. Тому самому, кого все так и звали – дед. Одетый в старый заношенный спортивный костюм, небольшого роста, но с большим животом, он лежал, закинув руку за голову, и читал газету. Добродушный старичок, этакий божий одуванчик. Сломанные, перемотанные синей изолентой очки в толстой оправе дополняли образ.

– Что пишут?

– Ничего хорошего, – ответил он, с хрустом сложив газету. – Опять кризис ожидается. Сначала разворуют страну, а потом с умным видом заявляют: «Инфляция! Коррупция!».

– Проституция.

– Она самая! Политическая проституция. Ебут друг дружку, а деньги в кружку! Все довольны, один народ голодает!

– Не говори, деда, ой, не говори, – сказал я, раскрыв пачку и протягивая ему сигарету. – Самого‑то за что прикрыли? Бабку свою небось того?

– Ты бабку мою не тронь! Она у меня умница. За всю жизнь ее пальцем не тронул. Она мне блинов домашних напекла – хотела сюда передать, а ей говорят: «Нельзя, не положено». Уроды. Бабка с этими блинами потом назад на электричку потащилась.

– Почему не положено‑то?

– Скоропортящийся продукт. Как будто я их хранить буду. Да мы их в тот же вечер сожрем! Как будто они этого не понимают. Уроды.

– За что же тебя тогда?

– Двести двадцать восьмая. Наркотики.

– Тебя? За наркотики?! – я с удивлением уставился на деда. – Что, дедуля, балуешься иногда?

– Ты что, внучек, совсем ебанулся? Я эту дрянь за всю жизнь в руках не держал. Это вас, молодежь, сейчас от нее за уши не оторвать.

– Ну, не знаю, как молодежь, сам не любитель. Так, как тебя угораздило за наркоту влететь?

– Ой, сынок, это долгая история, слушать замучаешься.

– Ничего я не замучаюсь, рассказывай, мне интересно, – я уселся поудобнее и положил пачку сигарет между нами на шконку.

– Задумал я купить иномарку. На свое горе. Нет, ну а что? Мы с бабкой в частном секторе живем, еда – все свое, огород садим, одежда, что нам со старой – доносим уж то, что есть, а пенсии у обоих немаленькие. В общем, денег скопилось прилично. Меня мой москвиченок задолбал. Ей‑богу, задолбал. Перед каждой поездкой я его минимум час уговаривал, а он, неблагодарный, через раз заводился. В итоге решили. Нашел я по объявлению тойоту старенькую. Ну, как старенькую – помоложе моего москвича будет. Вот только ехать за ней далеко надо – хозяин в Рубцовске живет.

– Деда, это все, конечно, интересно, но ты мне чего рассказываешь? При чем тут наркотики?

– Да ты слушай, не перебивай! Это… Где я остановился?

– В Рубцовске, – улыбнулся я.

– А, ну! Приезжаю я к хозяину, мы документы переоформили, деньги я уплатил, все довольны. Я нарадоваться не могу на свою красавицу – заводится легко, идет тихо, тормозит быстро. Вот тока черная вся, даже стекла тонированные, но, думаю, ничего – домой приеду, сниму.

Я уже пожалел, что начал этот разговор – старому просто поговорить не с кем, вот он и нашел свободные уши. Еще и все сигареты мои сдолбит – уже за третьей полез.

– Я довольный сажусь в машину и еду домой. Как на трассу выехал, пост проехал, вижу – за мной двое пристроились. Один окошко открыл и рукой машет, мол, остановись! Ну, я‑то не дурак. Кто такие, думаю, чего им надо, и по газам. Они за мной. Подрезать хочет, слева обойти, но я не даюсь. Хорошо – трасса пустая была, так бы точно добром не кончилось. И тут на повороте – хорошо, что на повороте – я скорость сбавил, слышу взрывается что‑то под капотом. Это шины разорвало, на дороге ежа растянули. Ну, и меня понесло… Ба‑бах! В дерево врезался, смотрю, они бегут. Все, думаю, конец. Машину заберут, а меня под этим деревцом‑то и закопают. Из салона выдернули. Мордой в асфальт – хрясь! А за спиной наручники защелкнули. Сначала меня обыскали, а потом машину давай шмонать. Я глаза закрыл, молитву про себя читаю. И тут начинается самое интересное.

Я смотрел на него и уже не перебивал.

– Рация. Я услышал, как зашумела рация… «двести первый двухсотому – объект задержан. Двухсотый принял, оформляйте». Глаза открываю, вижу – там уже машин понаехало, народу столько, все в гражданском, но я слышу – позывные‑то милицейские! Из моей машины все сиденья повыкидывали и копаются там втроем. Так, думаю, не бандиты, уже хорошо, значит не убьют. Короче, лежу я там, а они все шмонают и шмонают. Смотрю – нервничать стали, взад‑вперед ходят, то к своей, то к моей машине, по рации с кем‑то связываются. Тут один садится к себе и уезжает. Не было его, наверное, час. Я все лежу, ко мне уже даже никто не подходит. А когда он вернулся – рукой махнул, и все собираться стали. Меня прямо в наручниках на заднее сиденье закидывают и увозят в ментовку. Там следователь говорит, что в моей тойоте нашли мешок анаши.

– Ты что машину не проверил, прежде чем ее купить?

– Картофельный мешок! Представляешь размер? Да это с половину тебя! – дед затряс головой так, что очки его слетели на нос. – Конечно, проверял машину, не совсем уж дурной. Но никакого мешка анаши там не было, понимаешь, не было!

– Деда, ты меня, конечно, извини, но я тогда вообще нихера не понимаю. Откуда он тогда взялся?

– Я тогда тоже ничего не понял. Возмущался, кричал, скандал им там устроил, но они как будто не слышали. Двести двадцать восьмая, часть третья, в особо крупных размерах, получите, распишитесь. Когда меня в КПЗ закрыли, там конвоир молодой был, щегол еще совсем, ну, вот он и шепнул мне. Я там такой кипиш закатил – в камеру идти не хотел, вот он и пожалел старика. Короче, им поступила информация, что по этой трассе будут перевозить большую партию наркотиков. Ну, а тут я на своей тонированной тойоте. Не знаю, почему они меня на посту не остановили, а может хотели, просто я проглядел. А когда начали догонять, то увидели, что я газу прибавил. Ну, дальше ты знаешь. Никаких наркотиков у меня, естественно, не было, а у них погоня, использование спецсредств и жесткое задержание. Да еще и погоня эта заснята на камеры, которые вдоль трассы установлены. Они не могли это так оставить.

– И они решили подбросить тебе анашу, тем самым, оправдав твое задержание…

– И залатать дыры в своей работе. Настоящий‑то перевозчик спокойно проехал мимо, все были заняты мной. А так – они на информацию отреагировали, перевозчик задержан, наркотрафик перекрыт. Все довольны.

– Охренеть. И нельзя ничего доказать?

– Уже два года пытаюсь, следствие все тянется и тянется. Они, наверное, уже сами не рады. Ну, там, правда, по делу черти че выходит. Утверждают, что были соблюдены все правила задержания, что на скорости сто восемьдесят километров в час они предъявили мне удостоверение работников милиции, прислонив его к лобовому стеклу, а я должен был его увидеть и остановиться.

За спиной раздался щелчок, и я вздрогнул. Это открылась «кормушка», пришло время ужина. Вот же только обедали, как быстро время пролетело. Я пошел за своей чашкой, есть хотелось ужасно.

 

######

 

Большой поехал на суд. На приговор. Увели его как обычно после вечерней проверки, но ждали мы его уже следующим вечером. Он судился в городе, а такие этапы не длились больше суток.

Наступили морозы, мы уже третий день не ходили на прогулку – за окном было реально холодно. И холод проникал в камеру через это самое окошко. Щели в нем были такого размера, что мы затыкали их кусками старого одеяла. Стало немного теплее, но все равно ходить без шерстяных носков никто не рисковал. Тридцать градусов мороза – это не шутки. Отогревались мы традиционным напитком – чаем. И согревал он куда лучше, чем спиртное. Водка – лучшее средство для согрева? Это оправдание для алкашей.

– …и вот мы такие едем, ночь уже, луна высоко, на улице никого, как вдруг – на, тебе! Лошара какой‑то стоит на остановке, точно наш клиент, – рассказывал Руся очередной свой подвиг. – Ну, мы такие останавливаемся, к нему: «Хобана, пацанчик, есть позвонить?»…

Тут загремел «робот», и гнусавый голос объявил, что мне надо собираться к адвокату. Они там как на подбор: один гнусавый, другой шепелявый, третий вообще че‑то мычит – урод на уроде, короче. Специально что ли таких набирают, или просто нормальный человек никогда не пойдет работать в эту систему, не знаю. Додумать эту мысль я не успел, потому что уже пора было выходить в коридор.

Оказавшись в комнате, предназначенной для встречи с адвокатом, я присел на свободный стул и оглядел обстановку. Помещение было большое, по центру разделенное непроходимым препятствием – стеной, половина которой была прозрачной – какой‑то углепластик. Вдоль этой стены стояли стулья, на которых сидели мы, зэки, а на той стороне напротив были адвокаты, наши защитники. Мой еще не пришел, и я стал аккуратно рассматривать присутствующих.

Адвокаты были молодые, старые, дорого или просто одетые, мужчины, женщины, горячо что‑то доказывающие и махающие руками или спокойные как глыба – типажей было много. В отличие от нас. Мы все были похожи, и дело было не только в бритых головах. Глаза. У всех, абсолютно у всех, более явно или более скрыто, в глазах горела надежда. У кого‑то она полыхала ярким пламенем, а у кого‑то уже тлели последние угли.

Спустя пару минут появился и мой защитник. Поздоровавшись, он надел на нос узкие очки и, положив папку на стол, принялся раскладывать перед собой документы.

– Ситуация сложная.

Раздался шелест сотни бумаг моего уголовного дела. Я застыл и не сводил с него глаз.

– После смерти потерпевшего дело было отдано под контроль прокуратуры, а это… несколько усложняет нашу задачу.

Я сглотнул.

– Ты уже в курсе, как они на тебя вышли?

– Понятия не имею. Как?

– Подельник.

– Степа?

– Это он тебя сдал.

Волна колющей мелкой дрожи прошла от макушки до пяток. Как обычно бывает, когда происходит то, что ты не мог себе представить. То, что считал невозможным. Это не укладывается в голове, и мозг отказывается этому верить. Я откинулся на спинку стула и тупо смотрел перед собой. Меня как будто оглушило.

Дальше все было как в тумане: он что‑то говорил – я соглашался, не особо вникая в смысл. В памяти осталась лишь последняя прощальная фраза: «Ждать худшего, надеяться на лучшее». Где‑то я уже это слышал.

Вернувшись в камеру, я завалился к себе на шконку и закрыл глаза. Пытался все обдумать, осмыслить, понять логику событий, но ничего не получалось. Мешало одно. Обреченность. Мне не давало покоя чувство, что с каждым днем я все меньше и меньше верю в то, что меня скоро освободят. Наверное, нечто похожее переживают люди, утратившие веру. Ничего не происходит, просто перестройка сознания. Не знаю, сколько я пролежал так, помню, что отказался от обеда, на предложение чифирнуть отвечал мотанием головы и много курил. Лежа, стряхивал пепел в пустую пачку. Подняться меня заставила только вечерняя проверка.

Зайдя назад в камеру, я увидел, что Руся суетится возле стола – раскладывает конфеты и варит чай. Точно, вот‑вот должен был вернуться наш смотрящий, я и забыл. Действительно, прошло не больше получаса, как открылся «робот», и, широко шагая, в камеру зашел Большой.

– Здорово, каторжане!

– Здорово! Здорово, Большой! – хором ответила ему камера.

Сняв куртку, он быстро скинул ботинки и, пройдя до своей шконки, присел, обведя всех взглядом.

– Восемь.

Молчание длилось недолго, после которого все наперебой стали сыпать утешениями и ругать российские суды. Большой слушал все это со спокойным лицом, а когда словарный запас утешителей закончился, и банальные громкие фразы стали повторяться уже в третий раз, он поднял руку, и все сразу замолкли.

– Меня через десять дней увезут. Смотрящим за хатой я оставляю Игната.

 

######

 

Следующие десять дней я не отходил от Большого. Стоило ему только проснуться, как я уже был тут как тут со своими вопросами. Меня интересовало все: как поступать в той или иной ситуации, как вести себя при определенных обстоятельствах, что значит то, как понять это… Я старался не упустить ни одной мелочи. Даже спать стал меньше, лежал без сна, прокручивая в голове все знания.

Если честно, эта новость повергла меня в шок, но я быстро мобилизовался. Камера, к моему удивлению, отреагировала на это спокойно, я ожидал как минимум негодования или возмущения. Лишь только Домик то ли кашлянул, то ли крякнул в кулак. И все.

Большой уехал, и я перебрался на его шконку. Пересчитав общак, я сверил его количество с записями в «тачковке» – аналоге бухгалтерской сметы – и, увидев, что все ровно, сигаретка к сигаретке, облегченно выдохнул и посмотрел на сокамерников. Домик спал, отвернувшись к стенке, дед уже на пятый раз перечитывал свою помятую газету, Руслан лежал на пятаке и смотрел какое‑то кино, таджик Федя пытался отшоркать от своей кружки въевшийся чифир, Коля, тридцатилетний наркоман, долговязый и сутулый, что‑то искал в своем матраце и еще, и еще… Все они были старше меня, многие из них были судимые и имели не по одной ходке – и за всеми этими людьми мне предстояло смотреть.

Но страшно было только на словах. Кроме толстого, мягкого матраца и верблюжьего одеяла, которое осталось по наследству от Большого, никаких различий я не заметил. Все относились ко мне точно так же, по‑свойски. Я поймал себя на мысли, что новый статус может дать мне повод зазнаться, и поэтому стал более пристально следить за собой. Медленно, но верно я входил в новый образ жизни.

Все шло своим чередом: прогулка, круглосуточный просмотр, сон в любое желаемое время, сигареты и чай, чай и сигареты. Из этой плывущей обыденности выводило, пожалуй, только одно – Домик болел. Он болел сильно, и это уже нельзя было не заметить. Я подошел к нему на прогулке, свежий воздух как‑то сразу придавал ему сил и возвращал блеск глазам.

– Доброе утро, дядя Вова.

– Доброе, доброе, – улыбнувшись, ответил он.

– Что у тебя с судом, приговор скоро?

– Не‑ет, ты что, еще долго прокатают, дело сложное. Да мне, в принципе, разницы нету, где сидеть… и где помирать.

– Ты помирать собрался? Рано тебе еще. Здесь же есть санчасть, врачи, в крайнем случае, на больничку вывезут – подлечат.

– Ой, Игнат, не говори, если не знаешь. Да и не дай Бог тебе узнать. Медицина здесь… Ну, вот ты сам подумай, какой нормальный врач пойдет работать в эту систему, где нет нормального оборудования, нормальной зарплаты, да еще и пациенты – зэки? Идейный? Сейчас таких нет.

– А чем ты болен?

– Гепатит це у меня с восьмидесятых годов, поймал через иголку. До сих пор помню того ублюдка, который мне тот шприц подсунул. Он в могиле давно, а я вот мучаюсь. За столько лет болезнь обострилась, и у меня уже предциррозное состояние.

– Ух… – выдохнул я, – серьезно.

– Не то слово, Игнат, не то слово. Ты, кстати, решил, чем заниматься в зоне будешь? Дальше блатовать попрешь или так, работать по‑серенькому?

– Не знаю, дядя Вова, честно, – сказал я и замолчал. – А ты бы что посоветовал?

– Я? Это твоя жизнь, твоя судьба, тебе и решать. Что ты хочешь от жизни?

 

######

 

В какой‑то из дней к нам в хату завели новенького. Это был молодой парень, одетый по последней сибирской моде. Прическа была еще моднее, как минимум по моде московской. Он стоял возле входа и жался к двери, боясь пройти в камеру.

– Здорово были! Не боись, заходи, чего встал? – я сидел у себя на шконке, закинув ногу на ногу.

Парень разулся и неуверенно прошел на пятак. Испуганными глазами он глядел по сторонам и после недолгих раздумий присел на пол.

– Как звать?

– Сергей.

– Русика там толкните! Че он спать полюбил? Опять до утра какую‑то шляпу смотрел, кто курсовку писать будет? – я перевел взгляд на этапника. – Первый раз сидишь? Хотя можешь не отвечать – вижу, что первый. Сам городской?

– Да, в центре жил.

– Это тоже заметно.

– Погоняло у тебя есть?

– Нет…

– А надо бы. Как в тюрьме без погоняла!

Наконец появился заспанный Руслан. Широко зевая, он протер глаза и, развернув перед собой тетрадный листок, по‑турецки сел на пол. Пока он записывал данные новенького, я с интересом разглядывал этого парня. Хорошо одет, видать – из приличной семьи, в ухе виден прокол – это след от серьги, мусора ее, естественно, сняли, пальцы тоненькие, ручки худенькие, музыкант, наверное, и скорее всего, студент. Кого‑то он мне напоминает. Когда Руслан закончил, я спросил:

– За что же тебя такого посадили?

– Да меня подставили. Девчонка одна наговорила.

– И что, интересно, она на тебя наговорила?

– Все так странно получилось… В общем, встречался я с одной, а переспал с ее подругой, которая мутила с нашим общим знакомым. Моя как узнала – у нас ругань, скандал. В итоге разбежались…

– Нахера мне твоя Санта‑Барбара? Сидишь за что?

– Статья сто тридцать первая.

– Опа! – я хлопнул ладонью по колену. – Вот оно как оказывается! Насильник! Статья‑то стремная. Знаешь, что раньше с такими делали?

– Знаю… – голос его дрожал.

– С тобой бы даже базарить не стали, – подключился Руся. – Игнат, ему чай‑то варить?

– Варить, – ответил за меня Домик. – Руслан, делай все как надо, а ты, Игнат, иди‑ка сюда.

– Что‑то не так? – спросил я, когда присел с ним рядом, хотя уже понял, о чем он хочет поговорить. И он похоже это понял, потому что несколько секунд серьезно смотрел на меня своими голубыми глазами, а в конце улыбнулся и понимающе кивнул.

– Ну, вы даете, шпана! Накинулись на человека. Дело не в статье, а в поступке. Сам же этих куриц знаешь, что у них в голове творится, такого натворить могут. Чаще всего одних ее показаний достаточно, чтобы возбудить дело, доказывай потом, что ты не Чикотило. Никто от этого не застрахован. А так просто крест на человеке ставить нельзя, тут разобраться надо. Вот глянь на него – ну, какой из него насильник? А если даже и так, время покажет. Долго тут никто скрываться не сможет. Не упускай ничего из виду. Рано или поздно правда все равно всплывет.

Я достал из пачки сигарету и закурил, отвернув голову.

– Или есть еще один вариант – менты. Это только в кино Глеб Жеглов подкидывает карманнику кошелек, а в жизни все происходит не так живописно.

– А как? – заинтересовался я. – Расскажи.

– Ты ведь слышал, как в сталинские времена так называемых врагов народа садили по пятьдесят восьмой статье – политической. Это очень удобно: есть неугодный человек и его надо убрать, людей, которые подтвердят, что слышали, как он ругал генерального секретаря, найти несложно – хоть в очередь выстраивай. И все. Человека нет.

Я медленно курил и слушал, склонив голову на бок.

– Дальше ситуация в стране немного изменилась, так просто гробить народ уже не позволяло время. Но неугодных людей меньше не стало, и от них надо было как‑то избавляться. Сто тридцать первая, в то время сто семнадцатая статья – изнасилование. Запугивают знакомую или просто находят какую‑нибудь вербованную блядь – достаточно всего одной ее подписи. Раньше ведь не было никаких точных экспертиз. Да и кому это надо? Пусть она даже потом и поменяет показания, уже не важно – осудят по первым. И все. Человека опять нет.

Выпустив дым, я затушил сигарету и пристально смотрел на Домика.

– Ты хочешь узнать, как избавляются от неугодных людей сейчас? Вижу, что хочешь. Все стало намного проще, Сталин бы позавидовал – не надо искать никаких внимательных соседей или затраханных блядей, просто у тебя в кармане находят героин. И все. Человека снова нет.

– Неужели все так просто?

– А ты знаешь, за что Большой получил восемь лет?

– …

– При задержании у него в кармане обнаружили два грамма порошка. Особо крупный размер. Что ты на меня так смотришь? Конечно, это не его. Мусора знали, кто он и чем занимается, но доказать ничего не могли, вот и нашли способ отправить его за решетку.

– Но как судья в это поверил? Большой же не колется, он спортсмен.

– Ха, ты такой наивный. Сам не колется – значит торговал. Им так даже лучше, – Домик вздохнул. – В этой стране всегда будет политическая статья.

Как я не видел? Наверное, потому что это меня не касалось. Другое дело, что и думать в этом направлении мне не хотелось. Что это? Результат работы политических институтов или я просто такой тупой?

– Ты сам то за что сидишь?

– Ну как за что, за разбой.

– Разбой, – повторил Домик. – Бакланка иными словами. По нашей жизни это тоже никогда не приветствовалось. А у вас еще и труп. Что вы натворили?

– Но я не хотел… Никто этого не хотел.

– Бог тебе судья, Игнат.

Сережа сидел на пятаке и курил тонкую сигарету. Я подошел, и он поднял на меня испуганные глаза.

– Меня зовут Игнат, – сказал я, и мы пожали друг другу руки.

 

######

 

– … а они были лучшие подруги с первого класса. Считались лучшими на курсе. Красивые телки, правда суки конченные.

Было холодно, поэтому мы двигались быстро, засунув руки в карманы. На Сереге была черная кожаная куртка, остроносые туфли и белая шапка. Ну, хоть волосы из‑под нее больше не торчали – утром мы обрили его налысо.

– Они мне так отомстить решили. Насмотрелись молодежных сериалов или книжонок начитались всяких, сами бы не додумались. А может знакомый наш общий подсказал, чья подруга была… вендетта.

– А ты вообще, чем на свободе занимался?

– В институте учился. Первый курс.

– Ясно, то есть от этой жизни далекий.

– Ну, теперь‑то уже нет, – попытался пошутить он. Уже хорошо.

Вернувшись домой, я сразу же поставил чайник – мы изрядно замерзли, да и хотелось уже как‑то взбодриться.

– Как бы твоя история ни закончилась, до суда ты будешь здесь, так что основные моменты тебе знать надо, – сказал я, келешуя чай.

– Крепкий? Не, я не буду.

– Как не будешь?!

– Мне он не нравится, тошнит с него.

– Да это только по началу, потом знаешь, как бодрить будет!

– Блин… Да нет, спасибо, я лучше кипяточком разбавлю.

– Ну, смотри… – растерялся я.

Допив чай, мы сели у меня на шконке и закурили. Я рассказывал ему азы нашей жизни, то что когда‑то объясняли мне. Он внимательно слушал и хмурил брови.

– … мужик – это опора воровского мира, на мужиках держится все. Мы должны всячески поддерживать общее и воровское. Красные или козлы – это вся остальная чесотка. Им чуждо все нашенское, они могут жарить друг друга, не снимая штанов. Ну и петухи, о них я тебе уже рассказывал. Черный с красным и тем более с петухом пить из одной кружки или курить его сигареты никогда не будет, а красный не будет с петухом. Иначе сразу замастится – масть сменит и станет таким же как он.

– Почти как в древней Индии.

– Что именно? – не понял я.

– Деление на касты. У них были брахманы, кшатрии, вайшьи и шудры, между которыми существовала определенная субординация.

– Типа брахман с шудром чифирить не сядет? – рассмеялся я.

– Ха‑ха! Точно! Шудры – это вообще низшая каста. Неприкасаемые. Они делали всю черную работу, как ваши обиженные. Конечно, с ними никто из одной кружки не пил.

– Прикольно. Они тогда тоже по жизни жили. А брахманы – это типа как воры?

– Брахманы были жрецами. Они имели неограниченную власть, им везде был почет и уважение. Индийский народ, зараженный этой идеей, считал их наместниками, живым воплощением богов на земле, – Серега хитро улыбнулся, – без пяти минут Бог. Все по жизни.

– В институте, говоришь, учился?

– Только поступил на первый курс. Даже полгода не отучился.

– На исторический факультет, как я понимаю?

– Ага, в пединститут. Нас парней на одну группу двое было, остальные девчонки. Прикинь!

– Да знаю я, заезжали как‑то с пацанами в ваши общаги. Хорошо отдохнули!

– Да‑а… – потянувшись, протянул он. – В такой компании не учеба, а одно удовольствие.

– Только ты на первом же экзамене провалился.

– Будет пересдача, – холодно ответил Серега, – я этого так не оставлю. Если что, папа поможет.

– Надо выйти сначала.

– Я про это и говорю.

Решительный блеск его серых глаз подсказал мне, что переубеждать его смысла нет, и я решил сменить тему:

– Самые клевые телки были у вас во втором общежитии.

– А в первом чем хуже?

– Там вахтерша строгая, не все так просто.

– Так вы к кому ходили, к вахтершам что ли?

Мы весело хохотали и потом еще долго спорили, где же все‑таки были лучшие телки.

– Игнат, а у тебя самого‑то девушка есть? Ну, в смысле, не телка, а девушка?

– Нет.

– Я имею ввиду не сейчас, а на воле. Была?

Я с силой сжал кулаки и смотрел как белеют мои костяшки.

 

######

 

Через пару дней Серега уехал на свой первый этап. Как‑то быстро начало работать следствие – видать та девчонка на месте не сидит, сильно хочет его на зону упрятать. Обсудив возможные варианты исхода, которые варьировались от трех до восьми, мы доели жирный обеденный суп и упали по шконкам смотреть телевизор. Шел старый американский боевик, который только здесь я смотрел уже три раза. Но всем нравится – пусть глядят, может что‑нибудь новое увидят. Отдав Руслану пульт, я развернул одну из дедовских газет, которые взял у него вчера – хоть почитаю, делать было реально нечего. Принятие закона о материнском капитале, планирование стройки олимпийских объектов в Сочи, забастовка французских студентов, не смешные бородатые анекдоты, разгаданный кроссворд, дата печати и количество тиража – я прочитал буквально все. Посмотрев на часы, я увидел, что прошло всего лишь полчаса. Расстроенно вздохнув, я дернул из стопки самую яркую газету – что‑то о российских знаменитостях.

– Игнат, может че другое посмотрим? – развязным голосом спросил Коля, тот самый длинный и сутулый наркоман.

– Да смотрите че хотите, мне‑то что? А я сейчас узнаю, о чем мечтает Максим и с кем спит Волочкова.

– Расскажешь потом, – сказал Домик, не отрываясь от экрана.

– Непременно, – я развернул газету и стал разглядывать фотографии бывшей балерины в откровенном купальнике. – Ух… Да здравствует российский балет!

Коля спрыгнул с пальмы и, чуть не сбив зазевавшегося Руслана, в два прыжка оказался возле меня и впился глазами в газету.

– Тише, тише, Колян, держи себя в руках! – улыбнулся я.

– Че держать‑то? Она страшная как моя жизнь… – говорил он, продолжая рассматривать фотографии.

– А тебе кто нравится, Пугачева? Ща найдем, она тут тоже где‑то была. Ты, кстати, чем‑то на Галкина похож.

– Издевайся, издевайся. С мое посидишь, я на тебя потом посмотрю.

– Че будет‑то? Наоборот, любая уродина красавицей должна казаться.

– Да у них, у наркоманов, все не как у людей, – поучительным голосом заключил Домик, на что Коля только фыркнул, не поднимая глаз от газеты.

Еще немного полистав станицы и не найдя там ничего интересного, я сказал:

– У кого‑нибудь есть ластик? Кроссворды разгаданы карандашом, их можно стереть и по новой гадать.

– Дед так и делает. Он как пятый кроссворд заканчивает, уже забывает, что в первом писал.

– Вот кому хорошо. На пяти кроссвордах весь срок протарахтит, – сказал Колян и как‑то испытующе посмотрел на деда. Странный взгляд, подметил я. Что он на него так смотрит? А тот лишь тихонько хихикал, грызя зубами коротенький карандаш. Фильм закончился под возгласы «шляпа, а не фильм», и после недолгого поиска по каналам мы остановили свой выбор на относительно новом фантастическом блокбастере. «На очередной шляпе» – успели подметить многие.

– Ты давно колешься? – спросил я у Коли.

– Лет десять, сразу как с армии пришел – начал.

– Бросить не думал?

– Бросить?! – он выпучил глаза. – Ты сам хотя бы раз опий пробовал? Нет? Вот. А если бы пробовал, не задавал бы таких глупых вопросов.

– Да ладно ты, не кипятись. Бросают же люди…

– Ты это по телику видел? Или в газете прочитал? Не верь. До поры до времени может он и думает, что бросил, но стоит только… Ай, блять, Игнат, нахер тебе это надо? – его мутные глаза вмиг стали ясными, а раздраженный голос жестко чеканил каждое слово. Слегка трясущимися руками он достал сигарету, хотя последнюю потушил пять минут назад.

– Сидишь тоже по политической? По двести двадцать восьмой? – аккуратно спросил я.

– Нет, какой из меня политический, – он медленно выпустил дым. – Все гораздо проще.

– Ну, так рассказывай, – я забрался с ногами на шконку, крутя в руке сигаретную пачку.

– Старого наркомана ментам посадить как два пальца. У меня десять грабежей и никакой политики.

– И ты, конечно, никого не грабил.

– Абсолютно в дырочку, – улыбнулся он. – В то время я сидел на большой дозе, летел по‑нашему. Прокалывал по пять грамм в день, не спрашивай, где я деньги брал – это уже другая история. Мусора, конечно, знали, но им ваще фиолетово – колюсь я, не колюсь, поэтому все было ровно. До тех пор, пока не пришла пора сдавать годовой отсчет и докладывать начальству о проделанной работе.

– И наркоман со стажем тут как раз кстати.

– Абсолютно в дырочку! Они дождались, пока я пойду к барыге, и взяли прямо около его подъезда! – он ударил кулаком в разжатую ладонь. – Заднее сидение, час в обезьяннике, одиночная камера КПЗ и никаких обвинений, дознаний, допросов – ничего.

– А ты на дозе.

– А я, бля буду, на дозе! Ни диком дозняке! Уже через час у меня начинается ломка. Кумарю так, что хоть на стенку лезь, – Коля сжал свой кулак. – А к вечеру я уже волком вою. Не могу ни есть, ни пить. Лежу, а меня всего выкручивает… ноги, руки… блять.

Я смотрел ему в глаза и видел, как он заново это все переживает.

– На следующий день вызывает опер. Еле живого, в холодном поту меня садят на стул, а он, паскуда, прямо передо мной на своем рабочем столе ставит пенициллинку с раствором. Слева кладет шприц, справа – бумагу с ручкой, – он сглотнул. – Говорит, у меня два варианта: назад в камеру болеть или подписать эти бумажки и тоже в камеру. Но только со всем прилагаемым набором. Я не сомневался в выборе. Да любой бы на моем месте не сомневался.

– И че, только ради того, чтобы уколоться, подписывать какие‑то явки, брать на себя чужие преступления, ломать себе жизнь? Ты же сам себя посадил. Надо было потерпеть, перекумарить и спокойно домой идти.

– А вот тут нихера не в дырочку! Если бы отказался – они оформили бы, что этот же самый героин они у меня при задержании изъяли. Все равно срок.

Я согласно кивнул, хотя внутри все‑таки сомневался. Мне кажется, Коля сам себя успокаивал, и чтобы хоть как‑то найти оправдание, убеждал себя, что выбора не было. Продержали бы пару дней и отпустили, другого такого найти не проблема. Одно слово – наркоманы. Так что, все абсолютно в дырочку.

Когда закончилась «очередная шляпа», мы стали готовиться к ужину. Уже скоро должен был вернуться Серега. Интересно, что у него там по делу, а еще интереснее было бы посмотреть, как он на это все отреагирует. Но прошел ужин, вечерняя проверка, а Сереги все не было. Странно, обычно к этому времени этапники всегда возвращаются. Вот на продоле загремели «роботы» – это их стали разводить по хатам. Ну, наконец‑то, сейчас и наш вернется. Но тут все звуки смолкли, и на продоле вновь воцарилась тишина. Что‑то тут было не так. Переглянувшись с Русей, мы поняли друг друга без слов. Он подошел к «роботу» и стал стучать по нему железной ложкой. Когда подошел дежурный, он спросил у него, где человек, который уезжал с нашей камеры.

– Выпустили под расписку.

 

######

 

Наступила весна. Вообще, я заметил, чем дольше я здесь находился, тем быстрее летело время. Вот же вроде недавно Новый год отмечали, да и сел я вроде не так давно.

Первые, еще не теплые, но такие приятные лучи солнца пробивались к нам в камеру сквозь решетку и иней. Старые куски одеяла, которыми мы затыкали щели, примерзли к окну, и мы отрывали их, чтобы впустить хотя бы пару лучиков. Я еще раз убедился, что мы начинаем ценить что‑то, когда теряем это. Раньше мне не было никакого дела до этих лучиков, зеленых листочков и прочих прелестей жизни, я просто не обращал на них внимания. И лишь только сейчас я остро ощутил, как же мне их не хватает. И мы ходили гулять даже в дождь. Пускай под ногами лужи, а с неба льет как из ведра, зато мы полной грудью вдыхали этот пьянящий весенний воздух, который пробуждал в сугробах памяти такие яркие подснежники воспоминаний.

У меня закончилось следствие, и началась подготовка к суду. На этап я стал ездить чаще, но со Степой мы больше не виделись – нас садили по разным боксикам и стаканам. Строгая изоляция. Это делается, когда между подельниками возникают терки – в нашем случае он меня сдал – и во избежание конфликтной ситуации они не пересекаются до самого суда, а иногда и там сидят по разным клеткам. Одна система. Если что‑то становится известно одному звену, об этом сразу же узнают все зависящие. Хотя это было ни к чему – зла я на Степу не держал.

Деду дали семь лет. Но в лагерь он не уехал – жена наняла хорошего адвоката, по жалобе которого приговор вместе с делом развалился в пух и прах, и было решено назначить новое судебное заседание. Дед, конечно, был очень доволен и превозносил свою бабку до небес, угощая всех привезенным ею салом.

Руся ждал приговора, на прениях сторон прокурор запросил ему пять с половиной лет. Исходя из опыта, это означало, что судья выпишет ему четыре – четыре с половиной, максимум пять лет. И он тоже был доволен – не мог усидеть на одном месте и трещал без умолку. Хотя он, по‑моему, был таким всегда.

У Домика до сих пор шло следствие. Еще бы – ему вменялось участие в организованном преступном сообществе, а такие дела затягивались на годы. Причем ему там отводилась роль лидера. Никогда бы не подумал, что бандитский главарь выглядит так. Тем, кто его не знает, могло показаться, что перед ними какой‑нибудь учитель географии. Добродушный облик внушал доверие.

А вот у Феди следствие проходило на неизвестной нам стадии. Когда кто‑нибудь пытался узнать у него как продвигается дело, он «включал Равшана», и его таджико‑русский диалект невозможно было понять. Наркоторговцев в тюрьме не любят и могут даже поставить на бабки, а у него, видимо, рыльце было в пушку.

Коля, оказывается, помимо десятка грабежей подписал себе еще два разбоя, о чем он рассказал нам, когда вернулся с последнего этапа.

– Вот гондон! А говорил там только легкий гоп‑стоп.

– Ты даже не читал, что подписываешь?

– Я кумарил, как пес! Мне было как‑то не до чтения. Поверил ему на слово и теперь буду сидеть за того отморозка, который отобрал пенсию у двух бабуль, брызнув им в лицо из газового баллончика.

– Ты сам этого хотел.

– Да… – в его глазах, что бывает крайне редко, появилось какое‑то подобие сожаления. – А сейчас я домой хочу.

Ночью по телику не было ничего интересного, и я хотел было уже лечь спать, как ко мне на шконку присел Коля. Сожаления его глаза больше не выражали, в них было что‑то другое.

– Игнат, ты че, спать? Время детское. Смотри, че у меня есть.

Он достал из кармана сигареты, высыпал все на газету и, внимательно разглядывая, начал перебирать их одну за одной. Найдя нужную, он разломал ее пополам и, вытряхнув содержимое, нашел в куче табака три жирных башика плана.

– Не спрашивай только, как они у меня оказались. И не смотри на меня так! Будешь – нет?

Я кивнул и он, достав из‑под шконки пластиковую бутылку, принялся сооружать уже знакомую мне конструкцию. Когда мы все скурили, я забрал у Руси пульт и включил музыкалку. Я всегда любил музыку, а когда ты «под этим делом» – слушать ее одно удовольствие. Тогда любая песня кажется «атмосферной», она как будто поглощает тебя, наполняет каждую клеточку, ее ритм становится ритмом твоего сердца, ты слышишь каждый играющий инструмент и даже можешь разложить мелодию по партиям. Ну, а вокал… Если текст наполнен хоть каким‑то смыслом, а голос женский, то кажется, что это ангел поет тебе божественную проповедь.

– Игнат!

– А?

– Не висни! – Коля крутил в руках спичечный коробок, смотрел на меня и улыбался. – Ну, как ты? Нормуль?

– Ваще кайфово, хороший план!

– Хороший? Да ты не прикалывайся. Наша «сибирка». Слабоватый.

– Ну, я и говорю.

«…еще чуть‑чуть и прямо в рай, и жизнь удалась, итс э бьютифул лайф! Все завидуют пускай, и жизнь станет в кайф, итс э бьютифул лайф!…»

Я откинулся на подушку и расслабился.

– А если бы я тебе героин предложил, ты бы стал?

– Нет, ты че! Я вообще никогда не кололся!

– Да ты и не курил никогда.

 

######

 

А весна тем временем уже подходила к концу. Но это календарная, погода‑то уже давно стояла летняя, что для Сибири было большой редкостью. Окошко было постоянно открыто, но все равно в солнечные дни в камере уже было жарко. Что же тут будет летом…

Мы играли с Домиком в нарды. Последнюю неделю он чувствовал себя получше – медсестра каждый день приносила ему гору таблеток. Это кто‑то из братвы привез хорошие гепатопротекторы, в санчасти, естественно, таких лекарств не было.

– Дядя Вова, а ты на интерес раньше играл?

– Конечно! Сигареты, спички, носки, простыни… На что я только не играл.

– А есть что‑то такое, на что играть нельзя?

– На пайку – иначе можно так наиграться, что с голоду подохнешь. На здоровье – то, что там рассказывают про отрезанные пальцы и уши, это все сказки. Тем более, что играли «на жопу» – бред полный. Может бляди какие‑то и играли, но среди порядочных такого быть не могло. Вот если не рассчитаешься, другое дело – подставляй. И то сейчас уже так не карают.

– А как карают?

– Тоже ничего приятного, но никакой содомии. Это теперь по обоюдному согласию! – Домик весело рассмеялся. – А еще с недавних пор стало нельзя играть на спорт – отжимания, приседания и любые другие упражнения.

– Почему нельзя?

– Воры запретили. После того как один долбоеб проиграл восемьсот отжиманий на брусьях. Расчет до вечера. Где‑то на второй сотне он порвал связку и как ты понимаешь не смог рассчитаться вовремя.

– Жесть.

– Вечером он повесился. Чтобы не стать фуфлыжником. И он предпочел умереть.

– А… Да уж… Жизнь или честь… Есть же еще такие люди… А сейчас на что играют?

– На деньги в основном. На наличные или переводы делают на банковскую карту.

– Если научиться играть, можно освободиться богатым человеком.

Домик остановил руку, не кинув кубики, и посмотрел на меня исподлобья.

– Думаешь, потянешь?

– Не знаю… – я пожал плечами.

– Играть на деньги не так‑то просто. Это не каждому дано. Надо, во‑первых, учителя найти, да и стартовый капитал не помешает. Сколько ты проиграешь, пока не научишься? Карты такая игра – за один вечер не освоишь. Люди годами учатся.

Я кинул кубики и сделал ход.

– А ты даже сейчас не видишь, что я тебя обманываю. У меня было пять – шесть, а я сходил шестой куш. А это всего лишь какие‑то деревянные нарды.

– Мы же без интереса играем! Еще и разговариваем параллельно, вот я и проглядел.

– Отвлечь можно по‑разному. Способов обмана знаешь сколько? Тем более в карты.

Я уже не сводил глаз с доски и внимательно считал по клеточкам каждый ход.

– И еще кое‑что, – вздохнул Домик. – Ты должен это знать: каждый порядочный арестант с каждого выигрыша часть суммы обязательно уделяет на воров.

– На общее в смысле? Чтоб чай‑курить было? Ну да, это пр…

– Нет, на воров. А они уже решат, куда эти деньги направить – лагеря греть, тюрьмы или еще что‑то.

– А если не уделю? Это же мой выигрыш, мои деньги – куда захочу, туда и дену.

– Ты где находишься? Это тебе не казино! Если ты считаешь себя порядочным, то должен поддерживать воровское, – Домик закрыл глаза и отложил шарики в сторону, – но, чтобы поддерживать воровское, играть в карты необязательно. Ты можешь просто жить нормальным мужиком и поддерживать наш ход своим словом, поступками и образом жизни.

Когда Домик открыл глаза, его взгляд показался мне уставшим и почему‑то сочувствующим.

– Ну, все, давай! Иди к себе, – замахал он руками, – я устал.

Интересная личность. И до конца мне неясная. Учитель географии, хм. Только что‑то учит он без особого энтузиазма. Я лежал у себя на шконке, глядел в потолок и думал. Вернее, не в потолок, а в верхнюю шконку. Что‑то последнее время я много стал думать, не помню себя таким. Вот черт, опять забыл спросить, почему он не стал вором. Ну, ладно, в другой раз.

 

######

 

Судебное разбирательство по существу началось осенью. Заседание было открытым, так что пускали туда всех желающих, которых правда было немного: мои и Степины родители. Мне было стыдно смотреть маме и папе в глаза, я боялся увидеть там разочарование. Но в них не было ни капли упрека. Родительское сердце непоколебимо. Глаза излучали любовь, надежду и веру. Веру не в то, что мне дадут мало срока или освободят подчистую, нет. Веру в меня.

Со Степой нас не стали рассаживать по разным клеткам, мы сидели на одной скамейке. Темы дачи показаний мы не касались. Я не хотел про это говорить, а Степа… А я не знаю, что Степа – по его лицу сложно было понять. Хотя, наверное, в тот момент, стоя на эшафоте, я испытывал странные чувства, да и чувства ли это были, понять было сложно. Ну, а определить, что переживает в такой момент другой человек, когда сам не можешь понять себя, невозможно. Ты будто стоишь над пропастью, зная, что полетишь вниз, и только ветер в ожидании тебя колышет волосы… Бред. Это не описать. Хотите прочувствовать – читайте Достоевского.

Адвокат распалялся: говорил много, говорил по существу, его речь была грамотной и логически выстроенной – заслушаться можно. Можно было поверить, что я такой мальчик‑зайчик и ни в чем не виноват. Но на прокурора и судью это не действовало, их лица оставались каменными. Я внутренне готовил себя. Я старался контролировать каждую эмоцию, каждую мысль, пытался просчитать все возможные изменения моего состояния и продумать ответную реакцию. Я был готов.

Когда читали приговор, я стоял и не чувствовал ничего. Двенадцать лет строгого режима и… ничего. Абсолютно ничего. Когда нас выводили из зала, на родителей я не смотрел.

Меня посадили в одиночную камеру КПЗ, и в ожидании этапирования на СИЗО я ходил взад‑вперед по камере, когда вспомнил какое сегодня число. Пять дней назад был мой день рождения, а вчера была годовщина смерти потерпевшего. А сегодня меня осудили. Арифметика судьбы. Но почему числа разные? Вообще, я не силен в нумерологии.

А ведь я сижу уже второй год, сколько это получается… год и месяц. Полтора месяца. Значит осталось мне десять лет и одиннадцать месяцев. Ну что же, уже не двенадцать. Меня не пугали эти страшные цифры, я складывал и вычитал годы своей жизни как школьные примеры.

Продержали меня там недолго – уже после обеда пришел конвоир и, заковав в наручники, проводил к автозэку, где посадил меня в «стакан» – помещение даже не на одного, а максимум на полчеловека – колени и локти упирались в железные стенки так, что сесть удобно было невозможно, а голова билась о крышу на каждой кочке. В таком скрюченном положении меня и довезли до тюрьмы, и когда, выбравшись из стакана, я расправил затекшие плечи, то в очередной раз поймал себя на мысли, что я хочу поскорее оказаться в камере. Хочу в тюрьму. Жестокая ирония.

Я озвучил цифру с невнятной улыбкой и увидел, как один за одним в глазах, ожидающих приговора людей, гаснут огоньки надежды. Разговаривать ни с кем я не хотел и на все вопросы отвечал лишь кивком головы. Мне говорили, чтобы я не переживал, что можно написать жалобу, да не одну, что могут произойти изменения в законодательстве и срок сократят, что существует право условно‑досрочного освобождения, и не придется сидеть весь срок целиком, но я их не слушал. Я устал.

Я лег к себе на шконку и закрыл глаза. И тогда меня накрыло. Наверное, кончились силы держать себя в руках. Было трудно дышать и, казалось, я не мог пошевелиться – сверху что‑то давило. Меня как будто накрыло бетонной плитой. Слетели все замки и цепи, которыми я сковывал себя внутри, и только тогда я осознал, что произошло. Только тогда я начал понимать, что такое двенадцать лет… Это не срок, это целая жизнь.

 

4.

 

******

 

– Сережа… Сережа, вставай, в школу проспишь! – слышал я сквозь сон и, хотя понимал, что проснулся, все равно лежал с закрытыми глазами в надежде на то, что сон вернется. Но он все никак не возвращался, и я, несильно расстроенный, потому что забыл его напрочь, поднялся с постели. Посмотрев на часы, я понял, что надо поторапливаться и пошел умываться. От завтрака отказался и, выпив полкружки растворимого кофе, стал наспех скидывать тетради в черную кожаную папку.

– Хоть бутерброд съешь…

– Нет, мам, я побежал. Не хватало еще опоздать в первый день учебного года.

Натерев до блеска черные остроносые туфли, я накинул слегка удлиненную кожаную куртку фасона «классик» и, попрощавшись с мамой, покинул квартиру. На улице меня обдул пронизывающий осенний ветер и, застегнув молнию, я поднял воротник. Погода в Сибири не отличалась стабильностью: тепло могло стоять до октября, а на следующий год в конце августа уже надо было надевать шапку. И это неизменно сопровождалось разговорами, что, мол, климат меняется, и осень в Сибири всегда была теплой, хотя теплой она была только в прошлом году, а последние лет пять они сами же ругали ее за холод.

Пройдя пару кварталов, я свернул во дворы, достал из кармана пачку сигарет и закурил. Ну все, теперь можно никуда не спешить. Если я опоздаю на первый урок, ничего страшного ведь не произойдет. Это же первый учебный день – по таким дням ничего важного не бывает. Но я не опоздал – пришел вовремя. Учебы в этот день действительно не было никакой – мы обсуждали с учителями, кто как провел лето, и кто как за это лето изменился. Даже того, что этот учебный год последний, и впереди ждут важные выпускные экзамены, учителя касались с неохотой – было видно, что они сами не прочь еще пару деньков отдохнуть.

Я был рад встретиться со своими одноклассниками и ребятами из параллели, с которыми мы тоже стали обсуждать прошедшее лето. И эти рассказы были куда интереснее тех, что мы рассказывали учителям. Парни за лето как‑то не особенно изменились, или просто я мало на них смотрел, разве что прически отрастили одинаковые – пытаются успеть за модой. Ну, а девчонки… сказать похорошели – значит ничего не сказать. Красивый макияж, модная одежда – это все понятно, это к празднику, это не главное. Главным было то, что женская природа начала брать свое, в общем, вторичные половые признаки стали более заметными.

Вот взять, к примеру, Свету. Ну что с нее раньше было взять? Сидела почти что за первой партой с ровной спиной и сложенными перед собой руками, а ее смешная коса так и просила себя подергать. Сейчас волосы ее были аккуратно уложены, а ровная спина прекрасно гармонировала с изящной талией и округлившимися бедрами. Пожалуй, у нее теперь лучшая фигура в классе.

На большой перемене староста объявил, что на выходных мы всем классом встречаемся в одной хорошей кофейне, отметить начало учебного года. Новость была встречена радостным возгласом, и каждый, за исключением пары человек, которые вообще мало говорили, пообещал непременно посетить это дружеское мероприятие.

После уроков, когда все пошли домой, я вышел на крыльцо и посмотрел на часы. До начала встречи Клуба оставался еще час и я, почувствовав приближающийся голод, пошел в местный киоск быстрого питания купить пару горячих бутербродов. Запив все это кока‑колой, я прикурил сигарету, положил свою папку на деревянную скамейку и сел на нее сверху. Проходящие мимо школьники поглядывали на меня с нескрываемым интересом. Многим я был знаком по своим блистательным играм и победам в Клубной лиге, а кроме того я оперся о бедро рукой, что в сочетании с поднятым воротником моей кожаной куртки и дымящейся сигаретой выглядело эффектно.

– Привет, Серый! Ну ты интеллигент!

Это был Леха, как всегда одетый в заношенный спортивный костюм и такую же куртку. Вот кто‑кто, а он совершенно не изменился.

– Здорово, Леха! – мы пожали друг другу руки. – Ну, что, как тебе новая школа?

– Пойдет, – сегодня был его первый день в новой школе, которая находилась через дорогу от нашей. Тоже хорошая, но уже не гимназия. В общем, с Лехиной успеваемостью – в самый раз. Пусть с одними тройками, но аттестат он, если постарается, получит. – А вообще, тот же хер. Ладно Серый, я пойду – надо на треньку собираться, наш физрук футбольную секцию набирает, молодец мужик.

– Ну давай, удачи!

Леху, наверное, вообще ничего не интересовало кроме футбола, даже по телику он кроме него ничего не смотрел. Я его с девушкой‑то, кажется, ни разу не видел. Докурив, я взял папку под мышку и медленно побрел в сторону школы. Из старого состава в Клубе нас осталось только двое – я и Мишка. Остальные либо уже закончили школу и учились в институте, либо по разным причинам просто были исключены из команды. Капитаном после ухода Сани стал я – на этом настояли руководители, сам он по этому поводу безразлично отмалчивался. После того случая наши с ним отношения стали исключительно рабочими, если можно так сказать, профессиональными. Вне сцены мы почти не общались, и даже на традиционных встречах Клуба в пьяном кураже мы друг друга сторонились.

Остальными членами команды были молодые ребята на год, два и даже на три младше меня. Многие подавали большие надежды – кто хорошо пел, кто танцевал, а кто имел яркий артистический талант. Но были и откровенные бездарности. Как и для чего они сюда попали, я не знал, и мы задействовали их на второстепенных ролях.

Зайдя в актовый зал, я поприветствовал всех, подняв вверх согнутые в локтях руки, скинул куртку и подошел к руководителям. После всех формальных приветствий и стандартных вопросов о проведенном лете, они начали посвящать меня в творческие планы на предстоящий сезон.

– Я думаю, ты слышал, что сначала артист работает на имя, а потом имя работает на него. Так вот, за столько лет чемпионства имя мы себе заработали, но это не значит, что можно расслабляться. Мы потому столько лет и чемпионы, что всегда на каждой репетиции работаем в полную силу.

Я внимательно слушал и вникал в каждое слово – у этих людей было чему поучиться.

– В нашей команде много новых молодых игроков, и твоя задача как капитана сплотить их идеей командного братства. Помнишь, как это было при Саше? Теперь это ложится на твои плечи, – она взяла меня за руки, – вдохнови их на победу.

В этот день мы ничего не репетировали и мало говорили о предстоящем сезоне. Знакомились с новичками, вспоминали со «старичками» былые будни, не обошлось и без традиционного «как я провел лето». Команда, как и ее настрой, мне понравилась, я чувствовал, что мы сумеем найти общий язык. Прощаясь, я крепко жал им руки и хлопал по плечу.

Когда я вышел из школы, на улице уже стемнело. По дороге домой мне попадались одинокие прохожие, я шел уверенно, почти не смотря под ноги. С одной стороны, было приятно осознавать себя капитаном, переживаний и страха, что я не справлюсь, становилось все меньше. Но с другой – было немного жаль, что привычный коллектив и отношения, когда мы понимали друг друга без слов, рассыпался, и сейчас нам придется создавать команду с нуля. Ну ничего, уверен, все получится.

 

******

 

– Сережа, пойдем, поговорим, – мама приоткрыла дверь в мою комнату.

Была суббота, закончилась первая учебная неделя, и меня одолевала неизвестно откуда взявшаяся лень – не хотелось никому звонить, никуда идти, ничего смотреть. Я сидел у себя на кровати с отсутствующим взглядом, пока мне на глаза не попалась книга в выцветшей твердой обложке еще советского издания. Она одиноко лежала на полке шкафа между ненужной мелочью и пылью. Я давно собирался ее прочесть, но собраться все никак не мог. Книга была тяжелая и, по‑моему, не входила в школьную программу. И вот когда при отсутствии мыслей и настроения я решил, что самое время начать, меня позвала мама.

Я зашел в зал, мама с папой сидели в креслах и пили кофе, по телевизору передавали еженедельные новости. Я присел на диван, закинув ногу на ногу, и посмотрел на них с немым вопросом.

– Ты решил, куда будешь поступать? – с ходу начала мама.

– Пока нет, – цокнул я языком и отвел голову в сторону. Последнее время мы касались этой темы все чаще и чаще.

– А пора бы уже. Это дело серьезное, – продолжал отец. – Учебный год пролетит быстро, заметить не успеешь. Надо определяться уже сейчас и начинать готовиться к вступительным экзаменам. Почему ты не можешь выбрать, в чем сложность? Иди на тот факультет, предмет которого тебе нравится. Ты же литературу любишь – вот и иди на филологический.

– Ага! Чтобы стать училкой русского языка?

– А кем ты хочешь стать?

Я снова отвел глаза. Такие вопросы всегда ставили меня в тупик. Я не знал.

– Как дела в Клубе? – мама, увидев мое замешательство, решила сменить тему, и я, тут же расслабившись, начал рассказывать о новом сезоне лиги, новых игроках команды, ну и конечно, не забыл упомянуть о своем новом статусе. Родители слушали меня, затаив дыхание, а когда я закончил, мама слегка улыбнулась и сказала:

– Сынок, только ради Бога, на театральный не поступай.

Я усмехнулся и спорить не стал. Эта идея действительно была какой‑то сомнительной. Мы продолжили обсуждать Клуб, его руководителей, школу, учителей, а также другие интересные и не очень интересные темы. Заверив родителей, что непременно решу, в какой вуз буду поступать, я лег на диван и стал смотреть новости, а папа сделал телевизор громче.

– … в Госдуму поступило предложение о внесении изменений в Федеральный закон, касающийся снижения максимального срока наказания за совершение тяжких преступлений при наличие смягчающих и отсутствии отягчающих обстоятельств. Уже на ближайшем заседании депутаты обсудят этот вопрос в первом чтении, – ровным и четким голосом передавала молодая, красивая ведущая. – К другим новостям. Возможно уже со следующего года российские призывники будут служить один год. Это предложение было одобрено большинством партий и…

Да уж, в институт надо поступать по‑любому, еще не хватало в армию загреметь, пусть и на один год. Но вот куда поступать‑то? Я действительно не знал ответа на этот вопрос. Были мысли выучиться на юриста и связать свою жизнь с адвокатской деятельностью, но отец сказал, что сейчас этих адвокатов пруд пруди, на юридический идет поступать каждый пятый выпускник, да и вообще, это не мое. В последнем я его, наверное, поддерживал – особого желания зубрить всякие статьи и кодексы у меня не было. Но ведь работать по специальности совершенно необязательно – имея корочки о высшем образовании можно устроится почти на любую работу, не требующую каких‑то определенных профессиональных навыков. По крайне мере так говорят. Так что необязательно выбирать институт по предлагаемым им знаниям, и если принять во внимание этот фактор, то я был почти уверен, куда мне стоит поступать – педагогический университет. Причина была банальна: подавляющее большинство студентов этого вуза были девушки. Оставалось только выбрать. Факультет, в смысле.

Новости закончились, и пошла заставка нового сериала про очередную женщину‑следователя. Или женщину‑прокурора, ну короче, в погонах. Я встал и ушел к себе читать книжку, надеюсь, там будет интереснее.

 

******

 

Наступило воскресенье, и сегодня должна была состояться встреча одноклассников, а значит воскресенье будет точно повеселее субботы. В восемь утра мне пришло сообщение от старосты: «12:00. КофеТерра. Не опаздывай». Мог бы и не напоминать, я и так все прекрасно помню, наверное, он сделал массовую рассылку по номерам всего класса. Ну да, там есть кому напоминать – у многих всяко склероз. И как они только учебный материал запоминают?

На встречу я решил надеть черные джинсы‑стрэтч, которые смотрелись как настоящие брюки, темно‑красную, почти бардовую рубашку, а сверху пуловер с V‑образным вырезом. Верхнюю пуговицу рубашки я застегивать не стал, и ее воротник красиво ложился поверх черного глаженного трикотажа. Не сказать, что сильно уж празднично, но и не очень по‑деловому. Довольный своим видом, я принялся рассматривать себя в зеркало и насчитал около десяти волосков над верхней губой и столько же на подбородке. Взяв отцовскую бритву, я немного смочил ее водой и за пару движений избавился от этой нелепой растительности. Рядом с бритвой стоял красивый бальзам после бритья, я открутил крышку и понюхал – запах что надо. Размазав его по лицу, а все что осталось на ладонях – по шее, я понял, что ничего уже больше с собой сделать не смогу и, пригладив волосы, пошел обуваться.

Как и ожидалось из всего класса пришло человек десять, так называемый костяк, которые всегда ходили на подобные мероприятия. Они занимали два небольших столика, стоящих в углу. Столики были круглые, и они поставили их восьмеркой так, что все сидели как будто за одним столом. Надо отдать должное нашим девчонкам – они были умницы. Умели, когда надо, организовать коллектив и могли устроить праздник буквально из ничего. Не то что наш староста – кроме этих тупых сообщений ни на что не способен.

На столах не было каких‑то общих блюд или бутылок – каждый заказывал себе то, что он хотел. В основном это были всякие пирожные с тортиками, и я, присев на единственный свободный стул, раскрыл меню. Если честно, есть мне не особо хотелось, тем более всякие пирожные да вафельки, но, чтобы не отставать от коллектива, пришлось заказать себе кусок фруктового торта и чашку эспрессо.

Сегодня нашу привычную компанию разбавило появление нового лица. Даже странно, что не сразу обратил на нее внимание. Я пил кофе и разглядывал Свету в упор. Не сказать, что красавица: нос длинноват, скулы тоже могли бы быть не такими острыми, цвет волос какой‑то невнятный, ближе к темно‑русому, но все равно что‑то в ней было. На нее хотелось смотреть. Мой взгляд скользнул вниз и оценил тонкую шею, которую украшали большие, явно неуместные здесь, бусы. Белая блузка с большим вырезом плотно обтягивала ее тело и подчеркивала, успевшую появиться за лето грудь. Короче одеваться она не умела, но меня сейчас волновало не это.

Поймав ее взгляд, я улыбнулся, держал его где‑то секунду, а потом резко повернул голову к старосте и начал расспрашивать его о всякой ерунде, для него – важной. Тот довольный, что оказался кому‑то нужным, расправил плечи и затараторил, наверное, весь уклад гороно с такой скоростью, что изо рта начали вылетать крошки недоеденной вафли. Я делал вид, что мне безумно интересно и пару раз даже кивнул, хотя это, пожалуй, было лишнее. Откинувшись на спинку стула, я повернул голову так, чтобы боковым зрением мне было видно Свету. Она не сводила с меня глаз – уже хорошо. Я бросил в ее сторону пару быстрых взглядов и, ощутив тепло, понял, что она улыбается. Дело сделано. Ну, почти.

За столом царила дружеская атмосфера – шли бурные обсуждения летних историй (казалось, что они никогда не закончатся), предстоящих занятий, хороших и плохих учителей, мы веселились и по‑доброму подкалывали друг друга. Ну и конечно, не обошли тему поступления в высшие учебные заведения. Исторический, транспортный, юридический, художественный, иностранные языки… Наш класс был разносторонне развит.

– Сережа, а куда ты будешь поступать? – сверкнув глазами, спросила меня Света. – Я вот на филологический. Ты, кстати, тоже сочинения хорошие пишешь, даже учителя тебя хвалят. Пойдем вместе!

– Не‑е‑ет, только не на филологический!

– А куда? Скажи.

– Не скажу.

Она обижено цокнула губками и сделала такую невинную мордашку, что я готов был рассказать ей все. Но только на этот вопрос я реально не знал ответа.

Просидели мы там недолго, и как только был доеден последний тортик, все начали расходиться по домам. Прощаясь с ребятами, я увидел, что Света тоже собирается и галантно помог ей надеть ее куртку. Да, одеваться она определенно не умела – эта ярко‑желтая куртка никак не сочеталась с ее новым образом и была как будто из ее прошлой жизни малолетней отличницы.

Я не спрашивал разрешения ее проводить – когда мы вышли из кафе, мы просто пошли вдвоем в сторону ее дома. Она рассказывала мне, что хочет стать учителем русского языка и литературы, а еще лучше – учителем начальных классов.

– А на что ты собираешься жить? На их зарплату долго не протянешь.

– У меня муж будет богатым, – она искоса посмотрела на меня. – Ну так что, куда ты там собрался поступать? Давай признавайся!

– Если честно, то я не знаю, – мы остановились на светофоре, и я пытался прикурить сигарету, закрываясь от встречного ветра.

– Ты курить начал? – удивилась Света. – Я и не знала. А твои родители знают?

– Не‑а. Думаю, они были бы в шоке.

Она ничего не ответила, только моргала растерянными глазками. Света жила в Тихом центре, красивые места.

– Вот мы и пришли. Хочешь, дам тебе совет? Если не знаешь, чему учиться – учись тому, что поможет тебе жить.

– Нифига себе. Это ты в кул‑гел вычитала?

– Дурак! – она улыбнулась и махнула в меня ладошкой. – Я серьезно! Выбери ту науку или предмет, который в любом случае будет полезен тебе в будущем.

– Квантовую физику, например.

– Мне пора. Завтра в школе увидимся, – она мило улыбнулась, – пока, Сережа.

– Пока.

Она развернулась, и я оценил вид ее обтягивающих джинс сзади.

Когда я уже подходил к своему дому, у меня в кармане громко заиграла мелодия «…стил ай кэн гет май сатисфакшин!…».

Взяв трубку, я понял, что это звонит староста. Интересно, что ему надо.

– Алло, Сергей, я тут все думаю, а для чего ты просил сравнить рейтинг успеваемости нашей параллели с предыдущими выпусками? Хочешь побороться за первое место? Это замечательно! Я тоже хочу! Для этого надо будет проводить агитработу по всем кл…

– Алло… Алло!… Блин, связь плохая, я не слышу. Алло, алло… – и нажал отбой.

 

******

 

Вот так начался новый учебный год. Ничего особенного. Ну, разве только то, что он был последним, выпускным, но и это я не ощущал в полной мере. Когда я был моложе, я с восхищением глядел на старшеклассников и мне казалось, что, переходя в следующий класс, человек как будто поднимается на более высокую ступень своего развития и положения. Одиннадцатиклассник был своего рода идеалом, к которому надо стремиться. Но достигнув его, я понял, что ошибался – никакой это не идеал, а всего лишь очередная ступень. Вот пятикурсник – это да. Наверное, идеал.

Шла репетиция, мы готовились к первой игре. Руководители прочитали нам материал, и мы начали его обсуждать – не сказать, что он был беспроигрышным, многое следовало доработать, кое‑что мне откровенно не нравилось, и не мешало бы добавить парочку острых миниатюр. В общем, надо работать. По моей скромной оценке, новенькие были на это способны. Судить о сценических талантах было, конечно, рано, но что касается работоспособности – ребята были молодцы. Это отметил даже Миша:

– У них горят глаза, а это уже полдела.

Если говорить честно, Мишка был не особо нужен нашей команде. Его взяли из‑за того, что он умел играть на гитаре, но с моим появлением… Выгонять его было жалко, и он держался в нашей команде скорее по инерции – что делать знает, говорить умеет, пацан вроде неплохой, ну и пусть будет.

Когда репетиция уже подходила к концу, мне позвонил Леха:

– Серый, привет! Что делаешь?

– Я на репетиции.

– Что‑то давно не виделись, давай сегодня словимся.

Действительно, с Лехой в последнее время мы встречались редко, и я даже как будто соскучился. Когда репетиция закончилась, я отправился на место нашей привычной встречи. Погода сегодня стояла теплая, пришло так называемое бабье лето. Под кожаной курткой на мне была всего одна тоненькая белая футболка, но все равно было жарко. Леха был как обычно на спорте: закатав рукава своего синего костюма, он сидел на лавочке и курил.

– Физкульт‑привет! – сказал я, и мы пожали друг другу руки.

– По пивасу оформим?

– Легко.

– Прикид у тебя, конечно, отпад. Денди галантерейный.

– Всяко получше твоего рибока.

– Ты в нем выглядишь лет на двадцать пять.

– Ну, вот и круто! Тебе не пофиг ли, как я одеваюсь?

Взяв по паре бутылок сибирской короны, мы уселись на наши любимые скамейки, и Леха начал рассказывать мне о своих лучших голах и пасах на последней тренировке. До Виктора Гусева ему было далеко, и где‑то на втором проходе по флангу я заскучал и погрузился в себя, лишь изредка кивая в ответ на крученые в девятку.

Дзинь! Наш диалог прервал звук сообщения. Посмотрев на экран, я увидел, что оно пришло от абонента Тайная П – под этим именем я записал номер той неизвестной девушки, которая когда‑то написала мне и представилась моей тайной поклонницей. Я догадывался, что это была та некрасивая младшеклашка, хотя и не был уверен на сто процентов. После того случая она ко мне больше не подходила, а вот сообщения я получал с завидной регулярностью, а иногда даже на них отвечал. Так, от нечего делать.

«Привет! Что делаешь?»

«Привет, пиво пью» – набрал я.

– Блин, ну ты что, сейчас эсэмэситься будешь? Сто лет не виделись, – возмутился Леха, – нафиг надо!

– Не буду, не буду, Лешик, не очкуй. Я просто ответил.

– А… ну и короче, я делаю финт Зидана, обхожу троих…

«Мы тоже. Пойдем к нам:)))»

Она часто звала меня в кино, в кафе, просто погулять, на что я всегда отказывался, но чтобы к себе домой – это было впервые. Из дальнейшей переписки я узнал адрес, что она с подружкой, и что они хотят еще пива. На предложение пойти со мной Леха сразу согласился, забыв про весь РФС, и мы отправились в путь, взяв по дороге три полторашки толстяка.

Указанный в адресе дом находился в двух кварталах от нас, и спустя пять минут мы уже были на месте. Интересно, кто же это такая? Я гадал до того самого момента как дверь открылась, и я увидел ее. Ну, конечно, это она – та младшеклашка. Но разворачиваться назад было глупо и, поздоровавшись, мы зашли в квартиру.

Она, как и ее подружка, наверное, одноклассница, уже была навеселе. Отрывисто хихикая, они усадили нас на кожаный диван перед журнальным столиком, на котором стояли пустые бутылки из‑под алкогольных коктейлей. А ведь никакая она уже и не младшеклашка – всего‑то на пару лет младше меня, я‑то уже большой. На ней было бело‑розовое пышное платье до колен с таким вырезом, что ее, и без того немаленькая, грудь, высоко подтянутая лифчиком, выглядела просто огромной. С макияжем она тоже не шутила: губы накрашены ярко‑красным, глаза подведены черным. Она даже надела туфли на высоком каблуке, видимо, для завершения картины.

Мне после двух бутылок пива эта картина очень даже нравилась и, пока Леха, живо беседуя со второй, раскрывал полторашки, я, не стесняясь, на нее пялился. Мы пили горькое пиво и что‑то весело обсуждали, а девчонки смеялись над каждым нашим сказанным словом. То ли по жизни такие хохотушки, то ли уже пьяные.

– О! Бьонси, Бьонси! Это же Бьонси! – завизжала моя Тайная П, когда по радио заиграл новый хит Бьонс. – Мне все говорят, что я похожа на Бьонси, а я думаю, что на Бритни. Скажи же, да?

– Да ты на обеих похожа.

Она сидела рядом, закинув ногу на ногу, и болтала ей с такой силой, что казалось туфля должна была уже давно слететь. Ноги были хоть и полноваты, но достаточно подтянуты и стройны, что в сочетании с ее не худенькой фигурой и моим не трезвеньким состоянием смотрелось очень даже. Ну, почти что Бьонси.

– Серый, пойдем покурим! – сказал Леха, осушив очередной стакан пива.

– На балкон, на балкон! – скомандовала хозяйка, и мы, отмочив еще что‑то совершенно несмешное, послушно последовали на лоджию.

– Ваще‑е… Круто!… Блин, ништяк словились, – не сдерживал себя Леха, жадно затягиваясь сигаретой. – А твоя клевая!

– Твоя тоже пойдет.

– Ну да, с пивом потянет.

Мы дружно рассмеялись, а когда вернулись в комнату, оказалось, что свет там был потушен, и я не сразу все разглядел. Из коридора доносился голос – это Лехина собеседница звала его что‑то там починить, и он, сшибая табуретки, бравым рыцарем понесся ей на помощь. Когда глаза привыкли к темноте, я увидел, что столик отодвинут в угол, а диван разложен.

– Иди ко мне… – услышал я шепот и почувствовал, как теплые руки расстегивают мне ремень.

 

******

 

На следующий день в школу я пришел с больной головой. Проснувшись утром голым на диване, я отпихнул свою бьонси к стенке и, быстро одевшись, вышел за дверь. Придя домой, я поздоровался с мамой (хорошо, что вчера предупредил ее), быстро умылся, схватил папку еще со вчерашними тетрадями и, не позавтракав, поспешил в школу.

Голова болела не сильно, но все равно неприятно, и, подперев ее рукой, я нехотя слушал подробности ленинградской конференции и ялтинской блокады. Лежащий на парте телефон завибрировал на весь класс. Смс. Моя вчерашняя Тайная П.

«Доброе утро, милый»

Никакая она уже не тайная, надо переименовать. Или вообще удалить – какая‑то она уже не милая.

Расстояние до туалета я преодолевал быстрыми перебежками – попадаться ей на глаза желания не было, а вот курить хотелось. Но долго скрываться у меня не получилось – она сама меня нашла. Я увидел ее в другом конце коридора – улыбающаяся и сияющая она бежала мне навстречу. Но чем ближе она ко мне приближалась, тем тише становился ее бег, а улыбка с лица сползала с каждым шагом. Ее свет погас поглощенный моей тьмой. Она подошла ко мне с испуганным, жалобным лицом, как и два года назад, когда хотела подарить мне свое сердце.

Мы не сказали друг другу ни слова. Она все пыталась заглянуть мне в глаза, но я отводил взгляд. Хотя нет, отводил – это неверное слово. Оно больше подходит для какого‑то героя‑любовника, спасающего влюбленную от душевных терзаний. Я прятал глаза. А когда почувствовал, что у нее задрожал подбородок, развернулся и пошел прочь.

Весь последующий день я пробыл в хмуром настроение. С одной стороны, она мне была безразлична, но в тоже время что‑то внутри не давало мне покоя. Я всячески отгонял эту мысль. Репетиции, слава Богу, сегодня не было, и после окончания занятий я пошел домой. Купив в ларьке холодной минералки, я с наслаждением сделал пару глотков, похмелье еще давало о себе знать. Интересно, как там Леха? Сумел ли он отделаться от этой дуры?

Придя домой, я увидел в прихожей большие старые ботинки. Это означало, что в гости к нам пришел дедушка.

– Здравствуй, внучек!

– Привет, – сухо ответил я и, не задерживаясь, быстро прошел к себе в комнату.

Мне повезло, ничего спросить он у меня не успел и, прикрыв дверь, я упал на кровать. Не сказать, что его общение мне было неприятно или противно, но оно давалось мне как‑то в тягость. Да и о чем было разговаривать – про здоровье, школу и хорошие оценки? Стандартные вопросы подразумевают стандартные ответы.

Решив, что неплохо было бы вздремнуть (телик все равно не посмотришь – в той комнате дед), я повернулся набок и закрыл глаза. Но сегодня мне определенно не везло – в ту же минуту раздалось «пуш ми, тач ми, стил ай кэн гет май сатисфакшин!». Интересно, кто бы это мог быть? Только бы не…

Но это звонила Света. Что‑то я совсем забыл о ней в свете последних событий. Секунду я смотрел на дисплей, а потом взял трубку:

– Алло.

– Сережа, привет.

Наши отношения со Светой складывались как‑то непонятно: после того как я ее проводил, мы стали больше общаться в школе, иногда созваниваться и… все. Бывало я бросал на нее долгие взгляды, и она, заметив их, мило улыбалась, но дальше этого дело не заходило. Да и нравилась ли она мне? Не знаю. Я сейчас ничего не знаю.

– Ты сегодня такой странный был. Не подошел ко мне… Даже ни разу не посмотрел.

– Да я просто… Мы вчера с Лешкой встречались, всю ночь пиво пили, вот я и…

– А, ну понятно, – по‑детски захихикала Света, – головушка бо‑бо?

– Угу, – подыграл я.

Повисла долгая пауза, и я слышал лишь одно ее дыхание. Оно было ровным, но в какое‑то мгновение затихло, и я замер, приготовившись услышать нечто важное.

– Сереж, я… Цени то, что у тебя есть. Пока! До завтра.

– Пока… – я положил трубку.

Что она хотела этим сказать? Я и так ценю. Она должна это видеть – не первый год меня знает. Вот как ее понять?

Я крутил телефон в руке, смотрел в потолок и думал. Чтобы понять женщин, это надо быть Мэлом Гибсоном из того фильма, иначе не выйдет. Это бы очень пригодилось в жизни – понять их психологию… Так, стоп! Но ведь этому можно научиться. Кажется, я уже знаю, куда буду поступать. Довольный собой я раскрыл книгу и погрузился в чтение.

 

******

 

Завтра должна была состояться первая игра в этом сезоне. Имеющийся у нас материал мы доводили до максимально возможного совершенства и проводили финальные репетиции. Новички быстро освоились и органично вписались в нашу команду, я был в них уверен. Во время перерыва меня подозвали руководители.

– Сережа, куда ты побежал? Успеешь покурить! Присядь, поговорим.

Я покраснел и послушно присел с ними рядом.

– Ой, ты посмотри на него – скромняга нашелся. Думаешь, человеку так легко скрыть, что он курит? – спросили меня с улыбкой. – И ты, конечно, думаешь, что твои родители об этом не догадываются.

Я криво улыбнулся и почесал шею рукой, не зная, что ответить.

– Ну да ладно, поговорить мы хотели с тобой не об этом, – начали они уже серьезно. – До нас дошли слухи, что команда из соседней школы в этот раз подготовила хороший материал. Какие‑то ребята из областной лиги написали им сценарий на все игры сезона. Это заявка на победу. Поэтому вы должны быть готовы, в этот раз вам никто так просто победу не отдаст.

– Но…

– Подожди, не перебивай. Вот если уж быть откровенными – у нас никогда не было настоящих конкурентов. И у нас не было никаких сомнений, что мы одержим победу, но сейчас… Посмотри на меня, – голос звучал медленно и проникновенно, – нужна искра. А бензина у нас хватит.

Перерыв закончился, и я, забыв о куреве, побежал на сцену окрыленный ее словами. В тот день мы репетировали допоздна.

Когда в день игры уже перед самым выходом мы стояли за кулисами, я заглянул в глаза каждого и, если там читался страх, отводил его в сторону и нужными словами приводил его дух в полную боевую готовность.

– Ну ребята, пора! – я вытянул вперед правую руку, и каждый из нас положил на нее свою. С нарастающим криком мы разорвали наш братский круг и полные сил выбежали на сцену.

Я не знаю, что происходило во время этого ритуала – обмен энергией или мы сами создавали какую‑то силу, но после него реально ощущалось, что мы получили такой заряд, что можем свернуть горы, и нет предела человеческим возможностям.

Отыграли мы блестяще, не допустили ни одной ошибки и даже шутки, которые, на мой взгляд, были не смешными, вызывали в зале овацию. Судя по радостным лицам, жюри тоже осталось довольным. Наблюдая из‑за кулис за выступлением других команд, я внутренне радовался, понимая, что уровень их подготовки не дотягивает до нашего и с нетерпением ждал выхода ребят из соседней школы – интересно было посмотреть, что они там подготовили.

Когда настал их черед, заиграла зажигательная музыка, и на сцену красиво вышли три девочки и пятеро мальчиков – вся их команда. Состав по сравнению с прошлым годом изрядно обновился, из стареньких я узнал только двоих. Они показали юмор высокого класса, актерская игра была мастерски поставлена, а песни исполнены в три красивых женских голоса. Залу понравилось – он аплодировал, но как‑то неуверенно сдержанно. Наверное, зритель просто не был готов увидеть от этой команды такое качественное выступление. Все знали, что мы, многократные чемпионы, не имели конкурентов и всегда были лучшими, поэтому зритель уже подсознательно отдал нам победу. Наше имя сработало на нас. Это было видно и по лицам жюри, когда мы стояли на сцене, и до выставления оценок оставались считанные минуты. Мы выиграли, но жюри подняли таблички с высшим балом как‑то пугающе неуверенно. Мне показалось, они сомневались. Наши соперники заняли второе место с небольшим отрывом в полтора балла.

И вроде бы все было то же самое – те же поздравления, объятия, пожатия рук, много визгливых болельщиц, но чувствовал я себя неудовлетворенным. Я все поглядывал на ту команду и поражался их реакции. Они спокойно отнеслись к судейскому решению, искренне радовались второму месту и с доброй улыбкой принимали поздравления от еще немногочисленных болельщиков.

Наш традиционный ритуал с подкидыванием капитана в воздух немного снял мое напряжение, а когда я оказался на ногах, увидел, что на меня с восхищением глядят девчонки из той команды. Этого оказалось достаточно, чтобы вернуть моему настроению тот долгожданный победный кураж. Я ринулся в толпу болельщиков и среди мелькающих лиц увидел Свету. Она мило улыбалась и держала перед собой сжатые кулачки. Я поцеловал ее в щеку и крепко прижал к себе.

После того как публика рассосалась, и мы собрали реквизит, я объявил команде, что по нашей давней нерушимой традиции после каждой победы мы идем прокачивать нашу сплоченность.

– А это как? – спросил один из новеньких.

– Тебе понравится.

Поскольку свободной квартиры в середине рабочей недели ни у кого не нашлось, было принято решение пойти в бар.

– Нет, я не пойду.

– Но почему? – искренне удивился я, не ожидая услышать отказ.

– А что я там буду делать? Вы же пить будете, хулиганить, а я? Нет, Сереж, это без меня, – помотала головой Света.

– Ну, смотри сама…

– Завтра в школе увидимся, пока!

Да уж, действительно странная девушка. Любая другая на ее месте прыгала бы от радости, только предложи. Ну и ладно, и без нее нормально тусанем.

– Что, пивасик будем пить, да? – один из новеньких был очень говорливым.

– Пивасик? Пивасик ты можешь каждый день попить…

 

******

 

Как я уже говорил, этот учебный год мало чем отличался от предыдущих, и после всех торжественных вступлений, какими нас одаривали учителя, разницу почувствовать было тяжело. Уроки, репетиции, игры, пьянки, разве что в футбол я больше не играл и с Лехой виделся реже, а так – все то же самое. И даже то, что в этом году предстояло закончить школу и поступить в институт, меня не пугало – свой выбор я уже сделал. Осталось только подробнее все узнать и изучить детали, но и этот вопрос решаем.

После уроков я отправился в книжный магазин и купил там небольшую брошюрку в мягкой обложке «Куда пойти учиться?» В ней был полный список вузов и ПТУ нашего города со всеми факультетами и специальностями. Я закинул книгу в папку и пошел домой. Проходя мимо Лехиного дома, я посмотрел на часы – было еще не поздно, и дел на сегодня у меня не намечалось никаких. Я достал телефон и набрал номер, но кроме длинных гудков ничего не услышал. Странно, обычно Леха всегда берет трубку независимо от того, чем он занят, даже на уроке. Я закурил. На него это непохоже.

– Курить есть?

Я оглянулся и увидел, что за моей спиной стоят три одинаково одетых парня в черных спортивных шапочках.

– Ну ты че, глухой? Сигарету дай.

Я медленно достал из кармана сигарету, пытаясь изобразить уверенное безразличие, прекрасно понимая, чего они хотят на самом деле.

– Ну и че ты одну суешь? Ты че не видишь сколько нас? Пацаны, да он походу еще и слепой.

Дав каждому по сигарете, я развернулся, чтобы уйти, но тут же услышал:

– Куда ты собрался? Мы с тобой еще не закончили.

Надо было убежать или просто уйти – было еще светло, а улица была не такой уж пустынной, но мои ноги как будто приросли к земле. Я не мог сдвинуться с места.

– Деньги есть? На пиво дай.

– У меня нету.

– А если найдем? Мелочь‑то всяко есть. Че вылупился, прыгай давай!

Я не двигался и молча смотрел на них.

– Пойдем‑ка во дворы зайдем, а то я гляжу ты…

Один из троих ткнул говорящего локтем в бок и взмахом головы указал куда‑то мне за спину.

– Валим! – и быстрым шагом они направились во дворы, куда только что приглашали меня.

Я оглянулся и увидел, что по улице едет машина вневедомственной охраны. В салоне было двое, и сидевший на пассажирском сидение оглядывал улицу. Я пришел в себя, когда она, проехав мимо, была уже далеко. Только тогда я взял себя в руки, понимая, что эти парни могут вернуться, и быстрым шагом поспешил домой.

Я был собой жутко недоволен и чувствовал себя разбитым весь день. Во время ужина я ковырял вилкой макароны по‑флотски, добро приправленные майонезом, когда мама спросила:

– Сынок, а ты что такой расстроенный?

– Нормально все.

– Ну, я ж вижу. Если свои любимые макароны ты ешь с таким лицом, значит точно что‑то случилось.

– Все нормально, говорю же.

– Не хочешь – не рассказывай. Ты решил, куда будешь поступать?

– О, кстати, да! – оживился я. – В педагогический на психологию.

– Ой, слушай, как же я сама‑то не догадалась тебе посоветовать. Психология, конечно! Все верно, молодец.

– Я подумал, если по специальности работать не буду, эти знания в любом случае мне пригодятся.

– Конечно, Сереженька, конечно! Разбираться в людях – бесценное качество в жизни.

Я, довольный, что сумел порадовать маму, с аппетитом доел мою уже не совсем любимую лапшу, сказал «спасибо» и пошел к себе в комнату. Упав на кровать, раскрыл купленную брошюрку и, найдя там Педуниверситет, начал выбирать факультет. На мое удивление факультетов там оказалось очень много, я еще не дочитал до конца, а психологий нашел целых три штуки. Оказывается, все не так просто. Я читал эти названия и слабо понимал, что нужно делать: дошкольная педагогика и психология детства, общая психология, специальная психология… О! Специальная! Самое то! Не просто обычная, общая, а непростая – углубленная там… ну, короче, специальная. Все, решено! Как камень с души упал. Я с легким сердцем захлопнул книжку.

Пронзительные ноты скрипки заиграли трепещущую мелодию, а сильный голос запел: «Keep spending most our lives? Livin' in a gangsta's paradise».

Леха! Сейчас мы все и узнаем.

– Здорово, звонил?

– Здорово. А ты чего трубку не берешь?

– В кино был.

– Где?!

– С Машкой ходили.

– Это еще кто?

– Ты что, забыл? Последний раз вместе гуляли. Сам же меня к ним привел. Подружка твоей.

– А. Понял.

– Что звонил‑то?

– Да так, ничего. Пока.

 

******

 

Правила городской Клубной лиги были такими, что команды, занявшие в первой отборочной игре первое и второе места, попадали в разные 1/8 и встретиться теперь могли только в финале. Если, конечно, до него дойдут. Но у меня не было никаких сомнений, между кем развернется настоящая борьба. Да, это понимал, наверное, каждый. Как и то, что второй раз скидку на имя никто нам делать не будет. Что уж темнить – в той игре мы были слабее.

«Восьмушка», «четвертушка», «полушка» – мы щелкали их как орехи, не встречая даже намека на сопротивление. Когда мы собрались на первой репетиции перед финальной игрой, я ждал, что меня позовут руководители и составят долгий разговор на тему серьезности предстоящей игры. Но они лишь многозначительно оглядели всех нас и, коротко кивнув, сказали:

– За работу.

Сценарий был великолепен, что уж говорить, наши руководители, бывшие работники сферы искусств, постарались на славу. Даже на мой критичный взгляд не было ничего такого, к чему бы можно было придраться. Некоторые шутки были настолько хороши, что мы хохотали, держась за живот, а отсмеявшись, приступили к распределению ролей. Это был материал достойный финала, осталось только воплотить его в жизнь. Все было в наших руках.

Когда, стоя за кулисами, мы ждали вызова на сцену, я смотрел на наших соперников и видел, что они веселятся и искренне радуются, как дети. Казалось, они довольны даже тем, что просто стоят на этой сцене. Игра началась, и ведущий начал представлять команды публике. Зритель еще не забыл, кто здесь истинные чемпионы, и встретил нас бурными овациями. Но и болельщики соперников не подкачали. Хоть в зале их было и меньшинство, в громкости крика и оригинальности плакатов они не уступали нашим.

Как претендентам на кубок им выпала честь открывать игру и выступать первыми. Они показали достойный уровень: шутки были остры, танцы красивы, миниатюры и пантомимы хорошо поставлены, песни спеты по нотам. Но до нас они не дотягивали. У нас было лучше. И на сцену после нашего неизменного ритуала духовной подзарядки мы выходили с полной уверенностью в нашей победе.

Мы выиграли эту игру и в очередной раз стали чемпионами города, жюри отдало нам кубок без всяких сомнений. И эта победа была мне особенно дорога. Во‑первых, нам удалось одолеть действительно сильных соперников, а во‑вторых, это была моя последняя игра. В следующем сезоне придут новые игроки, новый капитан. Так что было немного грустно. Но я старался как можно дальше отогнать эту добрую грусть и отдал себя целиком в руки славы.

Наверное, к этому невозможно привыкнуть – каждое объятие, поцелуй, рукопожатие, даже какое‑то маленькое теплое слово дарило просто ни с чем не сравнимое чувство, и я не уставал ощущать его вновь.

Света сама подбежала ко мне и, положив руки на плечи, нежно поцеловала в щеку.

– Поздравляю, Сереженька, ты молодец.

Она провела по моей руке и, попрощавшись, ушла с таинственной улыбкой. Меня тут же закружили в объятиях какие‑то очередные малолетки. Мама ходила на все мои выступления, вот и сейчас она стояла в сторонке и терпеливо ждала, пока я отделаюсь от последней фанатки.

– Я горжусь тобой, Сережа, – сказала она, когда мне все‑таки удалось подойти к ней. – Я всегда в тебя верила.

– Спасибо, мам. Я сегодня возможно не приду ночевать, если что, позвоню.

Когда болельщики начали растекаться, ко мне подошел парень из команды соперников, их капитан.

– Мои поздравления! Вы красавчики, держи краба!

Его взгляд был открытым, слова звучали искренне, и я, поначалу ожидая подвох, крепко пожал протянутую руку.

– Какие планы? Отмечать будете?

– А то. Как же без этого! – кивнул я.

– Мы тоже собираемся. Моя квартира сегодня свободна, предлагаю отметить вместе.

– О‑о‑о! Намечается крупная пьянка. Только имей ввиду – мы заправляемся девяносто пятым.

– А‑ха‑ха! Ничего, зальем полный бак.

И дружной компанией, на ходу знакомясь друг с другом, мы отправились к нему домой. Было решено, что вопросом выпивки буду заниматься я, и он, отсчитав собранные деньги, выдал мне в распоряжение двух парней покрепче, ознаменовав это фразой: «Эти хлопцы носят пакеты лучше всех». Еще раз поняв, что праздник сегодня выйдет на славу, я пошел прямиком в вино‑водочный, закуска, по словам хозяина дома, у него была. Мы решили, что девушкам, которых было в количестве трех, лучше все же взять пива – не водку же им наливать.

И вот спустя каких‑то полчаса мы стояли у железной двери квартиры дорогой новостройки. Когда мы зашли внутрь, я отдал пакеты тем двум парням покрепче и, подозвав Миху, велел им слушаться его во всем. Сгоравший от нетерпения Миха с радостью взял на себя эту роль и со знанием дела принялся раздавать указания, что куда нести и что куда поставить.

Я начал осматривать квартиру. Глупо будет описывать весь интерьер: широкий коридор, пять больших комнат, огромная лоджия, словом – элитное жилье. Вся наша компания расположилась в двух комнатах, поскольку в одной места бы не хватило, и я, недолго побыв в одной, зашел во вторую.

На звук открывающейся двери все повернули голову, и тогда я увидел ее глаза. Она сидела спиной ко мне и смотрела через плечо снизу вверх спокойным оценивающим взглядом. Этот взгляд пронзил меня насквозь. Я долго смотрел в эти черные глаза и не мог сдвинуться с места. Глубокий взгляд – я в нем тонул. И лишь когда она отвернулась, я снова начал слышать голоса, музыку, звон столовых приборов.

– Место! Дайте капитану место! – забегал Мишка и, схватив свободный стул, поставил его в середину стола.

Будто оглушенный, ничего не видя перед собой, я сел на стул, пытаясь привести в порядок сбитое дыхание. Я пил, но не пьянел, ел, но не чувствовал вкуса и даже забыл, что я как капитан должен был произнести какие‑то тосты.

Я смотрел на нее. Черные волосы, смуглая кожа и эти глаза… Ах, эти глаза. Они меня завораживали. И хотя она даже ни разу мне не улыбнулась, не посмотрела на меня как‑то многозначительно, я уже был готов быть у ее ног. Ее звали Алиса.

Вообще, стоило мне хоть немного выпить, язык у меня развязывался со всех узлов и, казалось, я мог любому человеку объяснить все, что угодно, а расположить к себе девушку – так это раз плюнуть. Но сейчас я не мог связать и двух слов, хотя выпил для этого сверх нормы. Чувствовал я себя нормально, а сознание оставалось мутным.

Гости вставали и уходили, меняя или оставляя свои места, и у меня хватило соображения сделать так, чтобы я оказался на стуле рядом с Алисой. Мы активно участвовали в общем обсуждении чего‑то, но за весь вечер еще не сказали друг другу ни слова. Во время очередного взрыва хохота наши колени под столом соприкоснулись, и я не убрал ногу. Она тоже не шелохнулась, хотя не заметить этого не могла. Я наслаждался ее теплом и, не встретив отпора, положил руку на свою ногу так, чтобы ребро ладони как бы невзначай касалось ее ноги. Я не знаю, что произошло потом – я просто этого не понял, но спустя мгновения наши ладони, руководимые каким‑то единым импульсом, сплелись воедино, жадно лаская друг друга. И мне стало уже все равно. Я откинулся на спинку стула и расслабился в приятной неге, а наши руки под столом разжигали пламя, языки которого поднимались до самых глубин моего сердца.

Менялись лица, музыка, но я не обращал на них внимания, они были для меня всего лишь диафильмом, я уже жил ею. Спустя какое‑то время она положила голову мне на плечо. А через несколько минут ее ноги лежали на моих, и мы, прижавшись друг к другу, уже никого не стесняясь, боялись расцепить наши ладони. Мы боялись упустить этот огонь.

Не знаю, сколько прошло времени, но судя по всему было уже поздно – куда‑то подевались люди, и в квартире стало вроде как тихо. В комнату вбежала маленькая щупленькая девчонка из Алисиной команды и куда‑то срочно ее позвала. Алиса, не сказав ни слова, сжала мою руку чуть выше локтя и вышла за дверь. Я достал сигарету, вспомнив, что не курил уже несколько часов. Затушив ее меньше чем на половине, я побежал, нет, я полетел вслед за ней, как обезумевший мотылек после долгого сна увидевший солнце.

Я нашел ее на лоджии – она стояла там и что‑то обсуждала вместе с подружкой. Завидев меня, подруга поняла все без слов и вышла, оставив нас одних. Я облокотился спиной к окошку, и как только дверь закрылась, Алиса прижалась ко мне всем телом. Я обнял ее за талию и наклонил голову, собираясь поцеловать, но она отвернулась.

– Ты со всеми девушками так? – спросила она, не разжимая объятий.

– Что?… Нет! С чего ты это взяла?

– Говорят, ты бабник.

– Я? Кто… Нет, постой, кто мог такое сказать?

– Твой друг Миша.

– Миша?

Я удивился, не понимая, зачем ему это было надо, а она тем временем обняла меня еще крепче, как будто хотела прижаться ко мне каждой клеточкой. Боже, как вкусно она пахла. Я гладил лицом ее волосы.

– Так это правда?

– Нет. Конечно, нет!

– Почему тогда… Почему я?

Я знал ответ. Но я еще никому никогда его не говорил. Молчание длилось секунду, и потом я все‑таки решился. Ведь если не сейчас, то когда?

– Я тебя люблю.

Мгновение мне показалось, что она пытается вырваться, а может просто она так сильно вздрогнула, но потом успокоилась, и ее тело расслабилось, даря мне свое обжигающее тепло.

– Но… Как? Мы же даже толком не знакомы… Когда?

– Не знаю. Наверное, прямо сейчас.

Она ничего не ответила, лишь только подняла согнутую в колене ногу и прижала ее к моему бедру. У меня поехала крыша. Аккуратно, будто прикасаясь к какому‑то сокровищу, я провел подушечками пальцев по ее ноге.

– У тебя очень нежная кожа…

– Спасибо, – тихо сказала она, а когда я поднял глаза, то увидел, что она повернула ко мне лицо, слегка отведя голову назад.

Я наклонился к ней, она подалась мне навстречу. Я старался целовать ее как можно нежнее, как можно ласковее, старался подарить этим губам неземное блаженство, но через три поцелуя наши нервы не выдержали. Она разжала губы, и наши языки слились в порыве кипящей в нас страсти. От нахлынувших чувств и головокружения я потерялся в пространстве. Она первая отстранилась и, учащенно дыша, сказала:

– Уже поздно… надо спать.

– Хорошо.

– Только на разных кроватях.

– Хорошо.

Отказать ей было нельзя. У меня не было ни воли, ни сил. Да что я… Вся вселенная в принципе не подразумевала никакого нарушения гармонии в отношении этого существа. Мы легли в одной комнате, она – на кровати рядом с подружкой, а я – на диване. Мы лежали и смотрели друг на друга, боясь закрыть глаза. Я не помню, кто из нас заснул первым.

 

******

 

На следующий день я знал, что мне делать, хотя не делал этого никогда в жизни. Договорившись с ней о встрече (номер телефона я взял у нее вчера), я принял душ, почистил зубы, привел в порядок свою редкую растительность на лице и пошел одеваться. Я выбрал черные джинсы и неклассическую белую рубашку модного фасона: навыпуск с коротким рукавом. Получилось весьма стильно. Надушившись отцовским парфюмом, я взял все имеющиеся у меня деньги – не сказать, чтобы много, но на первое свидание должно хватить, и вышел на улицу.

Было тепло и… Ах да, одурманенный воспоминаниями, забыл сказать, что наступила весна, и я расстегнул верхнюю пуговицу.

– Вам какую? – противным голосом спросила тетка, торгующая в переходе метро. Я улыбнулся:

– Самую красивую.

И вот, стоя в назначенном месте на перекрестке у киоска с мороженым, я наконец увидел ее. Алиса была в джинсовой юбке чуть выше колена, аккуратных туфельках и светлой блузке.

– Привет, отлично выглядишь. Это тебе, – я протянул ей самую красивую красную розу и наклонился, чтобы поцеловать.

– Спасибо, – она повернула голову, подставив щеку.

И мы пошли гулять. Мы болтали о школе, предстоящих экзаменах, о Клубе и прошедшем финале. Я вел себя сдержанно, скромно. Как настоящий джентльмен подавал руку и пропускал вперед, внимательно ее слушал и угощал мороженым. Наверное, я вел себя чересчур робко, но это было естественно, я не играл.

Она была приличной девушкой из хорошей семьи: мама работала в какой‑то фирме, а папа был участковый. Какая же она была красивая: смуглая кожа идеально сочеталась с великолепными черными волосами, ниспадающими до лопаток, а глаза… Я тонул всякий раз, стоило лишь посмотреть в них. Раньше я думал, такое только в песнях бывает.

Разговор шел на отвлеченные темы. Говорить о чем‑то личном, о нас, я стеснялся. Или даже боялся, не знаю, а может какой‑то внутренний стопор останавливал меня – черт его разбери, сейчас уже не поймешь. Так мы и прогуляли полдня: сидели на лавочках, ели мороженое и мило беседовали.

Когда пришла пора прощаться, мы стояли напротив ее подъезда, я обнимал ее, смотрел в глаза и бормотал какую‑то чушь. Поцеловать себя она разрешила только в щеку. Я шел домой и думал, как же это прекрасно встречаться с любимым человеком, просто гулять вдвоем и дышать одним воздухом. Я понял цену настоящих отношений. Я понял, что настоящая женщина должна вести себя именно так, а ложиться в постель в первую ночь и целоваться в губы на первом свидании – это удел плохих девочек. Они нужны для другого.

Придя домой, я ничего не мог делать: ни готовиться к предстоящим экзаменам, ни смотреть телевизор, все мои мысли занимала она. Я даже не мог читать книгу, хотя и оставалось несколько страниц. Естественно, я не смог выдержать этой пытки и уже вечером позвонил ей.

– Привет, Алиса.

– Привет.

– Я уже соскучился. Нет, правда, я не шучу. Мы так здорово погуляли, я жду не дождусь, когда мы встретимся вновь. Я… Мне с тобой хорошо. Когда мы уже увидимся? Давай завтра погуляем. Я зайду за тобой. До скольки ты…

– Сережа… Подожди. Мы хорошо погуляли, спасибо тебе за цветы. За розу. У меня есть тонкая вазочка специально для одного цветка, я поставила ее туда. Вот смотрю на нее, красивая, – Алиса сделала паузу. – Ты хороший, Сережа, пойми меня правильно. Мы… Я… Мы с тобой разные люди. Мы не можем встречаться.

– Что? – я сел.

Какая‑то сила придавила меня к кровати. Я не мог встать. Да я и не пытался. Как же мало воздуха… Я пытался прийти в себя, пытался привести в порядок свои мысли, пытался понять… Но я отказывался верить в услышанное.

– Алиса… Почему?

Она молчала долго, и мне казалось, эта гробовая тишина медленно растекается, заполняя собой все вокруг.

– У меня есть парень. Прости.

Я закрыл глаза. И темнота.

 

******

 

Начало лета. Выпускные экзамены. Я сдал их хорошо, в аттестате не было ни одной тройки. Но это не мешало мне пить каждый день. В основном пиво и в основном на улице. С кем пить меня особо не волновало – если не получалось у Лехи или у кого‑то из моих одноклассников – пил один. Вступительные экзамены в вуз тоже сдал без проблем и проходил на бюджетное отделение. Осталось только собеседование, но это формальность.

Возле кабинета стояли несколько парней и какие‑то девушки – видимо наша будущая группа. Когда первая прошедшая собеседование вышла к нам, все облепили ее с расспросами.

– Там задают два вопроса: «Что такое специальная психология?» и «Что вы читали из психологии?»

– А что такое специальная психология? – спросил кто‑то из толпы.

– Психология детей с отклонениями в развитии.

Странно, но я даже не сильно удивился. Когда подошла моя очередь, я зашел в кабинет и сел за стол, видимо, перед одним из моих будущих преподавателей. Он имел очень фактурную внешность: лысая голова, крупная шея с несколькими подбородками, большой живот. На вид ему можно было бы дать лет шестьдесят. После стандартных приветствий и объяснений он спросил:

– Что такое специальная психология?

– Психология детей с отклонениями в развитии.

– Что вы читали из психологов?

– Ничего.

Он поднял брови.

– Ничего, если говорить о тех людях, которые называли себя ими, и их учения считались психологией. Но ведь и художественная литература, если она глубокая и написана умным автором, тоже является психологией.

– Интересно. Что, например?

– Достоевский. Преступление и наказание.

– Вы читали Достоевского? Преступление и наказание?

– Да.

– Это входило в вашу школьную программу?

– Нет, я сам.

– Сам? – с каждым вопросом его глаза расширялись все больше и больше. – И вы там что‑нибудь поняли?

– Ну… да.

Несколько секунд он смотрел на меня, стуча ручкой по столу.

– Все, идите. Вы поступили.

 

5.

 

######

 

Бог дал – Бог взял. Никто не скажет лучше, всему порядок и закон. Когда стрелял, я знал, что будет тесным внутри столыпинский вагон, – напевал я про себя, сидя в купе того самого вагона. Хоть песня и не совсем соответствовала моей действительности: что он будет настолько тесным, я не знал и никогда ни в кого не стрелял, но пронимала она меня до глубины души. Да уж, сидя на диване, этого не поймешь, хоть заслушайся.

Нас было одиннадцать человек. Одиннадцать душ, лишенных свободы, нас увозили за сотни километров от дома. Кого уже не в первый раз и даже не во второй, а у кого‑то эта командировка была первой. Я смотрел на их лица в полутьме мигающей лампочки, а стук колес уносил меня в детство, стоило только закрыть глаза. Лето… дача… электричка… счастье…

– На выход готовимся! Сумки не забываем! Скоро приедем, – прокричал конвоир на весь вагон.

Глаза открылись. Зима… зона… электричка… Когда двери вагона распахнулись, и я спрыгнул на перрон, мне в глаза ударил луч прожектора и свет вокзальных фонарей.

– Ну, чего встал? Бегом в машину!

Ночь. Пустой перрон. Метрах в двадцати, стуча мотором, стоит покрытый инеем автозэк. Живой коридор из людей в пятнистой форме. Автоматы. Собаки. Когда картинка восстановилась, я схватил сумку и побежал к машине. Сильно крутить головой я не рискнул, но успел заметить, что вдалеке возле здания вокзала стоит группа людей – парней и девчонок, совсем молодых. Наверное, школьников. Они просто стояли под фонарем и смотрели на нас. Видимо, в этой деревне не было никаких развлечений, кроме как прийти ночью на вокзал и смотреть на зэков.

Когда последний заключенный поднялся в машину, за нами закрыли дверь на три засова, и мы тронулись в путь. Ехали мы недолго, мой опыт подобных поездок уже позволял вычислить примерный километраж, и минут через сорок, то есть километров через восемнадцать, мы добрались до лагеря. Заскрипели ворота, раздался лай собак… Вот она – зона.

Мы сидели на корточках в железном шлюзе и вставали, как только слышали свою фамилию. После сверки с фотографией и проверки данных объявили, что сейчас будет произведен обыск и, выстроив нас в одну колонну, открыли внутренние ворота. Когда зашли на территорию лагеря, у меня перехватило дыхание. Бескрайнее небо без клеток и решеток, открытое свободное пространство без кирпичных стен после полутора лет катакомб сводило с ума. Интересно, что же чувствует человек после трех лет камерной системы… После пяти? Десяти? Наверное, небо просто падает на него. А что же тогда будет, когда освобожусь?

– Сумку на стол, одежду рядом.

Стоя в трусах перед большим толстым дубаком, я выкладывал все из сумки на широкий грязный помост.

– Не положено… не положено… – отточенным движением он смахивал мои вещи в большой белый мешок.

– Белье‑то постельное почему не положено?

– Вам все выдадут.

– А кофта? Кофту‑то оставь, зима же, холодно.

– Кого? Ты что в санаторий приехал? Какая тебе кофта?

Опустошив, наверное, половину моей сумки, он перевязал мешок веревкой и повесил табличку с моей фамилией.

– Ваши вещи будут храниться в вещкаптерке, – он посмотрел в мою карточку и расхохотался. – Заберешь после освобождения!

Н‑да, что останется от моей кофты после десяти лет хранения в какой‑то сырой каптерке? Очень смешно.

Потом нам выдали робу, которая была так «искусно» сшита, что подошедшая по длине непременно жала в плечах, а если сходилась в поясе, то едва закрывала щиколотки. Материал был не зимний и даже не демисезонный, так что я уже замерз. Прилагаемая фуфайка особо не выручала.

– Не отдам! – монотонный покой нарушил молодой парень, судя по всему, тоже первоход. Он стоял, вцепившись в свое большое синтепоновое одеяло, и со злостью поглядывал на окруживших его ментов. – Оно мое! Мне его мама привезла!

– Твое только то, что насеришь. И то, пока летит, – вытаращив глаза, поучал его усатый дубак. – Ты зэк! Твоего здесь ничего нет, все казенное. Так что давай по‑хорошему.

– Зря это он. Из‑за какой‑то тряпки, – вполголоса проговорил стоявший рядом со мной мужик с аккуратной прической, судя по всему, не первоход.

Увидев, что добровольной выдачи не будет, усатый коротко кивнул, и парню скрутили за спиной руки. Одеяло упало на пол.

– Костюм спортивный с него снимите! Да и футболку заодно.

– Спортивный костюм разрешен! Я в УИКе читал! – вырываясь кричал парень.

– Только темный.

– Так он черный!

– Вон нашивка цветная.

– Да блин… Она же маленькая. А футболка? Футболку‑то почему?

– Нехрен рыпаться было! Еще подергаешься – в нулевку утащим.

Но парень уже не дергался – он стоял раздавленный собственным бессилием и, как загнанный зверь, смотрел на них с нескрываемой злобой. Абсолютно бессмысленной, но с осознанием неминуемой безысходности, такой отчаянной.

После обыска или, вернее, шмона нас отвели в карантинное отделение, как его здесь называют, этапку. Это был одноэтажный барак с небольшой прилегающей территорией, огражденной высоким забором.

Мы приехали ночью, так что в темноте, да еще и опьяненный кажущейся свободой, я не смог толком разглядеть лагерь. Но ничего, успеется, в этапке нам предстояло пробыть десять дней – якобы адаптация перед выходом в зону.

Когда мы зашли в барак, то увидели, что он забит под завязку. Народу было много – определенно больше количества шконок. Встретили нас душевно: заварили несколько литряков чая и в легкой беседе расспрашивали, кто откуда приехал, и кто сколько сроку привез. Оказалось, что, как и в СИЗО, здесь спали по очереди, и нам, уставшим с дороги, уступили место на ночь.

Забравшись на верхнюю шконку, я вытянул ноги и положил голову на твердую, но такую долгожданную подушку. Я устал, хотя не должен был: этап был долгим, но физической нагрузки не было почти никакой. Полуторогодовалое сидение без дела давало о себе знать.

Я посмотрел в окно: ночь, темнота, где‑то вдалеке по периметру ярко горят фонари и прожекторы, тень от колючей проволоки играет на стекле…

 

######

 

Утром нас повели на завтрак. Причем я еще не успел чифирнуть и толком не проснулся, но деваться было некуда – выход в столовую обязателен для всех, неважно, хочешь ты есть или нет. И вот, сидя за столом, я смотрел на то, что было в моей тарелке. Сечка, то есть каша из молотой пшеницы. Правда, кашей это было назвать трудно – половину тарелки составляла вода. Мутная и с синеватым оттенком. Старики говорили, что в деревнях это комбикорм для свиней. Да и не каждый хозяин свою свинью таким дерьмом кормить будет. А у меня как назло разыгрался аппетит. Давиться кашей желания не было и, откусив кусок сухого горького хлеба, я запил его теплым безвкусным чаем.

Вова Домик был прав, когда говорил, что я еще не раз вспомню нашу камеру. Там так никто не завтракал.

– А почему здесь так много народа? – спросил я у Петрухи, того самого явно не первохода. – Ведь вновь прибывших этапников через десять дней должны распределять по отрядам, а здесь, наверное, этапа три минимум.

– Зона переполнена, все бараки забиты под завязку. Вот и держат нас здесь, пока в отрядах места не освободятся. Некоторые уже месяца три сидят.

Петруха был родом из соседней деревни и все свои четыре ходки он провел в этом лагере. Самая большая из них длилась два с половиной года, а в основном дольше чем на год он не садился.

– Украл – выпил – в тюрьму? Романтика? – улыбнулся я.

– Ой, да прекрати ты ради Бога! Романтика – это попервости, а когда привыкаешь – это уже обыденность.

Мы тусовались по локалке вдоль барака. Начинало светать, и я смог разглядеть лагерь получше. Похожие друг на друга кирпичные здания, огражденные железным решетчатым забором, стояли симметрично отдельными кварталами. С одной стороны находилась столовая, с другой – баня, а дальше, на другом конце лагеря, промышленная зона – «промка», куда зэки ходили работать. Маленький город.

– А чем ты занимался вне срока?

– Я? Ну как тебе сказать… – Петруха улыбнулся и прищурил один глаз. – Я умею ставить первоклассную бражку, а самогонку гоню такую, что крышу сносит. Меня потом мусора по всей зоне ловят и садят в ШИЗО суток на десять. В честь выхода кореша по‑любому приготовят брагульку, и понеслось: выпил – в тюрьму. Вот это романтика! И даже ничего красть не надо. Ты‑то сам как к этому делу?

– Бухать что ли? Так‑то нормально, но не весь же срок. У меня двенашка.

– Ух ё… Молодой такой, – он посмотрел на меня. – Ну, на работу тогда иди. Железяки лет пять потаскаешь, там глядишь и научишься чему. На что ты еще годен? Профессии же никакой?

– Как это, на что годен? Да я за хатой смотрел!

– А… Из блатных? Ну‑ну, тебе сколько лет‑то?

– Двадцать один, – я закурил сигарету и, нахмурив брови, ускорил шаг. Его слова меня задели. Еще не хватало, чтобы какой‑то алкаш рассуждал о моих способностях.

– О, мужики, смотрите, это же Петруха! – к забору подошла группа людей, все в грязных сапогах и перепачканных робах. Это мужики с промки пошли на завтрак. – Охренеть не встать! Ты скока на свободе‑то пробыл? Месяц, два? Там еще твоя шконка, по‑моему, свободна! Ха‑ха! Ну, мы порешаем! Завтра тебя к себе заберем.

Они еще долго стояли там, рассказывая о произошедших в зоне изменениях, пока дубак не открыл калитку и не пустил к нам человека в красивой, явно не казенной фуфайке.

– Идемте, пообщаемся, – сказал он гуляющим на улице, и следом за ним мы зашли в барак.

Он собрал всех вновь прибывших этапников и, присев на стул, обвел нас взглядом. Он был из тех, чье лицо ничем особым не отличалось и мало кому запоминалось. Возраст тоже было тяжело угадать, да даже как‑то не хотелось. Что интересно, его погоняло я тоже сразу забыл, хотя он представился. Или не представлялся… Вот есть же такие люди.

– Здорово еще раз. Я смотрящий за этапкой. Что, как доехали? Мусора не сильно на шмоне потрепали?

Стандартно ответив на стандартные любезности, что «хорошо», «нормально» и «пойдет», мужики спросили о насущном:

– Как в лагере с необходом? Курево на исходе, а сидеть нам здесь еще неизвестно сколько.

– С сигаретами пока туговато, вот все, что есть, – он положил на тумбочку три помятые пачки примы без фильтра. – Катран соберете – могу с положенцем поговорить, может, тусанет чего.

Мужики ничего не ответили, но, судя по лицам, им эта идея явно не понравилась.

– Ну а так, че еще сказать, лагерь черный, игра на должном, ШИЗО греется, в общем, ход воровской. Поэтому лучше сразу определяйтесь, кто чем заниматься будет: блатовать так блатовать, работать так работать. Это особенно молодежи касается. Чтобы потом не метаться.

Он ушел и, разобрав сигареты, все продолжили заниматься своими делами, а я прилег на свободную, что было редкостью, шконку. Было, о чем подумать.

Меня тревожило, что золотой явы, а именно такие сигареты я курил, оставалось всего пять пачек. С учетом того, что находиться в этапке мне еще предстояло неизвестно сколько и отказывать просящим было не по‑нашенски, это очень мало. Но это было не основной проблемой.

Главным, конечно, оставалось мое будущее. А я реально не мог с ним определиться. Шагать дальше по воровской дороге было, с одной стороны, конечно, притягательно: престиж, положение, идея. Я ей проникся и с интересом открывал для себя новые грани этого мира. Но в глубине души я понимал, что это не мое, и посвящать этому свою жизнь я не собирался. Идти работать за гроши мне тоже не хотелось, тем более, кем? Разнорабочим? Не радужная перспектива. Но, с другой стороны, это ведь отличная возможность получить какую‑то специальность, освоить какое‑нибудь ремесло. Тем более, время пролетит быстрее. Надо принять решение. Надо сделать выбор.

Мои мысли прервал крик:

– Контора! Шухер!

В барак зашел мент, держа в руках папку с документами. Он кого‑то искал. Увидев Петруху, он сверил его фамилию с карточкой и сказал:

– Собирайся с вещами, тебя переводят в отряд.

Петруха, радостно присвистнув, спрыгнул со шконки и стал одеваться.

 

######

 

Следующие несколько дней я провел в раздумьях и… голоде. Сечка в меня не лезла, как я ни старался. А ее давали на завтрак, обед и ужин с той лишь разницей, что в обед к ней прилагалось первое – тарелка жидкого и непременно невкусного супа. Вот я и ел этот суп, а на завтрак довольствовался пайкой хлеба. Тоже невкусного.

Мои раздумья были далеко не приятные. Мне здесь не нравилось, я привык к камерной обстановке, знакомым людям, хорошей пище. Угнетало то, что я ничего не могу изменить, и мне придется к этому привыкнуть. А еще эта неопределенность… Страх перед неизвестностью пугает больше самой неизвестности, какой бы страшной она ни была. Ну а если исход зависит от твоего выбора, появляется еще и страх ошибки. Мое будущее в моих руках.

Вконец запутавшись в своих мыслях и фобиях, я присел на корточки и прикурил сигарету. Смотря вдаль, я пускал большие кольца дыма и вспоминал свою прошлую жизнь, прокручивая в памяти яркие значимые события и принятые решения. Я помнил каждую мелочь и сейчас, оглядываясь назад, я раскладывал по полочкам все сделанные шаги, сказанные слова и возникшие мысли. Какой я был дурак, я видел каждую свою ошибку. Главное, не совершить ошибку сейчас. Я кинул бычок в снег.

Возле входа была доска, на которой висели заявки о приеме на работу. Изучив их и пообщавшись с завхозом, я понял, что мне, кроме обрезания ниток на швейном производстве, ничего не светит. Конечно, не считая свинарника и другой грязной работы, но эти варианты я исключил сразу. Блатовать я не хотел, но и терять свое лицо не собирался. Мне была приемлема только мужицкая работа.

Вот и все. Решение принято, осталось только написать заявление и ждать. В этапке работяг не держат, так что, меня сразу же выведут в отряд. Выстроив планы на будущее, я с легким сердцем завалился на шконку. Я скинул с плеч груз непринятого решения и был доволен собой. Теперь можно позволить себе расслабиться и немного помечтать.

Но случилось то, чего я никак не ожидал, и мои мечтания оборвались на самом интересном месте.

– Контора!

Это пришел мент с папкой в руках. Он пришел за мной. Меня распределили в отряд.

Но как такое может быть? Заявление на работу я еще не подал, знакомых, которые могли бы помочь и забрать к себе, у меня в этом лагере нет, а до официального распределения было еще слишком рано – прошло всего‑то несколько дней. Ничего не понимаю. Я накинул фуфайку, взял сумку и сопровождаемый удивленными взглядами покинул карантинное отделение.

Здание, в котором располагался мой отряд, было относительно новое: планировка в нем была не стандартная – сплошные ряды шконок – а секционная, то есть по бокам тянущегося по центру коридора располагались отдельные комнаты, или секции, как их здесь называли. Почти как в тюрьме, только камеры побольше и дверь не закрывается на ключ.

– Здорово! Проходи, – услышал я и зашел в самую дальнюю от входа секцию.

Внутри она тоже напоминала тюремную камеру: те же шконки, те же лица, тот же дым столбом. И тот же чай, который варили мужики, позвавшие меня.

– Ты Игнат, да? – спросил худощавый парень ростом еще выше меня, с острым неприятным взглядом. – Я Андрюха Длинный, смотрящий за отрядом.

Но откуда… В углу сидели трое крепких ребят в спортивных костюмах, рядом со столом стоял маленький угловатый человек, на шее которого виднелась синяя наколка с размытым рисунком, а у выхода встал какой‑то дерганный парень, без остановки крутивший четки. Щелк – щелк… Я осторожно присел и с опаской оглядел окружавших меня людей:

– Здорово. Да, это я. А как так получилось, что…

– Петруха рассказал. Говорит, в этапке пацан молодой сидит, на тюряге в ответе за хатой был. Нам такие люди нужны. Бери, закуривай, не стесняйся.

Тревога начала отступать, и я достал сигарету из лежащей на столе пачки винстона и прикурил от протянутой зажигалки. Хорошие сигареты стали, не то что раньше. Ну, а когда я сделал пару глотков крепкого чая, то уже совсем успокоился.

– Петруха значит, да? А где он сам‑то?

– Бухает где‑то, где он еще может быть. Как с первого дня начал, все остановиться не может. А че он тебе? Тоже бухануть хочешь?

– Нет.

– Правильно. Ты молодой, тебе делами заниматься надо. Обживайся пока, вон свободная шконка, а завтра сходим по лагерю, познакомлю тебя с братвой. Э, ну ты харэ там стучать! В картишки играешь?

– В нарды только.

– Нарды? Деревянная игра! Чурки на рынке в нее играют, а настоящий зэк должен уметь играть в карты. Ну, ничего, я тебя научу. Домой звонить будешь?

– Че делать? – мне показалось, что я ослышался.

– На, звони, – он ухмыльнулся и протянул мне старую черно‑белую «Нокиа».

Вот это да. Вот это лагерь. Моя мама удивилась не меньше, когда услышала мой голос. Я не успевал отвечать на вопросы, их было очень много. И очень много теплых слов, слов поддержки. Я уже успел от них отвыкнуть. Я успел отвыкнуть от маминого голоса. Я виноват перед ней. Она любит меня и ждет. А впереди еще десять лет…

 

######

 

Всего в отряде было пять секций: в одной жили обиженные, в другой красные, а три были наши, порядочные. Проснувшись с утра, я пошел знакомиться с мужиками. Было много интересных людей, интересных судеб. В какой бы проход я ни зашел, везде встречали с теплом и душевным гостеприимством, рассказывали о себе и спрашивали о последних вестях с воли. Особенно интересно мне было послушать людей, которые провели здесь десять, пятнадцать лет, и тех, кто уже пошел на вторые пятнадцать.

Когда я зашел в одну из секций, то увидел толпу народа. Много молодых и людей постарше сидели вокруг лысого морщинистого старика в белой растянутой майке, сплошь покрытого синими наколками, и слушали его затаив дыхание.

– …и вот после третьей ходки выхожу я по звоночку на свободу золотую. Солнышко светит, весной пахнет, ма! – он как настоящий джигит громко чмокнул сомкнутые в горсть пальцы. – Встречают меня пацанчики, братва лихая, машин понаехало – джипы, мерсы, кроссоверы, все сигналят, шампанское рекой…

Он в два глотка осушил кружку чифира и попросил добавки, закинув в рот горсть леденцовых конфет.

– Мы поехали в «Океан» – лучший на тот момент ресторан в городе. Пацаны получали с него половину выручки. Он был практически наш, и хозяин всегда держал для пацанчиков отдельный столик. Он был уже накрыт, и когда я присел за этот ураган, от обилия блюд зарябило в глазах: утиные шейки, куриные грудки, клешни краба, фуа‑гра, тирамису, жюльены, вино двух видов… Посмотрел я на все это и говорю: «Братва, ну что же вы меня изысками заграничными балуете! Принесите двести пятьдесят грамм водки и свежеподжаренного годовалого поросенка!».

Кто‑то из слушающих удивленно крякнул, а дед продолжил:

– И вот выходит Мариночка, моя любимая официантка, маленькая, миниатюрненькая, м‑м‑м, каких я люблю, блондиночка с голубыми глазами, одетая по высшему разряду – юбочка, туфельки, все, что надо, и выносит на красивом подносике хрустальный графинчик водки и золотисто‑поджаренного годовалого поросенка с яблоком во рту…

– Стоп, стоп, стоп! Тормози, старый. Ты че плетешь? Маленькая девочка на маленьком подносике выносила годовалого поросенка? Ты че, с дубу рухнул?

Начались споры, ругань, дед упорно не соглашался с тем, что годовалый поросенок на маленький подносик никак не влезет, и когда они уже перешли на крик, было решено проверить все по факту. Все начали собираться, и я, накинув фуфайку, последовал за ними.

Благо дойти до свинарника больших проблем не составляло, и мы зашли туда во главе с дедом, шагающим бравой, уверенной походкой:

– Слышь ты, иди‑ка сюда. Покажи нам годовалого поросенка, – сказал он главному свинарю и упер руки в бока.

– Годовалого? – растерянно переспросил свинарь. – Ну, вот… – и показал на огромного волосатого хряка, шириной с ванну и весом, наверное, килограмм сто пятьдесят, вальяжно развалившегося в луже. Хряк что‑то жевал и, как будто услышав, что заслужил чье‑то внимание, повернул к нам свою грязную морду.

Дед с хряком смотрели друг на друга, не моргая, довольно долго, и наконец дед сказал:

– Ты охуел. Ему лет шестьдесят.

Все просто попадали со смеху, а ничего не понимающий свинарь захлопал глазами и сказал, чтобы мы уходили, пока мусора не спалили.

Подобных уникумов в тюрьме было много. Они всю сознательную жизнь провели за решеткой, лишь изредка выходя на свободу, но через месяц‑два возвращались назад. Они толком и не видели жизни, знали о ней понаслышке, по рассказам других людей.

Пересидки. Тюремная система накладывает очень большой отпечаток на психику. А поскольку психика у всех разная, то порой в результате получается просто гремучая смесь. Этот дед был одним из таких примеров.

Но были и другие личности. Настоящие личности – закаленные, сильные и, казалось, совсем без слабостей, с таким железным характером и силой воли, что можно горы свернуть. Вот только гор в тюрьме не было. А смогут ли они преодолеть те кочки, что встретятся им на свободе? Приспособиться к жизни на воле, по сути, новому для себя миру – вот это большой вопрос.

В нашем отряде жил человек, у которого, как и у меня, было двенадцать лет срока и посадили его тоже в девятнадцать. Сейчас ему было тридцать один, а до звонка оставалось меньше года. Мне было интересно проводить с ним этакие параллели сознания.

– Ну и как? Столько лет за плечами… Даже не знаю, как правильно спросить… Как ощущения?

– Ощущения? – он добродушно улыбнулся. – Честно? Да никак! Никаких ощущений нет. Оглядываешься назад, ожидая увидеть там свой тяжелый и опасный жизненный путь, а там… ничего. Как будто ничего этого не было. Одиннадцать лет пролетели как один день.

– Одиннадцать лет – один день?

– Поверь мне, да. Рассудком я понимаю, что это очень много, что за это время я мог бы устроить свою жизнь – заработать денег, жениться, собрать ребенка в школу, закончить институт, да не один… Что свою жизнь, весь свой третий десяток, лучшие годы своей жизни я бездарно растратил. Они превратились в ничто, я их даже не ощущаю. Столько потеряно и упущено… Я просидел столько, сколько прожил на свободе. Да! Что ты на меня так смотришь? Отними от девятнадцати двенадцать. Много ли ты помнишь о себе до семи лет? То‑то же. Так что можно сказать, я просидел полжизни. Ее сознательную часть. Как раз те годы, когда в человеке закладываются принципы и ценности. Знакомство с жизнью проходило в тюрьме, – он секунду смотрел перед собой отсутствующим взглядом, а потом улыбнулся и продолжил, – но это рассудком. Если в это углубиться, можно с ума сойти, таких я тоже видел, поэтому аккуратнее с самокопанием. А по ощущениям… как будто вчера посадили. Не знаю, почему. Не могу объяснить. Не поймешь, пока сам не почувствуешь.

– Да уж… Давай, короче, чифирнем, а то голова уже пухнет.

– Ты что, чифиришь? Зачем?

– Ну как зачем? Чтобы взбодриться.

– Эх, завязывай. Вот раньше, когда годами сидели в холодной камере, в натуре надо было взбадриваться, иначе боты завернешь. А сейчас для чего ты чифиришь? Баловство все это. Так, понты для фарса. Смотри аккуратней, это тебе не шутки.

– А ты что пьешь?

– Зеленый чай.

Домой я вернулся в плохом настроении. От множества мыслей в голове была каша. Зайдя в секцию, я чуть не сбил крутившегося на пятаке угловатого парня и увидел, как Длинный кропалил жирный кусок плана на золотистой сигаретной фольге.

– О! Планчишка! Че, курить будем, да?

Он поднял глаза и посмотрел на меня исподлобья:

– Это на игровых.

 

######

 

Время шло, и я постепенно вливался в новую жизнь, в новый ее этап. Человек удивительно быстро привыкает к новой среде обитания. Спустя каких‑то пару месяцев я уже ориентировался в местной движухе. Знал, куда и в какое время можно ходить, а где лучше не появляться ни при каких обстоятельствах, если не хочешь загреметь в ШИЗО. Знал, где обитает какой контингент: у кого стоит учиться и спросить совета, а с кем лучше не иметь никаких дел. Я быстро анализировал полученную информацию и делал из нее выводы, мой мозг снова работал на полную катушку. А может, я просто не сбавлял скорость.

В карты играть я не садился, как бы Длинный меня не уговаривал, ведь я помнил наставления Славки Рубля и понимал, что это вещи серьезные и ни к чему хорошему они скорее всего не приведут. Тем более для этого деньги нужны, которых у меня не было. Во время очередной посиделки в другом бараке (немного ума и смекалки позволяли сходить и туда), я встретил человека, которого, если честно, не ожидал здесь увидеть.

Мы слушали какую‑то очередную историю очередного рассказчика, когда по бараку прошел слушок, что с карантина должны привести этапника. Все сразу засуетились – поставили полный чайник воды и полезли в закрома за шоколадными конфетами.

И уже через пару минут уверенной походкой к нам зашел человек со смуглой кожей и черными глазами. Несмотря на большую шапку‑ушанку, съехавшую ниже бровей и фуфайку размеров на пять больше, я его сразу узнал.

– Привет, Русик!

– О, Игнат, братишка, здорово!

Мы обнялись. Я был искренне рад встрече с ним, и он, судя по широкой желтозубой улыбке, тоже. Руслан просто сиял от радости. Когда мы уселись за небольшой импровизированный столик из двух табуреток, я спросил, как с набором достаточно легких статей он умудрился получить строгий режим.

– Да там всплыла еще одна делюга – сто пятьдесят восьмая, кража то есть. Ну, то есть не одна, а две. Это еще в Новокузнецке было, я уже и не думал, что они всплывут. Судья решила, что букетик больно пестрый выходит: грабежи, угоны, кражи… Да я ни капельки и не расстроился, на строгаче лучше! Че на этом общем ловить – одна молодежь беспонтовая, с ними каши не сваришь. Еще и на столыпине прокатился, с детства мечтал!

– Как там хата баз меня поживает? Что нового?

– Тебе все привет передают! Вот мужики груз на тебя собрали, – Руслан достал из сумки прозрачный пакетик с аккуратно сложенными сигаретами и завернутым чаем. – Ну а так, что тебе рассказать… Федя восемь с половиной лет выхватил, Колян судится еще, Домик болеет… А, во! Деда помнишь? Любителя кроссвордов?

– Конечно, помню, как не помнить‑то.

– Ему же сначала семь строгого дали, а потом приговор отменили. Ну так вот, новый суд выписывает ему четырнадцать лет особого режима…

– Да ну на хер!

– Прикинь! Я сам был в шоке. Он опять пишет апелляцию, и приговор снова ломают! И сколько лет, ты думаешь, ему опять дали? – для пущей остросюжетности он выдержал эффектную паузу, не сводя с меня своих горящих черных глаз. – Семь лет! Опять! Прикинь!

– Что? Но как так‑то? Уроды, они просто глумятся.

– Короче, дед после этого совсем расстроился, руки у него опустились, и он больше ничего не обжаловал.

– Вот и правильно.

– Че правильно‑то? С этими гадами надо бороться!

– А ты представь себя на его месте. Ты бы выдержал такие качели: семь – четырнадцать – семь? Какие‑то дяди играют с твоей судьбой как с… как с чем‑то… тьфу ты, блять! Да как хрен пойми с чем! – я прикрыл глаза и глубоко вздохнул. – И еще неизвестно, когда эти качели остановятся.

– Ну так‑то да, – Руслан отхлебнул чая и закивал головой. – Кстати, Колян… Коляна‑то помнишь? Так вот, Колян однажды на прогулке обмолвился, что этот дед жуть как напоминает ему одного барыгу, который алтайской шалой банчил. Вот очки с него снять, поприличней одеть…

– Да ладно. Тот дед? А дальше что было?

– Че, че, Домик его к себе подозвал, они пошептались чего‑то там и все.

– Н‑да уж…

Я на секунду попытался представить деда в роли… Кого? В другой роли. Не деда вовсе. А что? Вполне может быть, хотя кто его знает…

– Новеньких много приехало, народ разный, – продолжил Руслан. – Вот недавно к нам с другой хаты каталу одного перевели, так он такие вольты крутит, накладывает одна к одной как настоящий фокусник! Ой, Игнат, ты бы видел! Меня тоже кое‑чему научил. Поднатаскал в рамс, потяни, ну, в смысле двадцать одно, короче, я уже малеха волоку. Ты‑то играешь?

– Нет…

– А че? Надо, надо! Воровское поддержать, а может, глядишь и выиграешь чего. Не, я всяко буду играть.

– Контора! Мусор к нам!

Хоть атасник и находился в коридоре у самого выхода, кричал он так громко, что вздрогнули даже спящие.

Невысокий мент зашел в секцию, хлопая заплывшими с похмелья глазами.

– Оба‑на! А ты что тут делаешь?

– В гости пришел, вот кентишка приехал.

– Погостил? Ну, пойдем теперь в нулевочку, пару часиков постоишь – подумаешь над своим поведением.

– Да ладно тебе, командир, может первый раз обойдемся?

– Пошли, пошли.

Я поднялся, взял под мышку пакет с гостинцами и начал застегивать фуфайку. Руслан весь напрягся, искоса глядя на легавого.

– Помощь нужна?

– Нормально все. Сиди, не кипишуй.

Когда мент вывел меня на улицу, я незаметно сунул ему в руку пачку сигарет. Он как будто только этого и ждал, схватил ее и убрал в карман.

– О, ява золотая! Ништяк!

– Ну я пошел?

– А? Да, да, иди, иди.

 

######

 

Весна. Раньше я не понимал, почему она так популярна среди писателей и поэтов – все эти хвалебные эпитеты и аллегории были от меня далеки. Смысл их был прост и ясен, но вот ощущений и душевных переживаний они не вызывали никаких. Для меня это были просто слова.

В тюрьме через зарешеченное окошечко до меня уже начало маленько доходить, но в полной мере я ощутил все только сейчас. Только сейчас, стоя под открытым небом и вдыхая пьянящий весенний аромат, я реально ощутил, как пробуждается природа. Целыми днями я тусовался на улице и чувствовал жизнь каждой клеточкой, лицом ловил теплый ветер и с трепетным наслаждением смотрел на первые зеленые листочки. Казалось, я начал жить только сейчас.

Однажды утром, когда я умывался и чистил зубы, заметил, что эмаль значительно пожелтела, а на резцах появился зубной камень, и сколько бы я их не шоркал, белизны добиться не мог. С учетом того, что помимо этого у меня развалилось уже два зуба, был повод задуматься. Первые предпосылки к этому начались еще на свободе, но записаться к стоматологу все руки не доходили, а ускорив процесс чифиром с конфетами, я получил то, что есть сейчас. Если буду продолжать в том же духе, ничем хорошим это не закончится.

Поскольку на улице шел сильный дождь, гулять я не пошел и отправился по гостям в другие секции. Мне нравилось общаться с людьми, люди к этому располагали, и я легко находил с ними общий язык. Сегодня я решил зайти туда, где бывал реже всего – в темную прокуренную секцию с желтым от никотина потолком и обшарпанными стенами. В углу в облаке дыма сидел катран. Судя по уставшим лицам игроков, они играли всю ночь и даже не думали расходиться.

Я прошел мимо и увидел следующую картину: на шконке на животе лежал молодой парень, а над ним склонился абсолютно лысый человек с большим носом, густыми бровями и какими‑то странными глазами. Руки его от кончиков пальцев и до самых плеч покрывали синие расплывшиеся наколки. Чего там только не было: волчьи морды, голые женщины, черепа, шприцы, ножи, карты… Это был кольщик. У лежащего парня во всю спину красовался наполовину сделанный крест.

– Здорово были.

– Привет, – ответил художник.

Машинка в его руках издавала тихое равномерное жужжание.

– Распятие набиваешь?

– Традиции, – непринужденным голосом ответил он. – Хотя в последнее время все модными стали, дракончиков им всяких подавай.

– А что означает татуировка дракона по этой жизни?

– Ой, Игнат, я тебя умоляю! Сейчас все настолько смешалось и перепуталось, что даже на педерасте можно увидеть воровские звезды. А дракон… Ну, что дракон? Тот же петух, только гребень во всю спину!

Мы дружно рассмеялись, а лежащий на животе парень захохотал так громко, что кольщик отдернул руку.

– Да лежи ты спокойно, не дергайся! Чуть не накосячил. А ты что это, Игнат, так заинтересовался, тоже поди хочешь портак набить?

– Вот если по чесноку, сначала хотел. Даже рисунок выбрал. А сейчас что‑то как‑то не знаю.

– Ну, дело твое. А что за рисунок?

– А? Да не помню уже… – я стал наблюдать за его работой. – Машинка у тебя самодельная, это я вижу. А где вы краску берете?

– Сами делаем.

– Как? Из чего?

– Берем резиновую подошву, плавим ее до черной копоти…

– Все, дальше не надо.

– Хе‑хе, – он коротко хохотнул. – Короче, если надумаешь – к вашим услугам. А вообще наколки – это дело такое, стоит только начать. Первую сделаешь, а дальше все пойдет по накатанной – еще одну, и еще, и еще… Че, Васек, может подлечимся?

Лежащий перед ним парень быстро поднялся и, достав из кармана стеклянную пенициллинку, стал готовить в ней раствор. Так вот что у него с глазами. Это были наркоманы. Закончив свою темную процедуру, оба закурили. И без того маленький зрачок превратился в черную точку.

– Ты травишься, Игнат?

– Нет.

– Молодец. Даже не думай начинать. Не дай Бог тебе узнать, что это за кайф.

К вечеру после ужина, то есть после черствой корочки хлеба, я заскучал и вспомнил, что давно не звонил маме. Вариант был только один – обратится к Длинному, больше телефонов в отряде ни у кого не было.

Секция была почти пустой, под потолком тускло горел плафон, а Длинный лежал, закинув ногу на ногу, и тыкал кнопки, наверное, с кем‑то переписывался.

– Андрюха, дай позвонить.

Он искоса посмотрел на меня:

– По сути? Горит что‑то или по расчету?

– Нет.

– Ну, тогда нет. Потом может быть, если че.

 

######

 

Я не ищу себе оправданий, я просто пытаюсь найти причину. Но это сейчас. Сейчас я тоже совершаю ошибки, но прежде чем принять какое‑либо решение и сделать шаг, я тщательнейшим образом пытаюсь просчитать, какие последствия он вызовет в моей жизни. И в жизни других людей.

А тогда я просто несся по течению, подхваченный наплывшей волной. Я не видел ее истока и не знал, что впереди водопад.

– Вот и все. Ничего сложного. Запомнил?

– Ну, так‑то да, в общих чертах.

– Это нормально. Сейчас еще пару партий без интереса сыграем, последние тонкости освоишь, и можно начинать.

Длинный сидел напротив и раскладывал на стоящей между нами табуретке черные бумажные карты. Действительно, ничего сложного в игре в двадцать одно на первый взгляд не было – тяни, да тяни, только считай. А Длинный еще и показал мне пару простых, но действенных приемов, так что уже вечером я был готов ринуться в бой.

– О, какие люди! Игнат, ты ли это? Милости прошу к нашему шалашу! – встретил меня катран душевным гостеприимством, и я присел за маленький деревянный столик, за которым уже сидели пять человек.

Зашелестели карты, и игра началась. Не буду накидывать на себя пуха и скажу прямо – поначалу я мало понимал, что происходит. То есть суть‑то происходящего была проста: двадцать два – перебор, а на десяти можно смело лезть еще за одной, но вот смысл их прибауток и веселого настроения был для мне пока неуловим.

– Лучше б Ленин в жопу ебся, чем к одиннадцати туз! Два вальта и нет пальта! Петля петлю не бьет! Туз бубновый помоги, на кон ставлю сапоги! – и все это сопровождалось просто безудержным весельем и хохотом.

Весь день я крутился около нуля. Немного выигрывал, спускал все и уходил в небольшой минус, отыгрывался и снова спускал. Время пролетело незаметно, я даже не пошел ужинать. Когда заболели глаза, и в голове зашумело, я понял, что оставаться на ночь – не лучшая затея, и, простившись со всеми, пошел спать.

Но быстро заснуть не получилось – стоило только закрыть глаза, как сразу передо мной возникали картины розданных карт и сложившихся комбинаций. Казалось, я помнил каждую сдачу, каждый расклад. В моей голове прокручивались все варианты развития игры, ошибки были на лицо – я видел, когда должен был остановиться, а когда брать еще. Меня просто переполняли полученные эмоции и впечатления. Ну, ничего, завтра у меня все получится.

Утром я вставал с одной мыслью. Эта мысль сопровождала меня повсюду: во время завтрака, обеда, всех милицейских проверок и, хоть вскользь, но непременно касалась темы каждого разговора. Она оставляла меня только тогда, когда я воплощал ее в жизнь. Игра. Я вкусил ее острую сладость.

Мне приятно льстило то внимание и уважение, с которым ко мне стали относиться другие арестанты, не заметить этого было нельзя. Моя жизнь начала обретать знакомые мне краски. И я уже бесцельно не шарахался по лагерю, все было направлено на предстоящий вечер. Появилось занятие, появилась цель.

А если заканчивались сигареты, мне уже не надо было ждать посылки из дома или идти стрелять у кого‑то, я мог со спокойной душой взять из общака. Да, проблем с необходом вообще не возникало – стоило только на катране чему‑то закончиться, как тут же нам приносили хороший чай и сигареты не ниже явы.

– Ну что ты, Игнат, замерз? Полез – ушел, встал – проиграл.

– Да погоди ты, я думаю.

У меня в наборе было семнадцать баллов. Немало, но и не сказать, что много – банкир наберет больше без особого труда. Я пробовал вспомнить по раскладу, какая примерно карта должна пойти следом, но ничего конкретного в мою голову не приходило. Меня будоражил азарт. Внутри все напряглось, а натянутые железными струнами нервы не давали спокойно мыслить.

Но надо было что‑то решать и, быстро выдохнув, я взял еще одну карту и прижал ее к столу, боясь заглянуть под рубашку. Наклонив голову, я начал медленно поднимать ее за один угол, а когда увидел знакомый рисунок, радостно крикнул и вскрыл карты.

– И приходит к нам порой восемь, девять и король! Очко!

– Фи, – выдохнул банкир. – Ну ты фартовый! Последнего короля за бороду вытянул.

Колоду тасовал уже следующий игрок, когда в секцию зашел Длинный и загадочно улыбнулся.

– Привет, каталам! Ну, как, масть есть?

– Есть. Игнат уже всех в сумку собрал.

– Ха‑ха! Это вам не лошара какой‑нибудь, он вам еще покажет. Что, на воров сколько наиграли? – услышав сумму, он продолжил: – Красава! Молодцы мужики, сами знаете! Верное дело делаете! Вот держите, отдохните маленько.

Он положил на стол похожий на план черный круглый пятачок.

– О‑о‑о, Андрюха, от души! Ну, сам знаешь!

Вперемежку с азартом накрыло с головой. Мы накурились.

 

######

 

Интересно было бы посмотреть на того умника, решившего, что ежедневное прослушивание в шесть утра гимна Российской Федерации должно способствовать исправлению осужденного. Интересно, каким образом? Когда на протяжении многих лет тебе – голодному, замершему и не выспавшемуся – каждое утро в уши долбит «славься отечество наше свободное», ничего кроме затравленной ненависти это не вызывает. Неужели этот замызганный служака из управления исполнения наказания решил, что это должно пробудить любовь к Родине в сердцах оступившихся? Скорее наоборот. И кем после этого должен освободиться человек – добропорядочным гражданином? Озлобленным волком.

Мой ритм жизни установился так, что ложился я поздно, а вставал рано – катран расходился далеко за полночь, а с утра меня будила та самая «предками данная мудрость народная». Но иногда мне удавалось кимарнуть пару часиков после обеда, так что в принципе я чувствовал себя комфортно, в своей тарелке. Полученный во время игры адреналин придавал мне сил. Кроме того, игра помогала убить время, которого у меня было чересчур много. Стоило только на секунду об этом задуматься, как я сразу же начинал гнать, то есть погружаться в депрессию, а игра служила своего рода спасительной соломинкой, за которую я хватался, чтобы не утонуть в ней полностью.

За игровым столом мы знакомились друг с другом более близко, это был отдых и легкое живое общение, к этому располагала теплая дружеская атмосфера.

– Ой, мама, к вальту пришла дама! М‑да… маловато будет. Ну ладно, играй себе, – говорливый, обросший трехдневной щетиной, мужичок постучал тонкими пальцами по столу и пристально посмотрел на соперника.

– Восемнадцать. Я встал.

– Маловато будет, говорю же! У меня бетон – двадцатка!

– Тьфу ты! Откуда ты их достаешь? Ну все, следующий срок по‑любому играть не буду.

– Ха‑ха‑ха! Василич, какой тебе следующий срок? Ты сначала этот досиди! Сколько тебе еще? Пять? Шесть?

– Говорят, на шестидесятипятилетие победы будет большая амнистия.

– Уха‑ха‑ха! Что‑что? Амнистия? Ха‑ха‑ха… Такой большой, а в сказки веришь!

– Просто так же не будут говорить, дыма без огня не бывает.

– Василич, веришь – нет, я вот сколько сижу, столько про эту амнистию и слышу. Стабильно каждую весну. Зэк домой хочет – это понятно, но до абсурда доводить не надо.

– Так по телевизору же говорят. Не врут ведь. Бывают же амнистии, освобождают людей.

– Знаешь кого освобождают? Беременных малолеток и ветеранов Куликовской битвы. Опомнитесь, братцы! В какой стране живем!?

– Нет, ну амнистия ладно, – включился я в разговор, – нас посадили не для того, чтобы освобождать, это понятно. Но выходят же какие‑то поправки в законе, изменения статей… Вот недавно что‑то там вроде приняли, может, скинут пару годков.

– О, еще один фантазер! Да они каждый год выходят поправки твои, только толку с них никакого. Ну, может месяц кому‑нибудь скинут максимум и все! А по новостям как обычно раздуют, что правительство о нас заботится и всячески способствует нашему исправлению.

– Ладно, все, хорош! Убедил. Давай лучше покурим.

Мы покурили. Не сигареты. И разговор пошел на более интересные темы. Кто‑то рассказывал про своих женщин и героические любовные похождения, а кто‑то про не менее героические грабежи, кражи и разбои. Мы шумно и весело проводили время, успевая еще при этом играть в карты.

Через несколько часов мы услышали крик: «Контора! Шмон!», и через секунду к нам в секцию забежали трое легавых. Вообще, это было привычное мероприятие, обыскивали нас часто, так что мы были к этому готовы. В одну секунду со стола исчезли карты, зажигалки и курительная бутылка.

– Что расселись? Встаем – шмонаться будем!

– Да ладно тебе, командир! Какие шмоны? Сидим спокойно, чай пьем, че надо‑то?

– Встаем, встаем!

Нас одного за другим, прощупывая каждый шовчик одежды, обыскали с ног до головы и, не найдя ничего, принялись за стол с табуретками.

– Старшой, тебе чего, сигарет надо? Ты так и скажи, нахер клоунаду эту устраивать?

– Все, уже ничего не надо, – он подмигнул нам и достал из вырезанной в торце столешницы ниши колоду карт.

Довольный добычей он окликнул своих архаровцев и, еще немного потоптавшись, они покинули барак.

– Уроды! Сучье племя! Бегают, пакостят, как будто им за это доплачивают! Гайдамаки! Ради чего?

– Порода шакалья. Они еще хуже мародеров и падальщиков! В любой стране мира они не в почете. Тюремные надзиратели. Даже среди мусоров в ихней поганой иерархии это низшая каста! Ты видел хоть один фильм про дубаков? Читал хоть одну книгу? Нет! Их не любит народ!

Мы еще долго плевались негодованиями, но продолжать вечер без карт не было возможным, и, когда оскорбления дошли уже до советской власти, мы поняли, что пора расходиться.

На следующий день была готова новая колода карт, и жизнь потекла по привычному руслу, как будто ничего не происходило. Последнее время выигрывать у меня все никак не получалось, но я не опускал руки и, успокоив расшатанные нервы, снова бросался в бой, надеясь, что сегодня мне непременно повезет.

Но как‑то утром меня не пустили в катран. Смотрящий хотел со мной поговорить.

– Ты в плюсе или минусе?

– Минусе.

– Сколько?

Я назвал сумму.

– Сначала заплати, а потом играй дальше. Если хочешь.

Как гром среди ясного неба. Хотя все так очевидно, как я мог не разглядеть тучи? Вариант у меня был только один.

Секунду я молча смотрел на экран мобильного телефона, прислушиваясь к себе. Тишина.

Я позвонил маме и попросил у нее денег. Она не спросила зачем. А у меня не хватило духу сказать.

 

######

 

Меня разбудил луч солнца, пробившийся сквозь задернутые шторы и мои закрытые веки. Я открыл глаза и быстро заморгал. Мало того, что ослепленный утренним солнцем, я словил «зайчиков», так еще и, проспав всю ночь в одном положении, отлежал себе правый глаз. Все двоилось, и от мерцающих бликов появлялась рябь.

Надо же было столько проспать. Вот сейчас расчифирюсь, выкурю сигаретку и тогда уже окончательно проснусь. Но кофеино‑никотиновый коктейль мне не помог, только мерцать перестало. И, взяв все мыльно‑рыльные принадлежности, я пошел умываться. Почистив зубы и взбодрив лицо холодной водой, я посмотрел на себя в зеркало. Ничего не понимаю. Картинка была четкой, но изображение двоилось как будто я смотрел три дэ без очков. Глядя себе прямо в глаза, я начал крутить головой из стороны в сторону и увидел то, отчего по спине у меня пробежал холодок.

Влево мои глазные яблоки поворачивались симметрично, и когда я доводил их до упора, картинка даже становилась четкой. Но стоило мне посмотреть направо… С левым глазом все было в порядке – он двигался в обе стороны, а вот правый не поворачивался вправо. Я схватился за зеркало и в ужасе уставился на себя с открытым ртом. У меня задрожали коленки.

Я еще долго стоял так, пытаясь понять, что же со мной происходит, да и вообще, не кажется ли мне это. Но сколько не пытался, понял я только одно – это мне не кажется.

Зайдя в секцию, я встретил десяток удивленных взглядов. Кто‑то просто хмурил брови, а кто‑то, так же, как и я, не верил своим глазам.

– Что это… Как… Игнат, ты чего с собой сделал?

Я пожал плечами и медленно опустился на шконку.

– Тебя че пилагра шибанула? Ты говорить‑то хоть можешь или речь тоже отшибло?

– Не знаю.

– Ха. Шутишь так, да? Это уже хорошо. Ты, братан, главное не гони. Сходи в санчасть, может все образумится.

Я закивал головой и попытался сфокусировать перед собой взгляд.

– Игнат, слышишь че?

– Че?

– Ты на Крамарова похож.

В санчасть я отправился сразу после обеда и, стоя в длинной очереди, пытался выровнять дыхание и успокоить дрожь в коленях. Что это? От чего это? Я не видел никаких предпосылок, чтобы меня могло так заклинить.

Мне повезло – окулист оказался на месте, что было редкостью, некоторые не могли попасть к нему на прием месяцами. Это был пожилой мужчина с небритым лицом и заплывшими, уставшими глазами.

– Ну что могу сказать, молодой человек, – заговорил он, когда окончил осмотр. – У вас стопроцентное зрение на оба глаза. Видите вы превосходно, как степной орел. Периферическое вроде тоже в норме… Зачем вы ко мне пришли?

– Зачем? Зачем?! Вы что, не видите?! У меня глаза в разные стороны! – вспылил я.

– Спокойно, спокойно! Без эмоций, прошу вас, а то не дай Бог еще где‑нибудь замкнет, – он провел по лицу обеими ладонями, оттянув нижние веки так, что показались красные от сосудов белки. – Все я вижу. Но ты пойми, парень, это не моя компетенция. Тут не в глазах дело.

Я смотрел на него в упор. Ярости не было, внутри начало зарождаться что‑то похожее на страх или отчаяние, и я тихо спросил:

– А в чем тогда?

– Не знаю. Через месяц должен приехать невролог, она вас посмотрит и будет видно. Все, до свидания.

В бараке я не мог найти себе места: мне не сиделось, не лежалось и уж тем более не спалось. Какой тут может быть сон, когда для того чтобы взять кружку, нужно несколько секунд прицеливаться. Мои друзья‑арестанты поддерживали меня как могли, говорили, чтобы я не расстраивался и не переживал, что все пройдет и падать духом ни в коем случае нельзя. Ни в коем случае.

Как ни странно, но это подействовало. Обычная человеческая поддержка не дала мне загнаться окончательно. Я веселился и прикалывался вместе со всеми, и даже такая ирония как сходство с Крамаровым начала казаться мне очень забавной. Ну и раз ритм жизни вновь начал становиться привычным, мимо того злачного места я пройти никак не мог.

– …сто проиграл. Давай банкуй. О, здорово, Игнат! Че как здоровье?

– Пойдет.

Я стоял и с интересом наблюдал за игрой. Уже знакомое мне чувство азарта медленно зарождалось у меня внутри. Это острое щемящее чувство, раскидывая свои липкие щупальца, разрасталось по моему организму. Сила воли? Если она и была, то в тот момент она рассыпалась на мелкие кусочки.

– На меня раздавай.

– Ну да, щас! Не прикалывайся, иди поспи.

– Я сказал – раздавай.

Поняв, что я не шучу, все удивленно посмотрели на меня.

– Ты уверен? А как играть будешь, ты же не видишь нихера!

– С правого края сяду. Голову буду прямо держать и налево боковым зрением смотреть, тогда не двоится.

Они молча переглянулись и, пожав плечами, уступили мне место. Игра не складывалась. Карта не шла. Я нервничал. Нервничал сильно, до холодного пота и трясучки в коленях. И вследствие чего делал еще больше ошибок. Я медленно, но верно погружался в минус. И только легкие наркотики позволяли расслабиться и помогали успокоить воспаленный мозг.

 

######

 

Время уже не летело, оно плыло. Но тоже быстро. И в этом безумном заплыве меня било волнами и колотило об острые рифы, а я барахтался, чтобы не утонуть совсем. Водопады меня не пугали – уже не раз приходилось падать. Больно, но жить надо. Что ждало меня впереди, страшно было даже представить, поэтому я и не представлял.

В карточных играх я уже начал маленько соображать и пару раз даже видел, как меня пытаются обмануть, передернув колоду или зацепив карточку сверху. Я сразу это пресекал, и победу в этом кону отдавали мне, а вообще, обман в игре приветствовался и шулера здесь были в почете. Крутить вольты я еще, конечно, не решался, но успехи в игре делать начал и уже слепо не бросался на колоду, увидев в руке туза – знал, что выигрывает любая карта. Так же как и проигрывает.

Было приятно ложиться спать, чувствуя себя победителем. У победы был свой вкус. Ну а если удача отворачивалась, и я лежал раздавленный проигрышем – тешил себя мыслью, что мы делаем общее дело, и благодаря нашей поддержке и сплоченности воровской мир, то есть мир, в котором нам по разным причинам пришлось жить, будет процветать и крепнуть. Когда живешь под одной крышей с людьми, объединенными одной идеей, чувствуешь, как эта идея подпитывает твой дух.

– Игнат, ты до скольки играть будешь? Что у тебя по общей записи?

– Нормально, не гони, я вчера рассчитался. Давай раздавай.

– Пятьсот на тебя. Называй сумму.

Я смотрел на свою семерку бубей и думал. Хотя, о чем я в тот момент думал? Как‑то просчитать свои шансы на выигрыш я не мог – расклад забыл напрочь. На интуицию я тоже особо не надеялся – когда невроз зажимает тебя в свои железные тиски, прислушиваться к ней было проблематично. Я был в каком‑то тупом вакууме.

Один подъем. Пришла восьмерка. Пятнадцать баллов. И что с ними теперь делать? Ни туда – ни сюда. Тиски сжимались сильнее. И вдруг я по неизвестно откуда взявшейся вспышке полез к колоде за еще одной карточкой. Все смотрели на меня как на идиота. Пиковый король. Ха! Вот это у меня чуйка! На девятнадцати баллах можно чувствовать себя спокойно.

– Себе играй! – я развалился на стуле и в предвкушении большого куша самодовольно поглядывал на соперника.

Он сделал всего один подъем. По спине вдоль позвоночника прошла до дрожи леденящая волна, и я увидел, как на стол падают брошенные им четыре туза. Вернее, падали‑то два, но с моим чудо‑зрением они превратились в четыре.

– Очко.

Мог бы и не говорить, как будто я не вижу. Да я в натуре вижу в два раза больше чем он! В натуре.

– А‑а… уф‑ф, – выдохнул я.

– Игнат, иди отдохни. Добром не кончится.

– Да я без вас знаю, чем кончится! – дрожащими пальцами я все никак не мог прикурить сигарету. – А давайте еще покурим! Василич, доставай.

– Так кончилось же. С утра последнее скурили.

– Как? Но… Надо Длинному сказать – он тусанет!

– Говорили. Нету пока.

Я резко поднялся и сжал кулаки. Невроз меня уже не сжимал. Я сам был невроз. Быстрыми шагами я полетел к смотрящему, на ходу запнувшись о пару табуреток и, хромая, добрался до нашей секции. У входа мне встретились спортивные ребята, которые, играя мышцами, стояли у меня на пути. Улыбнувшись, один из них склонил голову и жестом руки пригласил внутрь. Длинный разговаривал с кем‑то по телефону. Я присел напротив и всем своим видом показывал, что надо поговорить.

– …да, да, катран сидит… Ну, в этом месяце похуже… Стараюсь… но я… но, – увидев меня, он показал на трубку и два раза ткнул пальцем куда‑то выше своей головы. Он разговаривал с положенцем. – Да, конечно… Я понимаю… Сделаем… Жизнь ворам!

Он переключился на вторую линию и стал разговаривать с кем‑то еще, а я, выставив вверх один мизинец, начал жестами показывать ему зачем пришел. Длинный смотрел на меня безразличным взглядом, а когда понял, что я хочу, медленно помотал головой.

Нет?! Что же это такое! Ну как же так? Я подскочил и выбежал в коридор. Куда идти? Что делать? Внутри все бурлило и переворачивалось, и я не знал, отчего больше. Меня закружило в потоке судорожных мыслей и таких паршивых ощущений, что я метался по бараку в порывах своего спутанного сознания.

Забежав в одну из секций, я оказался в проходе кольщика. Он крепко спал, закинув одну руку за голову. Я сел на соседнюю шконку и уставился на него в бессмысленном немом ожидание.

– Чего хотел? – спросил он, не открывая глаз.

– …дай героину.

– Чего?! – он подорвался и со всего маху влепил мне такую пощечину, что в голове у меня зазвенело. – Ты что ебанулся?

– Да маленько… Я по ноздре…

– Ты что ебанулся? Слышь ты, осел, тебя что, ваще накрыло!? – он пучил глаза и уже не говорил, а кричал. – Ты понимаешь, что ты творишь? Тебе в песочнице в игрульки играть, какой тебе героин?! Даже думать об этом не смей!

– Но я…

– Пошел вон.

Судорожный поток сознания обрушился куда‑то в пятки, и я, словно зомби, встал и медленно поплелся домой. Добравшись до своей шконки, я упал на подушку и смотрел в бездонную пустоту потолка. Закрыть глаза у меня не хватало сил.

На вечерней проверке я стоял, опираясь на правую ногу. Стоять на левой я не мог – подвернул или ушиб, когда носился по бараку, и стоило мне перенести на нее вес, как она тут же проваливалась в колене. Дохромав до шконки, я сразу завалился спать. Надо попробовать уснуть. Сквозь накатывающий сон, я почувствовал в левой стопе какую‑то дрожь или пульсацию, похожую на мурашки. Странное ощущение.

 

######

 

Я проснулся с чугунной головой. Настроение было сродни траурному, в глазах двоилось, а ногу тянуло. Доброе утро.

Я не ел, а скорее просто набивал желудок, вкусовые качества куда‑то подевались, и даже чифир мне казался сырой водой. Куря одну за одной, я смотрел на экран телевизора и видел просто мигающие картинки, смысл которых от меня ускользал. Как и смысл всего происходящего.

«…прости меня, мама, прости, что вырос рано, прости, что боль причинял за раной рану. Прости меня, мама, я во многом виноват, прости, что не стал таким как старший брат…» – где‑то запела знакомая мелодия. Или она запела в моей голове?

Поздно я вспомнил о маме. Ох как поздно… О чем я думал раньше? Как я, вообще, жил раньше? Вот если бы вернуть все назад, я бы… Банально. Но это в книжках, а когда эта мысль приходит тебе самому, она не кажется тебе банальной. Она становится заветной.

– Игнат, ты че?

– А?

Придя в себя, я увидел, что ко мне в гости пришел Руслан.

– Как ты, братан?

У Руси был маленький словарный запас, и он не умел красиво говорить, поэтому его попытки меня поддержать были весьма неуклюжими. Но это было искренне – читалось по глазам.

– А че у тебя с ногой? – спросил он, увидев, что моя нога как‑то странно дернулась, когда я попытался закинуть ее на другую.

– Да вчера о табуретку запнулся.

– А‑а… Понятно… – протянул Руся.

– Ты‑то как сам?

– Я? Вообще ништяк! Катаю сутками!

– Ты? – удивился я, зная, что у Руслана за душой ни гроша. – А как ты платишь?

– Я не плачу. Я получаю. Всегда в плюсе, еще ни разу не проигрывал.

Мы еще долго сидели и обсуждали последние лагерные новости, а я все никак не мог понять, когда это он научился так играть. Видать талант или просто фартовый до не могу. Мне было приятно его внимание и, пусть словесная, но помощь. Поддержка и взаимовыручка. Эти и другие человеческие качества пробуждаются в людях, когда они, повязанные одной бедой, находятся под одной крышей. Старики рассказывали, что раньше, «когда был голод, холод и разруха», эти чувства обострялись особенно, и зэки делили одну пайку на двоих, выручали последней папиросой.

Нашу беседу и мои размышления прервал пришедший по обходу легавый, и Русик, быстро попрощавшись, окольными путями, чтобы не попасться ему на глаза, покинул барак.

Мое состояние более‑менее нормализовалось, вот только нога все не проходила, а на двоение в глазах я уже внимания не обращал – привык. О причинах возникновения задумываться было бессмысленно. Можно много себе нафантазировать, поэтому мне оставалось только ждать врачебного осмотра.

Я пытался разработать ногу упражнениями и растяжками, но проку от этого было мало – я только уставал. А если перенапрягался и делал, как говорится до упора, то становилось только хуже. Долго тусоваться я тоже не мог – нога проваливалась, и ходить так было неудобно. Да еще и эта пульсация – особых проблем она, конечно, не доставляла, но, когда по ноге или в ноге пробегали странные мурашки, становилось как‑то не по себе. Становилось страшно.

Я присел передохнуть на скамейку, греясь под теплым летним солнцем, когда увидел, что в мою сторону идет кольщик.

– Погодка сегодня сказка, – он опустился на корточки и закурил, достав сигарету из‑за уха.

– Да, хорошая, тепло…

Он смотрел на меня и хитро улыбался, а я прятал глаза. Было стыдно за вчерашнюю слабость.

– Когда я первый раз попробовал и ощутил этот кайф, – заговорил он тихим голосом уже безо всякой улыбки, – я понял, что раньше я не кайфовал. Даже не жил! И с этого момента все изменилось. Вот уже двадцать лет я не мыслю свою жизнь без этого кайфа.

Он щелчком отшвырнул недокуренный бычок вверх, проводив его долгим, грустным взглядом.

– Но есть кое‑что получше. Хочешь скажу?

Я поднял на него глаза.

– Самый лучший кайф – это не кайфовать.

– Но почему тогда ты…

– Будь проклят тот человек, который дал мне уколоться.

Мы помолчали. Оказывается, я пробежал по самому краю.

– На твоем месте я бы и не курил, раз ты слабенький на это дело. Что у тебя с ногой‑то? Вон опять судорога пошла.

– Подвернул вчера.

– Что‑то непохоже. Не болит же? А с глазом что? Не думаешь, что это все из одной песни?

– Да, конечно, думал, – я тяжело вздохнул. – Что я только не думал: и микроинсульт, и опухоль мозга, и рак…

– Так‑так, ну все, хорош! Не гони тоску, сейчас наговоришь, – кольщик поднялся и расправил плечи. – Тем сроком со мной сидел один парень, Селя звали. Хороший человек, так вот у него ни с того ни с сего заклинило спину и начались проблемы с ногами. Врачи лишь разводили руками и не могли установить причину. Но он не падал духом. Он делал всевозможные разминки, зарядки, перепробовал кучу разных процедур – обертывал ноги в холодные простыни, делал себе массаж… Местные мусульмане даже проводили ему хиджаму – это такое кровопускание с банками. Жуть. И в результате, – кольщик поднял палец вверх, – встал на ноги. Конечно, не сразу, расхаживался постепенно, не все получалось, но он не опускал руки. Ушел на свободу, слегка опираясь на тонкую трость, а сейчас, говорят, и без нее ходит. Так‑то.

 

######

 

Невролог приехал к нам в зону через три месяца. За это время количество желающих попасть к нему на прием возросло порядком – то ли действительно зэк так много болеет, то ли ему просто нечем заняться.

Кое‑как достояв эту длинную шумящую очередь, я зашел в кабинет и уселся на стул, пространство вокруг которого было отгорожено решеткой. За длинным столом сидели две женщины: одну я знал, это был наш местный терапевт, а вот вторую – средних лет, коротко стриженную, в очках, видел впервые. Это и был невролог.

– Рассказывайте, – коротко сказала она, посмотрев на меня сквозь железную решетку.

И я начал рассказывать. Не упуская ни одной мелочи, я рассказал ей все, начав с двоения в глазах и закончив тем, что есть сейчас – постоянной слабостью, мелкими судорогами и странными ощущениями в ногах. Чем больше я говорил, тем больше расширялись ее глаза, а когда я закончил, она молча переглянулась с терапевтом и начала что‑то писать.

– Такой молодой, – сказала терапевт, сочувственно глядя на меня.

Агония ужаса начала зарождаться в моей груди и, не выдержав эти долгие минуты тишины, я нарушил молчание:

– Вы хоть что‑нибудь скажите. Что со мной происходит?

Женщина положила ручку на стол и посмотрела мне прямо в глаза.

– Сейчас ничего нельзя сказать определенно. Без дополнительного обследования я не решусь…

– Ну, хотя бы примерно!

Секундная пауза, и она прикрыла глаза ладонями.

– Нет. Поедешь в больницу.

 

6.

 

******

 

И все‑таки как бы я не убеждал себя в том, что подчиняться общественным стереотипам как минимум глупо и неразумно, иногда в силу сложившихся обстоятельств они брали верх. Рефлекторно или сознательно – трудно сказать, но порой подчиняться им было одно удовольствие.

Я прощался со школой и предвкушал новую жизнь, а когда зазвучали первые ноты выпускного гимна, и был выпит первый бокал вина, я уже чувствовал себя взрослым. Судя по лицам и поведению одноклассников, они чувствовали то же самое. Освободившись от всех рамок и комплексов, мы бросали себя в новый неизведанный мир взрослой жизни. Мы понимали, что с этого момента наши жизненные пути расходятся, и мы не будем видеть друг друга каждый день, а некоторых и не увидим больше никогда. Это чем‑то похоже на отношения попутчиков в поезде, только в более крупном масштабе.

– Сережа, а ведь это все! Ты представляешь? Я просто поверить не могу, школьные годы летят так быстро…

Света, одетая в шикарное белое платье, вся светилась от радости и, попивая сок через трубочку, смотрела на меня своими искренними и преданными глазами. Наши отношения с ней складывались по какому‑то неопределенному маршруту, и куда он нас заведет, было мне не совсем понятно. То ли «просто друзья», а то ли «что‑то большее», то ли все только начиналось, а то ли этого никто и не хотел – трудно было понять. Но тем не менее я ехал по этому маршруту дальше и пропускал все остановки, не желая сойти.

– Мы решили, как только все эти гуляния закончатся, пойти на набережную встретить рассвет. Ты с нами?

– Конечно, Свет! Обязательно. Я же всегда с вами.

Света польщено улыбнувшись, мягко обняла меня за плечи и полетела дальше.

Выпускной мы отмечали в арендованном ночном клубе всей параллелью, что составляло больше ста человек. Парни были в костюмах преимущественно темных оттенков, а девушки вложили в свой образ всю имеющуюся у них индивидуальность. Прическа, платье, туфли… Все образы были неповторимы, а наведенный шик придавал красоту даже самой некрасивой девчонке.

– Серый, пойдем, пацаны зовут, – махая перед собой полной бутылкой вина, позвал меня кто‑то из параллельного класса.

Выпив с очередной компанией под уже приевшиеся тосты, я почувствовал, что начинаю пьянеть и поспешил на танцпол. Не хотелось такой торжественный и значимый день превращать в простую пьянку, все‑таки выпускной раз в жизни бывает, а клубные танцы отлично выветривали алкоголь.

«За‑ава‑алю снегом – го‑ово‑орит мне небо…».

Я зажигательно двигался под четкий ритм и низкие басы. Танцевал либо с попавшейся под руку девчонкой, либо вообще один, а когда чувствовал, что трезв – возвращался назад пить. Такое времяпрепровождение, помимо веселья и куража, отличный способ отогнать от себя навязчивые мысли.

Во время последнего выхода на танцпол в одной из танцующих рядом девчонок я узнал Аню – ученицу из параллельного класса. Вообще, ее натуральный цвет волос был темно‑коричневым, но сегодня она то ли их подкрасила, то ли лак с муссом придавали им такой оттенок, а может просто неоновое мерцание в полутьме делало ее жгучей брюнеткой. Да еще и с автозагаром был явный перебор. Специально что ли? Хотя нет, откуда она могла знать.

Если раньше вопрос: «А какие девушки тебе нравятся?» ставил меня в тупик, и ничего кроме «красивые», на ум не приходило, то сейчас я мог ответить определенно. С недавних пор смуглые брюнетки стали для меня своего рода шаблоном красоты. Ну, вот опять ненужные навязчивые мысли. Ни к чему! Ни к чему! Воспоминания еще вызывали боль.

На помощь мне пришла широкая рыжеволосая выпускница. Такая широкая, что из‑за нее уже не было видно Аню. Во – другое дело! Эта пусть танцует сколько влезет, она у меня ничего не вызывает.

Вечер уже подходил к концу: народу на танцполе становилось все меньше, на диванах целовались парочки, в углу кто‑то блевал. Не оказавшись ни в одной из этих компаний, я взглянул на часы и стал пробираться к выходу. Таких как я оказалось много, кто‑то выходил сам, а кому‑то помогали, и в этой веселой, галдящей, празднично одетой толпе я стал искать своих одноклассников.

Желающих пойти на набережную оказалось не так много – тот самый костяк, который всегда собирался на подобные мероприятия. Староста сегодня был непомерно говорлив. Одетый в белую рубашку, застегнутую на все пуговицы, и черный костюм, залитый пивом, он не умолкал:

– Ну что же, в‑в‑вот и Сергей. Наверное, ждать кого‑то больше не имеет смысла, пора нам уже перемещаться на на… на на… на, – трещал он заплетающимся языком, – на набережную!

До утра оставалось совсем немного времени, и мы тронулись в путь. Встречать рассвет на набережной было давней традицией выпускников нашего города, поэтому мы были не одни – помимо параллельных классов по дороге нам встречались учащиеся других школ. В этом общем потоке веселья по уходящему детству чувствовалось единство. Незнакомые люди угощали друг друга шампанским и поздравляли со вступлением во взрослую жизнь.

Когда до набережной оставалось не более ста метров, я опять увидел Аню. Она шла босиком, неся в руках свои туфли на высоченной шпильке, а первые лучи солнца играли на ее черном блестящем платье. Она шла впереди, и я понял, что еще чуть‑чуть и я потеряю ее в толпе.

– Я сейчас…

– Ты куда? – растеряно спросила Света.

– Сигареты кончились, пойду куплю…

И доставая из кармана синий винстон, я поспешил догонять Аню. Рассказывать долго не пришлось. Это и так не вызывало у меня особого труда, а тут еще и на помощь пришел алкоголь вместе с единым поводом и общим настроением. Мы поняли друг друга без слов. То есть слова‑то, конечно, были, но они не относились к сути и цели желаемого. И вот, весело обсуждая какое‑то школьное приключение, мы уже поднимались по лестнице, обнимая друг друга за талию. Преодолев четыре этажа, мы тихонько зашли ко мне в квартиру и, стараясь как можно меньше шуметь – на часах было пять утра, и родители еще спали – я проводил ее к себе в комнату.

После того как элегантное черное платье скатилось на пол, я уже на все сто уверенный в удачном завершении вечера, отпустил последние державшие меня сомнения. Мы набросились друг на друга, как голодные звери. Наше желание разжигало осознание безнаказанности и вседозволенности взрослой жизни, ну или хотя бы этого вечера. Мы любили друг друга как в последний раз.

Естественно, проснулся я уставшим и разбитым, с больной головой и хмурыми мыслями. А ведь она совсем на нее не похожа. Праздный вечер и бурная ночь наложили свой отпечаток на ее и без того не очень милое личико. Я разбудил ее. Ни о каких утренних нежностях, естественно, не могло быть и речи. Когда Аня уже стояла на пороге, и мы обменялись последними поцелуями, она спросила:

– Ты мне позвонишь?

– Да, конечно, – сказал я и закрыл дверь.

Это было своего рода оправданием перед самой собой или просто дань общественным моральным принципам. Она была не настолько глупа, чтобы не помнить, что номер своего телефона она мне не давала.

 

******

 

Первое взрослое лето пролетело катастрофически быстро. Хотелось все успеть и вдоволь нагуляться, но, естественно, я этого не успел. Мне как всегда было мало. Я понимал, что впереди ждет серьезная жизнь: университет, потом работа, там глядишь – и семья… В общем, времени погулять среди этих серых будней у меня не будет, поэтому я старался наполнить каждый свой день каким‑нибудь ярким событием. Так‑то, если разобраться, мало что изменилось.

В перерывах между яркими и очень яркими событиями, когда накатывала грусть, меня посещали те самые навязчивые ненужные мысли. Я брал телефон, находил нужный контакт, долго смотрел на него и… нажимал отбой. За все лето у меня хватило смелости только на одно короткое сообщение: «Привет! Как жизнь? Что нового?», на которое я получил ответ: «Сереж, привет) Жизнь замечательна, новое в ней случается каждый день)». И все. Похоже на ответ из смс‑шаблонов. А на что я рассчитывал? И так уже было все сказано. Более чем. Мою короткую меланхолию прерывали звонки друзей, приглашения в кино, в бар, на дачу, на пляж или просто выпить.

С первым холодным ветром и желтыми листьями наступила осень, начался университет. Присутствовал небольшой страх, как и перед всем новым, но увидев в глазах скромных первокурсников затаившийся огонек, я понял, что мы подружимся. Наша группа специальных психологов состояла из двадцати человек, пятнадцать из которых были девочки, так что при выборе вуза – в одном я точно не ошибся. Немного постеснявшись и приглядевшись друг к другу, мы продолжили наше знакомство, и каждый из нас постепенно стал самим собой.

Контингент оказался разношерстным: степень учености варьировалась от ботаника до разгильдяя, а привлекательность внешности – от полного ее отсутствия до чрезмерной приторности. Были и откровенные оторвы и не менее откровенные тихони, душевные открытые личности и замкнутые в себе темные лошадки. Причем это все касалось обоих полов.

И естественно, в группе начали образовываться более мелкие группы, кружки по интересам, состоявшие из двух и более лиц. Я уже видел начавший образовываться костяк – ярких и уверенных в себе лидеров, способных организовать толпу и направить течение общей мысли. И, конечно, я не устоял перед таким искушением – среди них я чувствовал себя как рыба в воде, в родной для себя стае.

С парнями повезло. Во‑первых, их было мало, что при таком количестве девчонок упрощало основные задачи, а во‑вторых… как бы помягче сказать… они до меня не дотягивали. Был, правда, один, превосходящий меня по брутальности, а порой и по подвешенности языка, но мы с ним быстро скентовались.

Девушки… Что тут сказать? При такой конкуренции, даже не имеющая цели завязать отношения или просто мелкую интрижку, будет стараться выглядеть лучшей. Неисправимая женская натура. Все бы хорошо, только глаза разбегаются.

В плане образования факультет оказался не таким уж и страшным. Как таковую специальную психологию предстояло изучать только на третьем курсе, а пока что это были обычные предметы – те же, что и преподавали студентам других факультетов с той лишь разницей, что нам предлагалось освоить вводную часть нашей специальности – общую психологию. Это был, пожалуй, единственный предмет, к которому я относился со всей серьезностью. Мне было интересно научиться понимать людей, распознавать их желания, намерения, страхи, комплексы и правильно распоряжаться полученными выводами. Остальные предметы для меня были «потому что надо», и для того чтобы получить зачет, был задействован старый проверенный способ – делать все, что угодно, только не учить.

В общем, большими отличиями взрослая жизнь меня пока не поразила, а когда я увидел объявление о наборе в команду Клуба нашего факультета, меня посетило приятное дежавю.

 

******

 

– Ха‑ха‑ха! Сильно! Красиво сделал!

По поводу того, что показать на кастинге, я решил особо не заморачиваться и выдал лучшее, что умел – пару сольных номеров из нашей чемпионской программы. Когда аплодисменты стихли, меня попросили «посидеть пока вот тут», и время в ожидании выступления других претендентов я коротал, сидя на стуле.

Претенденты, мягко говоря, были мне не конкуренты, и смотреть на эту самодеятельность у меня не было никакого желания, так что я стал разглядывать свою будущую команду. Она состояла из двух парней и трех девушек. Все были с одного потока, на год старше меня и, судя по всему, давними знакомыми и хорошими друзьями.

Любой кастинг – это хладнокровное беспощадное действо, где коротким словом «нет» обрубаются чьи‑то планы и надежды. Но здесь ребята создали такую теплую и дружественную атмосферу, что даже самый категоричный отказ принимался легко и непринужденно. Как я и ожидал меня взяли, а их – нет. Но они особо не расстроились и, покидая зал в веселом приподнятом настроении, благодарили всех за хорошо проведенное время. Когда за последним неудавшимся юмористом закрылась дверь, ребята повернулись ко мне с живым интересом в глазах.

– Итак… С чего начнем? – один из парней, который, судя по лидерской хватке, был капитаном, поднял вверх палец и, поочередно «стреляя» в каждого из участников, начал представлять мне команду: – Ксюша… Катя… Варя… Паша… и я – Денис.

– Не забудь застрелиться, – под общий хохот парировала ему Ксюша, светло‑русая девчонка с серьезным лицом и звонким голосом.

– Непременно, мисс, вот только с человеком познакомлюсь.

– Сергей, – сказал я и перезарядил сложенный из пальцев пистолет.

Выдержав театральную паузу, Денис развел в стороны руки с открытыми ладонями:

– Добро пожаловать.

Душевные ребята. Я быстро поймал с ними одну волну и уже через несколько встреч чувствовал себя в своей тарелке, как будто знал их уже очень давно. Как‑то вечером, когда мы уже вдоволь навеселились и наприкалывались, Денис достал из сумки пару тонких тетрадей и сказал:

– Ну ладно‑те, надо же когда‑то начинать работать.

После чего все достали ручки, а кто‑то свою бумагу.

– Будем писать сценарий, – увидев мою растерянность, сказала Ксюша.

– Как? Что? Сами?

– Сами, конечно. Спонсоров у нас нет.

Процесс для меня был новым и незнакомым, поэтому то, что у меня получалось, едва ли можно было назвать хорошим юмором. Другое дело – мои партнеры. Когда после пары кругов так называемого мозгового штурма, мы зачитали наши первые наброски, я уже видел, что из этого можно скомпоновать вполне приличную программу. Конечно, многое предстояло доработать, а также не помешал бы еще свежий материал на случай жесткой редактуры, но в целом, я был доволен. Как и всеми ребятами, которые на деле были еще талантливее, чем я ожидал.

Ксюша оказалась капитаном команды. Она занималась всеми организационными вопросами, знала много нужных людей и красиво пела профессионально поставленным голосом. Катя была прирожденная актриса с зашкаливающим количеством энергии, добрым сердцем и неугасаемым оптимизмом. Варя, красивая девушка с характером, была нашим звукарем, то есть ответственной за всю музыкальную часть наших выступлений. В написании качественных текстов и миниатюр не было равных Паше – веселому парню в смешных очках. Он очень тонко чувствовал юмор и кроме того был неплохим артистом. Денис. Он, по‑моему, умел все. Плюс ко всему, не будучи капитаном, был несомненным лидером команды.

В общем, отличная компания. С такой были все шансы на очередную победу. Другие варианты я и не рассматривал. Так что в совокупности предлагаемых знаний, окружающего контингента и возможностей потешить свое самолюбие, выбором факультета я был доволен. Скоро обо мне будут говорить.

 

******

 

– Ну и где ты пропал?

– А че?

– Дрочиче! Давай словимся.

Леха умел приводить убедительные аргументы, и мы договорились встретиться сегодня вечером.

Люди меняются, кто бы что ни говорил, и как бы этого не хотели. Жизнь способна разрушить и подчинить себе самые твердые и непреклонные принципы, а о привычках и говорить нечего. Футбол Леха, конечно, не разлюбил, но грязный спортивный костюм, купленный на местной барахолке, он уже не надевал. На нем были классические джинсы, фирменные кроссовки и вполне такой приличный джемпер.

Мы сидели за столиком популярной кофейни «КофеТерра», которая хоть и относилась, скорее, к эконом‑классу, все равно считалась достаточно модным заведением с легким намеком на гламур. Что интересно, молодежь заказывала себе там не чай или кофе, что было бы естественно для кофейни, а пиво, разливаемое по стеклянным бокалам объемом 0,33 литра. Мы с Лехой решили не выделяться и заказали пару хольстенов.

– … институт технический, а специальность – менеджмент и предпринимательство. Короче, пойдет.

– Менеджером будешь?

– Нет, предпринимателем. Не смешно. Сам же знаешь, что написано в твоем дипломе, сейчас мало кого волнует. Главное, чтобы он был, – Леха сделал большой глоток пива и сказал, как будто оправдываясь, – зато на бюджет поступил.

– В футбольную секцию уже записался?

– А ты откуда знаешь? Конечно, записался. Там, правда, одни лошпеды кривоногие. Играют еще хуже тебя! – он по‑идиотски захохотал и ударил ладонью об стол.

– Ну ты‑то Бэкхэм, понятно, куда нам. Что куришь?

– Яву, – он кинул пачку на стол. – Нормальные сигареты.

– Фу. Такие только камазисты курят.

– Мне похер, зато недорого.

– Да ты кури, что хочешь, только со стола убери, а то еще кто‑нибудь спалит и подумает, что я с камазистом каким‑то сижу.

– А тебе че, стремно? – Леха улыбнулся и убрал пачку со стола. – Или познакомиться с кем‑то хочешь? Я, кстати, до сих пор с Машкой мучу. Нормальная деваха оказалась, в этом году школу заканчивает, хочет пойти учиться на прокурора. У тебя‑то как на личном фронте?

– Ну как тебе сказать…

– Хотя че я спрашиваю – ты же в педе учишься! Я б вообще на твоем месте не парился. По спорту там чего? Какие секции есть?

– Дзюдо, бокс вроде. Да нахер надо, мне некогда. Я все свободное время провожу на репетициях.

– Ах да, я забыл, ты же Петросян будущий. Нет? Ну, Дроботенко, прости, ошибся. А нахер тебе это‑то надо?

Я затянулся и выпустил дым в его наглую ехидную физиономию. Леха поморщился и замахал перед лицом руками.

– Знаешь, что бы с тобой за это на зоне сделали? Это то же самое, что послать на три буквы!

– Что за бред? Ты‑то откуда знаешь?

– Мне брат двоюродный рассказывал. Он сам не сидел, но всю братву знает.

– Крутой у тебя брат.

– Ага, точно. Может, приедет скоро, он, вообще, в пригороде живет.

– Понятно. У нашей сборной новый тренер, слышал? Голландец!

На футбольную тему мы могли разговаривать долго. А если наши мнения расходились хоть на самую малость, могли спорить часами, приводя друг другу такие железобетонные аргументы, что позавидовали бы лучшие футбольные аналитики.

Когда на улице начало темнеть, а пиво кончилось, Леха посмотрел на часы и сказал:

– Ладно, Серенький, пойду я, поздно уже.

– Поздно? Я тебя не узнаю, время детское. Давай еще по пивасику, я угощаю!

– Нет. Мне правда… Мне в натуре пора.

Леха ушел, и я остался один. Откинувшись на спинку стула, я смотрел куда‑то вперед и потягивал купленные еще 0,33 литра пива.

 

******

 

Человек – существо капризное и ненасытное. Когда, казалось бы, все цели достигнуты, и желания удовлетворены, непременно найдется что‑нибудь, чем он будет недоволен, как бы все хорошо ни было, он найдет к чему придраться. Так что в плане достижения цели стремление к идеалу – бессмысленное занятие.

Один недостаток в выборе университета я уже нашел. Он был слишком далеко от дома. Ежедневные поездки в переполненном автобусе начинали меня раздражать. Мама сказала, что я привыкну, но, по‑моему, это было нереально.

Наша группа стояла у закрытых дверей кабинета, весело обсуждая студенческую жизнь. Преподаватель опаздывал, и мы все чаще и чаще поглядывали на часы.

– Да он, наверное, и не приедет, – со скучающим видом сказала длинноногая девчонка, сидевшая на подоконнике.

– Хотеть не вредно, – ответил ей один из одногруппников.

– Ну, это смотря как хотеть.

Я стоял рядом и слушал их разговор, как вдруг меня посетила интересная мысль.

– А хотите я сделаю так, чтобы он не приехал?

Все удивленно посмотрели на меня:

– Как?… Конечно, хотим! Кто же этого не хочет? Да он шутит, ребята, он же из Клуба… – начало доносится со всех сторон.

Я обвел своих одногруппников многозначительным взглядом и загадочно улыбнулся:

– Мысль материализуется. Если мы все одновременно подумаем, что он не приедет, значит так и случится. Просто надо захотеть… Нет! Надо поверить! Чувствуйте разницу? Сила веры задает силу мысли…

Реплики прекратились, и все посмотрели на меня с недоверчивым недоумением.

– Начали! – я два раза хлопнул в ладоши. – Он не приедет, точка! Пар сегодня не будет, точка! Можно больше его не ждать и с чистой совестью ехать домой! Что вы стоите?

– Но…

– Это не обсуждается! Это факт! Он не‑при‑е‑дет! Вбейте себе это в голову! – я взял за руку стоявшую рядом пухлую одногруппницу. – Ты согласна?

– Ну да…

– Нет! Уверенней! Ты должна поверить, иначе у нас ничего не получится, – я обернулся к другой девушке: – У нас сегодня будут занятия?

– Нет, – тихо сказал она.

– Поверь! Ты об этом не думаешь, ты это знаешь! Почему их не будет?

– Потому что он не приедет.

– Да, конечно, не приедет, что об этом говорить, – подключились ко мне и другие ребята, – по‑любому не приедет… да… да!

Еще несколько минут я возбуждал умы своих одногруппников, а когда увидел, что эффект достигнут, и никто уже в этом не сомневается, вышел из круга и присел на подоконник довольный своей игрой. Когда порожденные мною разговоры прекратились, и все обсуждения этого придуманного факта стихли, повисла какая‑то напряженная тишина.

– А дальше‑то что? – все искоса поглядывали на меня. – Что делать‑то? Где он есть‑то, правда? Уже на сорок минут опаздывает.

– Тихо! Кто‑то звонит! – наша староста подняла палец и поднесла к уху мобильник. – Алло. Да, я… Здравствуйте… Что?!…

Ее глаза начали наполняться ужасом, и она положила трубку с белым как мел лицом.

– Это был он…

Тишина обрела устрашающий характер, и где‑то рядом заскрипела дверь.

– …и что? Ну, говори же, не молчи!

– Он попал в аварию… где‑то на трассе… стоит ждет гаишников… – она посмотрела на меня и с дрожью в голосе сказала, – он не приедет.

Сидящая на подоконнике девчонка прекратила болтать ногами, резко спрыгнула и спряталась за спины ребят. Охренеть. Никто ничего не сказал мне. Наверное, боялись. Да я и сам чуть не…

Я вышел из института в глубокой задумчивости и поймал себя на мысли, что глубоко мыслить мне становится как‑то страшно.

– Сережа… Сережа!

Подняв глаза, я увидел, что мне навстречу идет Света.

– О, привет! А ты что здесь делаешь?

Мы обнялись и поцеловали друг друга в щеку. Света похорошела. У нее была новая прическа, ей очень шли распущенные волосы, они делали ее женственной. Одеваться она тоже научилась, умеренная элегантность делала ее очень привлекательной.

– Как это что? Учусь! Я же на филфак поступила. Я тебе говорила, ты что забыл?

– Да нет, почему забыл? Помню.

– Мы в одном корпусе учимся! Или ты думал, что жизнь так просто нас разлучит?

– Нет, Света, ты что, – ее слова меня растрогали, и я искренне улыбнулся. – Я знал, что ты так просто не отстанешь.

– Точно, – она рассмеялась своим звонким и теплым смехом. – Если, конечно, ты сам этого не захочешь.

 

******

 

Репетиции с новой программой проходили по‑старому, привычному для меня графику. То есть все свободное время. Заканчивались пары – начинались репетиции, заканчивались репетиции – начиналась ночь.

Жил ли я на износ? Пожалуй, нет. Каждый день давался мне легко – учеба не в тягость, Клуб в радость, хотя я и отрабатывал его по полной программе. С утра до вечера за что бы я не брался, я старался довести до того совершенства, на что позволяли мои возможности. А они позволяли многое. По крайне мере достаточно для того, чтобы я чувствовал себя удовлетворенным. Конечно, это все не касалось учебы, но без нее тоже было нельзя, она была своего рода сопутствующим материалом.

На первую игру сценарий уже был написан, и мы занимались постановкой. Команда действовала слаженно, любой возникший вопрос не решался единолично, а важно было мнение каждого. Мы действительно были командой.

– Так, ребзя, надо выбрать музыкальную отбивку для нашей визитки. Смотрите, что я нашла, она такая клевая! – Варя включила плеер.

Танцевальный хит этого лета, Ибица или Казантип. Зажигательнейшая песня. Звучащая даже из маленькой колонки плеера, она не давала усидеть на месте, и мы, только услышав первые ноты, подтвердили свой выбор импровизированным танцем.

– Молодец, Варя! Самое то, она поможет нам разжечь зал.

– Да, да! Она такая классная!

– Серега, а ты что молчишь? Как тебе?

– Покатит.

– Не покатит, а полетит! Ты что, это же просто бомба!

– Согласен, не спорю, – и закрепил сказанное парой движений под ритм звучащей музыки.

– Но тебе она не нравится, – безошибочно определил Денис. – Ты, вообще, какую музыку слушаешь?

– Та музыка, которую я слушаю, точно не подойдет на отбивку.

– И… Ну, давай говори, что так долго вступаешь, ты не на сцене!

Я достал телефон и, выбрав самую показательную мелодию, нажал на плэй.

«Леха Чих фармазон подогнал фуфеля, скрасить вечер за стирами в очко, она круто вошла, ножки‑груди а‑ля, я б всю жизнь с ней сидел в одиночке…»

– Ну да‑а… Тебе что, правда, такое нравится?

– Ты послушай, послушай…

– Нет, спасибо, это не для меня.

– Да выключите это уже! Уши вянут! – не выдержала Варя.

Я улыбнулся и отключил мелодию на словах «вам, наверное, еще не сказали, что здесь сейф лохматый ваш вскроют как в банке».

– Так, ну ладно, с этим решили. Что тут еще, – Денис пробежался глазами по сценарию. – Финальная часть. Ну не нравится она мне… Как‑то не ярко, серенько. Надо что‑то другое.

– Да, согласна. Это не пойдет, – поддержала Ксюша.

– Можно исполнить финальную песню под живую музыку. Я умею играть на гитаре, публике понравится.

– Прошлый век, – сухо заметил Паша.

– Почему? Нет‑нет‑нет, это…

– Он прав, Серега. Само по себе живое исполнение, конечно, круто, но если это просто песня, то… Главное юмор, ты же сам понимаешь. Либо оно должно быть таким, – Денис встал и заходил взад‑вперед, – таким, что зритель просто охренеет от восторга и от полученного заряда энергии. Ты так сможешь?

– Я знаю, что надо делать, смотрите, – Паша с силой протер глаза под очками и кратко накидал нам пришедшее ему на ум решение.

Сильно, что тут скажешь. Он предложил сделать так называемую «обратку». То есть разрушить искусственно созданный меланхолический пафос острой шуткой на грани. С этой ролью бесспорно лучше всех бы справилась Катя, что и было решено единогласно.

– Да, детка, давай возьмем этот кубок! – сам Артур Пирожков позавидовал бы Катиному брутальному шарму.

Игра состоялась через несколько недель. Мне как новичку отводилась яркая, запоминающаяся роль в первом конкурсе. С остальными ребятами публика была знакома по прошлому сезону, а вот меня надо было как‑то выделить. И судя по восторженным крикам, нам это удалось. Мне это удалось. Мы одержали уверенную победу.

Прокачивание сплоченности или Клубная праздничная пьянка проводилась здесь с большим размахом. Мы накрыли столы в привычной для меня манере, добавив туда немного студенческой закуски, и праздновали прямо на сцене. Причем в этом чудном мероприятии участвовали все команды, так что сплоченность у нас была очень крепкой и всеобъемлющей. Среди присутствующих было много девушек разной категории: от начинающих серых мышек до опытных клубных львиц. И я, как новый охотник или свежее мясо, естественно, стал объектом их внимания.

Я был почти сражен завораживающим взглядом одной из львиц, миниатюрной смуглой брюнетки, от улыбки которой терялась воля и стать мясом начинало казаться очень заманчивой идеей. Интересно, это ее образ не отпускал меня, или я сам неосознанно искал его в каждой?

 

******

 

Вот так и жил. Общение, развлечение, пьянки, гулянки и беспорядочные половые связи. Не жил, а куражил. Что интересно, половые связи, хоть и были беспорядочными, происходили с девушками порядочными. Короче, проституток я не снимал. В таком бурлящем потоке жизни они происходили как‑то сами собой, а иногда завязывались даже дольше, чем на одну ночь. Для меня это были уже долгосрочные отношения. Были и слезы, и разбитые сердца, и проклятия в спину, но нередко случались и более мирные расставания с предложением «повторить как‑нибудь еще» или негласным договором «все забыть и не подавать виду».

Последствия регулярных пьянок тоже не заставили себя долго ждать – появилась зависимость. Уж не знаю какая – физическая или психологическая, но стоило мне провести день без алкоголя, как вечером я уже разрывал телефоны друзей и знакомых. Бутылочка пива во дворе, пара кружек в баре или сорокаградусная пьянка до утра у кого‑то на хате были уже логичным завершением вечера. И естественно, все это сопровождалось непредвиденными обстоятельствами.

Я приходил домой пьяным, а иногда и не один, а иногда меня приводили, потому что сам идти я не мог. Забыть позвонить маме стало вообще в порядке вещей, а однажды я обматерил отца. Пьяный. По телефону. Я этого не помнил, мои друзья любезно сообщили мне об этом в сообщении.

Было воскресенье, все были дома, а я боялся выходить из комнаты. Что вчера мы пили на годовщине свадьбы одноклассника, я помнил, а то как обругал папу – нет. Когда я отыскал в себе смелость и зашел в зал, то увидел, что родители сидят в креслах и смотрят какую‑то воскресную передачу. Присев на диван, я тоже уставился в телевизор в надежде на то, что они заговорят первыми. Но они молчали. Посидев так минуту‑другую, я понял, что обычным киванием сегодня уже не отделаюсь. Шансов уйти без потерь становилось все меньше.

– Пап, я…

– …

– …

– Говори, говори, чего замолчал?

Ну все, уже не отвертеться. Теперь точно придется.

– Папа… Пап… Извини.

Он тяжело вздохнул и посмотрел на меня высоко подняв брови, отчего на лбу появились длинные глубокие морщины. Мама молчала.

– Ты считаешь это нормальным? Как вообще… Что ты с собой делаешь?

– Но ты же тоже…

– Я? Я попробовал алкоголь в двадцать пять лет, как и сигареты, кстати. Ты думаешь, раз мы с мамой ничего не говорим, мы смирились с тем, что ты куришь? – отец снял очки и протер их платком. – А эти твои пьянки… Рано ты начал, головы‑то еще нет. А я… Ну, что я? Да, я тоже не святой, но в шестнадцать лет я в ресторанах песни не заказывал.

Это‑то он откуда знает? Я что ли пьяный хвалился или рассказал кто…

– Сынок, я тебя, конечно, прощаю, ты же мой сын. Но подумай о том, что ты делаешь.

– Да, хорошо… Обещаю. Спасибо.

Папа снова надел очки и закинул ногу на ногу.

– Что в институте? Не выгнали еще?

– Нет, нет, ты что! Я все успеваю, скоро у нас первая сессия, и я…

– Да ты расслабься, шучу. Я знаю, что ты умный парень, сдашь ты свою сессию, я и не сомневаюсь. Гулянок не избежать – знаю, что такое студенчество, но делай все с умом. Пожалуйста.

Ближайшую неделю кроме лекций и репетиций я никуда не ходил. Друзьям и знакомым отвечал, что болею. Они отвечали «понятно», но продолжали звонить. На том и кончилась ближайшая неделя. Следующая началась с большой студенческой пьянки, посвященной тому, что в этот день отменили занятия. Пропустить такое событие я, конечно, не мог. Мы заперлись в одну из комнат вузовского общежития и с криком‑гамом начали накрывать столы. Накрывать столы – это, конечно, чересчур образное выражение, никаких скатертей, сервизов и столовых приборов на нашем раскладном столике не было. Мы просто пили водку из одноразовых стаканчиков.

Такие пьянки нравились мне все больше и больше, да еще и тот самый красноречивый брутальный одногруппник, мой прямой конкурент по женскому вниманию, нашел себе девушку. Причем ту, на которую у меня не было никаких планов. Вот это везение! Ну а когда еще выяснилось, что я умею играть на гитаре, мне уже вообще можно было ничего не делать.

Как ни странно, песни, которые я пел, всем приходились по вкусу. И это не из‑за того, что кто‑то пытался мне угодить, или что в пьяном угаре не было особой разницы в выборе музыки. Нет. Они знали слова. И откуда только молодые девушки‑студентки знали, что «там по периметру горят фонари, и одинокая гитара поет»?

 

******

 

Я не представлял свою жизнь без Клуба, игр и репетиций. В творчестве я делал большие успехи, все задуманное и желаемое удавалось, и мне это нравилось. Популярность в масштабе факультета и частично университета, красивые комплименты и громкие аплодисменты – эти и другие моменты славы приятно ласкали мое самолюбие. Единожды вкусивший славы, становится ее рабом. И это не громко сказано.

Мы одержали победу во всех играх, жюри и зритель высоко оценили качество нашего юмора и выдали нам путевку в финал. Особых проблем на пути к этому я не встретил, чувствовал себя легко и уверенно.

Разве что однажды чуть было не случился казус, когда перед игрой в зрительном зале я увидел Алису. Ту самую. Она нисколько не изменилась: та же прическа, стиль одежды, тот же взгляд – гордый, но в то же время невинный и бездонный, что, казалось, я вижу все скрытые в нем сокровища, оценивающий и как будто что‑то ищущий. Может меня? Нет! Стоп! Р‑р‑р… Что же это такое? Забыть! Забыть! Зачем я ей нужен, наверное, пришла со своим парнем… или к своему… Да вообще пофиг!

Но пофиг не получалось. Я нервно ходил от кулисы к кулисе, а она… Вернее не она, а ее образ сверлил меня, прожигая насквозь. Черные волосы, идеально черные волосы, смуглая шелковая кожа, воздушные сладкие губы… А, черт, я помню каждую мелочь, каждую секунду!

Просто чудо, что я сумел выйти из этого состояния и отыграть выступление без ошибок. И, естественно, я к ней не подошел. Я даже специально прятался в гримерке, когда зрители поздравляли выступающих, чтобы не дай Бог не попасться ей на глаза. Пиздец какой‑то.

Мне помог праздничный банкет – алкоголь и безудержное веселье расставили все по своим местам, вернув ее образ обратно в глубины души.

Впереди ждал финал. Если я был в бодром расположении духа, настроенном исключительно на победу, то в глазах ребят особой уверенности не наблюдалось. Да, мы готовились, писали сценарий, обсуждали наши прошлые игры, но что‑то в их поведении было не так. Во время одного из перекуров Ксюша, а курящих в нашей команде на удивление было только двое, наконец‑то рассказала мне почему.

– Как бы мне этого не хотелось, но снять розовые очки мне с тебя придется. Я скажу прямо – мы проиграем.

– Что ты такое говоришь? Нет, так нельзя…

– Да, да, надо верить в победу и бороться до последнего, это понятно. Но наши соперники сильнее. Ты видел их выступления? Давай трезво оценивать свои шансы.

– Оценивать будет жюри. Еще даже сценарий не написан, все впереди! Еще ничего не решено, все в наших руках.

– Да понятное дело! – не выдержала Ксюша. Было видно, что ей нелегко все это дается. – Ну, пойдем тогда, решительный ты наш.

Она улыбнулась, и мы поспешили назад к ребятам, работы действительно было много. Писать качественный юмор не так‑то просто, для этого необходимо сочетание нескольких факторов: талант (это первопричина, без него не стоит и пытаться), быть в тренде (то есть в курсе пристрастий, интересов и мыслей целевой аудитории), желание и внутренний настрой (это еще можно как‑то контролировать) и вдохновение. Последнее относится, скорее, к обстоятельствам, потому что контролировать его появление или пробуждение человек пока не научился.

Мы старались. Ох, как мы старались. Изо всех сил и возможностей. Но то ли возможности были переоценены, то ли не хватило сил, а может его величество вдохновение не изволило снизойти к нам, и в результате у нас получился хороший смешной сценарий. Не более. Для победы этого было недостаточно, даже я это понимал. И сколько бы мы не пытались, ничего лучше придумать не смогли. Все идеи и предложения заводили нас в тупик, и мы глядели друг на друга, не зная, как найти из него выход.

Человеческая натура устроена таким образом, что иногда наши желания и амбиции сильнее самого здравого смысла. А может это только у меня так. Ну короче, уже стоя на сцене в ожидании оценок, я верил в нашу победу до самой последней таблички. Мы проиграли. Обоснованно и ожидаемо. Но только не для меня.

Да, мы были слабее, я это осознавал и если бы хоть на секунду отбросил все тщеславные амбиции и прислушался к холодному рассудку, то воспринял бы это более мягко. Но я до последнего верил в победу. Я не привык проигрывать и, принимая противные искренние поздравления с почетным вторым местом, чувствовал, как на мелкие осколки внутри разбиваются мечты, надежды, планы, царапая мою зазнавшуюся душонку острыми гранями реальности.

Наверное, так умирает романтик и рождается циник. Красивая мысль. Я тешил себя ею весь праздничный банкет, под алкоголем она становилась еще краше. Хотя считать себя прагматиком, подогреваясь красивыми аллегориями, это, пожалуй, напускной цинизм. Та же романтика.

Но тогда я об этом не думал. Поскольку никогда раньше я не сталкивался с обманутыми надеждами такого масштаба, во мне происходила небольшая перестройка сознания. Мне реально было хреново. Рабом славы быть не так уж страшно. Гораздо страшнее, когда ты становишься рабом тщеславия.

 

******

 

Сессию, как и ожидалось, я сдал легко и непринужденно, особо не заморачиваясь. Даже как‑то неинтересно. Другое дело Новый год, его я отметил чудненько. Сам праздник прошел как обычно: елки, куранты, шампанское, нарядные, но унылые девушки… Ничего нового. Скукота сплошная. Все самое интересное началось после. Вечером первого января мы с Лехой зашли в наше излюбленное место – уютный бар «Хмель».

В тот вечер он был заполнен нашими товарищами по несчастью, то есть теми, кто за одну ночь приход нового года не ощутил и веселился на полную катушку, боясь окончательно упустить праздник. И вот где‑то между вторым пивом и бесконечным караоке я снял женщину старше меня лет на девять. Или она меня сняла, не важно, но уже через несколько часов я был у нее дома. Или не у нее. Компания была большая, но это тоже не имело значение. Новогодние салаты, остывшее горячее, много бесплатной выпивки и стройная рыжеволосая спутница – вот повезло так повезло! Я провел там три дня и три ночи, лишь изредка выходя в магазин за выпивкой и презервативами. Да я бы и жить там остался, если бы она не сказала, что через час должен приехать муж.

Я потом долго хвалился перед друзьями, рассказывая во всех подробностях детали этого завидного подвига. Вообще, подвигов было много – хоть героем себя считай, и под эти бравые приключения я и не заметил, как наступила весна, а там и лето. Где‑то между ними была очередная сессия, но это так, к слову.

Когда, глядя в окно, я обдумывал как бы поярче провести эти короткие каникулы, мне неожиданно позвонила Света:

– Привет, Сережа! Ну что же ты все не звонишь и не звонишь. Неужели ты по мне не скучаешь?

– Как ты только могла такое подумать? Скучал ежесекундно! – ответил я в тон ее заигрывающему голосу.

– А в чем тогда дело? Или стеснительным стал? В жизнь не поверю! Чем планируешь заниматься?

– Как раз сейчас об этом думал, пока ты не позвонила. Вот если бы не ты – может, глядишь, чего и придумал.

– Я тебе помогу. Ты не считаешь, что за столько лет знакомства мы должны, нет, мы просто обязаны сходить хотя бы на одно свидание.

– А‑а… ну… мы… Ну, так‑то да.

– То есть ты меня приглашаешь?

– Давай сходим, че… А куда?

– В зоопарк! Я тыщу лет не была в зоопарке.

– Ну, хорошо. Где встретимся?

– Как понять – где встретимся? Это же свидание! Парень сам должен зайти за девушкой. Ты что, ухаживать не умеешь или придуриваешься? Приходи через час, я буду ждать.

Черные джинсы, легкие туфли и стильная белая рубашка с коротким рукавом навыпуск. Скромненько, но со вкусом. Хотя вряд ли зоопарк подразумевал какой‑то дресс‑код. Света осталась верна своему образу – в голубеньком платье чуть выше колен она смотрелась очень мило и изящно. Несмотря на хорошую погоду, мы решили ехать на автобусе, до зоопарка путь неблизкий.

– Лето – прекрасная пора! Так хорошо! Чувствуешь?

Мы стояли на остановке и ели фисташковое мороженое. Народу было много.

– Но весну я люблю больше. Я как будто сама расцветаю! А твое какое любимое время года?

– Да все нормальные. Зима ничего так.

– О, наш!

Света схватила меня за руку и, вместе с накатывающей сзади толпой, ринулась к дверям подъезжающего автобуса. Мы уже почти сели в салон, когда я заметил, что маршрут следует в другом направлении и, еле остановив Свету, стал пробираться назад сквозь ошалелую толпу пассажиров.

– Нет, ну это безобразие! По ногам – как по асфальту! Что за народ! – не могла успокоиться Света, когда мы, поправляя одежду, вновь стояли на остановке. – А номер автобуса для чего менять надо было, людей путать? Я с детства помню, что… ой! – Света широко раскрыла глаза и, не моргая, смотрела на свою висящую на плече сумочку.

– В чем дело?

– Боковой карманчик расстегнут. Там кошелек был… А сейчас его нет, – сказала она упавшим голосом. – Что делать, Сережа?

Я понятия не имел, что делать. Я стоял обездвиженный, пытаясь родить хоть какую‑нибудь мысль. Перед глазами мелькали люди и проезжающий транспорт, собиралась новая толпа пассажиров. Состояние полной растерянности. И тут я заметил одну интересную деталь: невзрачный мужчина в серой заношенной футболке, с черным пакетом в руках оказывался у дверей каждого останавливающегося автобуса и, потолкавшись с ничего не видящими людьми, возвращался назад.

– Сереж…

– Подожди, – я положил руку ей на плечо.

А мужчина тем временем все продолжал ошибаться маршрутом и вот, сделав еще несколько подходов, он подошел к другому невзрачному мужчине и передал ему пакет. Тот сразу же испарился. Проще простого.

– Сережа, давай милицию вызовем, – Света была готова вот‑вот расплакаться и смотрела на меня умоляющим взглядом. – Меня обокрали. Здесь же воры.

– Постой… сейчас, – надо было решиться, но коленки предательски подрагивали.

– Ну, поехали тогда… У меня мелочь осталась – на проезд хватит.

– Нет. Все. Пошли, – я вмиг перестал сомневаться, испугавшись возможности женского разочарования.

Он стоял уже с новым пакетом, высматривая очередную жертву, когда я подошел к нему и сказал:

– Пойдем поговорим.

– Пойдем, пойдем, – он говорил развязно и уверенно, как будто этого и ждал.

Мы отошли в сторонку и встали около киоска с мороженым, подальше от посторонних глаз. Света не отставала от меня ни на шаг.

– Короче, я знаю, чем вы тут занимаетесь…

– Кто? Чем? – перебил он.

– Ты и еще один человек. Вы карманники.

– Чего?! Ты чего, пацан, перегрелся? Ну на, если хочешь обшмонай! – он выставил вперед грудь и развел руки в стороны.

– Да не буду я тебя шмонать, – я с отвращением поморщился. – Вы работаете вдвоем, ты скинул ему всю добычу.

Мимо нас проехала милицейская машина, и мы проводили ее взглядом.

– Я не собираюсь поднимать тут кипиш, кричать «караул» или сдавать вас ментам, нет. Верните моей девушке кошелек и расход. Делайте, что хотите.

– Втроем.

– Что?

– Мы работаем втроем, – он улыбнулся и посмотрел на Свету. – Какой кошелек? Сколько денег было?

– Кожаный… коричневый такой… четыреста пятьдесят рублей, – пролепетала она дрожащим голосом.

– Стойте здесь.

Он развернулся и пошел через дорогу на ту сторону улицы. Света вцепилась в меня и начала с силой дергать за руку:

– Уйдет! Точно уйдет! Давай, пока не поздно…

– Стой спокойно.

Он подошел к припаркованной «девятке» и стал разговаривать с сидящими внутри крепкими лысыми ребятами, показывая головой в нашу сторону. Я чуть было сам уже не вцепился в Свету, но мужчина, закивав головой, быстро отошел от машины и, покопавшись в придорожных кустах, вернулся обратно к нам.

– Этот?

– Да! – Света с силой выхватила у него кошелек и начала пересчитывать деньги.

Я коротко кивнул и, взяв Свету под руку, повел ее к автобусу, как раз вовремя подъехавшему.

– Больше не попадайтесь, – улыбнулся он нам вслед.

– Ну, ага! – Света уже была готова взорваться всем накопившемся огнем, но я обнял ее за плечи и развернул в нужном направлении.

Всю дорогу мы ехали молча. Света выглядела какой‑то опустошенной и разбитой, она сжимала в руках свою сумочку и не отводила глаз от окна. Я, наверное, выглядел не лучше. Когда играющий в моей крови адреналин кончился, я ощутил неподъемную усталость и безнадежно развалился в неудобном автобусном кресле. Но все‑таки усталость была приятной, ведь я чувствовал, что совершил достойный, смелый поступок. Для подкрепления своего либидо мужчине необходимо время от времени давать себе повод для гордости.

Сходя с автобуса, я подал Свете руку, что было впервые для меня, а она, оценив мою галантность, начала потихоньку оттаивать и приходить в себя. Зоопарк я любил с детства, но жизнь складывалась таким образом, что и бывал я в нем только в детстве, поэтому ощущал приятное чувству ностальгии. Мы ходили по аккуратным тропинкам между вольеров и болтали обо всем подряд. Обсуждали любимую музыку, ей нравилась певица Максим, на что я корректно промолчал. Что в ней такого хорошего? Обсуждали институт, обсуждали чудесные школьные годы и наших одноклассников. Как ни странно, Света знала, как сложилась судьба каждого, и что не менее удивительно, у всех она сложилась в разной степени удачно. Хороший класс, золотые годы.

Вдоволь нагулявшись и зарядившись новой волной впечатлений, мы купили еще по мороженому и сели в тенек на резную деревянную скамейку.

– Ах… Какой сегодня денек! Так хорошо… И почему мы раньше с тобой не гуляли?

– Хм, не знаю, не знаю, – я задумчиво покрутил в руке вафельный стаканчик. – А погода действительно сегодня сказочная. Звери тоже это чувствуют – вон на солнышко повылазили.

– Ага, погреться решили.

Мы стали наблюдать за животными, и я заметил одну интересную деталь – волки, рыси, львы, медведь – в общем, все звери вели себя как‑то странно. Они ходили вдоль решетки туда‑сюда, то есть дойдя до одного угла, разворачивались и шли назад до другого, а потом опять по тому же маршруту.

– Свет, смотри, чего это они? С ума что ли сошли?

– Не знаю. Не думаю. Домой, наверное, хотят. На волю.

Я отогнал начинающую появляться непонятную грусть и повернулся к Свете:

– А помнишь, какая ты раньше зубрилка была? В очках и две косички! Строго на первой парте.

Света изобразила обиженное лицо и начала громко протестовать, но я видел, что это не всерьез. Было приятно вновь окунуться в школьную пору и вспоминать наше счастливое детство. Мы как будто заново проживали эти моменты, переглядывались и мечтательно вздыхали. Было волшебно хорошо. Мы помолчали. Наслаждаться тишиной с понимающим тебя человеком бесценно. В таком душевном диалоге чувствуешь друг друга откровенно ясно.

Я проводил ее до подъезда, а она пригласила меня к себе. На чашечку чая. Какой‑то бело‑зеленый улун, я даже не слышал о таком, но согласился. Беспрекословно и уверенно, как будто другого и быть не могло. Не подразумевалось в принципе.

Кухня. Горячий безвкусный напиток в кружке, маленькое пирожное и нежный взгляд. Долгий и успокаивающий. Тихий, размеренный разговор под мирный звон чайной ложечки. Мы начали целоваться. Магия. Близость тел, ее комната, ладони. Все без слов, помедленней, наше дыхание. Вместе…

– …какие‑нибудь приятные слова.

– Что?

– Я говорю, почему ты молчишь? Обычно после секса парень говорит девушке какие‑нибудь приятные слова.

Я не знал, что сказать. Да и говорить сейчас что‑то после ее замечания было бы пошло. Мы лежали под одеялом, ее голова на моем плече, я смотрел в потолок.

– Сереж, мы вроде знакомы давно, но иногда… Иногда я не могу тебя понять, – Света рисовала ногтем узоры на моей груди. – Ты всегда такой уверенный, внимательный, чуткий. Настолько, что стоит мне только подумать, как ты уже знаешь, что я хочу. Но как только мы… Ты боишься переступить черту? Раскрыть душу? Сережа, я всегда была перед тобой открыта, но я же чувствую…

– У тебя здесь можно курить?

– …ты не хочешь ни от кого зависеть. Ты боишься отношений.

Я присел на кровати и закурил.

– Ты просто не пробовал. У тебя их и не было никогда, это же видно. Попробуй, это не страшно, – она прижалась к моей спине и нежно обняла за шею. – Расслабься и будь собой. Отпусти себя, ты как струна…

Я закрыл глаза и ощутил ее тепло.

– С тобой хорошо, Свет… Спасибо.

– Ты тоже был хорош, – я слышал, как она улыбнулась. – Расскажи про свой первый секс. Расскажи, мне интересно.

– Ой… – недовольно отмахнулся я. – Там ничего интересного. Романтики ноль. В девятом классе выезжали на базу отдыха, помнишь? Ну так вот, мы там с одной и… пьяные. Вот так короче.

– Ничего страшного. У многих так бывает. Для современной молодежи это нормально, как бы страшно это ни звучало, – она гладила мои волосы. – Мы слишком рано взрослеем… А поцелуй? Расскажи про первый поцелуй.

– …

– Что с тобой? Почему ты дрожишь?

– Света, я… Я конченный человек.

– Не говори так. Ты хороший, добрый, искренний. Ты просто об этом не знаешь. Люди меняются.

– Но как?

– Я тебя научу. Вернее, ты сам научишься. Слушай свое сердце, оно не обманет. Я тебе помогу.

– Но…

– Тс‑с‑с… Я никогда тебя не оставлю. Слышишь? Никогда. Что бы ни случилось, знай, что я с тобой. Моя душа твоя. Поделишься своей?

 

7.

 

######

 

– Это что трупы?

– Ты боишься? Пойдем, смелее. Живых бояться надо.

Мы ехали всю ночь на уже знакомом мне столыпине. А все утро и полдня просидели в каком‑то темном и сыром боксе с небольшим зарешеченным окошком. Через него мало что можно было разглядеть, разве что стоящий без колес вагон пассажирского поезда. Судя по шторам на окнах и расставленной посуде внутри жили люди. Если бы сам не увидел, никогда бы не поверил, что в таких условиях можно лечить людей. Двадцать первый век. Но это было только начало.

Мы шли долго и в основном в гору – зона был огромной, она располагалась в лесу и почему‑то на склоне. Приехало нас немного – я и еще один дед. Подниматься в гору с тяжелой ношей мне помогал он. Он нес мою сумку и придерживал за руку, когда меня как пьяного начинало штормить. Зрение более‑менее восстановилось, а с ногами становилось только хуже.

И вот зайдя в подъезд двухэтажного барака, который был больничным корпусом, я увидел, что на бетонном полу под белыми грязными простынями лежат люди. Мертвые люди. Конечно, мне стало страшно. Но страх отступил, когда мы вошли внутрь. Ему просто стало тесно рядом с новыми страхами. Еще бы! Такую картину невозможно было даже вообразить. То, что должно было быть терапевтическим стационаром, на деле оказалось кромешным адом.

Коридор был заставлен двухъярусными шконками так плотно, что невозможно было пройти, не задев чей‑то матрац или свисающую ногу. Кто‑то спал, кто‑то ел, кто‑то кричал. От боли. Все находившиеся здесь заключенные были чем‑то больны, и лечить их похоже никто не спешил. В промежутках, которые изредка встречались между шконками, находились двери в палаты, в одну из которых я и зашел.

Надо отдать должное братской сплоченности, которая просыпается в людях в экстремальной ситуации. Лишенные свободы и здоровья люди особенно ценят человеческую жизнь. Нас встретили как старых знакомых и дорогих гостей: напоили горячим чаем с шоколадными конфетами и, узнав не голодны ли мы, принялись искать место, где бы нас уложить. Деда в знак почтения по возрасту разместили в одной из палат, переложив в коридор кого‑то помоложе, а мне сказали, что свободных шконарей больше нет, и пока придется пожить в столовой.

Столовая из‑за дикой перенаселенности уже давно не использовалась по назначению, там не было никаких столов, только одни матрацы. Прямо на полу. Вот это больничка. Кашляющие, гниющие, хромые и слепые люди жили на полу. Если это ад, то это был следующий его круг.

Я разложил свой матрац и присел на пол. Тянуло сквозняком. И в таких условиях мне надо будет жить и лечиться. Причем неопределенное время. Да и от чего лечиться? На вопрос чем я болею, мне до сих пор так никто и не ответил. Вся надежда была на местных врачей.

Мой лечащий врач, неприятная женщина с короткой стрижкой, листала мою медицинскую карту.

– У вас там что, в зоне работают такие высококлассные специалисты?

– Меня осматривал только невролог и терапевт.

– И они что, на глаз определили, что у тебя рассеянный склероз?

– Какой еще склероз? Что за бред! О чем вы говорите?

Она брезгливо пододвинула ко мне мою медкарту и ткнула в нее пальцем.

– Читай.

Ничего не понимаю. Действительно в графе «диагноз» была криво накарябана эта непонятная надпись – рассеянный склероз.

– Она что‑то перепутала, при чем тут склероз – на память не жалуюсь. Мои ноги… С ними что‑то происходит. Начиналось‑то все с глаза, потом вот и ходить хуже стал. Спина еще что‑то не держит… поясница… – я бормотал еще много чего, в надежде поглядывая на доктора.

Но она смотрела на меня с полным безразличием и, устав слушать мою болтовню, оборвала ее раздраженным криком:

– Все, хватит! Для подтверждения диагноза необходима магнитно‑резонансная томография. У нас такого оборудования нет.

– И что делать?

– Осмотр окончен, идите в палату.

– Но… Как… Вы же врач!

– Так, это что такое! Наглец! Я сейчас сотрудников вызову!

Я встал и, обреченно склонив голову, последовал на выход.

– У меня и палаты‑то нет…

Во время ужина, который за неимением столов проходил у каждого на спальном месте, я думал о том, что же, собственно, мне делать дальше. Идей никаких. Эх, был бы кто‑нибудь, кто бы мог подсказать.

Так ведь… Ха! И как я мог забыть? Он по‑любому знает, что мне делать!

 

######

 

На следующий день меня, как и любого вновь прибывшего больного, отправили делать флюорографию легких. Причем это не зависело от того, насколько давно я проходил ее у себя на зоне, хоть вчера. Объем полученного мною вредного излучения мало кого волновал. Но, как и во всем плохом, а его в моей жизни последнее время происходило пугающе много, и здесь были свои плюсы. Обследование проводилось в одном из туберкулезных корпусов, а нужный мне человек должен был быть именно там.

Три этажа, десятки палат и много‑много людей… В отличие от отделения, в котором находился я, здесь все были подвержены одной болезни. Разной степени тяжести. У кого‑то она протекала благостно, и внешне такой человек мог выглядеть даже лучше здорового, а некоторых она убивала. Они уже редко вставали и плевались кровью в стоящие под шконкой тазы. Интересно, какой это круг? От увиденных картин я сначала потерялся и даже забыл, что я здесь делаю, в себя пришел, когда, не нащупав в кармане спичек, попросил прикурить.

– На, держи. А ты че, пацан, ищешь кого?

– Да, Рубль погоняло. Знаешь такого?

– Славку? Кто ж его не знает, конечно! – его лицо расплылось в широкой улыбке.

– И где он, в какой палате?

– Так уехал вчера.

– Уехал?… – растерянно переспросил я.

– Ну да. На тюрягу. Он же не осужденный пока, вот и поехал за сроком. Да ты не переживай, пацан, вернется!

– Когда?

– Да хрен его знает. Срок большой – свидитесь.

Надо же было так разминуться. На встречу с ним я возлагал большие надежды. Услышав, что в коридоре громко выкрикивают мою фамилию, я поспешил на первый этаж в кабинет флюорографии. После ставших уже привычными «вдохнуть и не дышать», я поспешил покинуть это неприятное место.

Вернувшись домой… Хм, как ни печально, но это место стало моим домом… Вернувшись домой, я увидел, что приближается время обеда – большие бачки с баландой выставили в коридор, а вокруг, громыхая чашками, уже стали собираться голодные мужики. Интересно, что лучше – есть синюю сечку за столом или более‑менее съедобную кашу, но на полу? Все познается в сравнении, но в данном случае задачка была не из легких, со многими неизвестными. Но как бы ни было, а есть в любом случае надо было, я расстелил на матраце газетку и поставил на нее чашку, кружку и недоеденный с утра кусочек хлеба.

Через несколько дней, когда я осваивал приемы лежания на тонком горбатом матраце, мне сказали, что лечащий врач хочет срочно меня видеть. Бросив это бесполезное занятие, я поспешил в кабинет в надежде на то, что в моей судьбе наконец‑то что‑то прояснится, ведь просто так здесь доктор вызывать не будет. Может быть что‑то определили с диагнозом или вызвали какого‑то специалиста, а может…

– У тебя туберкулез.

– Что?! – мои надежды не просто рассыпались, они взорвались, оглушив мою и без того плохо соображавшую голову.

– На обоих легких… спонтанно перенесенный… остаточные изменения в виде фиброза… – читала она вслух какие‑то непонятные слова, – таблетки выпишу, пропьешь.

– Туберкулез? У меня?

– Был. Ты перенес его на ногах, причем два раза. Удивительно стойкий организм, сильный иммунитет, – она посмотрела на меня поверх очков. – На свободе сколько весил?

– Где‑то семьдесят пять.

– А сейчас шестьдесят. Потрепала тебя чахотка, что тут скажешь. Таблетки в любом случае пропить надо, вдруг еще подхватишь. Ну, не дай Бог, конечно.

– А что с моей основной проблемой?

– Чисто теоретически тебя могут вывезти в вольную клинику по государственной квоте, но… как бы тебе объяснить… Ты зэк. Кому это надо?

– Но нельзя же просто…

– Вас никто сюда не звал. До свидания.

Она говорила жестко, но в ее глазах я увидел что‑то похожее на сострадание. Или мне показалось.

 

######

 

Вообще, по идее я должен был впасть в депрессию, истерику, ну или хотя бы катастрофически расстроиться, что было бы логично при таких ударах судьбы. Но головой о стенку я не бился, в подушку не плакал и вены резать не собирался. Короче, духом не падал. Конечно, вредные мысли типа: «За что мне все это?», «Почему я?» и «Кто же, черт возьми, меня проклял?» посещали меня часто, но я их отгонял.

Я жил дальше. Много гулял, много ел (сосед по кровати, вернее по матрацу, сказал, что чахотка возникает в том числе из‑за плохого питания, поэтому иногда я в буквальном смысле впихивал в себя баланду), ну и конечно, знакомился с моими товарищами по несчастью. Их было много. Как товарищей, так и несчастий.

Терапевтическое отделение с учетом спальных мест и обслуживающего персонала было рассчитано человек на пятьдесят максимум, однако на деле здесь «лечилось» сто пятьдесят заключенных. Двухъярусные шконари в палатах и коридоре были набиты с такой плотностью, что вдвоем между ними было не разойтись.

А болезни… Ну, тут пиздец, просто слов нет. Тут было все: инсульты, параличи, плевриты, анемия, белокровие, диабет, глаукома, катаракта, полная слепота, психические заболевания, цирроз, ВИЧ, рак… И все это лечили три терапевта, два из которых были в отпуске, а одному было похер. Были еще окулист, невролог и другие узкопрофильные специалисты, но они работали по одному им ведомому графику. Им тоже было похер.

Мы были предоставлены сами себе. Врача ты видел один раз, по приезду, он выписывал тебе какие‑то таблетки, ну максимум уколы, а когда курс заканчивался, тебя отправляли назад на зону, откуда ты спустя некоторое время вновь возвращался в больницу. Замкнутый круг.

Санитары тоже были осужденные. Петухи. Но это неудивительно – они работали на ставке, да и кто бы из вольных согласился убирать говно за зэками. Удивительным было другое – та невероятная безвозмездная взаимовыручка, которой я не уставал восхищаться.

– На данный момент у нас пятнадцать тяжеликов, – рассказывал мне Зуб, человек, который занимался общими делами и просил, чтобы его не называли смотрящим. Сороколетний мужик с железными зубами и нервами, он просидел полжизни и помогал таким же, как он, зэкам. Людям! Попавшим в беду. – Мы ведем специальную запись – домовую, чтобы никого не обойти и не забыть. Кто приезжает, уезжает, освобождается или умирает – мы знаем все.

– И много умирает?

– Много. Сам все увидишь.

– Я уже видел. Почему они лежат в подъезде на полу?

– Врач фиксирует смерть, фотограф запечатлевает последний кадр, медсестры оформляют документы, и только потом вызывают санитаров морга. Процесс может затянуться ни на одни сутки.

– Но сейчас же жара. Запах…

– А ты бы предпочел, чтобы он лежал на соседней шконке?

Я ничего не ответил и отвел глаза. Мы сидели в котловой палате, то есть там, где помимо того, что болели, старались всеми возможными способами улучшить жизнь других больных.

– Это, – он показал на разложенные на тумбочке сигареты и чай, – общак. Нам его присылают каждый день, чтобы мы разгоняли его по тяжелобольным.

– Зуб, че, за продуктивом идти? – молодой щупленький пацан, лет восемнадцати, не больше, как вихрь залетел в палату.

– Давай, шагай.

Вихрь умчался дальше, а Зуб, опередив мои вопросы, сказал:

– Тяжеликов кормим тоже мы.

– …?

– Да, да. На одной баланде долго не протянешь. Братва порешала, чтобы мы сами готовили для них еду.

– Но как? Где?

– Прямо здесь. У нас все есть: кастрюли, сковородки, самодельная плитка. Нельзя, конечно, но мусора на это закрывают глаза. Да и помимо этого дел тут куча! У тебя кстати, что со здоровьем?

– Да черт его знает. С ногами что‑то. Но это не беда – ходить я могу, даже бегать почти!

– Вот и я про то же, – улыбнулся Зуб, – ты понял, о чем я.

– Конечно, понял, можешь на меня рассчитывать.

– На днях малой уедет, ну ты видел, он только что заходил, шконарь освободится – перебирайся к нам.

– Куда уедет?

– К себе на малолетку.

– Малолетку?

– Ему шестнадцать.

 

######

 

Было ли «малой» погоняло, или Зуб называл его так просто из‑за разницы в росте и возрасте, узнать я так и не успел – он уехал первым этапом. Мне нравилось на новом месте. Конечно, в палате было тесновато: шестнадцать человек на двадцати пяти квадратных метрах, но всяко лучше, чем в столовой на холодном полу.

Дел здесь действительно была куча, движуха шла день и ночь. С утра в строго определенное время мне надо было подойти к локалке – высокому забору, ограждающему нас от других больничных корпусов, – и ждать прихода другого трассовика – человека, передающего грузы. От нас требовались пунктуальность и надежность. Это был общак, за эти грузы мы отвечали головой. Проверив содержимое, я приходил домой, еще раз все пересчитывал и делал пометки в специальной записи – тачковке, за которую я тоже отвечал головой. Звучит героически, но на деле никто бы из мусоров, а тем более зэков, на общее не покусился, так что все зависело исключительно от нашей внимательности.

Удостоверившись, что все ровно – сигаретка к сигаретке, чаинка к чаинке, я брал с собой пакет и шел радовать больных. Радовать в прямом смысле. Ситуация с необходом, как и все в этом бараке, была нестабильной, и когда я давал одну пачку максима на троих мужиков, они радовались как дети. Да, они были больны, тяжело больны, и по‑хорошему их бы лучше вообще было оградить от никотина, но они же все равно найдут. Тем более многим из них он вряд ли успеет навредить. Впервые я так близко познакомился со смертью. Лицом к лицу. Но об этом позже.

Помимо сигарет и чая больным дорого обычное людское внимание. Многие из них были лежачими, то есть не имели возможности ходить в другие палаты или просто на улицу, поэтому встречать гостей для них было как глоток свежего воздуха. Они были рады любому, кто заходил их проведывать, и уходить, не посидев с ними хотя бы пары минут, было очень жестоко. Зачастую на месте, где вчера лежал один человек, сегодня был уже другой, и на мой вопросительный взгляд отвечали: «Вчера вечером. Помяните».

Ну вот, опять смерть. Эту тему обойти невозможно. Смертей было много. Если сначала, как бы я ни сопротивлялся, у меня в голове отщелкивались страшные цифры, и я думал, что привыкнуть к этому невозможно, то где‑то на втором десятке я сбился со счета. Конечно, говорить, что я привык, было бы кощунством, на это способны только могильщики со страниц средневековой лирики, но шокового состояния вид мертвых тел и утерянных душ уже не вызывал.

В приготовлении пищи я участия не принимал – этим был занят профессиональный повар. Да, кого только не встретишь среди зэков. И порой из весьма скудного набора продуктов он делал поистине кулинарные шедевры. Относительно баланды, конечно. Взяв большую кастрюлю и поварешку, он ходил по палатам и кормил тяжеликов. А я иногда ходил вместе с ним. Помимо всего прочего нам в палату приносили сладости, фрукты, соки, да и много чего еще, что обычный мужик считал нужным уделить на страдающих из своей передачки. Мало кто оставался равнодушным. Раздачей этих гостинцев я и занимался. Совесть не позволяла мне иначе. Наверное, впервые в жизни я делал что‑то по‑настоящему полезное и благое. Добро. Я открыл для себя добро.

Как‑то вечером, когда суп был уже почти готов, к нам в палату ворвались мусора. Шмон. Они не брезговали ничем. Отобрав пару бритвенных лезвий и полупустых зажигалок, они с недовольным видом оглядели перевернутые матрацы и раскрытые тумбочки. Жадные глаза падальщиков. Мало.

– Плитку нельзя, – сказал мерзким голосом самый маленький из них. – Мы ее заберем, давайте убирайте кастрюлю.

Все тут же начали протестовать и пытаться всяческим образом прийти к компромиссу, но мент попался упертый.

– Слышишь че, – начал я, – ты же прекрасно знаешь, что это и для кого это. На той хавке, что нас кормит администрация, здоровый человек ласты склеит, а тут… Бля буду, командир, ты будь человеком, они может хоть на один день, но дольше проживут!

Мент повернулся ко мне и захлопал глазами:

– Во блин! Смотри‑ка что – человечность у него проснулась! Ты по какой статье сидишь? – посмотрел он на мою бирку. – Ха! Ни хрена себе благодетель нашелся!

– Так система исполнения наказания в нашей стране какая?

Все обернулись на звук хлопнувшей двери. Это был Зуб. Как всегда, вовремя.

– Чего? – глаза мента захлопали еще больше.

– Система исполнения наказания в нашей стране исправительная, а не карательная. Вот мы и исправляемся. – Зуб улыбнулся своими железными зубами и сказал: – Пацаны, выйдите, нам с ребятами поговорить надо.

Все вышли, оставив его одного с тремя ментами. Но вскоре вышли и они. Без плитки, естественно.

Уже после отбоя, когда я уставший лежал у себя на шконке, Зуб спросил:

– Игнат, а ты чего домой не звонишь? Или нет никого?

– Есть, почему…

– Так в чем дело?

– А что, можно, да?

– Хех, – хмыкнул он. – Что значит можно? Нужно. Бери звони! Говори, когда надо, не обламывайся.

Как все оказывается просто. Мама была безумно рада меня слышать:

– Сынок! Слава тебе Богу, я уже что только не думала. Фантазия у твоей мамы сам знаешь, как работает. Ну как ты – рассказывай!

Я вздохнул и осторожно, стараясь подбирать как можно более аккуратные слова, начал рассказывать маме о своих текущих делах. Она слушала молча, а когда я закончил, сказала:

– Так, спокойно, не переживай, все будет хорошо. Все решаемо, я кажется знаю, к кому обратиться. Главное, что ты живой.

Мама еще долго успокаивала меня, а я не смел ее перебить. Я понимал, что как бы твердо не звучал ее голос – сын болен… в тюрьме… Комментарии излишни. Я понимал, что она успокаивает и себя тоже.

– Тебе огромный привет от папы и твоего брата, – она сделала паузу, – постоянно о тебе спрашивает.

– Тоже передавай от меня огромный. Как он?

Мама начала рассказывать мне обо всех достижениях и успехах моего брата, а я сидел и тихо радовался, что хоть одним сыном моя мать может гордиться. Можно сказать, он уже встал на ноги – открыл свое дело, купил машину. В конце разговора, когда мы уже прощались, мама спросила:

– Денег надо?

– Нет, нет! Ничего не надо! Спасибо, нет.

– Хорошо. Как будет надо, скажи. Пока сынок. Держись.

 

######

 

Общение – это жизненно необходимая потребность. Как пища или воздух. Полноценная жизнь невозможна без обмена опытом, знаниями, а тем более, если человеку не с кем разделить свои эмоции и чувства, радость и печаль. Желание побыть одному и никого не видеть – это все‑таки временный кризис, а аскетизм и самовольное отступничество от себе подобных – это уже диагноз. Если, конечно, ты не на пути в нирвану. Поскольку психических отклонений у меня пока не было никаких, а познания нирваны ограничивались Куртом Кобейном, я отдавался общению со всей своей природной любознательностью.

А пообщаться было с кем. Больница была областная и арестантов сюда везли со всех лагерей нашего управления. Кроме женского, конечно. А жаль, это был бы ярчайший пример стопроцентного спроса. Они бы чувствовали себя здесь богинями как минимум.

Но это мечты и фантазии, реальность же ограничивалась больными лысыми мужиками. Безысходно и трагично на первый взгляд. Но это только на первый.

– Ну куда ты, Игнат? Спешишь? Присядь, покури.

– Нам спешить некуда, срока меньше не станет.

Я достал сигарету, но прикуривать не стал, а положил ее за ухо, иначе она была бы уже третьей. Я разносил общее и как обычно не мог отказать тяжело больному человеку в малой толике внимания.

– Как тебе больничка, да и вообще тюрьма? Ты ведь недавно тут?

– Трешку уже сижу.

Я смотрел на лежащего перед собой человека и понял, что курить мне все‑таки придется. Разговор, судя по всему, предстоял долгий. Силуан. Это был нестарый человек с лицом, видевшим много горя.

– Три года не мало. Много что можно было… Да… Три года…

– Впереди еще три по три. А что с тобой случилось? Ты вообще не встаешь?

– Вообще. Все случилось несколько лет назад во время одной из пьянок, Новый год, по‑моему, был, не помню. А может просто зима. Я тогда такой образ жизни вел… Мне что праздник, что не праздник – разницы нет. Ну короче, мы пили тогда и дошли до такого состояния, когда вроде бы все – хорош, чувствуешь, что больше тебе не надо, но… От пары рюмашек бы никто не отказался. И вроде бы уже решили расходиться, как я предложил выпить еще, – Силуан искусно крутил в руке блестящие эбонитовые четки. – Черт меня дернул по‑любому, иначе б я прислушался ко всем и отправился спать, но я, плюясь слюной, давай их убеждать, что догнаться нам надо всяко. Что жизнь одна и прожить ее надо так ярко, насколько позволяют возможности. Бутылка была спрятана в спортгородке в дальнем конце локалки. Высокие турники, брусья, штанги всякие, мешок боксерский в углу болтается… И вот я, еще немного поругавшись, отправился туда искать зарытый алкоголь.

Я вытащил из‑за уха сигарету и зажал ее между пальцев. Хоть ничего страшного в этой истории пока не происходило, от нее веяло каким‑то фатальным трагизмом.

– Я уже выбежал на улицу, когда услышал, что меня кто‑то зовет. Кричит. Это был Алеко, толстый грузин, один из тех, с кем мы бухали, фанат футбольный, мать его… Так вот, я оглянулся, хотел ему что‑то ответить, но не успел. Упал. Так неудачно, что сломал спину. Да, там то ли трубу прорвало, то ли чего… Короче, все это замерзло, гололед… Россия одним словом – спортплощадку сделали, тренажеры, блин, европейские, а трубу починить – это для них… Да… В общем… Ходить я уже не мог. Только сидеть, – он закурил сигарету и дал прикурить мне, – ну и все, че… дальше хуже. Да я сам еще, дурак, лечиться сразу надо было, а мне же, сука, не сидится ровно на жопе… Мне развлечений подавай! Удовольствия, престижа, славы! Чтобы меня обсуждали, удивлялись, какой я герой… Зачем мне все это надо было… Короче кончилось тем, что есть сейчас. Я лежу. Вот моя история, Игнат.

– Да уж, вот это судьба.

– А с тобой что? Вижу ходишь как‑то странно, ноги в разные стороны раскидываешь.

– Какая‑то неврология, никто точно не знает, говорят МРТ нужна. Написали, правда, какой‑то рассеивающий склероз, вот только причем здесь это…

– Рассеянный склероз? У моей знакомой он был. Память здесь ни при чем.

– А что это тогда?

– Над этим вопросом ученые бьются уже долго. Так‑то известно, что это – оболочка на нервах разрушается, и сигнал от мозга не всегда доходит до пункта назначения. А вот почему и отчего это возникает и что с этим делать – вопрос до сих пор открытый.

– То есть как… Подожди, ты хочешь сказать, что сигнал «поднять ногу» не доходит до ноги?

– До чего угодно.

– И как твоя знакомая… ну… себя чувствует?

– Она в инвалидной коляске. Руки еще двигаются, а вот все остальное… Вообще, Игнат, это такая зараза, что сравнивать себя с кем‑то бессмысленно, у каждого по‑своему. Любая мышца в любое время может отказать. Так же как и восстановиться.

– Пиздец какой‑то. И как с этим жить? Жить, зная, что проснуться ты можешь беспомощным овощем?

– Все так живут. Человек, вообще, может не проснуться.

– Ну да, успокоил. Все равно пиздец.

– Ты не гони, может все обойдется. Диагноз же не точный. Без томографии это всего лишь их предположения, не больше.

– Да, да, предположения, – повторил я его слова, поскольку ничего больше мне в голову не приходило. Я был сбит с толку, действительно, лучше и не скажешь. – Ладно, что, пойду тогда.

– Давай, – Силуан поднял вверх сжатый кулак, – главное, не падай духом.

Мы попрощались, и уже на пороге я спросил:

– А зачем тебя звал тот грузин Алеко, когда ты пошел за бутылкой и упал? Что он хотел сказать?

– Он хотел меня остановить. Хотел, чтобы я не ходил.

 

######

 

Мести под одну гребенку, то есть оценивать людей исключительно по их принадлежности к статусу, нации или касте – еще один стереотип. Многие люди считают, что среди зэков людей нет, зэки в свою очередь, что людей нет среди красных и педерастов, ну а в том, что все беды на земле от цыган и евреев убежден каждый. Люди есть везде, я убеждался в этом каждый день. Шаблонное мышление – удел ограниченных.

Воровские традиции я, безусловно, чтил и с обиженным вел себя соответственно. В большинстве случаев это было оправдано – насильники, педофилы и те, чья жадность, хитрость или чревоугодие оказались сильнее элементарных человеческих принципов – не заслуживали другого отношения, но были и такие, кто попал туда по воле случая.

Приводить примеры не имеет смысла, случаев было много, да и их достоверность порой вызывала сомнение, но рубить с плеча я перестал. Когда они тащили очередного тяжелика в туалет, душ или в подъезд под простыни, или просто убирали за ним говно, у многих в глазах читалась непринужденная искренность. Добром настоящего пытались затмить зло прошлого? Может быть. Не мне судить.

Мое здоровье тем временем продолжало ухудшаться. Двигательная способность правого глаза практически полностью восстановилась, но это были мелочи на фоне основной проблемы. Ноги. Долго гулять я уже не мог, надо было отдохнуть – посидеть или хотя бы постоять. Усталость накатывала неожиданно резко, отдаваясь уже в обеих ногах. А после того, как я два раза упал в бане, Зуб сказал:

– У меня в тубе один армян знакомый есть. Или армянин. Ну неважно, короче, у него тросточка есть как раз по твоему росту. Зайду к ним сегодня, он все равно для красоты с нею фарсит.

– Она мне нахер не нужна, – на автомате выпалил я. Отрицание естественная реакция, когда боишься признать правду.

– Херу твоему я помогать не собираюсь, – Зуб был серьезен. – Если сможешь сам ходить, я буду только рад. Но пока что надо, Игнат.

Того армяна‑армянина можно было понять – не трость, а настоящее произведение искусства. Легенькая, почти невесомая, кедровая, ручной работы, резная с красивыми витыми узорами. Удобная ручка как будто сливалась с моей рукой. Внешняя красота все‑таки сгладила уродство всей ситуации, я быстро к ней привык, и ходить с ней мне стало значительно легче. И вот во время одной из таких прогулок, когда я учился развивать привычную ранее скорость, меня вызвали к врачу. Удивительно – некоторые за все время лечения видят его лишь единожды, а я иду на прием уже в третий раз. Весь вопрос в том, кому повезло больше.

Я стоял в коридоре и тешил себя подобными ирониями, пока наконец дверь не открылась, и меня не пригласили в кабинет. Все та же женщина с короткой стрижкой и неприятным лицом, вот только взгляд изменился. Какое‑то снисходительное недоумение.

– Завтра… В девять часов утра… Вас вывезут в научно‑исследовательский институт для проведения магнитно‑резонансной томографии, – ее речь звучала отрывисто и неестественно, как будто она сама не верила в то, что говорит, – там же по результатам снимка будет вынесено заключение.

На этом прием закончился. В глаза она мне так и не посмотрела.

Я пришел домой и хотел было уже собраться с мыслями, но не тут‑то было – меня вызывал опер. Кое‑как найдя его кабинет в сером здании штаба, я скромно постучал, а когда вошел, на меня обрушился просто шквал вопросов и двусмысленных восклицаний: кто я такой, какие цели преследую, и что при нынешней ситуации в стране подобные мероприятия вызывают крайние подозрения. Обычная оперативная работа. Были взяты все мои данные: длина рук, описание походки и даже религиозные взгляды моих близких родственников. Составлялась ориентировка на случай побега.

Но это мало меня беспокоило, пусть составляют что угодно, работа у них такая. Я все еще не мог осознать, что завтра окажусь на свободе. Пусть ненадолго и под конвоем, но на СВОБОДЕ. Поломанное сознание отказывалось этому верить. Единственное на что меня хватило – это побриться и надеть самую красивую робу, что нашел в этом бараке. Ее хозяин был не против – все‑таки на меня будут смотреть вольные люди. Ту ночь я плохо спал, меня одолевали мысли, и вот наконец наступило завтра.

Восемь человек, три автомата и одна собака – неплохой эскорт для плохо ходящего человека в наручниках. Но мне было плевать. Я ждал.

Когда наконец двери автозэка открылись, я спустился на землю и увидел ее. Свободу. Непередаваемые ощущения. Я шел и смотрел на знакомый, но такой далекий мир. Забытый мир.

И он смотрел на меня также. Люди шарахались в сторону и прижимались к стене, завидев хромого человека в арестантской робе. В глазах людей читалось недоумение и абсолютное непонимание всего происходящего, мое появление в их жизни никак не вписывалось в привычную им картину мира. Инопланетянин. Я пытался сохранять адекватное выражение лица, но у меня это вряд ли получалось.

Меня вели в плотном кольце охраны по длинным белым коридорам с высоким потолком такого же цвета, а когда дошли до нужного места, усадили на большой черный диван. Это было нечто вроде комнаты ожидания, и я, развалившись, стал с опасливым любопытством разглядывать окружающих меня людей, ловя на себе их брезгливые удивленные взгляды.

Сама процедура была мне незнакома, а когда уже в специально оборудованном кабинете меня принялись укладывать в какую‑то большую железную штуку, издающую скрипящий пронзительный звук, я усмехнулся. Чем‑то напоминало космический корабль. В натуре инопланетянин. Вот бы действительно отправили меня куда‑нибудь с земли, да подальше…

Назад я ехал с грустными мыслями, что возвращаться со свободы в неволю было до боли приятно. Переоценка ценностей или перепланировка миров? Наверное, можно было придумать какой‑то красивый риторический ответ. Я спрыгнул на грязный снег с ощущением, что вернулся домой. Когда я уже почти дошел до своего барака, погруженный в свои страшные мысли, то на одном из поворотов не заметил торчащего из земли кирпича и растянулся по земле во весь рост. Упал несильно, но встать на скользком льду с моими слабыми ногами было непросто. Мне помогли. Я почувствовал, что кто‑то поднимает меня, крепко, но осторожно придерживая подмышками.

– Вставай, вставай, парень. Что, не ушибся? Идти можешь?

Это был мент. Самый настоящий мент в пятнистой форме. Он продолжал придерживать меня за плечо и смотрел каким‑то странным, незнакомым взглядом. Добрым что ли? Сочувствующим? Понимающим?

Ну нет. Я откинул его руку и отстранился. Он смотрел на меня еще несколько секунд, а потом хмыкнул, помотал головой и пошел прочь.

 

######

– Я разговаривала со специалистами, они посмотрели твои снимки, – я слушал маму, с силой прижав телефон к уху, и молчал в ожидании наконец‑то услышать правду. – В общем… Все подтвердилось. У тебя диагностировали рассеянный склероз.

Что я почувствовал тогда? Наверное, облегчение. Появилась пусть такая, но определенность.

– Говорят, это неизлечимо, – мамин голос едва заметно дрогнул, – но… сынок, нельзя отчаиваться! Люди живут с этим и… Ты ведь понимаешь, что это не самое страшное?

Конечно, я понимал. Еще как понимал. Мысли о раковой опухоли мозга последнее время посещали меня все чаще.

– Так что надо благодарить Бога, что твоя болезнь не смертельна, – мама перевела дыхание, – существует достаточно большое количество препаратов, оказывающих поддерживающее лечение… То есть чтобы не стало еще хуже. Они подобрали тебе несколько. В ближайшее время уже должны начать. Вот только… Они сказали, что это очень мощные лекарства, специальные гормоны, интерфероны, и по‑хорошему, конечно, их надо колоть не в таких условиях. Без сбалансированного питания, витаминов, должного ухода врачей могут возникнуть побочные действия. Но что нам остается, у нас нет выбора. Кстати, знаешь, кто помог нам выйти на этот НИИ и договориться о твоем вывозе?

Я даже понятия не имел. Вот насчет чего, а насчет этого я даже примерно предположить не мог, что…

– Света Архипова. Ты ее еще не забыл?

Что‑то обрушилось внутри. Света. Нет, ее я не забыл.

– Она постоянно спрашивает о тебе – как ты, что… Ну и естественно, я не могла не рассказать ей о последних событиях, надеюсь, ты меня поймешь.

Я услышал, как мама сделала пару глотков кофе. Конечно кофе, что же еще.

– Ее дядя занимает какой‑то пост в правительстве в сфере здравоохранения. Она тебе не рассказывала? Это все он. Без его помощи ничего бы не получилось. Она просила передать тебе привет.

Очередной разряд. Крушение. Я думал во мне уже больше нечему рушиться.

Мы попрощались с мамой, она пожелала мне побольше сил, терпения и веры. Веры в себя.

Весь последующий день я старался занять себя чем‑то, старался занять свои мысли чем‑нибудь другим, только бы не теми терзающими воспоминаниями. Я боялся, что мог не выдержать следующего разряда.

Уже на следующее утро к нам в палату зашла медсестра, следом за которой плелся зачуханный санитар, несший в руках штатив с капельницей. Сначала поставили два укола внутримышечно, после которых у меня сразу подскочила температура, а потом с горем пополам, исколов мне все вены, медицинской сестре все‑таки удалось установить капельницу.

– Как закончится – сам вытащишь. Смотри не задуй, – она кинула мне сухой кусочек ватки и развернулась, чтобы уйти. – А вот еще что, на следующей неделе должен приехать МСЭК. Тебе будут оформлять инвалидность.

Я смотрел, как одна за одной по капельке медленно стекает раствор и думал, что, наверное, у каждого в жизни был такой момент, когда он с абсолютной уверенностью и убежденностью говорил: «Вот если бы тогда мне кто‑нибудь сказал, что через пять лет у меня будет семья и трое детей – ни за что бы не поверил». Или новая «Хонда» и отпуск в Турции, жена с пятым размером и костюм от Бриони – неважно, у каждого свои ценности и повод удивляться. Так вот. Если бы мне несколько лет назад заявили, что скоро я буду инвалидом и сидеть в тюрьме, я бы, не задумываясь, послал того дурака на три буквы.

 

######

 

Хоть я и стал «официально больным» и мог с чистой совестью валяться на шконке, но то ли совесть была не совсем чиста, то ли больным себя считать не хотел, я продолжал заниматься общими делами. О работе уже, наверное, можно было забыть, а это хоть какое‑то занятие, кроме того, помогать людям было мне по душе.

Но свободного времени все равно было вагон, и по большей части я проводил его у Силуана. Интересный человек, начитанный и умный, а главное, он имел свое мнение, что было одним из основополагающих факторов. Незаменимых факторов личности.

– Игнат, а тебе доводилось когда‑нибудь бывать в компании душевнобольных?

– Дебилов что ли? Да постоянно.

– На самом деле «дебил» – это тоже диагноз, но я понял, что ты имеешь ввиду, – Силуан лежал, подложив под голову две подушки и крутил свои любимые четки, – я говорю о настоящих. Реальных психах.

– Слава Богу, не доводилось.

– Да, мало приятного. Но скоро осень, а у них в это время случаются обострения. Так что, поднагрузят нам дуриков полный коридор.

– А разве они не должны содержаться в специальных учреждениях? Закрытых дурдомах и психушках.

– По идее должны, но там своих дураков хватает, зачем им криминальный элемент? Это совсем другая ответственность. Конечно, самых буйных изолируют, но это они о себе беспокоятся.

Силуан глубоко затянулся и выпустил большое облако табачного дыма с едким вишневым запахом. Капитан Блэк. И как он только их курит?

– Это еще полбеды. Черт с ними, с дураками, среди них попадаются веселые ребята – бегают себе чего‑то, поют, с космосом разговаривают, нам хоть не скучно. А есть те, кто косматит, то есть симулирует сумасшествие в надежде на то, что им дадут поменьше срока или вообще освободят подчистую. Вот с ними тяжелее всего. Смотреть тошно. Понимаешь же, что они нормальные, и они это понимают, но все равно придуриваются, глядя тебе прямо в глаза. Жалко их дураков.

– Почему жалко?

– Видел у входа небольшую палату, закрывающуюся на железную решетку?

– Да, она пустая.

– Пока пустая. Это для них. Когда привозят психбольных, врачи с ними особо не церемонятся. Они не тратят время на беседы и обследования, чтобы выяснить дурак ты или придуриваешься, они поступают проще – всех кладут туда. В буквальном смысле. И привязывают к шконкам, чтобы друг друга не съели. А перед сном медсестра ставит каждому по одному укольчику галоперидола. Или чего покрепче, это уже как у нее настроение будет, – Силуан сделал паузу и затушил бычок. – Ты представляешь, что начинается ночью?

Так тихо. Я слышал, как бьется сердце. Мне стало не по себе.

– Сумасшедший не чувствует ничего – он либо засыпает, либо впадает в состояние типа анабиоза, ну может подергается маленько, но это ему же в кайф, дурак, оно на то и рассчитано. А вот здоровый человек… Сначала сводит все мышцы, а потом начинает крутить и выворачивать кости. Сознание при этом остается предельно ясным. В эту ночь не спит вся больница.

Снова защелкали четки.

– Они кричат, визжат, умоляют, чтобы их отвязали и дали что‑нибудь успокоительное. И естественно, они признаются, что притворялись и на самом деле абсолютно нормальные: «Мы здоровы! Отвяжите! Отвяжите нас!». Но до утра к ним уже никто не подойдет.

– Жесть. Просто байки из склепа какие‑то.

– Но и это еще не самое страшное. Они не понимают, что, если им удастся это выдержать, и их все‑таки признают невменяемыми, никто их не освободит. Принудительное лечение в психиатрической клинике. В теории оно должно закончиться по выздоровлению, а на практике оно бессрочно. Выздороветь тебе уже никто не даст. Заколют. До состояния овоща.

Я резко встал, забыв взять со шконки брошенный лепень.

– Все, хорош мне жути гнать. Я пошел.

– Погоди, может чаю попьем?

– Не, не, не, я бросить хочу.

– Чифиришь? Бросить несложно – всего пару дней кумаришь и все.

– Вот и пойду покумарю.

– Ну давай, заходи, если что.

Я ушел, а его хриплый негромкий голос, казалось, все еще звучал в моей голове.

 

######

 

Интересно, так и должно быть или это только у меня? Почему после этих уколов постоянно поднимается температура? Странно как‑то, поинтересоваться‑то не у кого. Да и капельницы тоже какие‑то странные – вечером как накатит… Непонятное состояние. Что они туда вливают?

Прижав ватку рукой, я вышел на улицу вдохнуть свежего воздуха. Был выходной день, все было относительно спокойно: врачей нет, всего одна дежурная медсестра, надзиратели, не горящие желанием утруждать себя хоть и в рабочий, но все‑таки выходной день. Никто не выходил из своих кабинетов и штабов, и я стоял, наслаждаясь этой короткой умиротворенностью и пока еще теплым воздухом уходящего лета. Как говорится, ничего не предвещало беды, хотя про умиротворенность я, кажется, сглазил.

– Игнат! – меня звал Зуб. – Пришел спецэтап из тюрьмы, плохо кому‑то стало. Санитары уже за носилками пошли. Надо встречать.

Мобилизовался я быстро и похромал по палатам искать место новому тяжелику. Вообще, это была обязанность дневального или завхоза, красных или козлов, другими словами, но ход был наш, черный, и все решалось по‑людски, по‑человечески. Найдя относительно здорового мужика, я объяснил ему ситуацию, и он без всяких вопросов перелег на верхнюю шконку, освободив место для этапника.

Я даже не сразу его узнал. На носилках, накрытый одеялом, лежал совсем седой человек с кожей неестественно желтого цвета. О, господи, это же Володя Домик! Что с ним стало? И что это у него под одеялом на животе, подушка что ли? Носилки пронесли мимо меня, и я, проводив их взглядом, еще долго стоял, пытаясь успокоить свои мысли. Даже как‑то не верилось.

Осмотр и процедуры длились долго – для этого в срочном порядке был вызван врач, а я, в ожидании встречи со старым другом, скурил, наверное, полпачки. Когда наконец все медицинские формальности были закончены, и Домика уложили на уже заправленную постель с толстым матрацем, я тихонько зашел и присел рядом на низкую табуретку.

– Здравствуй, дядя Вова.

Он открыл глаза и слегка улыбнулся, отчего впалые щеки обозначились особенно четко. Голос был упавшим и очень слабым:

– Игнат… Ты что здесь делаешь?

– Да так, захворал немного, долго рассказывать.

– Захворал? Помню в тюрьме у тебя здоровья было как у буйвола. Как же ты так? А похудел‑то…

– Кто бы говорил, – я по‑доброму улыбнулся.

– Ай… – Домик махнул рукой, – с меня‑то что уже взять.

– Цирроз?

– Цирроз.

Мы помолчали. Его дыхание было тяжелым, и одеяло каждый раз поднималось резко и сбивчиво.

– Хана мне, Игнат.

– Но ведь…

– Нет. Ты же видишь, где мы находимся.

Ну да. Тут не поспоришь. Судя по всему, это терминальная стадия распада печени. И даже на свободе вряд ли бы что‑то сделали.

– Может надо чего? Скажи, для тебя все найду.

– Ничего не надо. Спасибо, – Домик прикрыл глаза, – дай мне только поспать… Я так устал.

Я ушел и только у самого порога понял, что это не подушка. Это был живот.

 

######

 

Я заходил к нему каждый день по несколько раз. В моих предположениях я, к сожалению, не ошибся – действительно терминальная стадия. Старожилы больницы рассказывали, что если живот раздувает до таких размеров, то уже ничем нельзя помочь. Он не жилец. То ли от осознания полной безысходности, то ли из‑за крепости духа Домик не производил впечатления больного человека. Если не брать внешность, конечно. Мы разговаривали с ним обо всем: о тех веселых и легких днях, что мы провели в тюрьме, какой душевный люд был тогда у нас в камере, и что не часто в неволе чувствуешь себя как дома. Дождавшись подходящего момента, я, наконец, спросил:

– А почему ты не стал вором?

Он даже бровью не повел.

– Вот тебе здрасьте. А я все думал, когда он спросит. Уже обрадовался, думал все – пацан сам допер, поумнел, эту жизнь понял. А ты, оказывается, до сих пор на романтике. Что, поволокло, когда за хатой крепанули?

Я молчал, хотя был не согласен. Никуда меня не волокло. Я думал, как бы вернее выразить эту мысль, но мое лицо уже и так сказало все за меня.

– Это не твое, я сразу понял. Ты же не бандит, не крадун и даже не хулиган. Ты далек от этого мира и попал сюда случайно. Как бы ты грамотно все не преподносил, свое настоящее лицо не скроешь, это тюрьма. Для ее жизни ты как на ладони. Конечно, всяким туристам‑первоходам ты можешь что‑нибудь рассказать, но я‑то вижу, что это не ты, – он сделал паузу, – хотя исполняешь красиво.

Я улыбнулся.

– Знаешь, почему ты располагаешь к себе людей и так легко входишь к ним в доверие?

– Расскажи. Интересно послушать.

– Ты перестаешь быть самим собой. Ты становишься тем, с кем ты разговариваешь – старым или молодым, весельчаком или ворчуном, алкоголиком или наркоманом, кем угодно, только не собой. Ты это уже не ты. Все его привычки, склад ума, логику, образное мышление ты примеряешь на себя. Ты думаешь, как он. Это проявляется даже внешне – взгляд, мимика, жесты… Мне кажется, это уже у тебя в крови, ты делаешь это неосознанно.

Я смотрел на него и чувствовал, что он прав. Он попал в самую точку.

– А сейчас ты похож на ребенка. Маленького и беззащитного, который только что открыл глаза. Самое страшное в этом знаешь что? Что можно потерять себя и забыть, кто ты на самом деле. И неизвестно, куда заведут тебя чужие миры.

Я попытался сглотнуть подкатывающий к горлу комок и достал сигарету.

– Вот зачем ты начал курить? Вспомни.

Но я и так уже все понял.

– Прав?

– Прав.

Как же, черт возьми, он был прав.

– Игнат.

– Да.

– Это ты? Ни с кем другим я разговаривать не буду.

Ну, что на это можно было ответить? Наверное, вернее всего было молчать, что я и делал.

– Ты хотел знать, почему я не стал вором? – Домик через силу поднялся и присел, спустив ноги. Было видно, что каждое движение дается ему с трудом. – В двух словах не объяснишь. Начну сначала, чтобы ты понял. Я хочу, чтобы ты понял.

Соседи по палате зашевелились, а кто‑то даже приподнял голову, но Домик, наклонился ко мне так близко, насколько позволял живот и заговорил тихим, но уверенным шепотом:

– Истоки воровской идеи искать бесполезно – правды мы все равно не узнаем, но, как бы ни было, эта идея живет. Другое дело, кто эту идею использует. Во времена моей молодости, когда я только вступил на этот путь, люди свято чтили и уважали воровской уклад. Так ведь и было ради чего – воры поддерживали ход и грели каждую тюрьму, каждый лагерь, боролись с мусорским режимом и страдали за всех нас, отдавая свое здоровье и даже жизнь. И я, молодой пацан, конечно, поддался на эту красивую романтику. Я посвятил свою жизнь идеи, я жил ею. Я стал бродягой.

Домик попробовал глубоко вздохнуть, но тут же вздрогнул и схватился за живот.

– Но времена изменились. Долбанный капитализм. Изменился не только государственный строй, изменилось мышление, изменились люди, а вскоре изменились и мы. Мне, как человеку старой закалки, было больно смотреть, как всякие новоявленные смотрящие в пух и прах разрушают то, что мы строили годами.

– Tempora mutantur et nos mutantur in illis. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Это естественно.

– Нет! Нет, нет, нет и нет! – это прозвучало чуть громче, отчего уже стихнувший шорох зазвучал вновь. – Ты не понимаешь! Ты уже не можешь изменить в себе то, чему ты посвятил свою жизнь. Это будет равносильно предательству. Одно из двух – либо твоя вера настолько слаба, либо твоя жизнь так дешево стоит.

Спорить с ним я не стал, было бы бессмысленно. Он верил в то, что говорил, в то, ради чего жил. Это, безусловно, заслуживало уважения.

– Но самое страшное, когда предают те, от кого ты меньше всего этого ждешь. Когда предает сама идея, – Домик наклонился к самому моему уху и заговорил еще тише. – Воры. Раньше я знал их, я был в них уверен, а сейчас… Как они получают свой титул? Насчет многих у меня сомнения. Лагеря курят приму без фильтра, а они греются на французских пляжах, мужиков бьют палками мусора и козлы, а они не могут ничего порешать. Или не хотят. Они не хотят за нас страдать.

Я слушал. Слушал и старался дышать как можно тише.

– Но это не мешает им требовать, да, да, именно требовать с мужиков деньги. Деньги, деньги, деньги! Долбанный капитализм. На воров, на наших отцов! Красиво звучит. Но откуда у зэка деньги? Это слезы матерей. И еще неизвестно, с кем они эти деньги делят, – Домик два раза хлопнул пальцами по плечу, или мне показалось. – Я не хочу становиться таким вором.

Нельзя сказать, что я об этом не думал и не догадывался, но когда слышишь такое, можно сказать, из первых уст, мысли начинают обретать видимую форму. Построенные логические цепочки в моей голове обрывались, и на месте сломанных звеньев вырастали новые.

Я пришел домой поздно вечером, разговаривать с кем‑то не было никакого желания – со мной говорили сделанные выводы. Когда я ложился спать, то увидел на стопе какую‑то болячку, похожую на небольшой гнойник. Может, показаться завтра врачу? Хотя что смеяться, люди кровью истекают, а на прием прорваться не могут, мне‑то куда с таким пустяком?

 

######

 

Но прорываться мне все‑таки пришлось. С утра на моей ноге был уже не один, а пять гнойников, они были большие и сильно болели, а в некоторых местах даже опухли. Мне повезло – после того беспрецедентного вывоза в НИИ врачи перестали относиться ко мне как к очередному больному, поэтому на прием я попал без всякой очереди.

– И это все? – доктор раздраженно подняла брови. Не фонтан, конечно, но хоть менее наплевательски. – Германовна, обработай ему там перекисью и наложи повязку.

Когда медсестра доматывала уже третий бинт, я заметил у себя на локте и внешней стороне предплечья такие же ранки. Замотали и их. На мой вопрос о причинах возникновения этих болячек, она лишь махнула рукой. Исчерпывающий ответ.

К уже привычной хромоте добавилось то, что наступать на замотанную ногу мне было больно. Бинты, трость… Мой внешний вид производил удручающее впечатление.

– Ты как с войны, – озорно улыбнулся Силуан, когда я принес ему очередную пачку сигарет, – в горячих точках не был?

– Горячее, чем здесь, нигде не было.

– Я тоже не был. Братан служил в Африке по контракту, дед с немцами воевал, а я вот сижу. Деда в сорок втором под Кенигсбергом ранили и комиссовали сразу, он до конца войны в госпитале пролежал. Столько всего рассказывал…

– У меня дедушка тоже воевал, его тоже ранили. Осколком, по‑моему.

– Докуда дошел? Награды есть?

– Есть вроде. Мы как‑то не особо общались.

– Благодарный внук.

Под пристальным взглядом его серых глаз мне опять стало не по себе, и я поежился.

– Так что за херня с тобой происходит? Чего ты весь в бинтах?

– Болячки какие‑то повылазили. Откуда, правда, понять не могу.

– Гонишь?

– Ну как тебе сказать… Подганиваю маленько.

– Это нормально, – отрезал он, – ненормально было бы, если б тебе было похер. Но сильно тоже переживать не надо, а то загнешься. Дай спичку, – он прикурил и продолжил, – ты, наверное, обратил внимание, что тот, кто не падает духом и старается жить полной жизнью выздоравливает или по крайне мере держится дольше чем тот, кто в буквальном смысле хоронит себя заживо.

Действительно, если сопоставлять количество спасенных и потерянных душ с их волей к жизни, это не вызывало никаких сомнений. Не раз наглядно убеждался.

– Знаешь, что это? Это доказательство материальности мысли.

Я резко выдохнул, отгоняя от лица едкий вишневый дым, подпер голову здоровой рукой и опустил глаза. Если бы все было так просто. Совладать со своими мыслями не всегда получалось.

– Что бы ни случилось, никогда не падай духом. Знаешь, что тебе может помочь в этом, Игнат?

Я поднял на него глаза.

– Кода смотришь на тех, кто цепляется за жизнь одними зубами, потому что больше нечем, да и те уже гнилые, становится стыдно за свои слабости.

Силаун лежал и курил, глядя на меня безо всяких эмоций, но с такой силой, что я реально ее почувствовал. Поняв это, он улыбнулся, а на меня накатила годами сдерживаемая меланхолия.

– Как же я хочу домой, Господи… Как же я хочу освободиться… Освободиться здоровым… И пусть я неизлечим и пусть сроку помойка, но, сука, я освобожусь. Назло им всем! Назло мусорам, назло врачам…

– Не надо.

– Что?…

– Не надо назло. Делай все на добро.

Я набрал полную грудь воздуха и, медленно выдохнув, взял себя в руки. Все очень просто. Я, кажется, начал понимать.

– А с чего ты взял, что ты неизлечим?

– Ну как с чего, врачи говорят.

– Врачи, – многозначительно повторил Силуан, – они говорят то, что им сказали в институте. Вообще, люди они хорошие, но слушать их не всегда надо.

– Кого же тогда слушать?

– Слушай себя. Слушай, что говорит тебе твое тело. Я где‑то читал, что в мире зарегистрировано двадцать девять случаев полного исцеления от рассеянного склероза, не говоря уже о тысячах пожизненных ремиссий. И если ты не хочешь стать тридцатым, стоит ли вообще жить?

– Но…

– А если это ложь, шарлатанство или чьи‑то выдумки – живи, чтобы быть первым.

Жить, чтобы быть. Наверное, первый раз за всю жизнь я понял, что такое цель.

 

######

 

– …уже. Игнат, вставай!

Я открыл глаза и увидел, что солнце, глядящее на меня через окошко, светит как‑то не по‑утреннему ярко.

– Ты знаешь, сколько сейчас времени? Давай поднимайся. – Зуб сидел с сигаретой в зубах и пересчитывал тачковки.

Я спустил ноги на пол, посмотрел вниз и закричал. Не ноги, а колотушки. Они распухли до такой степени, что напоминали слоновьи лапы и не влезали в тапки. Взявшись за тумбочку, я попытался встать, но тут же отдернул руки, мои кисти были такими же. Я смотрел на свою ладонь и ужасался – огромная уродливая лапа, сплошь покрытая гнойниками. Я попытался сжать ее в кулак, но это вызвало нестерпимую боль, и мне в лицо брызнул гной из лопнувших ран.

Сигарета выпала у Зуба изо рта.

– Какого ху…

Что было тогда в моих глазах – страх, отчаяние, паника? Да какая разница! Слов нет. Какого ху. Лучше и не скажешь.

Зуб помог мне одеться, накинул на меня старую олимпийку, нашел тапки побольше и проводил до врачебного кабинета. По дороге я заметил, что мои трусы приклеились к ягодицам. Запустив туда руку, я понял, что это гной и попытался оторвать их от кожи. Дикая боль. Вместе с кожей. Меня пошатнуло, и если бы не стена, Зуб не успел бы меня поймать.

Доктор долго не могла произнести ни слова, наверное, она потеряла дар речи. Наконец она сказала:

– Я не знаю, что с тобой делать. На той неделе вызовем дерматолога, а пока… На пока вот эту мазь попробуй…

 

######

 

…все лекарства мне, естественно, отменили, колоть такие препараты в моем состоянии было бы больше, чем глупо. Да и куда? На мне живого места не было. Я реально гнил заживо.

Обрабатывать себя мазью я, конечно, пробовал, хотя осознавал, что толку от этого было мало. Не было вообще. Но что мне оставалось делать?

Никакими делами я больше не занимался – Зуб настрого запретил и сказал, что мне, вообще, лучше побольше лежать. Ходить куда‑то в таком состоянии действительно было не самой лучшей идеей, и, чтобы чем‑то себя занять, я попросил принести мне какой‑нибудь литературы. Чтение. Мое забытое таинство.

– Вот. Все, что нашел, – Зуб протянул мне толстый томик в старой затертой обложке.

Судьба иронизировала. Федор Михайлович. Преступление и наказание…

 

######

 

…на какое‑то из следующих утр я ощутил острую боль в ягодице, когда переворачивался на другой бок. В том месте, где левая нога переходила в самую большую мышцу человека, я нащупал плотную шишку размером с кулак. Спать на левом боку я теперь не мог, сидеть приходилось в весьма неудобной позе. Пиздец, короче.

Белье и простыни мне приходилось менять каждый день. Думать не получалось, читать тоже, я просто цеплялся за жизнь. Во время этого ничем другим заниматься не можешь…

 

######

 

…вечер. Снова утро. Зуб сидит напротив меня, а я спросонья не могу ничего понять. Он что‑то хотел сказать, но почему‑то молчал. Когда я уже готов был взорваться, Зуб произнес всего одно слово:

– Домик.

Внутри все оборвалось. Лопнули натянутые нервы. Ощущение пустоты наполняло меня.

Естественно, я предполагал самое худшее, но, когда зашел к нему в палату, понял, что ошибся – он был жив. Хотя еще неизвестно, что было худшим.

Он кричал. Он кричал во все горло от боли. Он крутился из стороны в сторону, насколько позволяла возможность, хватался за шконку так, что белели костяшки, одеяло уже давно было на полу, и я ужаснулся какой же огромный у него живот.

– А‑а‑а!… Саня! Саня!… Помоги… Я не могу терпеть, блять… А‑а‑а!… Найдите что‑нибудь, сука‑а!… Ну пожалуйста… Саня!… Са‑ня…

Он рвал нам души на части. Мы сидели рядом, и все человеческое в нас бурлило и кричало вместе с ним. Оно кричало, чтобы мы ему помогли или как‑то облегчили его страдания, но каждый из нас понимал, что он бессилен, и человек скоро умрет, а мы, сука, ничего не можем сделать.

– Так, разойдитесь, разойдитесь! – в палату зашла медсестра со шприцем, полным какой‑то жидкости.

Укол в вену. Она ушла. А Домик уже меньше ворочался, но все равно продолжал тяжело дышать, изредка вскрикивая.

– Двадцать минут. Поверьте моему опыту, – сказал кто‑то в повисшей тишине… Погодите. Или это сказал я сам?…

Через полчаса Домик перестал дышать, и мы позвали медсестру. Она констатировала смерть.

Его накрыли простыней и унесли, а я еще долго сидел там, пытаясь удержать сигарету распухшими, трясущимися пальцами.

– Игнат, пойдем, – Зуб положил мне руку на плечо.

– Смертельная инъекция для безнадежно больного. Что это? Благородство или подыгрыш смерти?

– Не знаю… Не нам решать.

– Но ведь и не им! – вспылил я.

– Игнат…

– Подожди, что это?

Я взял с уже бывшей тумбочки Домика маленькую записную книжку. Там было всего несколько номеров, и один из них сразу бросался в глаза – одиннадцатизначный с подписью «супруга».

– Пойдем.

 

######

 

– Алло.

– Алло, здравствуйте.

– Ну наконец‑то вы позвонили! Что с ним?

И как только она узнала? Я ведь даже еще не успел представиться. Поняла. Или почувствовала.

– Я по поводу дяди Вовы. Вы ведь его жена?

– Да, да! Что с ним? Последний раз он звонил из СИЗО, говорил, что печень совсем разболелась, а потом пропал. Как хорошо, что вы позвонили.

Сообщать такую новость у меня не было ни сил, ни желания, ни опыта, но я понимал, что это нужно было кому‑то сделать.

– Как вас зовут?

– Ольга… – растерянная пауза, – а что…

– Он…

Истерика. Я не договорил, а она все почувствовала. Или поняла. Она рыдала долго, а я молчал и не пытался ее успокоить. Да и не смел.

– Как он ушел? Расскажите… Вы были с ним?

Говорить такое близкому умершего непомерно тяжело, но промолчать или обмануть я тоже не смел.

– …вы всегда были рядом? Помогали ему, да? А вы тоже больны? Что с вами?

А вот тут можно было и не досказать – уберечь скорбящую от лишней жалости.

– …дай вам Бог здоровья, спаси вас Господь. Как я могу помочь? Скажите, что нужно: лекарства, передача, деньги?

– Нет‑нет! Ничего не надо.

– Но… как…

Она хотела меня отблагодарить, отказывать ей в этом тоже было жестоко.

– Вы в церковь ходите?

– Нет, но пойду. Надо поставить свечку за упокой мужа.

– Поставьте еще одну. За здравие. И помолитесь за всех нас…

 

######

 

…утро. Снова вечер. Счет времени был утерян, и я уже не обращал на него внимания. Руки и ноги более‑менее вернулись к своему человеческому облику, но гнить не перестали. Как и все в моем теле. Гнили даже соски.

В палате было душно и накурено, и чтобы совсем не задохнуться, я вышел покурить в коридор. Стоять на одном месте мне не хотелось, и чтобы хоть как‑то разнообразить течение мысли, я решил маленько пройтись. Пусть медленно и вдоль стены, но это было хоть какое‑то движение, которого мне так не хватало.

Когда я дошел до угла и развернулся, чтобы идти назад, то заметил на полу кое‑что странное: дорогу от палаты до того места, где я стоял, словно крадучись за мной следом, покрывали редкие красные капельки. Я посмотрел вниз. Кап‑кап. Это была кровь. Она капала откуда‑то между ног. Какого ху…

Кровь хлынула как из‑под крана. Я только и успел, что навалиться на стенку. Больно не было, голова не кружилась, это был шок. Я смотрел, как кровь стекает по моим ляжкам и не мог сдвинуться с места.

– Игнат, давай, дружище, опирайся на меня.

Кто это был, не знаю, может я его и видел, но мозг отказывался обрабатывать информацию. Меня взяли под руки и затащили во врачебный кабинет. Мне повезло – была смена, пожалуй, лучшей работающей здесь медсестры. Прикрыв рот рукой, она, конечно, немного поохала, но потом приказала вести меня в перевязочную, где, загнув меня так, как в тюрьме вставать опасно, взяла необходимые инструменты и села сзади на корточки.

– Расчесал?

– Нет. Там шишка какая‑то была… Вот она походу… А‑а‑а! – я почувствовал острую боль, медсестра коснулась того места чем‑то железным.

– Абсцесс. Внутри еще остался гной. Терпи.

– Р‑р‑а‑а‑а!

Боль была невероятной. Я вцепился в кушетку и, опустив голову, увидел, как кровь вперемежку с зеленым гноем стекает в железную мисочку. Крик, стоны, рычание.

– Терпи! Терпи, птенчик, уже почти все, – успокаивала она меня, продолжая прочищать рану.

Удивительно, но как безошибочно действуют на человека теплые слова. В любой ситуации. Нет, физически легче мне не стало, но от одного маленького «птенчик» я ощутил прилив сил, и по телу растеклось уютное, почти домашнее тепло…

 

######

 

…теперь я лежал исключительно на правом боку. Сидеть не мог. Ел стоя. Перевязки делали каждый день, такая рана заживала долго. Как‑то днем ко мне подошел молодой парень с кастрюлей и поварешкой:

– Давай чашку.

– Что… Зачем? – но я и так все понял.

– Суп сварили. Хороший, из курицы. Кормить тебя будем, ты же тяжелик.

Ты же тяжелик. Эти слова громыхали у меня в голове, стуча по вискам. Страшно, даже не верилось.

– А ты кто? Что‑то я тебя раньше не видел.

Я уже долго жил в обычной палате. После того как стало хуже, меня переложили туда, где поспокойней.

– Я Малой. Недавно приехал. Вот делами занимаюсь.

– Понятно. Домой придешь, скажи Зубу, чтобы ко мне зашел.

– Ты что, не знаешь? Его ж в ШИЗО посадили с переводом в БУР.

– Как?! За что?

– Легавые у него телефон нашли, хотели забрать – ну он и давай с ними тягаться. Одному всю носопырку расхлестал… Короче, жестко. Говорят, на ЕПКТ поедет.

Суп был наваристый, и курицы в нем было много, но аппетит у меня пропал напрочь…

 

######

 

…дерматолог, наверное, вообще не приедет. За это время можно было кого угодно сюда привезти, а его все нет и нет. Врачица, кажется, состряпала очередной отводняк. Профессиональная обязанность.

Что делать дальше, я не знал и пошел к человеку, который наверняка знал ответ на мой вопрос. Зайдя в полумрак знакомой палаты, я стал медленно пробираться в самый дальний от входа проход, именно там жил Силуан.

Но его там не было. На его месте спал какой‑то старик.

– Эй… Эй! Дед! – я настойчиво дергал его за одеяло. – Где Силуан? Силуан, который до тебя тут жил.

– Чего? Какой еще нахрен Силуан, погнал совсем? Дай поспать.

– Как это какой? На этом месте спал.

– Не знаю, отстань.

Я развернулся и обратился ко всей палате:

– Мужики, кто здесь давно? Где Силуан?

– Ну я давно. Нэ знаю никакой Силуан, – ответил нерусский голос.

– И я уже порядком здесь. Не было таких, – где‑то вдалеке чиркнула спичка, озарив лицо говорящего оранжевым пламенем.

– Во! Во! Он тоже Капитан Блэк курил! – сказал я, учуяв знакомый вишневый запах.

– Да их вся больница курит, в магазин больше никаких сигарет не завезли. Дрянь такая, но приходится…

– Нет, нет, нет, не может быть, – закружился я, – был! Я же помню… Вы прикалываетесь надо мной, да?…

– Пацан, иди отдохни. Видок у тебя…

– Зовите Малого. У него домовая должна быть. Вот и проверим, – я сел на табурет и с вызовом сложил на груди руки.

Все с сомнением посмотрели на меня, но за Малым сходили.

– Силуан, Силуан… – листал он исписанную карандашом общую тетрадь, – нет. Таких в натуре не было.

– Ты гонишь! Как не было?! – чуть не накинулся я на него.

– Ну вот так! Тут такого нигде не тачковано. Я, правда, недавно домовую веду, может раньше кто‑то накосячил.

– Да вы все гоните! – резко подскочил я. – А это что?

Я увидел в руках толстого нерусского до боли знакомые перекидухи.

– Это его четки.

– Чего?! Пацан, ты уже борщишь! – медленно начал подниматься он.

– Тихо, тихо, Алеко, спокойно! Видишь же, ему хуево.

Сломя голову, я вылетел из палаты…

 

######

 

…вечер. Ночь. А что если я действительно сошел с ума? Что если никакого Силуана, и правда, никогда не было? А может и был. Когда‑то. Ну нет, это уже реальное сумасшествие, я же не такой. Или все‑таки…

Есть отличный способ это проверить. Причем он сам мне его подсказал. Га‑ла‑пе‑ри‑дол. Но тогда выходит, если он мне его подсказал, значит, он действительно существовал. И какой смысл тогда проверять? Тогда надо всю ту палату им заколоть! Заколоть всю палату? Так, стоп.

Я не спал. Я лежал и смотрел в темноту, а мои мысли блуждали по замкнутому кругу сознания. Бред. Но ведь я четко их контролирую, четче, чем когда‑либо. И я осознаю характер своих действий. Выходит, я здоров. Нужно просто подумать над тем, что мне делать дальше. Вот и решение. Все очень просто.

Рассеянный склероз. Тут, конечно, не просто, но жить пока можно, так что эту проблему оставим на потом. Стрептодермия. А именно так назвала мое кожное заболевание медсестра. Ну тут уже надо что‑то решать – это кошмар. Когда просыпаешься в приклеенных к твоему телу простынях, а на месте засохшего гнойника вырастают два новых, еще б‑б‑больше и б‑б‑больнее…. Так, спокойно. Даже мысли начинают заикаться.

Что делать? Я перепробовал, наверное, все мази, кремы и растворы, мне уже ставили специальные капельницы с антибиотиками, но проку – ноль. Медицина бессильна. Традиционная медицина. А значит… Но где мне найти знахарок, дервишей или йогов? Нужно что‑то другое… Был бы Силуан, он бы мне подсказал.

Ну конечно! Я подскочил с кровати. Так он уже мне подсказал. «Делай все на добро». Действительно! Если стандартные методы бессильны, а нестандартные находятся вне зоны доступа, что остается кроме того, как творить добро в надежде на всевышнюю благодарность?

 

######

 

…и я стал. Я стал помогать людям во всем, в чем могу.

Одному пожилому дядьке объяснил, как правильно составить кассационную жалобу, у него все никак не получалось, а я немного в этом разбирался. Молодого парня, страдающего ВИЧ, и от высокой температуры не способного связно говорить, провел на уколы без очереди. Я ходил и подбадривал духом каждого больного, хотя никто меня об этом не просил. Делился последним, говорил честно, а если не мог помочь сам, искал того, кто сделал бы это вместо меня. Я делал все, что укладывается в понятие добра, а если видимые возможности заканчивались, садился перевести дух, набираясь сил для новых подвигов. По крайне мере, эти поступки больше походили на подвиги в отличие от тех, что я делал раньше. Я без оглядки бросался в этот благостный омут.

Жизнь открывалась для меня в новых красках. Я ложился спать с улыбкой и просыпался с нею. Было тяжело – тело болело и не хотело двигаться, но я старался. Я боролся. Боролся за жизнь.

Обычное утро. Я делал себе бутерброд с сыром, которым вчера меня угостили благодарные люди, когда ко мне в палату зашел мент.

– Собирайся. Ты едешь на этап.

– Что… Какой этап?! Куда?

– К себе на зону. Тебя выписали.

– Выписали? Да вы на меня посмотрите! Я что, по‑вашему, здоров?

– У тебя есть тридцать минут, чтобы собраться.

 

8.

 

******

 

– …а?

– Я говорю, у тебя через полчаса лекции начнутся, давай просыпайся, – мама тормошила меня за плечо, а мне так не хотелось вставать.

Вчера мы отмечали начало учебы, новый курс, все дела. Без хорошей доброй пьянки тут было не обойтись. Первый день нового учебного года начинать не было никакого желания, но и прогуливать я тоже не хотел, это не входило в мои привычки и планы.

Вообще, если отбросить крайности, планирование жизни у детей из семьи среднего достатка проходит как под копирку: школа – институт – работа. Всякие дополнительные опции, типа музлицея, танцев, спорта, конечно, у каждого свои, но они избираются строго не в ущерб основному плану. У детей, подверженных юношескому максимализму и чрезмерным личностным амбициям, это вызывает бурю протеста. Быть как все, потонуть в серой массе и не дать раскрыться своему неповторимому эго – это не для них. Такова наша психология, со временем это проходит, если, конечно, за это время человек не успевает нарушить созданный для него план. Тогда уже начинается совсем другая психология.

Первый день прошел без каких‑либо новшеств – пары, парты и ребята. Скучно, но я привык. Привык почти сразу, как будто и не было этих шумных летних каникул, а учеба не прекращалась ни на один день. Наша группа порядком сократилась: по личным и различным причинам из нее ушли три девочки и два мальчика. Таким образом, пацанов вместе со мной осталось только трое. Без брутального конкурента.

Однако новый учебный год также внес одну существенную деталь, которую я не сразу заметил – появились первокурсницы. Так‑то они были и раньше, но я тоже был первокурсником, был на одном с ними уровне, и это не вызывало у меня никаких ощущений. Другое дело сейчас – я смотрел на них как… Вернее, нет, я наслаждался тем, как они смотрят на меня. Эти, кажущиеся себе неопытными, девушки, только что переступившие порог взрослой жизни, видели во мне беспощадного ловеласа‑старшекурсника. И мне это нравилось. Смотреть удавом в эти кроличьи глаза.

Моя личная жизнь продолжала быть беспорядочной. А Света…

Ей не удалось что‑то во мне изменить. Она не смогла наставить меня на праведный путь. Хотя, блин, при чем тут она? Виноват я сам, никто другой. Но это я понимаю сейчас, оглядываясь в прошлое, а тогда…

После той волшебной ночи мы стали встречаться. Я все делал честно, я все делал искренне, ни разу ни в чем ее не обманул. Вернее, делала все она – звала погулять, приглашала в кино или кафе, и даже счет был оплачен ею. Инициатором всего, включая тему разговора, была тоже она, и кстати, наши нередкие ночи, а чаще дни, мы проводили исключительно у нее дома. Так продолжалось целых два месяца. А однажды после недельного молчания она позвонила мне и спросила, почему я ее бросил. Я давай нести всякую чушь и оправдания, а она молчала. Когда словарный запас начал подходить к концу, Света тихо спросила:

– Так это правда?

Я опешил. Нет, так‑то я ее не бросал. Я думал, она… Хотя, о чем я тогда думал? Что чувствовал и что хотел? Вопросы, на которые у меня нет ответов.

Света умная девушка, она не могла не понимать, что наши отношения хранит только она. А я как слепой шакаленок угодил в первую попавшуюся яму. И даже не пытался из нее вылезти. Света плакала. А я ее бросил. Хотя была ли она моей?

 

******

 

«Сережа, в четыре часа кастинг, не опаздывай» – получил я смс где‑то на второй паре. Ксюша была очень ответственным капитаном. Широко зевнув, я развалился на стуле и, поигрывая телефоном в руках, стал ждать окончания лекции. Пары, они такие долгие – целых полтора часа, ближе к концу затекают ноги, и начинает хотеться курить. Каждая перемена – стабильно перекур на крыльце или в специально предназначенной для этого беседке. В туалете курить было уже как‑то не по статусу.

Свой классический стиль в одежде я разбавил небольшой перчинкой сибирского гламура: джинсы с огромной нашивкой «Емпорио Армани» и короткая куртка с меховым воротником, что позволяло мне чувствовать себя своим в компании современной модной молодежи. Модная молодежь отличалась от немодной тем, что ходила на платные вечеринки того же ночного клуба, куда ходила молодежь немодная. Последние довольствовались лишь эконом‑вечерами по флаеру. Миллер вместо балтики, кент вместо винстона, телефон с интернетом, а не обычная звонилка – вот, пожалуй, и все. А так, тот же хер.

Модных в нашем универе хватало, с ними мне было интересно. Точнее, с ними было совершенно неинтересно, интересно было почувствовать себя в новом образе. Вот уж действительно было занятно. Ну а если мне надоедал весь этот псевдогламур, я одевался попроще и шел общаться с более простыми ребятами. А потом я понял, что можно и не переодеваться – адидас ориджинал он хоть и спорт, но тем не менее «олд скул», так что я чувствовал себя уверенно в любой компании, от мажоров до гопников. Оставалось только сменить выражение лица, следить за речью и не напиваться первые пару часов, когда вживание в образ еще полностью не завершилось. А то случайно можно, прикурив супер‑слимс, начать рассказывать отмороженным приятелям про новую коллекцию в цуме.

Именно в таком адидасе, в ярко‑красной трикотажной олимпийке со значком‑трилистником и тремя белыми полосками на рукавах, я и пошел проводить кастинг. Пришел как обычно раньше и в ожидании команды сидел без дела, копаясь в телефоне. Первой, как и ожидалось, пришла Ксюша. Тоже раньше, чем надо, но все же попозже меня. За ней в знак своей бесконечной пунктуальности вместе с Денисом пришла Варя. Ну то есть не вместе, а в одно время. Последними как обычно были горячо натурные Катя и Паша. Правда Паша был не так уж и горячо натурен, но один хер опаздывал. За год такого плотного существования мы стали близкими друзьями, поэтому встречали друг друга крепкими рукопожатиями и дружескими поцелуями в щеку. Соответственно полу, естественно.

Кастинг начался и один за другим к нам в класс стали заходить молодые парни и девушки, преимущественно первокурсники – желающие постарше отсеялись на прошлогодних кастингах. Ребята умело превращали жесткий отбор в непринужденное веселое времяпрепровождение, а я им в этом помогал. Для меня это было впервые, но вроде получалось. Когда все надежды найти кого‑нибудь стоящего начали сводиться к нулю, и я даже немного заскучал, в класс зашел парень с прямыми светлыми волосами, полностью закрывавшими лоб и торчащие уши. Стрижка называлась московской, хотя в Москве так уже давно никто не ходил – в Сибирь вести о моде приходят с большим опозданием. Сам я состриг столичные космы буквально вчера.

Парня звали Гена. Новичком в юморе он не был, чувствовались определенная подготовка и опыт. Он начал представлять какой‑то юмористический монолог, построенный на шутках о нашем городе. Очень смешной, но дослушивать его до конца не было смысла – нам и так все было понятно.

– Посиди пока вот тут. Мы скоро закончим, – сказал Денис в привычной для себя манере, и стало понятно, что у нас плюс один.

Когда количество претендентов подошло к концу, мы ласково проводили последних и начали знакомиться с новым участником команды. Где‑то я уже это видел. Гена оказался своим в доску, он знал, что надо делать. Нам сейчас как раз был нужен такой человек – новое дыхание, свежие силы были необходимы команде. Не знаю, как у других, а у меня с прошлогоднего проигрыша остался неприятный осадок, так что в этом году я собирался приложить все силы для нашей победы.

Когда кастинг закончился, и мы начали расходиться, ко мне подошел Паша:

– Клевая олимпийка!

– Да, крутая. Вот еще думаю адиковские кроссы взять к ней, белые такие с плоской подошвой.

– И кепку‑восьмиклинку. Тогда ты будешь вылитый Серега.

– Не понял.

– Черный бумер, черный бумер…

 

******

 

Словиться с Лехой становилось все труднее, и виной тому была не учеба или спорт, что было бы естественно, а девушка. Нет, Леха пацан нормальный и заводить отношения с кем‑либо кроме девушек, было бы для него неестественным, но чтобы они стали выше футбика или друганов – это уже что‑то новенькое. Да еще и с кем? С Машкой – подругой моей бывшей тайной поклонницы. Что он в ней нашел? Кстати, как ту‑то звали?

Но сегодня выловить его мне все‑таки удалось. По счастливой случайности мы с ним зашли в один и тот же магазин. Музыкальный, что удивительно, а не вино‑водочный. Леха стоял спиной ко мне и выбирал компакт‑диски.

– У группы «Дюна» нет дисков, они записывались только на аудиокассеты.

– Чего? – он повернулся и, подняв брови, захлопал своими большими зелеными глазами. – А, это ты, Серый, привет! Че как сам?

– Я‑то нормально, ты смотрю совсем плох – на музыку потянуло?

– Да не, я это… Машка попросила. Новый альбом Максим вышел.

– Помешались все что ли…

– А что, нормально поет.

– Фи, – насмешливо фыркнул я. – Не, ну девки я еще понимаю: вдоль ночных дорог, босиком, вся херня. Ну а ты‑то куда?

– Все, отвали. Мне нравится, – Леха нашел нужный диск и, стуча по нему пальцами, посмотрел на меня. – А ты… дай‑ка угадаю… «Бутырка»? Эй, тузик, я, как и ты, был на цепи?

– Ненавижу этих усачей, вообще слушать не могу. Не, я по классике – Михаил Круг. Одного концерта еще нет, вот за ним и пришел.

– Может, по пивасу?

За разливным пивом была большая очередь и, встав в самый ее конец, мы продолжили обсуждение.

– Хорошо пел, жалко, что убили… Как думаешь, кто?

– Ну не братва точно. А так, не знаю, – пожал я плечами, – думаю, тут государственный след.

– Чего? Им‑то зачем? Он вроде в политику не лез.

– Как бы тебе объяснить… Его слушали все, понимаешь? Все классы общества – рабочие, коммерсанты, менты, алкаши, домохозяйки, а особенно молодежь. Еще немного и он мог бы стать новым Высоцким, настолько он был популярен и любим. А его музыка заставляла думать в ненужном для власти направлении. Понимаешь, о чем я?

– Таких много, кто шансон поет.

– Но не так, как он. И не в то время. Это было начало двухтысячных, новая власть только начинала обживаться, ей нужны были мысли народа, чтобы ими управлять. А Круг… Не та идея. Мешал.

– И что? Ты хочешь сказать, что ради этого она… ну, то есть они способны так запросто убить человека?

– А че нет‑то? Вон губернаторов на трассе валят, а тут певец какой‑то…

– Два стакана жигулей!

Наша очередь уже подошла, и Леха протянул продавщице деньги. Зайдя в ближайший дворик, мы поставили пиво на бетонные плиты и развернули пачку сушеных кальмаров.

– Может быть, может быть, – продолжил Леха и закивал головой, пытаясь разжевать твердые соленые морепродукты. – Кстати, на следующий год у нашего президента заканчивается второй срок. Как думаешь, что будет?

– Мне кажется, он что‑нибудь придумает, – сказал я и отхлебнул пива.

Погода стояла безветренной, было тепло, школьники и дошколята веселились и играли во дворе, нисколько не обращая на нас внимания. Пьющих мужиков на их игровой площадке было много.

– «Дюну», между прочем, я в третьем классе слушал. Ну ты и вспомнил! – улыбнулся Леха. – Братан должен в гости скоро приехать, недавно с ним созванивались, столько всего рассказывал! Он там в Ордынке своей кого‑то кинул, денег нормально поднял, правда, полгода бегал.

– Круто! Надо тоже денег где‑нибудь поднять – тачку хотя бы купить…

– Инфинити видел новую?

– Мне гелик нравится.

– Гелик навсегда.

– Погоди пару лет, и у меня такой будет. Прокачу тебя, так уж и быть.

Когда я шел домой, то заметил, что почти каждый фонарный столб украшает агитплакат нашей правящей партии. У нее появился новый символ – на фоне географической карты Российской Федерации красовался большой медведь.

 

******

 

– А‑ха‑ха‑ха‑ха! Ты это видел, Паш? Ха‑ха, я не могу. Гена. Ты лучший!

Денис покатывался со смеху и стучал кулаком по столу. Да как и все мы – то, что исполнял Гена, было очень смешно.

Подготовка к следующему сезону шла полным ходом, и дабы не повторить прошлогоднюю неудачу, мы решили подойти к юмору более серьезно.

– Этот номер можно растянуть через всю визитку, если дописать отдельные связки, – Паша задумчиво почесывал подбородок. – Как считаешь?

– Я уже думал об этом. Есть пара мыслишек, – скромно ответил Гена.

– Ну‑ка, ну‑ка, – и началось бурное обсуждение, изредка прерываемое взрывами хохота.

Программа была готова уже на следующий день, на моей памяти это было впервые. В нас как будто вдохнули новые силы. По жеребьевке мы и действующие чемпионы попали в разные «восьмушки», чему я тихо радовался, остальные, думаю, тоже.

Победа и выход в четвертьфинал. Ожидаемо, но все равно в радость. Все те же знакомые овации и аплодисменты, неизменно приятные.

Будучи рабом славы, человек получает наслаждение от своего подчинения ей. Она хозяйка милосердная, но я изменил ей и продался в рабство другой. Тщеславие беспощадно грызло меня, когда я смотрел, как публика встречает Гену – нового для них человека. По аналогии с прошлогодним мною для него были выделены заметные яркие роли, с которыми он справился на ура. На его фоне мои неуверенные дергания смотрелись как массовка. Нет, мне, конечно, тоже хлопали, тоже поздравляли с победой, но центром всего внимания, безусловно, был он. Поэтому, чтобы хоть как‑то успокоить задетое самолюбие, я отпустил себя на банкете.

Полтина была самая дешевая водка из тех, что можно пить. Все остальные по сходной цене или ниже пугали возможностью отравиться или ослепнуть, поэтому на столе была только она. Узко нарезанный хлеб и сервелат был скорее для отвода глаз, чтобы наше победное празднество хотя бы не выглядело как обычная пьянка. Одной колбаской и булкой хлеба закусить такое количество водки нереально.

– За победу! – раздался тост, и мы начали пить.

Были ли те, кто не пьет? Да, наверное, были, но их было меньшинство и на фоне всеобщего куража их было не разглядеть. Миниатюрная черноволосая клубная львица, которая как‑то завладела моим вниманием, с гордой прямой осанкой сидела за столиком возле края сцены. Она входила в то самое меньшинство непьющих и, не спеша, потягивала сок из трубочки, болтая с какой‑то подружкой.

В прошлом году я набрался смелости и даже попытался завязать с ней отношения. У нашей Ксюши был ее номер телефона, и после недолгих уговоров и заверений, что без нее мне жизни нет, она мне его дала. Мы встретились, поговорили, попили кофе в институтском кафе и… все. Для нее было неожиданностью, что я позвонил ей и пригласил на свидание. Она даже не подозревала, что нравится мне, а ее завораживающая улыбка и жаркие взгляды, оказывается, были не оружием, направленным на мое обольщение, а обычным кокетством. Когда она поняла, что эффект превзошел все ожидания, даже чересчур, все женские приемы были приостановлены. Хотя, когда при расставании я поцеловал ей ручку, она одарила меня таким взглядом, что еще чуть‑чуть и я сгорел бы заживо. А потом было сообщение с текстом вроде «прости, но мы не можем быть вместе». Я, конечно, пару недель пострадал, но, когда пламя стихло, начал потихоньку ее забывать.

И вот сейчас, увидев ее с бокальчиком сока в руках, в черных обтягивающих брючках и такой же маечке, я понял, что разожженные когда‑то угли еще не остыли. Ну а когда на губах заиграла та самая улыбка, а взгляд начал приобретать знакомую плотоядность, я почувствовал, что огонь внутри разгорается с новой силой.

Встретившись со мной глазами, она вмиг сделалась серьезной, но продолжала смотреть. Я же, не отрывая взгляд, осушил полстаканчика теплой водки и занюхал ее куском сырокопченой колбасы. Мне казалось, я выгляжу круто. Она отвернулась.

 

******

 

– Ты так ничего и не понял.

Мы с семьей сидели на кухне и завтракали. Вернее, завтракал я, а они обедали – время было далеко за полдень. Так уж получилось, что всю последнюю неделю я приходил домой поздно, иногда даже оставался ночевать где‑то и возвращался домой с утра. Сегодня терпение у моих родителей лопнуло. Говорила в основном мама, отец молчал.

– Ты что, не мог позвонить? Сережа, это уже не шутки! Ты пропадаешь где‑то неделями, приходишь непонятно в каком состоянии… Ты только о себе думаешь? Или о себе тоже не думаешь?

Я ничего не говорил. Я медленно жевал приготовленные мамой макароны по‑флотски. Повисла напряженная тишина, которую разбил звон брякнувшей о стеклянную тарелку вилки. Я вздрогнул.

– Ну что ты молчишь? Скажи хоть что‑нибудь.

– А что такого.

– Что такого? Что такого?! – нервы у мамы были на пределе. – Нельзя так жить! Нужно учиться, без высшего образования сейчас никуда, а такими темпами ты институт не закончишь!

– Я…

– Не перебивай! Пора уже строить планы на будущее, подыскивать какие‑то варианты с работой и устраивать свою жизнь. Пора становиться взрослым.

– Да, да, я знаю.

– Так почему не делаешь? Посмотри на себя со стороны – ты только и делаешь, что гуляешь и веселишься.

Я раздраженно выдохнул и отодвинул от себя тарелку.

– Ну вот, сейчас нагуляюсь, а потом буду работать. Это ведь лучше, чем пахать всю молодость, а потом загулять в старости.

Я покосился на отца.

– Сережа…

– И что вы мне говорите – учеба, работа, как будто другого ничего нет…

– Сынок, но мы с папой…

– Закончили вуз и устроились на работу, – передразнил я маму. – И что теперь? У вас престижная высокооплачиваемая работа? Нет же, вы живете от зарплаты до зарплаты. Мне‑то зачем эту схему беспонтовую навязывать!

– Сынок, что ты такое говоришь… Так же нельзя.

Я нахмурил брови и посмотрел в окно. На подоконнике сидела синица и глядела на меня, укоряюще склонив голову набок.

– Время другое. Жизнь может сложиться весьма причудливым образом, – мамин голос звучал неуверенно. Она медленно размешала ложкой кофе и подняла глаза. – Посмотри на своего брата. У тебя перед глазами живой пример! Есть у кого поучиться.

– Чему учиться? Штаны за партой просиживать?

– Сережа!

Я не считал своего брата ботаником, но относил его к разряду приближенных – круглым отличником он не был, но четверки можно было пересчитать по пальцам, учился в лучшем университете нашего города на каком‑то сложно выговариваемом математическом факультете и жил в общаге, так что виделись мы редко. Да и вообще, мы с ним не разговаривали уже года полтора, после того как поссорились из‑за какой‑то фигни. Так, только перекидывались необходимыми фразами, да и то, с недавних пор.

– Нечему мне у него учиться!

– Потом ты пожалеешь о своих словах.

– Ой, все! – я встал из‑за стола. – Спасибо, наелся.

Я ушел к себе в комнату и завалился на кровать. Плотный завтрак с похмелья потянул меня в сон, и чтобы хоть как‑то разгрузить загруженную голову, я включил музыку.

«…я возвратился… Здравствуй, мама! Ну что ты, перестань при сыне причитать. Ну, поседел слегка, а так я тот же самый… Ну что ты, перестань, ведь я вернулся, мать!…»

Я уснул.

 

******

 

Репетиции шли полным ходом, впереди ждала «четвертуха», и все бы ничего – те же сборы, та же подготовка сценария, то же веселое и дружественное общение, все, казалось, было по‑прежнему, но только не для меня. Уже не было той легкости, той полной отдачи, внутри будто бы возник какой‑то ступор, не дающий расслабиться и получать от игры удовольствие.

Причиной тому была конкуренция. Да, как ни странно: то, что должно наоборот разжигать в душе творца пламя соперничества, придавать сил и заставлять бороться, открывая в себе новые таланты, производило обратный эффект.

– Нет, нет, Серый, ну что ты делаешь? Отыгрывай сильнее, где твое лицо? Смотри, как надо! – Денис показывал мне, что я делаю не так, и как правильно надо играть эту роль, а я смотрел на него потухшими глазами и не понимал, почему мне не дается такая простая реприза.

– Я не узнаю тебя, Сереженька, что случилось? – Катя удивленно подняла брови. – Ты не заболел?

– Сейчас я, сейчас, – я попробовал еще несколько раз, но у меня не получилось ничего.

– Может Гена? Давай, Ген, попробуй, – Паша сидел, подперев щеку кулаком, и болтал ногой.

Гена справился, у него получилось безупречно. А у меня совсем опустились руки. Кое‑как доработав репетицию, я вернулся домой в ужасном настроении и, включив телевизор, упал на диван. Не хотелось ничего делать, ни о чем‑то думать, ни с кем‑то разговаривать. На экране мелькали какие‑то картинки, но их суть до меня не доходила, я просто смотрел в никуда пустыми глазами.

На следующий день было то же самое – я не мог собраться с мыслями или силами, или с чем там, черт возьми, надо собраться, чтобы воплотить свой актерский талант. Казалось, я забыл, как это делается. Раньше все получалось само собой, я даже не заморачивался на этот счет, все было естественно и непринужденно. А сейчас, понимая, что появился кто‑то лучше, я не мог сделать даже то, что с легкостью делал раньше. У меня не получалось бороться. Слабость характера? Особенности психики? А может быть я просто не хотел? Может быть это не то, что мне нужно от жизни, это дорога не моя, и жизнь сама отводит меня от нее?

А ведь раньше мне так это нравилось. Слава. Непередаваемые ощущения. Но я наслаждался ею, только когда она обрушивалась на меня сама, я ничего для этого не делал, я ее не хранил. А когда она ушла, стало так больно и одиноко.

Осталась лишь ее подруга. С ней тоже было хорошо, пока она не начала капризничать и заявлять свои права. Я прогнулся под ней, и теперь уже она диктовала свои условия, а мне оставалось лишь склонить голову и покорно подчиниться. Тщеславие.

А может это и правда не мое? Чем не лишний повод убедиться? Ведь думать о том, что это стимул двигаться дальше, очень не хотелось.

Игра состоялась. Мы победили и вышли в полуфинал. Эта победа не вызвала во мне никаких эмоций и впечатлений, что в принципе было неудивительно. Было в принципе все равно. Хотя нет – ревность тихонько щипала меня, когда, стоя на сцене, я видел, как моя бывшая слава отдается другому.

 

******

 

– Давайте, короче, к семи часам в «Хмель» подтягивайтесь.

Я повесил трубку и еще секунду смотрел на нее в неглубокой задумчивости. Н‑да, ну и праздник.

Зима была ранняя и очень холодная, поэтому помимо теплого пуховика и зимних ботинок мне пришлось надеть широкий шарф, который я заправил глубоко под ворот, чтобы не было видно, и серые шерстяные варежки, которые, если засунуть руки в карманы, тоже было не видать. Короче, мой внешний вид это не портило, тем более шапку я решил не менять – в тонком трикотаже хоть и было прохладно, но зато не так стремно.

Путь до пивного бара «Хмель» пролегал через дворы по знакомым тропам. Знакомы они были еще и тем, что дорога в школу проходила по ним же. Пока я думал, благодаря чему они мне все‑таки знакомы больше, в вечерней полутьме показались яркие огни вывески и близстоящих фонарей.

Дул сильный буран, казалось, что ветер пронизывал меня насквозь и, вжав голову в плечи, я ускорил шаг. Зайдя внутрь, я отряхнул с себя снег – вот и варежки пригодились – и стал искать глазами свободный столик.

Не знаю почему, но «Хмель» никогда не пользовался особой популярностью, и я не помню такого, чтобы там некуда было приземлиться. Вот и сейчас в нем отдыхали две компании из трех человек, поэтому я даже выбирал за какой из столиков мне присесть.

– Что будете заказывать? – лениво спросила официантка неопределенного возраста.

– Пока ничего. Сейчас друзья придут и закажем.

– У нас так сидеть нельзя – заказывайте или уходите.

– Сейчас, говорю, придут и закажем! – начал закипать я. – Чего надо‑то?

Женщина нахмурила брови и, противно хмыкнув, ушла к себе за барную стойку.

Откинувшись на спинку дубовой лавки, я закурил и начал картинно выпускать дым. Все раздражало. Я стал разглядывать немногочисленных посетителей в надежде на то, что найду там что‑нибудь интересненькое, например, свою старую новогоднюю знакомую. Или какую‑нибудь помоложе, разницы нет, и необязательно знакомую, ведь не за горами Новый год – как раз будет повод сойтись поближе.

Но среди присутствующих я разглядел только скучающую влюбленную пару и изрядно выпившего немолодого человека. Короче, вариантов не было. Сколько можно ждать‑то, тоска невыносимая, сдохнуть можно. Ну где же… А вот они! Ну наконец‑то.

– Здорово, Серый! С днюхой тебя.

– Спасибо.

Леха и еще один его, да и мой вроде тоже, друг пожали мне руки и уселись напротив. Красные с мороза они дышали на свои ладони и не спешили снимать пуховики.

– Ну, поздравляю, что могу сказать, – продолжил Леха. – Чего‑то ты какой‑то кислый. Праздник же, ну ты чего, в натуре! На, держи!

И он протянул мне карманную фляжку из нержавеющей стали, отделанную коричневым дерматином. Подарок с претензией на джентельменский презент. В нашей компании было принято дарить друг другу что‑нибудь мужское и непременно ненужное: фляжки, запонки, курительные трубки, портсигары, да все, что угодно, что, как нам казалось, делало нас взрослее. Причем эти подарки были куплены в ближайшем киоске и качеством не отличались. Вот и наш общий с Лехой приятель преподнес мне какую‑то китайскую «пьезу», которая перестала работать после второго щелчка.

– По пиву или покрепче?

– Не, Лех, покрепче не хочу.

Я подозвал ту самую официантку, и та, оформив заказ из трех стаканов пива и гренок с чесноком, с недовольным видом ушла, оглядев нас подозрительным взглядом.

Вообще, я намеревался отметить этот день рождения более широко и ярко, но начать что‑то планировать все не доходили руки, я все откладывал на потом, на потом, а когда пришло время приглашать друзей, я понял, что у меня нет ни времени, ни денег, ни идей. Да и для друзей это оказалось полной неожиданностью, поэтому и пришлось идти в этот дырявый «Хмель» с одним другом и одним полузнакомым.

– За тебя, кентила! – Леха поднял кружку, и мы чокнулись пенным хмельным напитком.

Сделав пару глотков, я откусил большой кусок чесночной гренки и почувствовал острую боль.

– Ай, бля! Зуб!

– Ты что его так и не залечил? Сходи, пока поздно не стало.

– Потом, успею, – махнул я рукой и отхлебнул еще пива.

– Ну, смотри сам, – Леха достал пачку явы и спросил: – Ты, кстати, давно винстон брал? Ничего не заметил?

– Давно. Я ж блок сразу беру. А что такое?

– Говно стал. Конкретное.

– Да не намазывай ты, – я улыбнулся, – просто не хочешь, чтобы я тебя камазистом назвал, так и скажи.

– Да хоть бульдозеристом, мне то что. Ты, кстати, спортом заниматься начал? А то дрищ дрищом! Заморщит любой лошпед.

– Не, не начал. Неохота, да и времени нет.

– Занятой, да?

Мы поговорили о чем‑то еще, но в основном молчали, слушая тихо играющий печальный шансон. Не выдержав, я сказал:

– Капец какой‑то. Настроения нет. Не день рождения, а хер пойми что… Вот следующий надо по‑любому поярче отметить! Круглая дата… Двадцать лет. Отметить так, чтоб на всю жизнь запомнить!

Мы допили пиво и разошлись по домам.

 

******

 

Но как бы ни было, заняться спортом пришлось. Да‑да, именно пришлось, а получилось все вот как. Из‑за моего не слишком здорового образа жизни и прогулов, которые с недавних пор стали появляться периодически, зачет по физкультуре был под большим вопросом. Это уже становилось проблемой, и я уже было начал нервничать, как узнал, что наш физрук, бывший боксер, предлагает студентам взаимовыгодную альтернативу. Если ты не хочешь ходить на физкультуру или, как в моем случае, боишься отчисления – плати триста рублей в месяц и ходи на тренировки по боксу. Меня устраивало. И пусть три раза в неделю надо было мотаться на другой конец города, но зато бокс всяко круче физры, плюс ко всему, если ты пропустишь один‑два раза ничего страшного не случится. Можно и три.

Тренировка проходила в спортивном зале, ринга там, естественно, не было, висели лишь три старые груши. Но надо отдать нашему тренеру должное – к процессу тренировки он подходил со знанием дела и огоньком в глазах. Занятие по большей части состояло из общефизической подготовки, оно и понятно – большинству из нас бокс был знаком только по телевизору, а отработке ударов уделялось лишь десять‑пятнадцать минут.

Он наблюдал за нами и выделил две основные группы: кому это нафиг не надо, и те, кто что‑то может, а главное – хочет. Причем, что интересно, это не всегда совпадало с тем, пришел ли человек сам, или его привел сюда случай. Вот я, например, втянулся с первых занятий и старался отрабатывать каждую тренировку по максимуму. Тренер это заметил и начал уделять мне больше внимания, а уже через месяц он поставил мне более‑менее уверенный джеб.

Конечно, были и свои трудности. Мой отвыкший от физической нагрузки организм протестовал и пытался сопротивляться, посылая мне мысли типа «может лучше по пивку?» Да еще и эти сигареты… Наверное, впервые я ощутил, как курение сказывается на моем здоровье. Когда я чувствовал, что могу еще, моя дыхалка говорила: «Стопэ! Хорош, я все!». Кстати Леха был прав – винстон говно. Полное. А ведь раньше ничего такие сиги были. Надо бы бросить по‑хорошему, вот только так не хочется, ведь курить – это так хорошо. После сытного обеда, кружки крепкого кофе выкурить сигаретку так приятно. А если после чего‑нибудь алкогольного… О‑о‑о! Нет, бросать не буду. Да и дыхалка так‑то вроде не особо бастует.

Как бы ни было, а заниматься я продолжал, и бокс нравился мне все больше и больше. Интересно, до какого момента это будет продолжаться? Как удовлетворю свои эгоистические потребности или как появится равно способный конкурент?

 

******

 

Света вышла замуж. За какого‑то парня не из нашего института. Для меня это было как гром среди хмурого неба. Не то чтобы я ревновал, нет, с чего бы мне ревновать? Но что‑то внутри меня явно противилось случившемуся. Мы с ней почти не общались: привет – пока, как дела – хорошо, настроение – тоже. И все. Меня, в принципе, устраивало, а вот сейчас все стало как‑то не так.

Репетиции продолжались, я посещал их с прежней частотой, но с меньшим энтузиазмом. Отрабатывал их исправно, даже старался, но не было азарта предстоящей борьбы, и выиграем мы или нет, меня как‑то не особо волновало. Этакий умеренный пофигизм.

Завтра как обычно должна была состояться обычная репетиция. Вернее, не совсем обычная – на днях должна была состояться игра. Предстояли финальные прогоны и редактура, поэтому пропускать ее ни в коем случае было нельзя. Да я и не хотел, просто так получилось. Мне позвонил Миша, удивительно, но я даже сразу вспомнил, кто это такой, и пригласил на мероприятие, на котором мне, по его словам, по‑любому надо было быть. Встреча школьных команд Клуба. Ну так‑то да, по идее, мне должно было хотеться посещать подобные встречи, но что‑то как‑то не тянуло.

Я уже хотел было отказаться, как он сказал, что помимо нашей команды, там будут финалисты прошлых сезонов. Так… Логическая цепочка в моей голове сложилась моментально: финалисты сезона – конкуренты из соседней школы – Алиса. Тук‑тук‑тук – забилось сердце. Алиса… Появилась возможность случайной встречи. Конечно, я ее использовал.

Гладко выбрившись и надушившись отцовскими духами (свои я так и не купил), я стоял перед зеркалом и, глядя себе в глаза, пытался понять, что же все‑таки чувствую к ней. Любовь, влюбленность? Если раньше я бы и не думал с ответом, то сейчас я сомневался. Если любишь, разве сомневаешься? А если это влюбленность, то она уж больно долгоиграющая. Очень больно. Разобраться в себе было сложно, я не нашел ответа. Был только один способ это проверить.

Запрыгнув в свои «армани», я до блеска начистил туфли и пошел в школу. Встреча бывших одноклубников должна была состояться именно там. Школа, крыльцо, коридоры и классы, актовый зал… Все такое родное. Испытывал ли я ностальгию? Наверное, да. Дело в том, что тоска по детству терялась на фоне более сильного чувства, поэтому с уверенностью я ответить не мог.

В зале было много народа: почти все участники нашей команды, наверное, года за три, руководители, которые, казалось, совсем не изменились, и несколько человек из других школ. Алисы среди них не было.

Началось что‑то вроде официальной части. Представили все собравшиеся команды, их капитанов, прошлых и нынешних. Каждому была дана возможность произнести какую‑нибудь речь, поздравительную или типа того. Похоже, все готовились заранее. А может просто способность импровизировать была ими не утеряна. Короче, не считая пары вполне ожидаемых тюфяков, облажался только я. Но мне повезло, не очень связный банальный бред был воспринят как заготовленный юмор.

Олег и Саша тоже были здесь. Сейчас они учились в институте, играли в местных Клубах и параллельно работали ведущими корпоративных мероприятий. А я ведь даже как‑то и забыл. С ними я начал свой творческий путь, они открыли для меня эту жизнь, направляли и поддерживали, а я… Я даже ни разу о них не вспомнил, не то что поблагодарил. Да еще и тот случай с Сашей. Ведь прощения я так и не попросил.

Когда положенная церемониальная часть подошла к концу, все облегченно вздохнули, и общение перетекло в более привычное русло. На студийной аппаратуре громко включили музыку, и все разошлись по маленьким и не очень маленьким группам, рассказывая друг другу, у кого что нового, а у кого что старого.

Алиса пришла ближе к середине вечера, когда я уже начал думать, что все мои переживания были напрасны. Она изменилась. Ее прямые черные волосы были слегка завиты, что придавало ей томящую женственность, в меру аккуратный макияж подчеркивал выразительность глаз и притягательность губ. Белые зауженные джинсы плотно обтягивали стройные ноги, а атласная черная блузка с неглубоким вырезом лишь слегка прикрывала тонкие плечи. Удивительно красива. Нахлынувшие чувства сковали меня. Оставлять все как есть я не хотел, надо было поставить точку в нашей не сложившейся истории. Или хотя бы запятую, но главное не многоточие.

– Привет. Давай поговорим.

Она смерила меня покорным взглядом своих волшебных глаз, слегка кивнула и присела рядом на одно из кресел.

– Как дела?

– Хорошо. А у тебя?

– И у меня.

– Ты об этом хотел поговорить?

Я провел рукой по волосам и попытался улыбнуться. Из колонок зазвучала популярная песня, которая была в телефоне, наверное, каждого моего сверстника. Мы сидели и молчали под ее уже приевшийся мотив.

– Алиса…

Слова не вязались в предложения, сердце стучало часто, и я сцепил в замок начинающие дрожать холодные ладони. Чувства, мысли, волнение не давали мне успокоиться.

– Сережа, я никогда не могла тебя понять, – она говорила тихо и размеренно, лицо ее было спокойным, и я слушал ее, затаив дыхание. – Ты говорил, что любишь меня. Но любви надо добиваться. Понимаешь?

– … не совсем. Ты говорила, у тебя есть парень.

– Был. Жизнь замечательна, новое в ней случается каждый день. Ты не забыл?

Я не забыл. Я дурак.

– А я ждала. Правда, ждала. Думала, позвонишь. Я тебя не любила, но… – она как‑то учащенно моргнула, – но мне кажется, у нас могло что‑то получиться.

Я тяжело вздохнул и повернул голову, чтобы она не видела мое жалкое состояние. С силой сжав челюсть, пытался остановить протекающий в моих глазах процесс. Возле звукового пульта собрались ребята и решали, что слушать дальше. После недолгих споров они не придумали ничего лучше, кроме как поставить только что прозвучавший хит на повтор.

– Я приходила к тебе на игры. Ты видел меня, я знаю. Но даже не подошел. А сейчас… Что ты хочешь, Сережа?

Зубы стиснуты так, что вот‑вот треснут. Не то что сказать, я даже дышать толком не мог. Провалиться бы под землю. Все что угодно, только бы прекратить эти мучения.

– Хотя бы посмотри на меня.

Я посмотрел. И утонул. Всплыть из ее океана невозможно. Какие же у нее красивые глаза. Красивые черные гла…

– Ты меня любишь?

Лавина. Внутри сошла лавина. Это падало сердце.

Алиса тихо смотрела на меня, а потом сказала:

– Как узнаешь, скажи. Скажи мне обязательно.

Дьявол, опять многоточие. Она ушла, а я еще долго сидел там и слушал эту проклятую песню.

«…попробуем все подшить, не ворошить, мобильные номера постирать, а уходить, не спросив нету сил, давай попробуем заново все собрать… белые обои, черную посуду…»

 

******

 

– Почему ты не пришел?

Я валялся на кровати с открытыми глазами, не думая ни о чем. На столе лежала чуть больше чем наполовину прочитанная книга и разряженный телефон. Именно его звонок вернул меня к жизни. Звонил Денис. Я и забыл. Я уже думал, ничто не сможет испортить мне настроение.

– Ты меня слышишь?

– Да.

– Так почему ты не пришел?

– Да там это… дела были.

– Дела?! – его голос прозвучал так громко, что я поморщился. – Ты прикалываешься, Серый? У нас послезавтра игра, ты не забыл? Какие могут быть дела?

Злость вперемежку с раздраженностью – какой‑то похожий коктейль начинал во мне потихоньку взбалтываться.

– Уж поверь мне, могут! Серьезные дела.

– Ты про личную жизнь? У меня она тоже есть. Да она у всех есть! Но мы никогда не ставили ее выше Клуба! Мы же команда.

– Знаю я, что ты мне рассказываешь! Были серьезные дела, проблемы.

– Какие?

Ну все – предел. Я подскочил на кровати.

– Тебе что, рассказывать, какие могут быть проблемы?! Да? Рассказать? Пацана одного в Ордынке порезали, мы приезжали разбираться.

Повисло молчание, а потом Денис спокойно сказал:

– Ты врешь.

Я моментально остыл, но ходу назад уже не было.

– Нет… Правда.

– На игру‑то придешь?

– Да, да. По‑любому.

Как же глупо все вышло. Я нажал «отбой». Так‑то, в принципе, они и без меня уже могут обойтись, ничего страшного не случилось – искал я себе оправдание. А может, вообще, стоит завязать с этим? Я, наверное, выработал свой ресурс, перспектив не вижу никаких, удовольствия больше не получаю. Слава больше меня не тешит.

Ха! А вот если бы я освободился и пришел на игру, все бы меня встречали, расспрашивали как я и что… Все были бы рады, а я такой спокойный, уверенный… Так, стоп. Что за мысли? Откуда они вообще берутся в моей голове…

Я откинулся на подушку и закрыл глаза. Бред.

 

******

 

– Давай словимся.

– Здорово, Серый.

– Привет. Давай словимся.

– Зачем? Я занят, – Леха был не в меру серьезен.

– С Машкой что ли?

– Да, с ней.

Я услышал, как в трубке раздается громкая музыка и гул голосов.

– Вы в кофейни что ли? Или кабаке? Так давай я сейчас подканаю!

– Нет, нет… Да, это Серега… Подожди, Маш… Ну чего? – я услышал шорох, будто трубку пытались прикрыть рукой. – Мы в «Хмеле», приходи. Тут еще Юлька.

Быстро одевшись, я выбежал на улицу и на ходу пытался вспомнить, кто же это такая. Юлька, Юлька… У меня есть, конечно, знакомые Юли, только как бы они оказались в «Хмеле», да еще и с Лехой? Короче, сейчас приду и увижу, чего гадать. Денег с собой было немного, но у Лехи всяко было побольше – девок‑то по кабакам водить, парой сотен не обойдешься. Так что вечер удастся на славу, чуйку маю. Ну типа интуиция.

Однако ни моя чуйка, ни интуиция не могли даже представить себе, кого я увижу, сидящей за столиком рядом с Лехой и Машей.

– Здравствуй.

Она изменилась. В глазах уже не было той пылкой влюбленности и того озорного бесстыдного блеска. Она повзрослела.

– Привет.

Я смотрел на нее и думал, что, если бы мы встретились в другой компании и другой обстановке, я, наверное, не узнал бы ее. Она заметно подросла и постройнела, обесцветила волосы и, причесав назад, собрала их в аккуратный хвост. Сбоку виднелась аккуратная заколка в форме маленькой ящерки. Она была моей тайной поклонницей, а я даже забыл, как ее зовут. Стыдно. И не только за это.

– Ну ты чего завис? Что будешь? – Леха пихнул меня в бок.

– Давай пиво.

Мы заказали четыре бутылки пива и любимых гренок, а пока оформляли заказ, я не отводил от нее взгляд. Не похотливый, что было для меня естественным, а какой‑то другой, для меня новый, в котором была просьба простить и страх. Страх, что такое не прощают.

– Как ты? Как жизнь сложилась?

– Хорошо. Учусь на юридическом, сейчас практику прохожу, работаю, – она говорила медленно, не торопясь, будто вымеряя каждое слово. Ее речь звучала плавно и мелодично, она неожиданно улыбнулась. – Бьонси больше не слушаю.

Мы рассмеялись и, будто сбив с себя оковы обид, продолжили общаться уже более свободно и легко. Мы вспоминали всякие смешные истории и моменты, а я все поражался, как же люди умеют прощать.

Мне было спокойно. Мне было хорошо. Наверное, впервые за несколько дней. Я от души смеялся над не очень смешными Лехиными шутками и искренне радовался их с Машкой любви. Мне захотелось домой. К маме. И когда мы допили пиво, я сказал:

– Хорошо посидели. Приятно было провести с вами время, – я улыбнулся, – спасибо.

– Ты что, домой? Погоди, давай еще посидим. Братан же приехал, я тебе говорил. Обещал прийти. А вот, кстати, и он! Только вспомнили, не к говну сказано.

В бар зашел высокий худощавый паренек с хитроватыми бегающими глазами. Они с Лехой обнялись, мы познакомились и пожали друг другу руки.

– Серега.

– Степа.

 

9.

 

######

 

Мне снился дом. Последнее время такое случалось редко – чем больше я находился здесь, тем меньше он мне снился. Не только дом, свобода в принципе. Но сон был самый настоящий, и по пробуждении я забыл всю его суть, остались только одни теплые ощущения. Боясь их потерять, я как ребенок еще долго лежал с закрытыми глазами в надежде, что вот сейчас… Ну вот сейчас‑сейчас! Еще чуть‑чуть и мой сон вернется. Но, конечно, он не вернулся. Вернулась реальность. Я узнал ее по стуку колес и запаху табачного дыма. Все ощущения как рукой сняло. Открывать глаза не захотелось и подавно.

– Как ты, пацан, нормально? Крепись, уже почти приехали, – услышал я голос кого‑то из моих попутчиков.

Никого из них я не знал, знакомиться тоже не стал, желания не было. Да и что‑то подсказывало мне, что лучше поберечь силы. Этап сам по себе круиз не из легких, а в моем состоянии он вообще превращался в сплошной экстрим. Из‑за раны под ягодицей сидеть я так и не мог, поэтому в столыпине ехал лежа, а в автозэке стоя – прилечь там было негде. Потолок там, естественно, низкий, в полный рост не встанешь, поэтому приходилось стоять на слабых полусогнутых, вцепившись гнилыми руками в ржавую решетку отсекателя. Жесть, короче.

– Ты, вообще, за что сидишь? – чей‑то голос оторвал меня от мыслей.

– Разбой… – ответил я неизвестному.

– Охренеть… Что с тобой стало?

Сложный вопрос. Меня больше интересовало, что со мной будет.

– Ты не молчи – говори, если надо чего.

Я кивнул и поправил под головой съехавший пакет с вещами. Весь оставшийся путь мы ехали молча. Конвой попался хороший, мужики пили разлитый по полторашкам холодный чифир, а я, смотря в замазанное краской окно, выкуривал по полсигаретки и размышлял.

Как меня, еле живого, могли выписать из больницы? Вернее, не как, а почему? То, что на мое здоровье им наплевать – это понятно, как в принципе и на мою жизнь, но вредить мне намеренно – способны ли они на такое? Да и зачем? Что я им сделал? Если только, чтобы избавиться от ответственности в случае… Ну да, это на них похоже. Система безжалостна. Хорошо хоть мент присланный за мной оказался человеком. Стойко выдержал мою истерику и объяснил, что от него ничего не зависит, он лицо исполняющее. А потом дал мне время спокойно собраться и поесть перед долгим этапом.

А дальше‑то что? Меня отправили обратно на зону, с которой приехал. Здоровую зону. На кой я им там? Возьмут да тоже куда‑нибудь отправят. Круговая порука, ищи потом крайнего. Если еще будет кому искать… Так, стоп, спокойно! Надо еще сначала до нее доехать.

Доехал. Этап пришел как обычно ночью и после проверки личности нас как обычно повели на шмон.

– Это незаразно? – носатый мент вопросительно разглядывал меня, а потом двумя пальчиками расстегнул замок сумки, посмотрел внутрь и брезгливо отодвинул ее подальше. Меня даже трогать не стал.

В баню я тоже не пошел, но тут уже по собственному желанию. Оказывается, с таким заболеванием мыться ни в коем случае нельзя – этим ты только усугубляешь свое состояние, разнося вредные бактерии по всему телу. Причем узнал я об этом не так давно и, что интересно, не от врачей. Бывалые зэки обрушили на меня порцию доброго мата, увидев, как усердно я натираю себя вехоткой.

Далее меня как болезного определили в стационар медсанчасти и, зайдя в темную спящую палату, я без сил упал на свободную кровать.

 

######

 

Все относительно – это бесспорно. Все познается в сравнении – это тоже бесспорно. Да, это была тюрьма. Да, я был болен. Да, болеть в тюрьме не пожелаешь самому заклятому врагу, но дышать свежим воздухом в хорошо проветриваемой чистой палате, где есть большой телевизор и нет вторых ярусов, а свободного места столько, что в футбол играть можно, куда приятнее, чем жить на полу в столовой. Это тоже бесспорно. Ну вот, хоть один плюсик, но я уже нашел. Посмотрим, что будет дальше.

Я лежал на шконке, слушал телевизор и разглядывал своих соседей. По сравнению с больницей все были просто здоровячки: повышенное давление, перелом, грипп. Многие спали, укрывшись от работающего телевизора одеялом с головой. Его, похоже, вообще никто не смотрел, но работал он круглосуточно, привыкли, наверное. Конечно, мой нежданный приезд разрушил их относительно устоявшуюся идиллию. Еще бы, мой внешний вид производил удручающее впечатление: гниющий, распухший, грязный, кожа между пальцев от постоянного чесания была разорвана, брови отсутствовали вовсе – они тоже чесались.

Неудивительно, что Петруха, тот самый, кто умел ставить первоклассную бражку, меня не узнал. Он лупал свои покрасневшие со сна глаза, пытаясь вспомнить откуда его знает поздоровавшийся с ним человек.

– Игнат?! Да ну на… – сказал Петруха и взъерошил свою аккуратную прическу, – охренеть можно! Дружище, ты что с собой сделал?

Пока я думал, что бы ему ответить, Петруха успел сгонять на кухню и принести оттуда красивый чайничек и две небольшие кружки.

– Я крепкий не буду.

– Молодец, я тоже. У меня после последней пьянки давление скакануло так, что чифирить мне теперь противопоказано. Тут слабенький – пей, не боись.

Какой же вкусный был чай! Выпив кружечку, я попросил еще, потом еще, еще и еще.

– Кончился. Потом вторяк зальем. Ну, – он сел с ногами на шконку, – рассказывай.

И я рассказал. Все, начиная с того момента, как мы последний раз виделись. Петруха слушал молча, лишь изредка расправляя затекшую спину.

– Надо было работать идти, – звучало как вердикт.

– Да так‑то собирался! – всплеснул я руками.

– А что тогда говорил, что блатной?

– Не говорил.

– Ну, дал понять.

Я отвел глаза в сторону и сделал вид, что смотрю телевизор.

– Ладно, не парься. Пойду, кипяток поставлю.

Он хотел было хлопнуть меня по плечу, но, передумав, отвел руку. В дверях он столкнулся с терапевтом и, выпалив наигранный «пардон», картинно обошел ее бочком.

– Здрасте, – улыбнулся я.

– Здрасте, здрасте, – она облокотилась об косяк, сложив на груди руки, – одевайся, и пойдем в кабинет. Ну, или просто накинь на себя что‑нибудь.

Те же стол, стулья и решетки: кабинет за это время совсем не изменился. Интересно, а сколько же я здесь отсутствовал, счет времени сбился напрочь.

– Я сразу поняла, что у тебя рассеянный склероз, – сказала терапевт, быстро пролистав мою карту, – есть такие симптомы, которые ни с чем не спутаешь, да и начало заболевания у многих похоже. Думаю, ты уже обладаешь достаточной информацией и понимаешь, что мне тебе нечем помочь.

– Да.

Она говорила спокойно и уверенно, всем внешним видом внушая, что мне надо последовать ее примеру.

– Второе. Тебе прокололи убийственную дозу гормона дексаметазон, что сильно сказалось на твоем иммунитете, – она сделала паузу и сказала чуть мягче, – не хотелось бы тебя пугать, но он понизился почти до критической точки. Неудивительно, что ты подцепил стрептодермию. Хорошо, что только ее. В той… клинике даже дышать страшно, не то что лечиться.

– Это ведь излечимо?

– Конечно. Но у тебя запущенная стадия. А это рецидив за рецидивом, обезвоживание организма…

– Понятно, – я собрал всю волю в кулак и улыбнулся, – у вас будут ко мне какие‑нибудь пожелания?

– Спи побольше, пей побольше…

– Кури поменьше.

– Ты что еще и куришь?! С ума сошел. Бросай немедленно.

 

######

 

На следующий день чесалась вся палата. Чесотка – еще один гостинчик, что я привез из больницы. И пошло – ежедневная обработка специальными мазями, стирка и проглаживание всех вещей, раскаленные нервы на грани истерик. От постоянного чесания можно было сойти с ума, и когда, казалось, болезнь отступала, на следующий день ты ловил ее от соседа. Мужики ругались на весь мир вплоть до черного президента и искоса поглядывали на меня. С одной‑то стороны, я здесь ни при чем, такое могло случиться с каждым, ну а с другой – ведь ни кто‑то, а именно я привез сюда эту заразу. Поэтому все те колкие взгляды я переносил с пониманием.

Меня как эпицентр заболевания было решено переложить в отдельную палату. Так было лучше для всех и для меня в том числе. В палате было все: свой телевизор с пультом, электрочайник, большое окно, а главное – тишина, по которой я так соскучился.

Терапевт, которую, как я узнал, звали Светлана, приходила ко мне каждое утро. Она сама делала мазь, смешивая детский крем с каким‑то легочным антибиотиком красного цвета, и сама наносила ее на меня. Поначалу я противился, говоря, что справлюсь и без нее – отвык от любого женского внимания, тем более, что женщина хоть и врач, но все‑таки администрация, но потом смирился и послушно стоял, раскинув руки, пока она обрабатывала меня своей смесью.

Проснулся я от какой‑то не смешной, но громогласной шутки Николая Баскова – забыл вчера выключить телевизор. Еще немного повалявшись и поглядев на эти противные надоевшие рожи, я поднялся со шконки и краем глаза заметил на простыне что‑то красное. Я испугался уже по привычке и в одно мгновение представил все самые страшные варианты его происхождения, но приглядевшись, понял, что это. Засохший слой мертвой кожи вперемежку с той самодельной мазью. Моя рука была чистой и розовой. Вся. Начиная от плеча и заканчивая кистью, на ней не было ни одной болячки.

Трудно передать словами ту радость и облегчение, которое я испытал – неужели хоть что‑то мне помогло. Я уже грешным делом думал, что буду гнить до конца своих дней, но средство найдено, осталось только запастись терпением. Время как назло тянулось долго, а я все не мог дождаться, когда же придет Светлана, чтобы поделиться с ней своей радостью и показать, что ее труды были не напрасны.

– Спокойно. Успеем еще нарадоваться, это только начало. Начинай работать над собой, – она говорила строго и официально, но в глазах читалось искреннее тепло и торжество одержанной победы.

Она продолжала меня лечить, и уже через месяц вся моя кожа была здоровой и чистой как у младенца. Тут уже радости не было предела: я носился взад‑вперед по всей санчасти, иногда даже забывая о том, что ноги мои слабоваты и слегка прихрамывают. Но эти мелкие аварии и заносы не могли испортить мне настроения. Я помылся. Впервые за полгода. Как же оказывается это приятно, и плевать, что вода бежит тонкой струйкой, меняя свою температуру каждые пять секунд. Я чистый. Как кайфово.

Дело шло к выписке, я это понимал и поэтому старался использовать время по максимуму – знакомился с теми, с кем еще не успел, благодарил всех, кто оказывал мне помощь и просто радовался жизни. Все хотел сказать спасибо Светлане, но она что‑то давно не появлялась – отпуск, наверное.

Во время одной из проверок пришел тот самый носатый мент, который побрезговал меня шмонать. Он, как и тогда, долго разглядывал меня, только в этот раз у него еще и челюсть отвисла.

– Ты?!… Как?… Охренеть… Поправился. Молоток! Я думал ты все, хана…

От его слов я чуть не поперхнулся.

– Не базарь.

– Да ладно, чего ты, – он еще раз оглядел меня и помотал головой, – не, ну у тебя в натуре видок тогда был. Как будто одной ногой уже в могиле. Или только из нее вылез.

Тут уже вся палата обрушила на него весь свой запас беспрекословного мата, и желание говорить у него пропало напрочь. А потом мне сообщили, что я выписан и после обеда надо будет покинуть санчасть.

Я прощался со всеми, желая им самого главного – здоровья, конечно, и в сотый раз благодарил за доброту. Петруха, который за это время уже успел выписаться, напиться, отсидеть в ШИЗО и снова лечь с повышенным давлением, был сегодня на редкость грустным.

– Ну давай, дружище, – я крепко сжал его руку, – спасибо тебе самое что ни на есть человеческое! В натуре… блин… правда, спасибо.

Петруха улыбнулся и молча кивнул.

– Слушай, а где Светлана, не знаешь? Куда она пропала? Тоже надо зайти поблагодарить по‑любому.

– Ее уволили.

– Э… – я хотел что‑то сказать, но подступивший к горлу ком не дал мне этого сделать.

– По сокращению.

– Как… Но я хотел… Надо же. Она столько для меня сделала.

– Вообще, изначально это я ее попросил.

– Ты?!

– Ага, – Петруха предложил мне присесть. – Она отработала здесь двадцать лет, мы знакомы еще по первому моему сроку. Хорошая женщина, душевная. Вот я, как говорится, и воспользовался старыми связями. Говорю, мол, ты глянь на пацана, загнется же, надо спасать…

Меня передернуло как при ударе током.

– …в общем, убедил ее, что к тебе надо подойти не как к обычному пациенту. А у нее сын твоего возраста. Конечно, она не смогла пройти мимо.

– Она спасла мне жизнь.

– Пожалуй, да.

– Спасибо ей.

Я собрал оставшиеся вещи и уже через час был в лагере.

 

######

 

Лето стояло жарким, палящее послеобеденное солнце накаляло воздух так, что тяжело было дышать. Ветра не было, штиль. Я шел, слегка опираясь на свою красивую трость, и отвечал на удивленные взгляды добродушной улыбкой. Мы не были знакомы лично, но многие знали меня в лицо. И в ноги. В две ноги, поэтому появление у меня третьей деревянной вызывало у них вполне оправданное удивление. Но я относился к этому спокойно. Вообще, к своей болячке я уже относился с легкой долей иронии, если не сказать сарказма. Жизнь заставила. Увиденное и пережитое в этой адской больнице, безусловно, наложило на меня свой отпечаток. Так что, вернее, смерть заставила.

Отряд почти не изменился, и когда сопровождающий сотрудник закрыл за мной локалку, у меня начало складываться впечатление, что я никуда и не уезжал. Это чувство окрепло, когда я открыл дверь барака и зашел внутрь. Те же люди, те же лица. Моему новому внешнему виду они тоже удивлялись недолго и уже через пару часов вели себя так, будто знали меня таким всю жизнь.

Вечер. Ночь. Утро. Нет, я точно никуда не уезжал. Дни летели, месяца отсчитывались, срок шел. Да, контингент изменился. Многие, например, кольщик, освободились, кого‑то перевели в другие отряды, приехало немало новеньких, но это были мелочи, и они не выделялись на общем фоне. Атмосфера была прежней. Твое сердце быстро ловило ритм этого места, и ты становился с ним единым целым. И хоть все ходили в одинаковой черной робе, по звуку шагов, мелькнувшей тени, темпу и тональности кашля я мог безошибочно определить, кто стоит у меня за спиной. А нас было более ста человек. Я знал, кто ляжет спать после завтрака, а кто проснется только к вечерней проверке, кто по субботам ходит в библиотеку, а кому магнитные бури обостряют хондроз. Телевизионные пристрастия, скорость мытья в бане, да иногда даже вопрос задавался для формальности – ответ я уже знал.

Конечно, никто специально этого не учил, но когда ты находишься с человеком двадцать четыре часа в сутки хотя бы месяц, ты знаешь о нем все. Ну, или знаешь, что он что‑то скрывает, но это уже совсем другая история. Так вот, если эта самая система давала сбой, ну, например, в виде изменения режима дня или сорта приправы, это вызывало к нарушителю очень много вопросов: «Ты не заболел? Ты че погнал? Из‑за девушки, да? Да ни гони, дождется!». А если куриная приправа придется по вкусу, то уже через месяц все дружно будут утверждать, что всю жизнь ты ее и ел.

Наши местные каталы уже на следующий день позвали меня к себе. А когда услышали категоричный отказ, заморгали ничего не понимающими глазами и, пожав плечами, ушли в полной растерянности. Ничего, привыкнут. Я же привык. Игра больше не вызывала во мне никаких эмоций и душевных терзаний, а то что игромания неизлечима – это бред. Или оправдание. Человек ко всему привыкает.

Даже к гимну Российской Федерации. Забавно. Если раньше его звучание порождало во мне самую настоящую ненависть, то сейчас мне было все равно. Самым натуральным образом. И если раньше я, матерясь, подскакивал каждые шесть утра, только услышав про «священную нашу державу», то сейчас мог спать сном младенца, даже не просыпаясь.

Я помнил, что у меня есть друг, я не забыл. Просто думал, он сам ко мне придет, встретит этапника, так сказать. Не знать о моем приезде он не мог – курсовка с информацией о вновь прибывших обходила весь лагерь, так что, подождав еще пару дней, я пошел к нему сам.

С легкостью обойдя все посты, я пробрался на территорию чужого отряда и, на ходу приветствуя старых знакомых, пошел туда, где жил Руслан. Но его там не оказалось.

– А где Русик? – молчание длилось чуть дольше, чем должно было, в обмене взглядами читалась растерянность – мелкие странности сразу привлекли внимание. Я сразу понял, что‑то здесь не так.

– Он теперь в другой секции живет. Как выходишь, направо и до конца.

Я знал, что это за секция. Смешанная. Наряду с черными здесь жили и красные. Вот только не каждый черный будет там жить – за ним должен был быть серьезный грешок.

Он лежал у самого выхода на верхней шконке, с головой накрывшись одеялом.

– Просыпайся, друган.

Он откинул одеяло и повернул голову ко мне. Похоже, что он и не спал.

– Здорово, Игнат.

– Здорово! Ну чего ты лежишь, давай слазь.

Руслан прятал глаза. Было видно, что ему не по себе, что он чувствует себя не в своей тарелке. Сделав над собой усилие, он поднялся и спрыгнул на пол. Поймать его взгляд мне так и не удалось.

– Обувайся. Пойдем потусуемся.

Дело шло к вечеру, солнце зашло за барак, так что всю территорию локалки покрывала приятная тень. Долгожданная тень. Гулять в тридцатиградусную жару под палящим солнцем – удовольствие не из приятных, поэтому стоило ему скрыться, как на улицу повылазили бледные худощавые зэки. Обитель зла – шесть.

Мы с Русей ходили вдоль барака в напряженном молчании, нарушить которое никто из нас не решался, пока, наконец, мои нервы не выдержали:

– Карты – зло.

– Хм! – он коротко дернул головой. – Как догадался?

– Тут много ума не надо.

– Да…

Снова тишина. Но уже не такая тяжелая. На этот раз ее нарушил Руся:

– Я дурак… Я в натуре дурак. Лошара! Только лошара мог играть и не видеть, что у этих акул зубы в три ряда, – он смачно плюнул в угол забора. – Поначалу я выигрывал, много выигрывал, а потом… Бля, ну стандартная схема! Короче, когда они начали играть по‑настоящему, я уже не мог остановиться. В натуре зло, ты правильно сказал.

– Сам обжегся.

– Ну и… в общем, это… – только начавшая появляться жизнь в его голосе снова погасла, – наигрался я. Намесил фуфло. Теперь я фуфломет. С меня спросили, но оставили в общей массе. Сказали сидеть ровно и сопеть в две дырочки. Но это все слова, ты ж сам понимаешь, Игнат, а отношение…

– Ясно дело оно изменится – в тюрьме сидим. Но ты не гони особо, оставайся собой. Пацан ты честный.

– Спасибо, Игнат, ты человек хороший. Но ты верно сказал, мы сидим в тюрьме. Посмотри, как все на нас смотрят. Я не хочу, чтобы из‑за меня у тебя начались проблемы.

– Чего?! – не выдержал я. – Завязывай, слышишь! Мне вообще на них похер. Пусть глядят, как хотят. Добить оступившегося проще всего – при виде слабого в нас просыпается животный инстинкт. Натура хищника.

Руся слушал меня и молчал, глядя себе под ноги.

– Да, ты прав – это тюряга. И пить с тобой из одной кружки я не буду, каким бы охренительным пацаном ты ни был. Но общаться с тобой мне никто не запретит. И никто мне за это ничего не скажет, я любому за себя поясню. По любой жизни – хоть по воровской, хоть по человеческой! А эти… Пускай глядят. Тебя я знаю, а их нет.

Руся посмотрел мне прямо в глаза, наверное, первый раз за все время. Он ничего не ответил, и мы продолжили ходить взад‑вперед, каждый думая о чем‑то своем. Подул приятный прохладный ветерок.

– Ты без трости уже не можешь, да?

– Ага.

– Что врачи‑то вообще говорят?

– Врачи? Ничего. Но умные люди говорят – верь в себя и в то, что ты сможешь.

– А‑а‑а… Ну да, – образные разговоры никогда не были сильной стороной Руслана. – А помнишь, как мы с тобой в прошлом году точно также тусовались в этой локалке? Солнце зашло, и ветер подул.

– Ага, помню.

– Как будто все это уже было. Такое чувство… как там оно называется… дежавю?

– Селяви.

 

######

 

Я стал относиться к данному мне сроку более просто, больше не пугал себя его страшными цифрами и просто жил. Старался меньше смотреть назад, убивая себя прошлым, и двигался вперед, храня и уважая постигнутое. Такова жизнь, бесспорно. И все, что сейчас происходило со мной, было одним из ее этапов. Воспринимать настоящее как данность, не забывая, что ты приложил к этому руку, и создавать будущее, используя приобретенный опыт. Легко сказать. На деле же отвлекают всякие ненужные мысли и в лучшем случае бесполезные соблазны. Тяжело устоять, но есть к чему стремиться. А пока… идет этап.

Я проводил время за чтением книг. Читая художественную литературу, погружаешься в чужие миры, что помогает тебе отвлечься от реального. Бесценно для узника. Такие погружения ускоряют процесс времени. Вернее, процесс его восприятия, не надо путать. Но читать запоем тоже не стоит, можно потерять связь с реальностью. И в натуре попутать.

А когда мозг уставал, я закрывал книжку и шел смотреть телевизор. Если разобраться, это тоже погружение в вымышленные миры, просто требующее меньших усилий. Не надо ничего представлять, воображать и додумывать – за тебя это уже сделали. Зачастую в выгодном для себя свете. Телевизор – самый простой манипулятор сознанием. Поэтому новости я больше не смотрел, а когда последние мировые события разожгли информационную войну, старался избегать даже разговоров об этом.

Фильмы, да и то очень выборочно. Когда телевизор работает круглые сутки, количество просмотренных даже одним глазком кинолент исчисляется сотнями. И становится тошно от дешевых шаблонов. Ты можешь и не смотреть ни разу этот фильм, но по первым кадрам почти безошибочно определяешь завязку, посмотрев которую, уже видишь примерную линию сюжета. Ну а кульминация с развязкой – вообще проще простого. Все по накатанной. Вот и сидишь, смотришь, как будто все это уже видел, договаривая диалоги за актерами.

Возможно, я стал скептиком и занудой, но развлекательные передачи мне тоже перестали нравиться. Как‑то не развлекали. Если раньше во всех программах и передачах участвовал простой народ, и зрителю было интересно смотреть, как люди проявляют характер, знания, борются и идут к своей мечте, то сейчас что‑то в нас изменилось. Что, соответственно, отразилось на телесетке – спрос рождает предложение. Звезды. Звезды, звезды, звезды. Теперь они катаются на коньках, выживают на необитаемом острове, бегают от быков и хотят стать миллионерами. Прелесть какая. А недавно они вот что придумали – звезды копируют звезд и хвалят их за это тоже звезды. Просто идиллия. Антиутопия, мать ее. Кумир уже сотворен – выбирай любого.

А если ты вдоволь насытился идолопоклонничеством, можешь вкусить чужого горя и поверить в ясновидящих экстрасенсов. Пиарщики мира сего знают, как использовать нашу жалостливую натуру – завоевать доверие и заработать денег. Те, кто «отыскивал» чужих родственников, теперь предлагают разного рода услуги: заворожу, приворожу и разыщу. Платно, естественно. Я представляю, какие они сшибают бабки после рекламы на всю страну. Я, конечно, ничего не утверждаю, но если это не так, то я очень умный, и до меня до этого никто не додумался. Эй, коммерсы, покупайте идею! Недорого.

Музыка, пожалуй, единственная отдушина, которая осталась у меня в этом царстве лжи и обмана. Смотреть музыкальный канал можно смело и со спокойной душой, там даже не претендуют на правду. Ведь это творчество. Конечно, семьдесят процентов транслируемых клипов – откровенная дрянь, но это, как говорится, дело вкуса. Кроме того, на таком большом фоне посредственной музыки, качественная – звучит особенно ярко. Я и не знал, что поп‑индустрия способна на глубокие образные тексты, приятные мелодии и душевные эмоции.

Лишение свободы включает в себя лишение чувств или хотя бы их жесткое ограничение, поэтому томящий женский вокал был вне конкуренции. Озноб и дрожь на пределе. Ох, что он делал со мной, внутри переворачивалось все. А шансон… Сидеть в тюрьме и слушать про тюрьму? Ну не знаю. Я уже, наверное, это перерос, навязывать себе блатной кураж мне казалось смешным, а терзать себя чужими пережитыми исповедями было сродни мазохизму. Я и так достаточно пережил. Хоть сам пой. А вообще, это дело вкуса. Вот кто‑то сидит в тюрьме и смотрит фильмы про мусоров, которые их же туда и посадили.

А, вот еще что. Чуть не забыл. Была еще одна отдушина. Легкая грация в объятиях чувств, плавные жесты или зажигательные взрывные откровения… Каждый взмах руки рисовал эмоцию, а в движении ног я видел целый сюжет. Наверное, всему виной моя физическая ущербность, но как бы то ни было, танцы щемили мне сердце. Мурашки и слезы – кто вперед?

 

######

 

Приближался Новый год. Какой по счету? Сложно сказать. Их было много, я уже запутался и особой радости не испытывал. День как день. Праздник как праздник.

Руслан освободился – вот уж кто меня порадовал. Во‑первых, конечно, тем, что вырвался на волю, я всегда искренне радовался каждой свободной душе. Ну а во‑вторых, тем, что он сделал мне подарок. Не знаю, где он его нашел, я был очень удивлен, когда, развязав два узелка, достал из самодельного кисетика почти новый черно‑белый «Самсунг». Проводив Руслана, я дождался вечера, залез под одеяло и позвонил маме. Ну конечно, я позвонил маме.

– Слава Богу, сыночек, ну наконец‑то ты позвонил! Господи, как я переживала, – в каждом звуке я слышал, насколько она счастлива. – Как ты? Скорей рассказывай.

Я рассказал. Я говорил правду, не обманывал, но некоторые подробности умолчал. Зачем? Какой смысл говорить о том, что мы изменить не в силах, тем более некоторые моменты даже страшно вспоминать, тем более говорить маме.

Поэтому на вопрос:

– Как себя чувствуешь?

Ответил:

– Было не очень. Теперь пойдет.

Мама начала рассказывать мне о своих знакомых, подругах, тетях, дядях, а я поражался, как быстро летит время и радовался. Не за них, нет. Я радовался за маму, слыша, как ей приятно мне это рассказывать.

– У тебя‑то что нового? Расскажи что‑нибудь.

– У меня? – растерялся. – Что у меня может быть нового… Не знаю… О! Курить бросил.

– Правда? – ахнула мама. – Ты серьезно? Это замечательно! Ты молодец. Я и не думала… Сынок, я тобой горжусь.

От таких слов можно почувствовать себя счастливым.

– Отец начал курить в двадцать пять лет, а я в двадцать пять бросил.

– Ха‑ха‑ха, – засмеялась мама.

– Как он?

– Хорошо. Он в порядке. Только он скучает.

– Я тоже.

– Твой брат тоже спрашивал о тебе. У него дела идут в гору. Настоящий бизнесмен теперь, – улыбнулась мама. – Недавно купил себе квартиру, а сейчас собирается в отпуск в Марокко.

– Хех. Прикольно. Я рад. Привет ему. Как дед?

– Твой дедушка умер.

– Как…

– Скоро годовщина.

– …

– Он умер тихо. В больнице.

– Царство небесное. Расскажи мне о нем.

Секунду мама молчала. Странная ситуация, тяжело было свыкнуться, но еще тяжелее говорить об этом. При таких обстоятельствах.

Но она рассказала. Рассказала, как он жил, как женился на моей бабушке, как воевал. Как в сорок втором дошел до Калининграда, был ранен и госпитализирован до конца войны. Мы вспоминали его с теплом и доброй горечью.

– Был бы он жив, он тоже передал бы тебе привет.

– Спасибо. Спасибо ему, спасибо тебе, спасибо вам.

– Ты молодец, сынок. Ты сильный.

– А так… Еще кто‑нибудь обо мне спрашивал?

– Света постоянно звонит. Она беспокоится о тебе.

– М‑м. Понятно. Как она?

– У нее все хорошо. Замуж вот во второй раз вышла.

– Ясно. А Алиса не звонила?

– Нет. А кто это?

Ну да. Чему тут удивляться. Вполне логично с таким образом жизни остаться ни с чем. И ни с кем.

Мы еще долго разговаривали, обсудили, наверное, все на свете, а попрощались, когда уже было далеко за полночь.

Через несколько дней наступил Новый год. В качестве подарка администрация открыла все замки, калитки в пределах периметра, и не один мент не выходил из дежурки до двух часов ночи. Не щедро на первый взгляд. После двенадцати, после номинальной встречи Нового года, я вышел из барака и пошел по гостям.

И только тогда я понял, всю цену этого подарка. Каким бы слабым не был режим, ты все равно находишься в напряжении. Постоянно. Ты знаешь, что менты могут появиться в любой момент и, что бы ни делал, одним глазом смотришь за обстановкой и всегда готов к любому повороту событий.

А сейчас, идя по улице, я знал, что их нет. Я мог расслабиться. Пусть в пределах зоны, но я мог идти, куда захочу. Пусть на пару часов, но я почувствовал себя свободным.

 

######

 

Раньше по УДО уходили только суки. Система умело пользовалась желанием людей быстрее оказаться на воле. Многие ломались. Ради нескольких месяцев свободы они вступали в тесное сотрудничество с администрацией, а также выполняли их работу – стучали, наперегонки докладывали обо всем, что происходит в зоне, варили железные локалки и заборы, обматывали колючей проволокой свои же бараки, шмонали вместе с легавыми, а иногда даже и били. Суки. Таких же, как они, зэков – людей, находящихся с ними под одной крышей и повязанных одним горем.

Времена изменились. Сейчас уходить по УДО не считалось чем‑то зазорным, другое дело, что это удавалось единицам. Создание видимости применения законодательства. Как говорили старые зэки – не для того нас садили, чтобы раньше времени освобождать. Система. Я все это прекрасно понимал, но, как и все, кому хоть издалека, но показалась свобода, обрел надежду. Свобода из‑за решетки сводит с ума. Бесспорно.

Я не хотел, но в голове сами собой находились причины и логические объяснения тому, что меня непременно должны освободить: я не вступал в конфликты с администрацией, ни разу не был пойман ни за каким правонарушением, отсидел уже много лет, короче, исправился. И это, не говоря о том, что я неизлечимо болен. Ну зачем им меня держать? Неужели не ясно, что я никогда, ни за что сюда больше не попаду!

Но мне отказали. Суд счел, что социальная справедливость не была достигнута, и я нуждаюсь в дальнейшей строгой изоляции от общества. Я психовал и лился злобой на весь мир с его несправедливостью. Так продолжалось минут пятнадцать, пока я шел от здания штаба до барака. А когда вошел внутрь, успокоился моментально. Жизнь продолжалась. Все пошло своим чередом, и через несколько дней от где‑то там промелькнувшей свободы не осталось и следа.

После череды похожих друг на друга дней настал момент, когда судьба решила слегка разнообразить мою устоявшуюся идиллию. Подходили к концу сроки данной мне инвалидности. Абсурдно, но ограничивать неизлечимые болезни временными рамками было в порядке вещей. Что я? Безногих и одноруких каждый год возили на переосвидетельствование. Как будто отрастут.

И все бы ничего – плевал я на эту комиссию, самое страшное заключалось в том, что она проходила в нашей областной тюремной больнице, а с этим местом у меня были связаны не очень приятные воспоминания, мягко говоря. Та поездка, безусловно, сказалась на моей психике, так что воспоминания были ужасны, прямо скажем.

Но крепиться духом уже вошло у меня в привычку, и первым подошедшим этапом, я отправился в это страшное лечебно‑исправительное учреждение. Встретило оно меня самым негостеприимным образом, чего я собственно и ожидал. Не успел я пройти и десятка метров, как мне навстречу пронесли человека. Ногами вперед. Добро пожаловать. Нет, к этому точно невозможно привыкнуть.

А когда я вошел внутрь терапевтического барака, настроение испортилось окончательно. Там шел ремонт. Настоящая стройка: вскрывали полы, белили потолки и штукатурили стены. Пыль была до потолка, грохот до поздней ночи, и параллельно со всем этим здесь лечили людей. Куда ж нас деть. Сложно было подобрать слова к увиденному. Под вскрытыми полами стояла заплесневелая вода. Где‑то бежали трубы. И судя по запаху очень давно. Там внизу ползали или, вернее, плавали жирные черные крысы, а кое‑где валялись дохлые кошки. В метре от этих ям стояли шконки, на которых лежали больные люди. Пересыльный морг после бомбежки.

 

######

 

– Ты что, живой?

Супер. Именно так доктор должен начинать разговор со своим пациентом. Как же еще.

Неприятное лицо женщины стало еще неприятнее, как только я переступил порог ее кабинета, и весь прием не меняло свое выражение. Она листала мою карточку и то и дело поднимала на меня свои удивленные глаза, наверное, не могла поверить.

– Пройдешь все необходимые обследования, сдашь анализы… Группу тебе продлят, можешь не волноваться…

– Я и не волнуюсь.

Она осеклась на полуслове. Хотела что‑то сказать, но у нее не получилось. Посмотрев мне в глаза еще секунду, она закрыла рот.

Все необходимые обследования я прошел за два дня, оставалось только ждать, пока заполнят все бумажки. Сколько эта процедура длится, было неизвестно, четких сроков в оформлении группы не было, поэтому, как бы мне не хотелось обратно, пожить здесь все‑таки придется. Находиться в этом здании, смотреть на страдания и дышать строительной пылью не было никакого желания, поэтому весь день я старался проводить на улице, на свежем воздухе. Конечно, было тяжело. Со времени появления первых симптомов, мое состояние здоровья заметно ухудшилось – ноги ослабели еще больше, уставать я стал еще быстрее, появились заметные проблемы с мышцами спины. Еще правая рука. Ну это так, где‑то вдалеке. А может просто кажется. Может, подогнавшись однажды, я добил ее самовнушением. Все может быть. Все болезни в голове.

Я много двигался, много гулял. Когда становилось тяжело, я присаживался отдохнуть, а когда чувствовал себя лучше, бросал трость и пробовал идти без нее. Иногда падал. Но всегда поднимался.

И вот во время одной из прогулок случилось то, чего я точно никак не ожидал.

– Здравствуйте, молодой человек.

Я был занят своими мыслями, и, если бы он не поздоровался, вряд ли бы я различил его в толпе гуляющих зэков. Славка Рубль. Вот это встреча.

– Ну что ты, замерз? Не рад меня видеть?

Я отмерз и улыбнулся. Он совсем не изменился, тот же открытый и по‑доброму хитрый взгляд, разве что волосы поседели.

– А я сюда уже приезжал. Только в тот раз мы разминулись, ты уехал как раз передо мной.

– Когда?… А! Ну. Так это еще тем сроком.

– В смысле тем сроком?!

– Предыдущим. Я освободился, проведал волю и назад. А ты что, все сидишь?

– Как видишь.

– Так это сколько же… бля, Игнат… Прости, слов других нет. Сколько тебе еще?

– Ну это смотря в каком смысле, – усмехнулся я.

– Ха‑ха‑ха! Красавчик! Пойдем, присядем, в ногах правды нет. Нам есть, о чем поговорить.

Приятно припекало солнце. Люблю весну. Она напоминает мне, что я еще живой. Иногда забываю. Дул легкий ветерок, и мы сидели на резной деревянной скамейке, одной из тех, что делают местные умельцы. Я, конечно, не профессионал, но она мало чем уступала произведениям искусств восемнадцатого века. Ну или семнадцатого, когда там была эпоха Возрождения.

Мы обсуждали все. Мы обсуждали жизнь. Рубль хотел закурить, но, когда я отказался от предложенной сигареты, недолго думая, спрятал их назад в пачку. Я рассказал ему о Руслане, о его проблемах, и как я не отвернулся от него. Рубль, поругав Русика, поддержал меня и сказал, что я поступил правильно. По‑человечески. Мы помянули Домика. Рубль был в курсе. Я рассказал ему о последних минутах его жизни.

– Я понимаю, почему он не стал вором.

– Неужели? – улыбнулся Рубль, – долго же до тебя доходило. Голова у тебя умная, большая, думал, на нее не налезут эти розовые очки.

– Но воровское…

– Воровское? Где оно? Ты хоть раз его видел?

– Когда я понял, мне стало страшно. Ведь там… Там все так продумано, каждая мелочь, каждая деталь. Все, чтобы только ты поверил. Манипуляция сознанием. Это как в любой религии. А когда ты поверишь, им уже не надо ничего делать – ты все сделаешь сам. Ты расходный материал на пути к их цели.

– Цель‑то самая банальная.

– Да! Деньги. Деньги, деньги, деньги! – я перевел дух. – Что самое интересное, все это понимают, но никто ничего не делает, не борется с этим.

– О чем ты? – Рубль ухмыльнулся. – В работе этой идеи, этой системы, задействованы такие люди, что страшно даже подумать. Об этом вслух не говорят, какая может быть борьба.

Если бы я не бросил курить, я бы сейчас закурил. По крайне мере, мне этого очень хотелось.

– И что же теперь делать? Как жить здесь, зная все это?

– Живи по совести.

– Как… Хм. Ну да, по совести. Все просто.

– Все на поверхности, – Рубль снова достал сигарету из пачки и начал крутить ее между пальцев. – А ты и в катран залез.

– Залез.

– Для чего? Что тебе не хватало? Хотел денег выиграть?

– Не знаю. Отчасти, наверное, для того, чтобы убить время.

– Подумай над тем, что ты сказал и не говори так больше. Убить время. Во‑первых, у тебя не получится. В лучшем случае ты будешь убивать себя, а в худшем кого‑то другого. Со временем надо дружить и проводить его с пользой.

– Время… Странная штука. Когда я смотрю назад, понимаю, что провел здесь много лет, но мне кажется, что меня посадили вчера. Я его не чувствую, я такой же девятнадцатилетний пацан! И воспринимаю этот мир еще в том времени. Как будто оно остановилось. Звучит бредово, да? Но это так! Я даже выгляжу так же. Сколько лет на вид ты мне дашь? Двадцать максимум! Я как на консервации. У меня волосы дыбом встают, когда слышу, что мои знакомые поженились, развелись, нарожали детей, купили квартиры, машины, уехали за границу или занимают какие‑то ответственные посты. Ведь я воспринимаю их в том возрасте, когда меня закрыли, они для меня все те же… Нестыковка. А потом понимаю, сколько я упустил. Сколько лет прожито зря. Страшно.

– Все так.

Сигарета в его руках сломалась, табак сыпался, но он продолжал крутить две смятые половинки, а когда заметил, бросил их в урну и сказал:

– Знаешь, почему тебе кажется, что время летит так быстро, что ты за ним не успеваешь?

– Я чокнулся?

– Ха! Нет, ты не сумасшедший, это нормальное явление. Просто, когда ты жил на свободе, каждый день у тебя происходили какие‑то события, яркие и не очень, но тем не менее события. Что‑то, конечно, и повторялось, но это мелочи, и они теряются на общем фоне. Каждый день был уникален и соответственно откладывался в твоей памяти. Поэтому десять лет на свободе – это целая жизнь. Как по сути, так и по восприятию. Тебе есть что вспомнить, чему порадоваться, о чем погрустить. А теперь представь десять лет в тюрьме… Дни летят как под копирку: ты встаешь с одной и той же ноги, пьешь один и тот же чай, видишь одни и те же лица, проверка, баланда, отбой, все! Событий нет!

– Типа как день сурка?

– Да называй как хочешь, все одинаково настолько, что раздражение может вызвать даже неправильно положенная ручка. Врубаешься?

– Еще как.

– Все сливается в один день. Неделя? Месяц? Год? День как день. Для нас и десять лет покажутся одним днем. Такое у нас восприятие, поэтому, оглядываясь назад, мы не можем понять, куда делось время. Молодые старики или старые дети. Вот кто мы.

– Подожди, подожди, – попытался я собраться с мыслями, – тогда, по твоим словам, выходит, что срок должен пролететь незаметно, но он тянется.

– Это отдельно взятый день. С ним в точности да наоборот – на свободе день, наполненный событиями, проходит быстро. Ты даже не успеваешь заметить, и тебе постоянно не хватает времени, одно, другое… А здесь не происходит ничего! И день превращается в вечность.

– Да уж… Нет, ты не прав. Я походу в натуре чокнулся.

– А‑ха‑ха, Игнат, не гони, родной, прорвемся! Вставай, потусуемся, кровь разгоним.

Мы встали и пошли гулять вдоль барака. Я шел, опираясь на трость, и сбивался с ритма, но Рубль не спешил и шел со мной рядом.

– Что с тобой произошло‑то? Как угораздило так заболеть?

– Не знаю. Жизнь сыграла со мной злую шутку.

– В каждой доле есть шутка правды.

– Ты хотел сказать…

– Именно это.

Я задумался. Наверное, уже в сотый раз за сегодня.

– Я, конечно, все понимаю, жить по совести – это верно, но вот послушай. В прошлый раз, когда я был здесь, я очень сильно болел. Наверное, даже умирал. Никакие лекарства, препараты, ничего не помогало, и когда я уже почти отчаялся, решил, что буду творить добро. Да, поскольку все доступные средства были исчерпаны, я решил зайти с другого бока. Я верил, что за мои благие дела мне воздастся, и я исцелюсь, но… В результате меня вообще увезли отсюда недолеченным. И как понять эту жизнь?

– А ты бери в более глобальных масштабах.

– Как это?

– Где ты сейчас? Разве ты умер?

– Нет.

– Значит, тебе надо было отсюда уехать, здесь бы ты вряд ли вылечился. А кто помог тебе там?

– Мне…

– Нет, не говори. Ищи эту причинно‑следственную связь сам. Это твоя жизнь. Только не забывай об исходном.

Мы остановились.

– Я помню. Но почему тогда меня не освободили? Я пересмотрел свою жизнь и никому не делал зла, но мне отказали, списав все на какую‑то несуществующую причину.

– Значит причина в том, что ты еще нужен здесь. Для чего‑то или для кого‑то.

– Что я могу? Посмотри на меня. Ну какой с меня толк? Лежу, никого не трогаю, книжки читаю…

– А ты напиши.

– Что? Написать книгу? Скажешь тоже.

Мы гуляли до самой темноты, а когда прощались, я спросил:

– Слушай, а ты не знаешь такого Силуана? Столько лагерей проехал, может встречались где.

– В том то и дело, что я столько лагерей и тюрем проехал, что от лиц уже в глазах рябит. От имен и подавно. Как говоришь?

– Силуан.

– Что‑то знакомое.

 

######

 

Через несколько дней я уехал. Я был рад, что, наконец, покидаю это мертвое место, но в то же время чувствовал, что это все не зря. И дело, конечно, не в этой пресловутой инвалидности.

Я тепло прощался со всеми и, можно сказать, был уже одной ногой в автозэке, как меня догнал один паренек. Это был трассовик, местный шевеляга, он передал мне маляву. Сказал, что она шла этапами из рук в руки и еле догнала меня. Я развернул аккуратно сложенную и замотанную в целлофан бумажку. Номер телефона. Без имени и подписи. Кто бы это мог быть? Ума не приложу. Есть только один способ это проверить.

А пока этап… Трясущаяся машина, неудобный поезд… Сколько километров уже пройдено? Итак, расстояние от города до… Так я и ехал, складывая этап за этапом, как будто считал свою жизнь. Ведь она тоже поделена на определенные этапы. И этот когда‑нибудь кончится.

Так в размышлениях я и добрался до дому. Ну, в смысле, до лагеря. Просто ощущение было такое, что еду домой, а ведь и правда, за столько лет я привык к этому месту, обжился настолько, насколько позволяли возможности и фантазия. Короче, чувствовал себя как дома.

И даже менты встречали меня как родного. В хорошем смысле. Фразы типа: «О, Игнат, вернулся!», «С возвращением!», «Вот тот, о ком писали все газеты!» начали раздаваться, как только я спрыгнул с воронка. Судя по глазам, они действительно были рады. Шмонали посредственно, как говорится «для галочки», ничего не забрали. Хотя и забирать‑то особо было нечего, но при желании они нашли бы.

Как любого приехавшего, пусть и возвратом, меня поместили в карантинный адаптационный барак на десять дней. Не знаю, к чему еще меня можно было адаптировать, но порядок был порядком. Проснулись – пообщались – поели – поспали. Лагерная жизнь мало в чем изменилась. В этом состоянии размеренного покоя я, наконец, смог получше рассмотреть этапников – людей, приехавших со мной и первый раз оказавшихся на зоне. Они ходили по бараку, с интересом разглядывая новое место, и знакомились друг с другом. Со всех сторон доносились громкие голоса:

– …и вот я говорю ему: «Есть позвонить?»…

– Ха‑ха‑ха! Прикинь! Эта толстуха хотела мне…

– Я был лучшим! Никто никогда не смел меня…

– Чем на свободе жил?…

– …адвокату столько денег отвалил, а он козел…

– За что сидишь? С братвой общался?…

– Шкаблили?… понятно все с тобой.

– Определяться надо сейчас…

Новые лица. Интересно наблюдать. Люди разные, каждый со своим характером и причудами, но одно у них было общее. То, что сразу бросалось в глаза старому зэку, а именно к таким я уже себя причислял. Они были другие. На их лицах читалась воля. Но это ненадолго, уже скоро они вольются в коллектив.

– Тебе сколько лет?

– Девятнадцать. А че?

– Ничего. Я с тобой знакомлюсь.

– А тебе сколько?

– Почти столько же.

Я смотрел на этого молодого, в меру дерзкого парня и, казалось, видел его насквозь – что он думает, хочет, чего боится и о чем мечтает.

– Как зовут?

– Ванька Рыжий.

– Давно сидишь, Вань?

– Да нет. Полгода всего.

Он заметно расслабился, оборонительная колкость пропала, и его голубые глаза засветились ничем не омраченным светом. Как у ребенка.

– А ты… Ну это… Давно сидишь?

– Давненько. Почти полжизни. Вернее сказать, целую жизнь.

– Как это?

– Жить я начал здесь.

– А‑а, – кивнул он, делая вид, что понял.

– Сколько у тебя срока?

– Одиннадцать с половиной.

– Ух…

Меня аж передернуло. Одиннадцать с половиной… Как это много.

– Родные есть? Близкие, кто за тебя беспокоится?

– Да, мама, папа.

– Дорожи этим.

– Девушка еще ждет. Ну говорит, что ждет. Типа невеста. А у тебя девушка есть?

– Нет.

– Была?

– Были.

Не знаю почему, но я как‑то сразу проникся к этому пацану всей той человеческой добротой, на которую еще было способно мое сердце. Мы разговаривали почти до утра. Он рассказывал мне о воле. Как изменился город, как изменились люди, а я сидел и слушал. С открытым ртом. Во многое я не мог поверить, многое переспрашивал, но все равно не верил. Рассказал ему о себе, о том, чем занимался, о тех местах, в которых побывал. Я чувствовал себя естественно. Я был самим собой. Не помню, когда был им в последний раз…

– Ну а так, вообще, в зоне же надо чем‑то заниматься, да?

– Ну, наверное, да, – нахмурившись ответил я.

– Чем бы ты мне посоветовал?

– Я?… Не знаю. К чему душа лежит. Это твоя жизнь, твоя судьба. Что ты хочешь от жизни?

– Я на тюрьме за хатой смотрел, – с гордым видом сказал Рыжий. – Все по жизни ровно. Предыдущий смотрящий, когда уезжал, общак мне доверил, хотя там мужики и постарше были.

– Понятно, – попытался ответить я как можно более равнодушно. – Думаешь дальше блатовать?

– Да не знаю… – его глаза растерянно забегали, – может быть. Вообще‑то, я хотел работать.

– Решай. Тебе надо сделать выбор. Выбор важен, он есть всегда, поверь мне, я знаю. Впереди целая жизнь. Она в твоих руках.

Меня, как единственного возвратчика, распределили в отряд через десять дней, а остальные остались сидеть и ждать пока знакомые не заберут их к себе. Зона была переполнена.

 

######

 

В бараке ровным счетом не изменилось ничего, разве что на тумбочке стало больше пыли. Наведя чистоту и расставив все по своим местам, я присел на шконку и огляделся. Нет, ну я по‑любому никуда и не уезжал.

День. Обед. Вечер. Ужин. Обсудив что‑то с кем‑то в тысячный раз, я начал укладываться спать, как вдруг, уже чувствуя подкрадывающийся сон, вспомнил о той странной маляве.

Дождавшись пока выключат свет, я достал телефон и набрал одиннадцатизначный номер. Гудок, второй, третий… Я уже начал думать, что никто не возьмет, как вдруг услышал короткое «алло». Я узнал его голос не сразу. Наверное, потому что забыл. Как голос, так и его самого. А вот он помнил. Степа. Он сидел на другой зоне и, узнав, что я в больнице, отправил мне туда маляву.

– Но как? Кто тебе сказал?

– Тюрьма – это же сарафанное радио – один видел другого, другой сказал третьему, у третьего спросил я. Вот и все. Слышал, ты болеешь.

– Есть не много.

– Ясно.

Молчание. Я не знал, о чем говорить, а он все хотел что‑то сказать, но не решался. Ведь не просто же так он меня нашел.

– Степа.

– Да.

– Говори уже.

Секунду он молчал. Собирался духом или просто подбирал слова.

– Это я тебя сдал.

– Я знаю.

– …знаешь?

– Да, знаю. И дальше что?

– Прости, – он выдохнул, – если сможешь.

– Я… Я много думал об этом и понял, что я, наверное, уже давно тебя простил.

– Правда? В смысле… Спасибо.

Можно ли было говорить о чем‑то после всего сказанного? После всего пережитого. Мы попрощались. Я скомкал и выбросил его номер в урну.

 

######

 

Лето было в самом разгаре. Некоторые даже пробовали загорать. Смешно наблюдать – худые, все в синих наколках, они крутились под солнцем, ища правильный угол и подставляя ему свои незагорелые места, а когда приходил мент, гурьбой бежали в барак, ведь находиться на улице в одних трусах, было запрещено.

В один из июльских вечеров меня позвал к себе Длинный, наш смотрящий. Интересно, что это ему надо? Наше с ним общение уже давно прекратилось и сводилось лишь к примитивному «привет – пока». Он как всегда копался в своем телефоне, а по обоим сторонам стояли крепкие ребята в цветастых спортивных костюмах. Я сел напротив.

– Здоров, Игнат.

– Привет.

– Че как сам?

– Как поломанный «Ниссан».

Он что‑то хмыкнул в ответ и поднял глаза. Маска. Я научился различать лицемерие.

– Здоровье как? Не лучше?

– Пойдет.

Я все ждал, когда же закончится эта официальная часть. Ему это неинтересно, это понятно, когда это он стал беспокоиться о моем здоровье.

– Ну и славно. А в отряде голь‑моль, шаром покати. В карты играют мало, на общее я вообще забыл, когда последний раз кто‑то от души уделял…

Ну давай уже. Ближе к делу.

– Я чего тебя позвал‑то – с тобой этапом приехали одни новенькие, свеженькие, так сказать. Ты сидел с ними в карантине, общался, ведь так? – он достал сигарету парламента и закурил. – Сиделец ты старый, глаз у тебя острый, скажи, среди них есть толковая молодежь? Каталы, стремяги, может смотрящие, кто за чем‑то в ответе был, ну или хотя бы те, кто мог бы ими стать, кто мог бы помочь в нашем общем деле. А, братан?

Волна тех самых мурашек, похожая на странную пульсацию, прошла по моим ногам и задрожала в стопах. Я посмотрел ему в глаза и сказал:

– Нет. Таких там нет.

Он закивал башкой и снова уставился в свой телефон. Можешь даже не прощаться. Я встал и, хромая, пошел к себе. Больше он меня не звал. Ни по какому поводу.

А я продолжал жить. Свой привычный образ жизни я решил разнообразить чем‑то приятным и полезным. Спорт. Что же еще. Конечно, здоровье не позволяло мне как в былые годы заниматься им по полной программе с полной отдачей. Все постепенно и аккуратно, слушая свое тело.

И я услышал. Практически в прямом смысле. Как‑то, проснувшись с утра, я пошел на уже ставшую привычной прогулку и почувствовал себя здоровым. Да‑да! Именно так! Не было никакой скованности, слабости или усталости. И пусть всего лишь десять шагов. Главное, что я почувствовал себя здоровым. Почувствовал, что могу. И пусть потом я чуть не упал, и пусть ослабевшие мышцы не были готовы к такому повороту, но! Но есть к чему стремиться. Теперь я знаю, что я МОГУ.

 

######

 

Наступила осень. А это значит, подошел срок подачи ходатайства об условно‑досрочном освобождении. И я подал. А почему бы и нет, что я теряю? И меня освободили. Да, вот так. Просто взяли и освободили. Сначала я ничего не понял. Я не понял ни‑че‑го. Я просто стоял, слушая это постановление, и не мог поверить, что это говорят мне. Это не укладывалось в моей голове, в моей картине мира, да во всем! Я реально не мог поверить.

Все поздравляли меня, хлопали по плечу, говорили, что я счастливчик и искренне радовались за меня. А я… Нет, это было нереально.

А когда понял, мне стало страшно. Как бы абсурдно это не звучало, но мне стало страшно. Я жил здесь в тюрьме и знал здесь все: куда пойти, с кем поговорить, кого обойти, кого попросить, за какие ниточки дернуть, я знал, как устроен ЭТОТ мир. За столько лет я стал его частью, а там… Что ждет меня на свободе? Что ждет меня в ТОМ мире? Я забыл. А многое и не знал, ведь жизнь не стоит на месте. Смогу ли я… Страшно.

В тот день я проснулся рано, ночь спал как убитый. Мыслей не было, наверное, я еще не до конца поверил. Меня провожали, желали удачи, а я, как обычно, боясь опоздать, вышел раньше, чем нужно и стоял у КПП, ожидая пока придет сотрудник и выведет меня за забор. А он еще как назло опаздывал.

Глупо описывать то, что я почувствовал, когда увидел волю. Это не передать. Ни на словах, ни на бумаге. Это воля, это… Жизнь. Меня встретили все: мать, отец, брат. Дай бог им здоровья. Они посвятили мне свои жизни.

– Долго ждали? – спросил я, имея ввиду получившуюся утреннюю задержку, но когда понял, что спросил, рассмеялся этой неосознанной иронии.

Мы ехали в машине, и я не мог оторвать глаз от окна, параллельно отвечая на их вопросы, а потом внезапно заплакал. Мне не стыдно это признать, я плакал, честно.

– Сынок, – я почувствовал, как мама взяла меня за руку, – верь в себя, Сережа! И у тебя все обязательно получится, ведь если не у тебя, то тогда у кого?

 

10.

 

******

 

Из‑за темных плафонов освещение было тусклым, что, в принципе, соответствовало всей обстановке. Клубы табачного дыма придавали этому, и без того мрачному месту, какую‑то обреченность, и, пробиваясь сквозь них, слабый электрический лучик жалобно отражался от гладкой поверхности стола.

Я тупо смотрел на эту игру света и думал, что в моей жизни надо что‑то менять. Я вспоминал наш недавний разговор с Пашей, когда во время одной из пьянок, я не на шутку разоткровенничался и стал жаловаться на свою бессмысленную жизнь. Ни цели, ни стремлений. Какие‑то блуждающие приоритеты и спутанные ценности. По его словам, пора уже было определяться и строить планы на будущее. Так‑то да, но…

Бац! – пивная кружка с грохотом опустилась на стол. Это Степа закончил свой очередной бравый рассказ, залпом допив оставшееся пиво.

– Га‑га‑га! – раздалось с другой стороны. Это Леха, схватившись за живот, высоко оценил юмор брата.

Машка прыснула со смеху, прикрыв ладошкой свои чересчур накрашенные губы. Юлька сделала вид, что отвернулась, но на ее лице угадывалась тень промелькнувшей улыбки. Я же чувствовал себя полным идиотом, поскольку прослушал все, о чем говорил Степа, и чтобы хоть как‑то спасти положение, прикурил сигарету и с умным видом закивал головой.

– Что, Серый, бывало с тобой такое?… Да вижу, вижу, не понтись! Ясно дело перед девчонками не удобно, но что поделаешь… Ха! Да шучу я, шучу! Не смотри на меня так! Ты пацан нормальный, я сразу понял. У меня на толковых пацанов глаз наметан. Глаз‑алмаз! Пацан пацана… Я б с тобой на любое дело пошел, отвечаю! Вот помню как‑то, я в розыске был…

Степин голос звучал громко и уверенно. Все, что бы он ни сказал, вызывало улыбки и восхищенные взгляды. Казалось, он мог говорить бесконечно. Чем больше он пил, тем складнее получались его истории, на первый взгляд удивительные, но поданные так умело, что спорить с ним было бесполезно. Все равно окажешься неправым.

Словно в противовес красноречию внешность его была неказиста: редкие брови, маленькие, глубоко посаженные, глаза, острые скулы и впалые щеки по отдельности может и смотрелись бы естественно, но вместе картинка была не ахти. Вдобавок ко всему, когда‑то коротко подстриженные волосы уже успели отрасти и неровно торчали. Он походу и мыл их давно – слабый электрический лучик отражался от них не хуже, чем от лакированного стола.

– Бу‑га‑га! – не унимался Леха.

Над чем он смеется? Опять я все прослушал. Закурить что ли…

– Ты чего такой серьезный? – пихнула меня в бок Юлька. – Случилось чего?

Нет, она определенно похорошела. Обесцветилась тоже не зря, ей так лучше.

– Нормально все. Башка болит тока.

– А надо выпить! – перебил меня Степа. – Водки! И все пройдет.

– Фу, водки… – скривилась Юля.

– Мы не будем, – отрезала Маша, взяв Леху под руку.

– Мы… Э‑э‑э…

– Ты чего, братан? Столько не виделись! Ну нихера ты родственничка встречаешь…

– Ну ладно‑ладно, не дави на гнилуху. Бутылочку‑то можно. Серега, че думаешь?

– Можно, че нет‑то, сейчас закажем. Эй, ты, – махнул я официантке, – пол‑литра водки принесла.

Девчонки переглянулись:

– Мы не будем.

– Ясно дело. Вам никто и не предлагает. Самим мало.

– Га‑га‑га!

Машка резко выдернула руку и, отвернувшись от Лехи, обиженно надула губки. Юля лишь пожала плечами и начала копаться в своем телефоне. Переписывается с кем‑то. Интересно, а есть ли у нее парень…

Музыка уже начала играть по второму кругу – диск, наверное, кончился. Это мы так долго сидим, или я так часто тут бываю? Ежедневный повтор. Капец, короче, где же водка?

– Где наша водка?! – прокричал я.

 

******

 

И с чего это я взял, что обстановка здесь обреченная? Темновато немного, но это наоборот плюс – не утренник же отмечаем. Вся моя нервозность куда‑то делась, приглушенный свет здорово расслабляет. Ну, пусть не только свет, дело было еще кое в чем, но это лишь так, катализатор.

Удивительно, что водку принесли холодную, обычно здесь подают чуть теплую. Так что никакой это не повтор, это новый диск. В смысле новый день. Диск, кстати, тоже поменяли. Или это радио? Да похер – пиликает да пиликает, атмосферу создает, что еще надо?

Первая пошла на удивление мягко. Но это было уже давно, сейчас дело за третьей. Сегодня какой‑то вечер удивлений. Удивительный вечер! Правда, денег не хватило не то что на закуску, а даже на сок. Хорошо, хоть пиво осталось. Стремноватый запивон, но куда деваться.

– Да, Серый?

– Че?

– Вот, я ж говорю, он опять нас не слушает, – махнул рукой Степа.

– Да ты можешь говорить, что угодно, а я уже буду решать, что мне слушать.

– Хо‑хо‑хо, – он поднял вверх руки, – базара нет, Серый, как скажешь. Да и история на самом деле была так себе.

– Знаю, – улыбнулся я, – таких историй сам сотни могу рассказать. Давай лучше выпьем! Что‑то я давно не слышал звон наших бокалов.

– Ха! Хорошо, что не хруст наших стаканчиков!

– За это и выпьем.

Мы выпили еще по одной. По третьей кажется. Или четвертой? Короче, где‑то около. Разговор уже вошел в более привычное русло, когда слова начинают литься с необычайной легкостью, и ты получаешь от этого несказанное удовольствие. Даже немногословный Леха поддался всеобщему настроению и тараторил без умолку. Машка только успевала одергивать его, стуча кулачком по плечу, когда рассказы начинали касаться уж очень личного. Леха в ответ лишь гоготал и снова брался за свое.

Их семейные отношения меня мало интересовали, поэтому я лишь почтительно улыбался, а сам все поглядывал на Юльку. Хороша зараза. Еще бы! Немного похудела, и можно уже назвать ее симпатичной. А она, кажется, чувствует, что я на нее пялюсь – вон как улыбается и делает вид, что в телефоне лазает. Эх, Юля, Юля, я ж все вижу. Нравлюсь ей еще по‑любому.

– А ты вообще, чем занимаешься? Учишься поди тоже? – спросил у меня Степа.

– Учусь, ну.

– А где?

– В педе.

– Ну и кто ты после этого?

– Га‑га‑га!

– Я ухохотался. Ну ты в натуре юморист.

– Да ладно ты, расслабься, паря! В педе так в педе. Слышал, там телок много.

– Хоть в сумку складывай, – не удержался я.

Девчонки зацокали, а Степа смерил меня почтительным взглядом.

– А! Хруст наших стаканчиков – это, типа, когда одноразовыми стаканчиками чокаешься! – выдал Леха и покатился со смеху.

 

******

 

Пивом водку запивать прикольно. Это получается, как двойной кайф или как кайф вдогонку. Ты еще толком не понял первого, как тут же тебя уже настигает второй, более мягкий, расслабляющий. Как‑то так, короче. Одним словом, прикольно. А может это просто пьяные бредни, а на деле накрывает одной волной. Короче, я кайфовал. Кайфовал от водки, кайфовал от пива, от крепкой выкуренной сигареты, от захлестнувшего меня веселья, гулянья и пьянства. Но рано или поздно это должно было закончиться.

– И что будем делать? – Леха смотрел на пустую бутылку.

– У нас как будто вариантов много, – пожал я плечами, – по домам.

– По домам?! Прикалываешься что ли? Время детское.

– А что делать? У нас денег осталось рубль в рубль счет оплатить.

– Да, ребят, пойдемте домой, поздно уже, – засобиралась Юлька.

Степа сидел и улыбался. Его глаза горели искрящимся огнем.

– Сейчас все будет.

Мы повернулись к нему.

– Я знаю, что делать. Есть один проверенный способ.

Доиграли финальные аккорды звучащей песни, и повисла звенящая тишина.

– Значит так, сейчас вы одеваетесь и выходите на улицу. Если охранник или официантка будет залупаться, показываете на меня и говорите, что он все оплатит.

– И че? Это и есть твой план?

– Да. Все пройдет гладко, вот увидите. Встречаемся на перекрестке возле цирка. Братан, – он кивнул Лехе, – куртку мою надень только. Под свою.

Я, если честно, ничего не понял, но, как и все, стал одеваться. Будто под каким‑то гипнозом мы переглянулись и молча начали выполнять то, что говорил нам Степа. Его спокойный и уверенный тон как будто и не подразумевал ничего иного.

Спрятавшись за нами, Леха нацепил спортивную куртку брата, подвернув ее в поясе, а сверху надел свою. Получилось как нельзя лучше, заметно не было, и Степа, сжав кулак, поднял вверх большой палец. Мы направились к выходу, а он остался за столиком, провожая нас долгим взглядом и своей странной улыбкой.

– Куда собрались, а счет? – уперев руки в бока, перегородила нам дорогу официантка.

– Молодой человек все оплатит, – и улыбнувшись во все тридцать два зуба, я обошел ее бочком.

Она нахмурила брови и все свое внимание переключила на Степу, поэтому мы беспрепятственно покинули заведение.

И что это он задумал? Как он уйдет, не заплатив? Видно, что официантка баба боевая, да и охранник где‑то по‑любому должен быть. По‑моему, глупая затея.

Выйдя на улицу, я укутал шею шарфом, и мы зашагали к условленному месту. Шли молча, каждый думая о своем, только Машка все тараторила что‑то о парах, институтах и Доме два. Но на нее не обращал внимания даже Леха, хотя она почти висела на нем.

Зима пришла по‑сибирски рано, снег уже лег, и даже минус десять при слабом, но порывистом ветре казались всеми двадцатью градусами мороза. Поэтому люди, еще не отвыкшие от осени, вжав голову в плечи, спешили домой, в тепло.

Мы стояли на площади возле цирка на самом ветру. Пространство было открытое, поэтому нас продувало насквозь. Даже Леха, одетый в две куртки, и тот поеживался, скорчив неприятную мину. Я уже думал, что скоро буду знать всех персонажей Дома два по именам и любимым позам, как вдруг Машка замолкла и уставилась куда‑то мне за спину.

Я оглянулся и увидел Степу, перебегающего дорогу в одном тоненьком свитере.

– Ну и че ты смотришь? – поравнявшись с нами, сказал он запыхавшимся голосом. – Куртку давай! Замерз как собака!

Леха ойкнул и, расстегнув пуховик, стал стягивать с себя куртку.

Не может быть. Как у него это получилось?

Словно прочитав наши мысли, Степа довольно улыбнулся, прикурил сигарету и победно молчал, наслаждаясь моментом. Он не выдержал на третьей затяжке, когда смотреть на наши недоуменные лица стало уже невозможно:

– А‑ха‑ха‑ха! Вы в непонятке, да? Ой, я не могу! Думаете, как мне это удалось? Как два пальца! Дело техники: когда вы вышли, я еще немного посидел, а потом взял трубку, как будто мне позвонили, и давай кричать в нее: «Чего?… Чего?… Не слыхать нихера!… Слышь, братан, тут подвал, связь плохая, ща повыше поднимусь…». И продолжая орать, полетел к выходу. Они даже не успели ничего понять. А когда оказался на лестнице, пошел на рывок, и вот я здесь! – Степа докурил и отщелкнул бычок. – Ну что, это надо отметить, пойдем в кабак. Только в другой.

 

******

 

Вообще‑то у нас были лекции по нейрофизиологии, невропатологии и еще что‑то связанное с анатомией, с непосредственной работой человеческого организма. Учебная программа по психологии включала в себя эти предметы, и если бы я их хотя бы слушал, то знал, тормозит ли адреналин действие алкоголя. Или что там вырабатывается при чувстве страха, опасности, повышенной возбудимости? Ну это, по‑моему, точно адреналин.

Короче, хмель как рукой сняло. Хоть я и не был главным исполнителем этой авантюры, уже одно участие в ней открывало во мне незнакомое, но в глубине души желанное чувство. Не знаю, было ли это у всех или это сугубо моя патология, но мне всегда хотелось чего‑то запретного, неразрешенного. Блатные песни и фильм «Бригада» задали направление, и любой криминал будоражил мне кровь своей романтикой. Сам бы я не решился, меня тормозил здравый смысл. Или отсутствие духа. А может быть и то, и другое, ну неважно, я поддался чужому влиянию и алкоголю. Оказался не в то время, не в том месте… Хотя, стоп! Я начинаю оправдываться, это неправильно. Это неправда. Я сам принимал решение, я сам пил, сам жил. И мог в любой момент уйти…

– Первый раз я так попробовал в бильярдной, с пацанами там отдыхали. Наиграли тыщ на пять, пропили столько же, а как спохватились, в кошелек – бац! А денег нет! – Степа важно развалился на стуле и махал перед собой руками. – Ну а дальше вы знаете.

Мы сидели в каком‑то полубаре‑полустоловой, расположенной в квартале от цирка. Заведеньице так себе, но нам было не до хорошего. Я даже не помню, что мы заказали вперед – пиво или водку, все равно кончилось тем, что мы заливали это в себя вперемежку. Девушкам, чтоб не скучали, взяли литр сока и два чебурека.

– А ты сам чем занимаешься? Учишься, работаешь? – спросил я Степу, когда в его рассказах наконец‑то образовалась брешь.

– Учусь работать. Ха‑ха. Сам как думаешь?

– Ни то, ни другое.

– А ты догадливый, черт тебя побери! – Степа расплылся в неровной улыбке. – Ты на меня посмотри. Ну чем я могу заниматься? Я что, похож на студента или работягу?

– Не особо.

– А на кого же я похож?

Вот это вопросик. Он вообще ни на кого не был похож. Вариантов не было, меня спасла Машка.

– У меня сосед снизу, дядя Миша, алкаш, пьяница и маленько того. Постарше лет на двадцать, а так один в один.

Я улыбнулся. Леха уже хотел было загоготать, но, поняв, что задета честь брата, нахмурил брови и закрыл почти улыбающийся рот. Повисла неловкая пауза. На Степином лице застыло какое‑то растерянное выражение – губы сжаты, глаза бегали. И тут он разразился таким неестественным смехом, что я невольно поморщился.

– Похож, да? Значит, все работает.

– В смысле?

– Да, в смысле. Так и задумано – все думают, лошара какой‑то или синяк, а на самом деле – опа! И вот он я.

– Аха, – махнула головой Юля, не отрывая взгляд от телефона.

Я так и не понял, кому это было адресовано – Степе или ее виртуальному собеседнику. Не знаю, как насчет второго, существовал ли он вообще, а первый ссутулил плечи и как‑то сразу поник. Наверное, впервые за сегодняшний вечер. Дабы разрядить обстановку, я взял бутылку и наполнил до краев три маленькие рюмочки.

– Не будем ссориться, – сказал я вместо тоста.

Мы чокнулись и выпили. В голову ударило. Это были первые показатели вновь наступившего опьянения. Пребывая в этом приятном дурмане, я откинулся на спинку скрипящего пластикового стула и закурил. Степа и Леха последовали моему примеру.

– Порядочные девушки, между прочим, чебуреки не едят, – задрав голову, гордо сказала Машка, – скажи же, Юль.

– Я, вообще, скоро домой пойду.

– Ой, да ты весь вечер это говоришь.

– Не хочешь чебуреки, пей сок. Виноградный, – включился Леха. – Девушки сок‑то хоть пьют?

– Не подзюкивай, мась!…

И началось взаимное улюлюканье, мимимиканье, сюсюсюканье и дальше по списку. Чтобы не навернулись слезы и не завяли уши, я отвернулся от влюбленных и увидел, что Степа уже совсем не улыбается, дергает челюстью и нервно трясет ногой.

– Так чем ты занимаешься?

 

******

 

Забегаловка, конечно, так себе. Похуже классом, чем наш излюбленный бар, но и в ней были свои преимущества. Например, музыка. Не всякие там тыщ‑тыщ и ля‑ля‑ля, а старый добрый шансон. Серега Наговицын. «Успокоится душа, до свидания, кореша, ветер скользом…». Может, в натуре может.

Народу в заведении становилось все меньше. Был уже поздний вечер, так что мы были единственными посетителями, не считая еще одной скучной компании и пары алкашей. Леха с Машкой все продолжали ворковать, только она уже не сидела нахохлившейся синицей, а как сытая кошка ластилась к нему, положив голову на плечо, и то и дело щипала за солидно округлившийся живот. Раскормила пацана, как он теперь в футбол играть будет. Юлька продолжала мучить свой телефон, отвлекаясь только на то, чтобы попить мутный фиолетовый сок. Странная она какая‑то стала. Не в меру правильная. Не была такой раньше. Наверное, взрослеет.

А Степа рассказывал мне о себе. Действительно, сложно было дать какое‑то четкое определение его образу жизни, обозначить его какими‑то устоявшимися рамками и критериями. Проучившись девять классов, он пошел в ПТУ, из которого его с треском выгнали. Он пошел в другое, из которого спустя месяц ушел сам. Потом было третье, в нем он тоже недоучился. Поскольку хоть что‑то, но он все же усвоил, и жизнь в деревне сама по себе подразумевала умение трудиться и знать азы технических специальностей, на работу его брали. То на стройку, то на ремонт, то еще на какой‑то мелкий калым. Короче, тунеядцем он не был. Все это сочеталось с мелким, а порой и не очень мелким, криминалом. Хитрые мошеннические схемы, лихие грабежи, угоны, кражи. Естественно, подобные приключения привели к знакомству с соответственным контингентом, чем Степа гордился в особенности.

– Вот с ними и двигаюсь. Много тем уже отработали, денег нормально поднимаем. Люди серьезные, почти все сидевшие, а многие и не по одному разу! Все белые.

– Как понять белые? Не негры что ли?

– Ты че, не знаешь? На зоне есть две масти – красные и белые. Красные – это всякие непути, а белые – достойный порядочный люд. Ты этого не знал?… О‑о‑о… Да ты, смотрю, вообще далекий! С братвой‑то хоть общался?

– Ну так, было дело, – соврал я.

– Уважаю, – Степа пожал мне руку и, достав из кармана зубочистку, зажал ее между передними зубами. – Прицеп‑то есть?

– В смысле?

– Член повис и яйца свисли! Погремуха, погоняло…

– А! Типа прозвища? Не, нету. Серый все зовут или Серега.

– А должно быть! У любого нормального пацана должен быть прицеп!

– А у тебя какой?

– У меня?… У меня нету. А мне и не надо, меня и так все знают! Я один Степа на всем районе, на всем массиве.

– На всей деревне?

Мы со Степой разом повернулись на звук молчавшего уже давно голоса. Хоть голос и был спокойный, в нем чувствовались издевательские нотки. Юля. А она, оказывается, слушает нас, хоть и не отрывает глаз от телефона.

Степа на миг стушевался, а потом сделал вид, что просто не услышал.

– Ну и это… Короче, погоняло надо всяко разно!

«А в кабаках среди недели наши годы пролетели, золотистые постели, номера! Догорая, тухли свечи, девки падали на плечи, песни пели, водку ели до утра!»

Репертуар сегодня как никогда радовал, и мы еще успели много что обсудить, подкрепляя наше настроение пьянящим напитком, как вдруг к нам подошел охранник и, кинув на стол бумажку с цифрами, сказал:

– Расплачивайтесь, мы закрываемся.

 

******

 

Десять вечера. Это то самое время, когда вечер перетекает в ночь, и когда надо решать, где и как ты эту ночь будешь проводить. Мы стояли у дверей закрывающегося бара, из которого выползали последние посетители. Было холодно, поэтому решать надо было быстрее.

– Мы домой, – Юля застегнула свой пуховичок на все пуговицы.

– Да‑да, мы домой! – сказала Машка, им с Юлей было в одну сторону.

– А что так? Пойдем еще куда‑нибудь сходим. Хорошо же сидели!

– Времени сколько, Алеша? Поздно уже, нам завтра в институт, Юле на работу. Ну все, пока!

Машка торопливо поцеловала Леху в щеку, помахала нам ручкой и, схватив подругу, потянула ее за собой. Юля обернулась, и наши взгляды встретились. Свет уличных фонарей, фар проезжающих автомобилей, белизна только что выпавшего снега – наверное, все отразилось в тот миг в ее глазах. Или фонари здесь ни при чем… Может, это было естественное сияние. Искреннее сияние чистой души, свободной от прошлых обид. Она улыбнулась.

– Пока.

– До встречи.

– Думаешь?

– Уверен.

Подул сильный порыв ветра, и Юля, вжав голову в плечи, побежала по белому нетронутому снегу. Стало как‑то грустно. Холодный пронизывающий ветер дул мне в лицо, а перед глазами все стояла ее улыбка.

– Институт, институт! – передразнил Леха. – Хорошо же сидели. Серый, ты завтра учишься?

– Нет, у нас выходной.

– Везет, тебе прогуливать не придется. Ну че, куда двинем?

Взглянув на нетрезвого Леху и хмурого Степу, мне стало еще печальнее и, недолго думая, я сказал:

– Я, наверное, тоже домой.

– Да ты не прикалывайся! Братан, скажи ему!

Но Степа молчал. От его каменного взгляда веяло холодом.

– Нет… Все, давайте, удачи!

Коротко кивнув, я быстрым шагом поспешил в сторону дома. Состояние было странное, мы вроде и выпили много, и это здорово ощущалось – ноги не совсем слушались, и в голове гудело, но выпить еще я бы не отказался. Здраво я понимал, что это было бы лишним, но… В такие моменты самым лучшим вариантом было лечь спать, чтобы какой‑нибудь черт не дернул меня, как назло.

Дойдя до конца улицы, я свернул во дворы – так быстрее, и дует меньше. Дворы были не то чтобы элитные, но получше чем те, которые находятся между старыми желтыми пятиэтажками‑хрущевками. Аккуратные, чистые, есть где детям поиграть и машину поставить. В последнем дворе, на самом краю квартала, находилась большая детская площадка. Настоящий спортгородок. Высокие турники, брусья, штанги всякие, в углу свисал крючок для боксерского мешка. Наверное, хорошие дети здесь вырастут…

– Се‑рый!… Се‑рый!…

Я резко обернулся на крик и почувствовал, что земля уходит из‑под ног.

 

******

 

Я походу перехвалил эти дворы. Хоть и настроили они тут все под евро, обслуживание осталось чисто наше, русское. Проклятый гололед. На детской площадке! Ну не уроды ли, а? Трубу, наверное, прорвало где‑то рядом – столько воды. Мне еще повезло, что ничего себе не сломал – упал в сантиметре от какой‑то железяки.

– Как ты, Серега? Под ноги смотреть надо, – сказал Леха, поднимая меня с земли.

– А чего ты орешь, как потерпевший? – я начал отряхивать с себя снег. – Чего хотел?

– Куда собрался? Домой? Не ходи! Мы кое‑что придумали.

Я с сомнением посмотрел на него.

– Ладно, не мы, а Степыч. Короче, давай с нами.

– Я вообще‑то домой собирался…

– Завтра все равно не учишься, че ты в натуре! Тема есть! Стопудовая, я тебе отвечаю!…

Дорога назад не заняла много времени. Мы то ли шли быстрее, то ли мне так просто показалось. Леха продолжал меня уговаривать. Он все никак не мог понять, что я уже согласился.

Когда мы подошли к бару, то увидели, что Степа стоит на том же самом месте. Такое впечатление, что он вообще не двигался. Я хотел было приколоться типа «ну и где твоя тема», но его застывшее выражение лица отбило у меня всякое желание шутить. Секунду мы стояли молча, а потом он сказал:

– У того типа в длинной куртке с меховым воротником новая «Нокиа» последней модели, а на кармане еще бабок пресс.

Я проследил за его взглядом и увидел ту самую скучную компанию, которая сидела с нами в баре. Два парня и две девушки. Они стояли недалеко от входа и прощались друг с другом. Наши ровесники, а может чуть младше. Тот парень был среди них.

Опять адреналин. Новая порция. Приятной волной он прошелся по моему организму, обострив все чувства. Кураж, берсерк. Я давно хотел сделать что‑то подобное. Наконец‑то.

Прощание закончилось, и компания разделилась. Парень в длинной куртке с меховым воротником и одна из девушек пошли в нашу сторону. Они держались за руки. Вот черт – придется ждать, пока он ее проводит. Парень‑то, может, и ровесник, а девчонка точно моложе – когда проходили мимо, я их хорошо рассмотрел. Дождавшись, пока они отойдут метров на двадцать, мы двинулись следом.

Краденый мобильник можно будет скинуть за полцены, я знаю место. Последняя модель «Нокиа» – это примерно четырнадцать косарей, полцены – семь. По две с копейками на рыло. М‑да, не густо. Хватит разве что вечерок скоротать. Ах да, у него же еще бабок пресс! Во ништяк!

Они свернули во дворы. В те самые, через которые я проходил. Они походу из богатеньких. Сейчас он ее до подъезда проводит, там поцелуйчики‑обнимашки, куда‑нибудь в арку зайдет, и мы его хлопнем. Нормально откупимся, сегодня еще побухаем, бабок хватит на место поприличнее. Или телефон себе нормальный взять? Надоела мне моя звонилка, хоть с камерой возьму. А может приодеться? Видел в ЦУМе такие крутые джинсы, Джанфранко Ферре нашивка на всю штанину. В них можно будет нормально жигануть. Или все‑таки телефон…

– Погнали.

Степа сорвался с места и побежал. Но ведь…

Все произошло так быстро, что я даже не успел ничего понять. Степа прыгнул и ударил слету. Ногой. В спину. Парень упал так, что его ноги подлетели выше головы. Девушка закричала. Парень оказался на удивление прытким – после такого полета он резко вскочил на ноги и, отразив пару неудачных ударов Степы, встал в стойку и пошел на него, прицеливая правый сбоку. Но тут уже подоспел я и, зайдя с неудобной руки, заставил парня развернуться, что сделало его открытым для Степы.

Первый удар прилетел куда‑то в ухо, а второй в кровь разбил ему нос. Этого хватило для легкого нокдауна, так что мне уже можно было не напрягаться. Я добил его в три щелчка. Это был уже нокаут. Запрыгнув сверху, я продолжил его бить, хотя это было уже лишнее, по инерции. А девчонка все кричала. Бля, она же сейчас все спалит. Степа в два прыжка оказался возле нее. Она уже на снегу. Кричит. Удар. В лицо. Тишина.

– Хули ты на меня смотришь?! Шмонай его! – прошипел Степа.

Придя в себя, я стал прощупывать карманы лежащего подо мной парня. Ну где же… блять. Ничего нет. Что за херня…

– Ну?! Ты все?!

Руки дрожат. Страх. Куда же делся адреналин. Вот черт. Карманы пусты. Он замычал. Бля…

– Что вы творите? Бандиты! Вызовите милицию!

Кричали две взрослые женщины, вышедшие из соседнего подъезда. Одна из них достала телефон.

– Валим.

Степа рывком помог мне подняться, и мы рванули в соседние дворы, перепрыгивая песочницы и скамейки. Преодолев пару кварталов, мы остановились под каким‑то деревом, и только тогда я заметил рядом с нами Леху.

– О!… А ты где был? – я запыхался и тяжело дышал.

– Как где? С вами.

– Что‑то я тебя не видел.

– Бегаете быстро. Я еле успел.

– Инвалид что ли? Ты же спортсмен, кому ты приху…

– Мобилу взял? – Степа присел на корточки и пытался прикурить сигарету.

– Да там… Не было у него нихера.

– Как не было? Новая «Нокиа»! Я сам видел! Да ведь, братан, скажи! – залепетал Леха.

Степа смерил меня пронзительным взглядом и затянулся. Вспыхнувший уголек сигареты зловеще осветил его лицо.

 

******

 

Сто сорок рублей. Это все, что было у девушки, подруги того парня. Вырубив ударом в лицо, Степа обшарил ее карманы. Три туборга. Это все, на что хватило заработанной нами суммы. Мы зашли в ближайший от ларька переулок и пили дорогое невкусное пиво. Ну как так‑то? Удача была почти у нас в руках. Ну не скинул же он его! Значит, я так плохо смотрел. Перенервничал сильно, даже адреналина не хватило. Еще бы! Организм непривыкший. Мы пили молча, настроение было подавленное. Нахрена я пошел с ними, надо было домой идти, ведь собирался же.

Вечер уже давно перешел в ночь, и в окошках один за одним начал отключаться свет. На улице не было ни души, поэтому создавалось ощущение абсолютной тишины. Степа. Ну конечно, ее нарушил Степа.

– Есть еще одна тема.

Мы с Лехой посмотрели на него.

– Я давно хотел ее замутить.

Степа говорил тихо и уверенно, царящая ночь как будто была с ним заодно – она молчала. И даже ветер стих, словно прислушиваясь к его голосу.

– Короче, тема такая – ловим тачку подороже, садимся в нее и едем в Ордынку. Проезжаем все посты, выкидываем водилу, и тачка наша. Прячем ее на несколько недель, а потом продаем. Все. Ничего сложного. Стопроцентные бабки.

Мы переглянулись.

– Нет… Это как‑то… Это слишком. Мы же не можем просто взять и… Нет. Такое дело… Без всякой подготовки… Это несерьезно, – Леха замотал головой.

– Моросишь что ли? – меня удивила его реакция. – Это же отличный план! Прикинь, сколько бабла!

– Ну не знаю… Что‑то как‑то…

– Какая подготовка тебе нужна? Все и так продумано, хорошая схема!

– Там на окраине есть подходящее место, я его давно приметил – там машину и спрячем. Ты с нами, брат?

Леха посмотрел на Степу и через секунду сказал:

– Да. С вами.

Чтобы было из чего выбрать, надо было идти на центральный проспект, а то, по словам Степы, путевую тачку можно было ждать до утра. Мы шли стремительной походкой, широко раскидывая плечи, и редкие прохожие боязливо расступались перед нами, а некоторые даже сворачивали на другую сторону улицы. Но нам было плевать на них – у нас были дела посерьезнее. Я не нервничал, не переживал и не боялся. Скорее наоборот – ожидание большого дела придавало мне сил. Казалось, мои мысли стали четче и яснее. Все сомнения куда‑то пропали. Страх? Я не ведал страха. Приятное, желанное, запретное чувство.

– Алло, мам?

– Привет, сынок, я уже сама собиралась тебе звонить, предчувствие нехорошее. Все нормально?

– Да, все путем.

– Ну слава Богу. Ты когда домой? Поздно уже.

– Я сегодня не приду, у ребят ночевать останусь.

– Только будь аккуратнее!

– Конечно. Пока, мам.

Я повесил трубку и полез в карман за сигаретой. Нащупав пачку, я раскрыл ее, но она оказалась пуста. Когда куришь, много пьешь. Ой, в смысле наоборот. Хотя, наверное, оба варианта не лишены истины. Убедившись, что в куртке сигарет больше нет, я прощупал карманы джинс и нашел там смятую пачку Капитана Блэка. И как она у меня оказалась? Никогда такие не курил. Наверное, перед девчонками решил выпендриться во время одной из пьянок, до сих пор и валяется.

Я не скурил и половину этой крепкой вонючей сигареты, как мы вышли на центральный проспект и встали около автобусной остановки.

 

******

 

– Вон видишь, хондарь стоит, в нем водила спит, по‑любому таксует. Нормальный аппарат, на пол‑ляма потянет. Ну че, делаем?

Степа стоял, переминаясь с ноги на ногу то ли от холода, то ли от волнения. Несмотря на позднее время, проспект был заполнен машинами – центральный все‑таки. Народу на остановке было немного, лишь пара человек. Я и не знал, что автобусы ходят в такое время. Старенькая «Хонда» стояла рядом со старенькими автомобилями такси. Кажется, Степа был прав – водила таксует, но вот со стоимостью автомобиля он явно погорячился, хотя я не знаток.

Я посмотрел Степе в глаза. Если у меня и оставались какие‑то сомнения, то они исчезли в этот момент окончательно. У Степы похоже тоже.

– Эй, мужик! Работаешь? – прокричал Степа, стуча в боковое стекло.

На переднем сидение зашевелились. Он спал на откинутом на максимум кресле и в накинутом на голову капюшоне, так что мы не могли его толком разглядеть. Мужик поднялся, снял капюшон, включил свет и опустил стекло.

– Куда едем?

Нихера себе! Морда в окно не помещается! Здоровый кабан, кулачища вон какие! Степа аж дар речи потерял.

– Оглохли что ли? Садитесь, поехали. Куда надо?

– Да не, мы это…

– На метро! – выдал я первое, что пришло в голову.

Мужик пожал плечами и, сказав что‑то типа «наркоманы проклятые», надел капюшон и лег дремать дальше. Зайдя за киоск, мы перевели дух.

– Вообще капец!… Он один бы нас троих ушатал!… Прикинь.

– Сейчас будем проезжающую тачку ловить. Должно повезти, – Степа сплюнул и вышел на обочину.

Желающих его подвезти было немного. Вернее, не было совсем. Все проезжали мимо. Дорога начинала пустеть, и я уже начал думать, что у нас ничего не выйдет, как вдалеке показалась приближающаяся «Ауди». Приосанившись, Степа поднял вверх руку. Но «Ауди» проехало мимо, а старый дед, водитель еще более старого «Жигуленка», подумал, что это его мы так старательно тормозим. Он походу был еще и глухой. Степа минут десять объяснял ему, что передумал и поедет на метро.

Мы сидели под козырьком остановки и курили. Настроение было паршивое, у нас ничего не получалось. Глупая, наверное, была затея, надо валить домой. И как только я мог согласиться на такое? Бред. О чем я думал? Как же мне херово. Очередная идея рухнула прахом. Я походу неудачник. За что бы ни брался, все обязательно заканчивается провалом. Любовь, Клуб, криминал… Я никчемен. Ни на что не способен.

– Подбросить, парни?

Я пришел в себя и увидел, что перед нами остановилась машина. Неплохой японский универсал. Водитель не молодой и не старый, а главное не большой. Мы переглянулись.

– Нам в Ордынку. Пятьсот рублей.

– Семьсот.

– Идет.

Степа сел впереди, а я забрался назад и передвинулся на дальнее кресло, уступая место Лехе. Но он продолжал сидеть, вцепившись в металлические прутья скамейки.

– Ну чего ты завис? Давай быстрее, – сквозь зубы процедил Степа.

– Я… Я не поеду.

И спрыгнув на землю, быстрым шагом, почти бегом, помчался куда‑то вдаль.

 

*****#

 

Хоть дорога и была пустынной, жать под сотку по то тут, то там встречающейся наледи все‑таки опасно. В машине негромко играла музыка, а мы обсуждали всякую чушь, и рассказывали друг другу какие‑то не существующие истории. В общем, всем своим видом и поведением старались изобразить естественность. Мы думали, у нас это неплохо получалось, но, сказать по правде, скорее выходило с точностью да наоборот. Я попросил разрешения закурить, водитель ответил согласием, и салон наполнился приторным запахом горько‑сладкого дыма.

Остановились на очередном светофоре. До боли знакомые места. Оглядевшись по сторонам, я увидел, что мы стоим на перекрестке: прямо, куда горел красный, был мост на Ордынку, а направо, куда шло движение и светил зеленый, была дорога в мой район, мой квартал. Дорога домой. Я вырос здесь и знал каждый закуток. Тоска мурашками прошла по телу и сжала мое сердце. Дорога домой. Над ней загорелся красный. Мы двинулись прямо.

Пробки на этом мосту были только днем, а ночью здесь было более‑менее свободное движение, поэтому мы проехали его, не сбавляя скорость. На выезде с моста стояли гаишники. Они указали нам остановиться. Сначала я запаниковал, что в нашей ситуации было оправдано. Но здраво все прикинув, я понял, что волноваться не стоит – это обычная проверка, ну или водитель что‑то нарушил. Свернув на обочину, он вышел из машины.

– Ну чего ты, не очкуешь? – глядя вперед, спросил меня Степа.

– Да хер его знает.

– Плохо, что Лехи нет.

– Вообще гондон! Он кинул нас!

– Втроем был бы сподручнее.

Я откинулся на спинку, и мой взгляд уперся в водительское кресло. Я ничего пошагово не планировал, не выстраивал никаких схем, это пришло мне в голову само по себе яркой вспышкой.

– Когда доедем до места, оборачивайся ко мне и говори: «Серый, дай Капитан Блэк». Это будет наш условный сигнал. Я обхватываю его сзади за плечи, а ты его вырубаешь.

Вернулся водитель. Оказалось, его тормознули за превышение скорости. Мы поехали дальше. Я никогда не был в этой деревне или поселке, как оно там называется. Деревня, деревья, домики, столбы – вот все, что я видел в окно. Была ночь, все жители давно спали.

Мы долго колесили по округе – Степа все выбирал место. Говорил: «Вон туда… Еще дальше… Направо… Ага‑ага… Еще чуть‑чуть…». Было видно, что водитель уже начинает нервничать, и после очередного поворота Степа повернулся ко мне:

– Серый, дай Капитан Блэк!

Я не мог пошевелиться. Что‑то, чему я боялся дать имя, сковало меня по рукам и ногам.

– Сер‑рый, дай Ка‑пи‑тан Блэк!

Он прожигал меня взглядом насквозь, а я сидел не шевелясь. Я боялся даже дышать. Что происходило дальше, было для меня как кино. Просто фильм с моим участием. Я еще не верил в реальность всего происходящего.

Степа рывком развернулся к водителю и стал наотмашь бить его правой. Я, будто вернувшись в реальность, попытался ухватить его сзади, но сидение было слишком широким, и у меня не получалось. Заскрипели тормоза. Меня качнуло вперед и сильно ударило о переднее кресло. Они выскочили из машины. Я сам не понял, как оказался там же, и вот мы уже вдвоем пытаемся свалить его, метим кулаками в лицо. Одно дело грушу колотить, а уличная драка – это совсем другое. Я пропустил два раза. И это двое против одного! Похоже, мы его недооценили.

Прыжок. Удар. Щелчок. Степа попал ему точно в подбородок. Он упал как тряпичная кукла.

– Быстрее! Хватай его за ноги!

Мы отнесли его в кусты и положили на небольшой пригорок. Обшарив карманы, Степа достал телефон, кошелек и несколько купюр. Не найдя больше ничего, он махнул мне рукой. Вернувшись к дороге, мы запрыгнули в машину и…

– Не заводится.

Меня как кувалдой по голове оглушило.

– Что?

– Не едет, блять, не трогается! Вот херня‑то…

У меня никогда не было машины, поэтому здесь я был ему не помощник. Я просто молчал и ждал. Я был уверен, он найдет причину.

– Не знаю. Пиздец.

Провал. Крах. Почти добравшись до цели, мы терпим глупую неудачу. Опять. Я проклинал свою чертову жизнь.

– И что нам делать?

Степа взялся за голову и уперся ею в руль. Это были очень долгие минуты.

– Сейчас до земляка сгоняю. Он тут недалеко живет. Он поможет. А ты пока это… К нему иди… Следи, чтобы не встал.

 

****##

 

Был ли у меня выбор? Это последнее, о чем я тогда думал. Что было тому причиной? Сложно сказать. Алкоголь? Вряд ли. Я трезво отдавал отчет своим действиям. Даже умудрялся что‑то планировать. Моя слаборазвитость и недалекость? Это, безусловно, играло роль. Неспособность адекватно мыслить в экстремальной ситуации? Все может быть.

Он быстро пришел в себя и попытался встать.

Я не дал ему.

Просто толкнул.

Лежи, не двигайся!

Не двигайся, если хочешь жить.

Я хотел напугать его.

Он попытался снова.

Несколько ударов кулаками.

Не действует.

Откуда только он берет силы?

Еще чуть‑чуть и он поднимется на ноги.

Придержал голову, ударил с колена.

Рухнул.

Лежи, не вставай!

Пара секунд.

Он приходит в себя и начинает снова.

Несколько ударов ногой по голове.

Все.

Я присел на корточки, боясь быть увиденным. Кусты кустами, но все‑таки лучше укрыться от посторонних глаз. Где же Степа, почему так долго? Он что, всю деревню решил оббежать… Вот он. Идет.

– Ну что?

Пустой потерянный взгляд.

– Ничего.

Он никого не нашел. Конечно! Бред! Кого он собирался искать среди ночи? Я молча сидел в машине, а он все дергал рычаг переключения скоростей и жал педали. Неужели на этом все и закончится. Как глупо. Я смотрел в поглощающую темноту ночи, и страшные путаные мысли посещали меня. Мигал красный свет, а я думал, что… Стоп. Какой еще красный свет? Откуда? Вглядевшись, я увидел, что в правом нижнем углу лобового стекла мигает красная лампочка.

– Это что? – я ткнул в нее пальцем.

Степа издал какой‑то звук, пошарил рукой между сиденьями и дернул рычаг.

– Ручник. Она была на ручном тормозе.

Он нажал на педаль газа, и мы тронулись.

 

***###

 

Кураж вернулся. А с ним задор и хорошее настроение. Я даже не видел, где мы едем, мы просто гнали на большой скорости. Степа вел, у меня хватило ума не проситься за руль, я бы наводил. До первого столба. Степа сказал, что знает, где тут живут клевые телки, но, поколесив по округе, мы никого не нашли.

Развалившись на переднем сиденье, я курил одну за одной и тыркал магнитолу, пытаясь найти что‑нибудь путевое, но даже по «Шансону» играла какая‑то шляпа. Пошарив в бардачке, я нашел кейс с дисками, среди которых увидел то, что мне нужно.

– Ну че выключил?

– Сейчас погоди, поставлю нашу.

Раздались плачущие звуки скрипки, и я прибавил громкость.

«Ты к запретке подойдешь… Помахаешь мне рукой…»

Степа прибавил громкость, а я развалился в кресле и посмотрел в окно.

Ночь. Тьма. Деревья. Столбы. Свет.

«…идет этап!…»

Пронимало до самого сердца. А когда песня кончилась, я поставил ее на повтор. На зеркале висели четки. Я сдернул их. Какой‑то черный материал типа камня удобно лежал в ладони и ритмично щелкал в такт музыки.

Мы заехали в лес, свернули на проселочную дорогу и загнали машину куда‑то между сугробами и свалившимся деревом. Там и заночевали.

Наутро мы не сказали друг другу ни слова. Просто проснулись и пошли обратно пешком. По сугробам и бездорожью мы шли несколько часов по колено в снегу. Когда добрались до центра поселка, Степа дал мне денег на проезд и назвал номер автобуса.

– Особо не трепись никому. Сейчас как все поутихнет, за машиной вернемся. В крайнем случае, по запчастям продадим. Ну все, не болей.

Дома я был к обеду. Лег на диван и накрылся с головой пледом. Мне снились кошмары.

 

**####

 

Когда я проснулся, то не понял, где нахожусь и какое сейчас время суток. Я даже не понял, что было вчера. Что мы натворили… Это просто не укладывалось в моей голове и не вписывалось в привычную картину утреннего пробуждения. А когда до меня дошло…

Наверное, когда падаешь со стометрового обрыва и разбиваешься о камни, чувствуешь себя точно так же. Что же делать? Как, вообще, жить дальше? По‑прежнему? Вряд ли получится. Что‑то во мне изменилось.

– Ты беспокойно спал, – сказала мама.

– М‑м.

Я что‑то поел. Наверное, было вкусно. Был вечер. Спать еще было рано. Хотя какой спать – я только что проснулся. Звонил Степа. Спросил, как я сам. Я сказал, что нормально. Он, судя по голосу, был тоже. Сказал, что телефон уже скинул, с тачкой пока надо погодить. Говорил, что придумал кое‑что покруче, на той неделе надо словиться. Я ему что‑то ответил. Не знаю, согласился или нет. Сев за компьютер, я включил какую‑то музыку и начал бессмысленно висеть в социальных сетях. Тыкал новости, обновления, даже отвечал на сообщения, но все было как в тумане. Мои мысли были заняты другим. Ничем. Абсолютно ничем. Пустотой. Но было страшно.

Я даже не услышал, как звонят в дверь.

– Сережа, иди. Это к тебе.

Я даже не заметил, что с лицом и голосом мамы что‑то не так.

В прихожей стояли двое мужчин: один лысый в спортивном пуховике, другой кавказской наружности в прямой кожаной куртке. У обоих на руках были золотые браслеты и печатки.

– Здравствуйте, Сергей, мы из милиции, – ласково, словно песня, начал лысый и махнул мне перед лицом каким‑то удостоверением. – Мы задержали вора, который крадет мобильные телефоны в педагогическом институте. Сейчас ищем свидетелей. Поедем с нами на опознание, может, вы его видели. Это недолго, займет всего несколько минут.

Я просто оделся, сказал маме, что скоро вернусь и вышел с ними за дверь. Во мне пробовали заводиться какие‑то странные мысли, но они сами собой куда‑то исчезали. Нет. Не может быть. Не со мной же.

Я спокойно сел с ними в машину и спокойно отнесся к тому, что они заблокировали дверь. И даже когда они повернули в другую сторону, я все еще не верил.

 

*#####

 

– Сиди спокойно, – донеслось откуда‑то издалека. – Чего тебе не хватало?… Зачем?… С жиру бесишься?… Острых ощущений захотел? Сейчас ты их получишь.

Они свернули в лес. Никакие это не менты, это бандиты. Похоже, что мы напали на их человека, и они нас вычислили. Меня везут в лес. Закапывать… Господи, меня везут убивать.

Воля и дух исчезли. А были ли они у меня? Мне задавали какие‑то вопросы, а я со всем соглашался. Я был сломлен. Оказывается, сломать человека так просто. Во всех смыслах.

Неужели меня сейчас убьют? Неужели это конец?…

Лес кончился, мы заехали в какую‑то деревню. Знакомые места, я тут когда‑то был. Может вчера?… Зачем меня сюда привезли? Ну хоть не лес, здесь же не будут убивать… Правда, впереди еще один лес.

Успокоился я, только когда увидел, что мы заезжаем во двор отделения милиции. Это менты. Слава Богу.

На меня кричали, меня обыскивали, снимали отпечатки пальцев, меня били. Не сильно, скорее, для острастки. Радость, что я живой, быстро сменилась ужасом того, что меня посадят. Так, по крайне мере, они говорили.

На меня надели наручники, и повели по коридору. Дверь одного из кабинетов была открыта, и то ли специально, а то ли просто так получилось, мы на секунду задержались возле него. Я повернул голову, и увидел Степу. Он сидел за столом спиной ко мне и что‑то писал, напротив него сидел человек в форме.

Толчок в спину, еще коридор, меня заводят в темное помещение, закрывают решетку. Я припадаю спиной к стене и сползаю на пол. Вот она – неволя. Где‑то за стенкой громко работал телевизор. Я прислушался. Что‑то до боли знакомое. Когда я понял, сердце застыло. Шел финал высшей лиги Клуба. Было смешно, только я не смеялся.

 

######

 

Двое суток меня продержали в КПЗ. Маленькая узенькая камера, в которой как‑то уместились железная кровать, приваренный столик, параша и умывальник. Я сидел в ней один наедине со своими мыслями. Я ждал, что вся жизнь промелькнет перед глазами, и я пойму, что я сделал не так. Но ничего подобного не происходило. А когда бесполезные мысли закончились, я стал думать о том, как бы согреться. Я спал в пуховике, шапке и перчатках. Вернее, пробовал спать. Лютый холод без преувеличений. Кипяток, который приносил дежурный, приходивший не раньше, чем через час после моей просьбы, особой погоды не делал. Его невозможно было пить. Алюминиевая кружка накалялась до такой степени, что реально обжигала губы. Я еще никогда так не замерзал.

А потом состоялся суд. Мне предъявили обвинение в разбойном нападении и избрали меру пресечения в виде ареста сроком на два месяца. Ничего страшного. За два месяца мама и папа обязательно найдут хорошего адвоката, подключат связи, и я выйду на свободу. Оставалось только крепиться и ждать.

Находящихся под арестом содержат в следственном изоляторе. Когда заводили внутрь, меня одолевали необъяснимые чувства. Как будто я попал в другой мир. Пройдя уже, наверное, сотую за сегодня проверку моих личных данных, я оказался в длинных сырых коридорах, напоминающих катакомбы. Камеры, камеры, камеры… Меня завели в одну из них, и я услышал, как за спиной с громким лязгом защелкнули замок.

– Здорово.

– Здорово. Проходи, садись.

Я попытался вдохнуть, и у меня сразу же закружилась голова. Спертый воздух вперемежку с табачным дымом не давал возможности дышать. И как они только здесь живут…

Невысокий парень моего возраста, а может чуть младше, присел рядом и развернул двойной тетрадный лист.

– Как звать?

– Серега.

– Фамилия?

– Игнатьев.

– Погоняло?

– Игнат.

Поставив на бумаге еще пару штрихов, он посмотрел на меня.

– Ну что, Игнат, чай будешь?

 

Литературно‑художественное издание

 

Селяков Саша

Цена ПРОШЛОГО

 

Роман

 

 


Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/

Рейтинг@Mail.ru